Kitabı oxu: «Агентство 404»

Глава 1

Степан просыпался очень тяжело и мучительно, с усилием вырывая себя из тисков сновидений в состояние, смутно приближенное к бодрствованию, и с трудом ощущая нерадостную реальность. В последние дни такие просыпания стали уже правилом и каждый раз давались все тяжелее и тяжелее. Объяснялось это просто: Степан который уже день пил. Пил не просто, как пьют обычно люди, на праздник или в выходные, нет, он пил жестко, т. е. много и все подряд, как говорится, вусмерть. В такое время его уже не тянуло ни к чему, что мы привыкли называть обыденной жизнью обычного человека, ему не хотелось вставать, ходить, разговаривать, было одно стремление – напиться и забыться в тяжелом, тревожном, граничащем со смертью сне, а потом вынырнуть из него потным, вонючим с единственным желанием – снова выпить. На этот раз пробуждение было особенно тяжелым, появилось обязательное в таких ситуациях ощущение панического страха – водка кончилась. Наконец Степан стряхнул с себя оцепенение и открыл глаза, понадобилось какое-то время, чтобы окончательно прийти в себя, еще через несколько минут он уже стал различать предметы более отчетливо, наконец его взгляд сфокусировался вначале на пустой бутылке и только потом – на настенных часах, висевших на противоположной стене, но секундная стрелка не шевелилась, часы стояли. Степан с неимоверным усилием заставил себя сесть, в ушах застучало, голова кружилась, пот застилал глаза, к горлу подступила тошнота. Минут через десять, однако же, органы, отвечающие за функцию самосохранения, с трудом, но настойчиво стали выводить организм из состояния смертельного токсического разрушения, например, захотелось воды, а потом и сигарету. В голове посветлело, мозг заработал, но только в одном диапазоне – чем бы похмелиться. Часы, если бы не остановились еще два дня назад, могли бы сообщить ему, что время уже приближалось к обеду, а учитывая, что день был будний, то вся основная масса народонаселения, в то время как Степан боролся с непреодолимыми низменными желаниями, работала кто на производстве, кто на транспорте, а кто в офисе.

Человеку свойственно думать, кроме того, у каждого индивида есть память. Вот теперь Степан, пытаясь, пока безуспешно, сопоставить все это воедино, намеривался определить время начала запоя, стараясь в то же время абстрагироваться от назойливо лезших в голову сопутствующих нюансов, иногда позорно стыдных, как назло, ярко запечатлевшихся в памяти. Логика давно и часто пьющего человека подсказывала, что где-то в глубине этой неубранной холостяцкой квартиры должна находиться, кое-какая выпивка, заначенная именно для такого, может быть, самого главного момента его жизни.

Спасительная бутылка находилась на самом видном месте – на кухонном столе, куда на дрожащих и подкашивающихся ногах добрел Степан, с трудом удерживаясь в вертикальном положении. На кухне было значительно светлее, а лучи, играющие на коричневой бутылке «Фэймос Граус», лишь подтверждали, что на улице давно уже день. Степан, сразу же успокоившись, не спешил скрутить голову куропатки, именно так переводится «Граус» – в честь любимой дичи шотландцев. Вдруг почувствовав внезапно подступивший голод, вытащил из старого раздолбанного холодильника засохший кусок сыра и заскорузлый ломтик лимона. Такая знакомая терпкая жидкость прокатилась по пищеводу и зажгла желудок, но лишь на короткое время. Степан, затаившись, ожидал, и вот теплая волна, окутывая и расслабляя, уже подымалась откуда-то из глубин и мягко, убаюкивающе и основательно, размещалась в сознании. Руки перестали дрожать, пот высох, аритмия утихла, в голову стали приходить мысли, еще сумбурные, но все более отчетливые и правдоподобные. Например, стало вспоминаться, что неделю назад он, еще будучи в здравом уме и светлой памяти, ходил на службу, носил погоны целого подполковника МВД и занимал должность старшего опера в управлении уголовного розыска краевого Главка.

Когда 0,7-литровая бутылка вискаря наполовину была уже опорожнена, сыр сгрызен, а лимон высосан, наступило состояние, близкое к блаженству, страх окончательно испарился, тремор прошел, лицо разгладилось и немножко даже раскраснелось, как бывает только в первоначальный период опьянения, т. е. наступил момент, когда похмелье, сделав свое дело, вывело из штопора, баланс восстановился, и на этом надо бы заканчивать, иначе все повторится снова. Степан это знал и хоть с некоторым сожалением, но закрутил бутылку, засунул в холодильник подальше с глаз и пошел в ванную приводить себя в порядок.

Побрившись и постояв под контрастным душем, он настолько взбодрился и повеселел, что с трудом сдержал себя , чтобы не пройти на кухню и не хлопнуть еще одну рюмашку живительной влаги, но удержался, еще свежи были в сознании офицерские правила – стараться никогда пьяным не выходить на люди.

Стоило ему только вспомнить, что теперь он может никуда не спешить, что он свободный человек как тут же возникло ощущение ненужности и одиночества, а воспоминания лишь острее подчеркивали несбывшиеся надежды и полное отсутствие перспектив. Степану скоро полтинник, неделю назад сослуживцы проводили его в отставку, банкет устроили в кафе на улице Весенней, кафе так и называлось – «Весеннее». Поскольку Степан был человеком холостым, сослуживцы на вечеринку пришли тоже без жен. Единственными украшениями застолья были майор Савельева Клара Иннокентьевна, неизвестно каким макаром затесавшаяся в мужской коллектив оперативников, да еще Вера Игнатьевна, секретарь начальника управления, которую по фамилии никто не знал, хотя в «конторе» она работала всю свою очень длинную, наверное, жизнь. Дамы очень скоро слиняли, так что банкет получился чисто мужским и постепенно превратился в пьянку. Нет, вначале все говорили тосты, подшучивали, подбадривали, мол, завидуем тебе, Степа, скорее бы тоже на дачу, и т. д., но все понимали, что никому на пенсию не хочется, что уход в отставку – это своеобразная веха, приближающая к старости, о которой так не хочется думать.

После «Весеннего» кафе уже довольно поредевшая компания наиболее свободных и стойких коллег перебазировалась на Степанову дачу, где уже начинавшее затухать веселье возобновилось с новой силой, и даже некоторые из молодых вначале робко, а потом все отчетливее стали намекать: «А не вызвать ли нам девочек?» Довольно-таки приличное одноэтажное шале с мансардой, расположенное в очень живописном лесном районе на берегу небольшой речушки, в 12 километрах от города, Степан приобрел еще после первой командировки на Северный Кавказ. Тогда там действительно проходили реальные боевые действия и можно было легко схлопотать пулю снайпера или просто подорваться на фугасе. Получив «боевые» и прибавив к ним имеющиеся у него сбережения, Степан тогда, воспользовавшись советом криминального авторитета Сивого, очень удачно прикупил это чудное строение у одного профессора, срочно уезжающего в США на ПМЖ к своему сыну. В те времена покупка обошлась ему в сумму, близкую к миллиону, а теперь, после основательных ремонтов, модернизаций, благоустройств, цена семикомнатной фазенды составляла целое состояние которое могло послужить серьезным подспорьем в старости.

Степан вспоминал свои действия в тот вечер, девочек, видимо, все-таки пригласили, так как проснулся он тогда во флигеле для гостей, хоть и один, но с явными признаками ночного присутствия женщины, о чем наглядно говорили и окурки тонких женских сигарет «Гламур» в стоящей на тумбочке пепельнице, и тюбик губной помады, закатившийся под кровать, и два бокала, означающие присутствие второго человека, на одном из которых виднелись розовые пятна. В доме все, как и положено, было кверху ногами, везде еще горел свет, хотя часы показывали 14 часов, посторонних, женщин, имеется в виду, уже не было, однако их присутствие выдавали все те же окурки, помадные бокалы и кое-где валявшиеся чисто женские атрибуты, оставленные по невнимательности либо брошенные нарочито и вызывающе.

– Подъем! – рявкнул, как ему показалось, Степан, но на самом деле его окрик прозвучал хрипло, неуверенно и совсем не угрожающе, о чем ему тут же сообщили с дивана:

– Че орешь-то, дай поспать, ты же теперь пенсионер, спи да спи – лафа.

С трудом растолкав майора Завгороднева, Степан внушал ему, что оставляет его за главного, а сам поедет в город, просил поменьше бухать и все по возможности привести в порядок.

– Хватит бухать, вам послезавтра на службу, отдохните, в баньку сходите.

– Почему завтра? – Завгороднев был почти на пятнадцать лет моложе Степана и ситуацией, видимо, владел.

– Сегодня воскресенье, завтра на службу.

– Как воскресенье? – Степан не понимал, каким образом из его памяти вылетел целый день.

– А где все?

– Никого нет, я да Леха, мы из-за тебя только и остались, ты же никакой был – стареешь, опер. Ты, это, береги себя.

Сраженный наповал неприятной новостью, Степан поехал домой.

«Маразм подкрался незаметно», – твердил он мысленно, но было заметно, что это очень огорчило Степана. – Сутки, целые сутки – как корова языком из памяти. Нет, надо кончать с пьянками, хорошо, если сразу сдохну, ну а если паралич – кому я нужен-то буду? В хосписе гнить?

В жизни Степана и раньше бывали случай чрезмерного влечения к алкоголю. Нет, конечно, все было под контролем, просто ему, как и многим, нравился процесс распития, сопутствующие разговоры, раскованность, были не только случаи похмелья, но и затянувшиеся пьянки, но вот такие потери памяти начались после последней командировки на Кавказ. После подрыва их автомашины, в которой группа Степана патрулировала Северную трассу, его очень сильно контузило.

– С водочкой поосторожней, – напутствовал его главный врач Закавказского госпиталя МВД. – Совсем, конечно, ты не бросишь, но не злоупотребляй, и все будет нормально.

Расценивать нынешнюю пьянку как злоупотребление Степан не стал и продолжил обмывать свою отставку у себя на квартире уже со своим соседом – физиком из института с очень мудреным названием, который в свои 35 лет умудрился стать доктором технических наук. Несмотря на то что пили они одинаково много, Лехе – так по-свойски Степан называл соседа – никак не удавалось втемяшить ему в голову фотонную концепцию Планка – Эйнштейна. Степан не мог согласиться, что по логике теории баллистической гипотезы скорость в вакууме должна быть равна удвоенной скорости света от неподвижного источника. Хотя соглашался, что синхротронный излучатель, где источником света служит сгусток электронов, двигающийся по искривленной траектории со скоростью испущенного света в безукоризненном лабораторном вакууме, имеет место быть. Хотя после третьей бутылки непонятно уже чего согласился, что обнаружить такой эффект не составило бы труда, если просто измерить время прохождения световым импульсом мерного отрезка в вакуумированном пространстве. На том и порешили. Степан вырубился, утомленный потоком научных терминов, Леха, видимо, потеряв собеседника, ушел. И вот, только теперь опохмелившись, Степан склеивал из смутных обрывков своих воспоминаний информацию за целую неделю, вычеркнутую из жизни.

Выпитый алкоголь действовал, как и положено, целенаправленно и неотвратимо – Степан засыпал. Он еще со студенческой скамьи знал эту мудрую заповедь – что «путь из тупика равен пути в тупик», и поэтому, полностью отдавшись закону природы, уснул, на этот раз легко и безмятежно.

Глава 2

Степан Доронин познакомился со своей супругой Светланой на последнем курсе высшей школы милиции. Все случилось случайно, на танцы в тот вечер он идти не собирался. Во-первых, надо было подготовится к зачету по криминологии, который должен был состояться послезавтра и к которому Степан был абсолютно не готов, а учебно-методическое пособие, пролежавшее у него целую неделю, он должен был вернуть уже завтра. Кроме того, ему нечего было надеть, свой костюм он отдал курсанту Анохину для похода в театр, а идти в курсантской форме не хотелось, да и мятая она была. Все уже жили в предвкушении выдачи новой офицерской формы, с лейтенантскими погонами, и особого внимания на старые обноски уже не обращали. Но тут появился Звягинцев и с таинственным видом сказал:

– Слушай, Степа, выручай. В клубе сегодня драка намечается, собирайся, не дури. – В те спокойные советские еще времена драки на танцах были делом обыденным и хоть не поощрялись, естественно, но, однако же, сильно и не наказывались, больше было кипишу, чем мордобоя, а о применении оружия так вообще и разговора не было. Это теперь большинство так называемых разборок заканчиваются тяжелыми ранениями, а то и вообще смертью.

– Ладно, понял, – недовольно пробурчал Степан. В те времена отказ от подобных мероприятий расценивался как трусость и предательство. К счастью, драки не случилось, то ли оппоненты пришли не в полном составе и, заприметив приличную толпу курсантов, сочли за благоразумие не вступать в конфликт, то ли, как нарочно, в клубе в этот день дежурил усиленный наряд милиции совместно с комендатурой, и здесь уже курсанты не рискнули вступать в потасовку. Так и простоял бы Степан у стенки. Уходить – перед пацанами неудобно, а танцевать он не любил, да и не умел, так и стоял бы, матерясь в душе на придурка Звягинцева, именно ему он завтра и должен был вернуть пособие по криминологии, которое он так и не удосужился прочитать.

Вот тут он и увидел ее, она шла через весь зал прямо к нему, уверенная, в дорогом красивом платье, удачно подчеркивающем ее фигуру, кокетливо наклонив набок головку с ухоженными золотистыми волосами, касающимися хрупких плеч, и взгляд томный, чуть насмешливый и одновременно оценивающий, взгляд опытной, уже многое познавшей хищницы.

– Потанцуем, солдатик? – и от нее пахнуло таким женственным теплом, что у него чуть не подкосились ноги. Он танцевал с ней весь вечер и готов был бы драться, если кто-нибудь решился бы ему в этом помешать. Ловя на себе завистливые взгляды, Степан лез из кожи вон, что-то рассказывал, как он считал, очень остроумное, удачно шутил, угощал девушку в буфете на последние деньги шампанским, залихватски курил болгарский «Опал», в общем, вел себя как настоящий офицер, так по крайней мере ему самому казалось.

В казарму Степан пришел только к подъему, благополучно миновав дежурного офицера и тихонько пройдя мимо спящего дневального, он разделся и лег, но не спалось. Его переполняло доселе неведомое чувство взрослости и значительности, хотелось, чтобы об этом знали все. Он был горд и счастлив и уснул с радостно-загадочной улыбкой на детском и пока еще безусом лице.

Свадьбу сыграли в тот же день, когда в училище проходил выпуск, так уж случилось. К 16 часам пополудни лейтенант Степан Павлович Доронин в новой офицерской форме цвета маренго, с лейтенантскими погонами на плечах и с синей картониной диплома в руках, прибыл к городскому ЗАГСу, чтобы вступить со Светланой Георгиевной Добросельской в законные брачные отношения.

Ввиду того что родственников со стороны Степана не было совсем, так как воспитывался и обучался он до поступления в училище МВД в городском детдоме № 13, ограничились маленькой семейной вечеринкой. Со стороны невесты присутствовали немногочисленные родственники, включая ее родителей, которые и организовали застолье, со стороны жениха присутствовали еще два лейтенанта – Федька Зверев да Мишка Соколов. А на следующий день обедали молодожены уже под стук колес купейного вагона скорого поезда Москва – Владивосток. Для прохождения службы лейтенант Степан Павлович Доронин направлялся в управление уголовного розыска Белоярского главного управления МВД СССР.

Серый и мрачный областной сибирский город Белоярск встретил новоселов неприветливо и хмуро. По какому-то дурацкому расписанию в областной город поезд почему-то прибывал в 5 часов утра, когда никакой транспорт еще не ходил, все точки общественного питания не работали, а открытия всех казенных учреждений надо было ждать целых четыре часа.

Только поздним вечером измученные, голодные Доронины обрели свой угол, состоящий из комнатки в 16 кв. метров, в три раза меньшей кухни и совмещенного санузла в деревянном двухэтажном бараке, по улице революционерки Клары Цеткин. Квартирка была служебная, в ней, кроме колченогого деревянного стола и двух таких же табуреток, были еще и две железные кровати со ржавыми панцирными сетками и такими же ржавыми матрасами. Постельные принадлежности находились тут же, в шифоньере с оторванными дверцами, на котором почему-то стояло железное ведро. На кухне в кране вода была, только открывать его надо было при помощи плоскогубцев, которые, кстати, находились тут же, на подоконнике, рядом с тремя грязными стаканами.

В этой квартире Доронины прожили три несчастливых года. Очень быстро оказалось, что они совершенно разные люди, случайно оказавшиеся вместе, их связывал только один незнакомый им город, где оба они были незваные гости, и только это помогало им держаться друг друга какое-то время. Нет, они не ругались, не обзывали друг друга матерными словами и не грозили разводом. Даже иногда были минуты, когда казалось, что все наладится, образуется, но нет, как говорится, «любовная лодка разбилась о быт», а скорее всего, никакой лодки-то и не было, была только страсть, а она, как известно, не может длиться вечно. А вскоре Степан уезжает на Северный Кавказ в первую свою командировку на целых шесть месяцев, а когда возвращается, то уже не застает в квартире своей супруги, вернее, застает, но совершенно другую семью, которая и сообщает ему, что здесь теперь живут они, а вдова погибшего в Чечне старшего лейтенанта Доронина уехала к себе на родину, к родителям. Вдову Степан беспокоить не стал, пожил пока в ведомственной общаге, а тут и дачку прикупил с подачи Сивого, да не какую-то шестисоточную, а нормальную, профессорскую, и недорого, и следующие пять лет Доронин проживал на своей фазенде в живописном лесном раю всего в каких-то двенадцати километрах от города.

Личного времени у Степана не было совсем, он полностью отдавался службе, вечера проводил в спортзале или в читальном зале библиотеки, так как уже заочно учился на первом курсе Академии МВД. Служба ему нравилась. Поскольку его должность подразумевала ношение гражданской одежды, то полевую капитанскую форму он надевал только во время очередной поездки в командировку на Северный Кавказ.

В отношении женщин Степан избрал метод поведения, подсказанный ему его приятелем по службе в Чечне – майором Колей Мещеряковым, который, хоть и был младше Степана на целых пять лет, мужик был грамотный, очень начитанный и здравомыслящий. Однажды вечером как-то на «блокпосту», Степан как раз только заступил «начкаром», спать не хотелось, погода была тихая и теплая, Степан с сигаретой, «блокпост» был «гласный», и маскировка не предполагалась, лежал на стареньком раздолбанном диванчике и уныло смотрел по телевизору какую-то бестолковую телепередачу, рядом в такое же кресло сел Мещеряков.

– Чего невеселый? – спросил, закуривая. – Домой охота, по семье скучаешь?

Узнав, что у Степана нет семьи, не удивился.

– Я так и думал.

– Почему это, интересно?

– Ну, так не звонит тебе никто, и ты вроде тоже.

– Некому мне звонить, – сказал, затягиваясь, Степан. – Детдомовский я, а с женой не живу давно, даже, если честно, и не знаю, где она, детей нет, слава Богу.

Наутро Мещеряков уже улетал в Россию, домой, в командировке был уже третий раз, на вопрос Степана, почему не спит, ответил, что дома выспится. В ходе беседы выяснилось, что Николай живет в Чудногорске, это в пятидесяти километрах от Белоярска, и служит уже три года в должности начальника криминальной полиции, как раз с того момента, когда милиция и стала называться полицией. Тоже, как и Степан, был женат, и тоже разошелся, правда, вполне официально, и платил алименты сыну, которого видел регулярно, почти каждый день. Городок Чудногорск небольшой, почти все жители города были негласно знакомы. Вот тогда в беседе Коля и дал Степану совет по общению с женщинами.

– Ты когда в компании телку снимаешь, выбирай самую невидную, ну, можно среднюю, если другая уж больно страшная, красоток не бери. Я тебя уверяю, что, независимо от внешности, все остальное у них одинаковое, зато на страшную ты не западешь, встречи с ней искать не будешь, т. е. эпизод – он и есть эпизод. Через день ты о ней и не вспомнишь, и это очень хорошо, ты свободен, она ведь, если не совсем дура, тоже понимает бесперспективность продолжения отношений и самовольно тебя беспокоить не будет. Ну, может быть, будет надеяться, ждать, но это уже ее проблемы, и они тебя не касаются, зато у нее не будет никаких иллюзий. И никаких контактов, ни телефонов, ни электронной почты, про домашний адрес я вообще молчу.

– Ты представляешь, если бы я всем своим девкам в Белоярске давал свои визитки, они бы меня и в Чудногорске достали, там езды-то меньше часа на автобусе, про тачки я уж и не говорю. – Коля заверил, что в самом городке, где он служил, у него никаких контактов с женщинами принципиально не было.

– Не хватало еще личных забот, проблем и на службе хватает.

Утром Николай, тепло попрощавшись с областным коллегой, улетел в Москву, обещав звонить, и приглашал в гости в свой городок – Чудногорск.

Глава 3

В изрядно уже измученный весенними холодными непогодами Белоярск неожиданно пришла весна. Целую неделю моросившие дожди наконец-то съели последние остатки надоевшего уже грязного снега. Погода сразу как-то установилась, потеплело, посвежело, тяжелые свинцовые облака уже не висели над городом, нагнетая тоскливую безысходность и почему-то дурные предчувствия. Очутившись на улице, Степан испытал необыкновенный прилив энергии, волна дурноты отступила, словно вынырнул из бездны, все, что было там, в квартире, целую неделю, осталось в прошлом. Ко всему происходившему в его жизни Степан относился философски. «Все пройдет, – любил он повторять, – надо только маленько подождать». Он знал, что все казалось бы, непоправимые ситуации возникавшие с ним частенько, и казалось бы что в тех сложившихся условиях изменить уже ничего нельзя, спустя какое-то время будут вспоминаться с ироничной улыбкой, а то и вовсе забудутся, как забывается дурной сон.

– Привет, сосед. – К нему степенно направился Алексей из 22 квартиры. – Что, все, вышел из штопора? – О странных чудачествах одинокого подполковника знал весь дом, относились с пониманием, сочувствием, а некоторые женщины даже ставили его в пример своим мужьям: вот, посмотрите, выпьет человек – и не видно его, и не слышно, матом не ругается, деньги в долг не просит и шлюх не водит.

– Здравствуй, Алексей Иванович. – Степан крепко пожал руку доктору технических наук, но, однако же, вполсилы, чтобы не причинить неприятных ощущений субтильному соседу.

– Что, в спортзал? – указал он на сумку, болтавшуюся на плече Степана.

– В него. Хочешь составить компанию? – Степан, дружески приобняв соседа и подталкивая его, направился к покрытому засохшей грязью «Патриоту».

– Благодарю покорно, – заулыбался сосед. – Как ты, Палыч, можешь и бухать, и одновременно спортом заниматься? Не боишься?

– Так не одновременно, я уже три дня ни капли. А ты что, Леха, все еще, что ли?.. Не похоже на тебя. Ты вообще-то хреново выглядишь, завязывай давай помаленьку. Есть на что похмелиться-то?

– Да откуда? Я тебя и ждал.

– Так что ж не зашел-то? На. – Степан сунул Лехе в руку тысячную купюру. – Только в меру, братан, и говно не пей.

Машина завелась сразу, легко и плавно тронулась. Зря хают и не любят наши машины. Степану уазик нравился. Он в своей жизни перепробовал разные автомобили, но вот уже три года ездил на «Патриоте» и, как говорится, горя не знал. Все устраивало Степана в машине: и габариты, и экстерьер, и хотя уже появились модификации с 6-ступенчатым автоматом, предпочитал свою, с механической коробкой переключения передач.

Припарковавшись возле спортивного комплекса Главка, Степан, закинув на плечо сумку, не спеша двинулся к горстке людей, стоявших у входа, закурил. Давно собирался бросить курить, да все как-то не получалось.

– О, пенсионер, привет. – Коллеги добродушно пожимали руку. – Давно тебя не видно было, уезжал куда?

– Вы что, уже? – спросил Степан.

– Да, там есть еще, иди разомнись, бассейн, правда, сегодня не работает, только душ и парилка. В тренажерном зале человек пяток, а на ковре вообще никого.

Степан махнул рукой – ладно, мне никого и не надо – и зашагал к дверям.

Разогревшись полчасика в тренажерном зале, Степан поднялся в «борцовый». Пока он крутил педали и тягал штангу, видимо, в борцовый зал прибыла группа курсантов средней школы МВД из Соснового бора. В небольшом зале под руководством опытного тренера Верещагина курсанты отрабатывали приемы контратаки при нападении двух и более вооруженных людей. В зале было душно, чувствовался запах молодого здорового пота, слышались резкие выкрики и хлесткие шлепки тел о клеенчатые маты. Судя по всему, тренировка началась недавно, а количество курсантов, сидящих вдоль стен и еще не приступавших к тренировке, было приличным. Степан поднял руку, приветствуя Верещагина, и тут же опустил, что должно было означать: ладно, пойду, мне не к спеху, в следующий раз, – и направился в парилку.

Удивительная легкость в теле и прилив энергии, полное исчезновение тревожности, еще утром посещавшей его, – вот что чувствовал Степан, пружинисто шагая к машине. Он вдруг отчетливо ощутил, что теперь у него стали свободны и утренние, и дневные, и вечерние часы, и будущая жизнь его показалась такой предсказуемой и пресной, что он аж остановился. Сумма пенсии заранее известна, и покрыть уже сложившиеся потребности Степана, явно не сможет. Накопления? На них при таком темпе, к которому привык Степан, можно продержаться год, ну, полтора, а потом? Продать дачу? Ну, тогда уж лучше продать квартиру и жить на даче, ведь жил же он раньше на даче, и ему это даже нравилось. Пусть даже он продаст квартиру за 5 миллионов, но эти деньги ведь тоже когда-то кончатся, а ему еще 48 лет, и умирать он в ближайшие лет десять не собирался точно.

Финансовый вопрос настолько взбудоражил Степана, что он даже решил поинтересоваться у коллег, давно уже ушедших в отставку, как они живут, набрал телефон Сафронова, с которым не виделся уже несколько месяцев, с тех самых пор, когда в последний раз уезжал на Кавказ.

– Привет, Мишель, – как можно непринужденно прокричал он в трубку.

– Вам кого надо? – ответил не очень радушный голос.

– Михаила Сафронова хотел бы я услышать, – уже вполне официально проворчал Степан. – Это коллега его, Дорохов.

– Хорош коллега, – буркнули в ответ. – Уж три месяца, как отец умер, – и положили трубку.

Степан сидел, растерянный и обескураженный. Вот как это бывает, просто и обыденно, в двух словах: три месяца как умер. А он, уходя в отставку, тоже, наверное, рассчитывал жить долго и счастливо. Степан вспомнил, как провожали Сафронова на пенсию, и тоже в кафе на Весенней, как и его. Просто это кафе принадлежало супруге одного из офицеров Главка, и это было удобно, да и хозяйке кафе выгодно.

Не то что их связывала какая-то особенная дружба, нет, они были одногодки, вместе окончили вышку и вместе служили в одном Главке, два раза вместе были в командировке. Год назад Мишку комиссовали в связи с тяжелым ранением в бедро. Когда они виделись в последний раз, он хромал и ходил с тростью, но был веселый и полный планов и надежд. Врачи оптимистично предрекали полное излечение в ближайшее время, но к службе были противопоказания, да и выслуги хватало, так что увольнение на пенсию было логично и не противоречило его дальнейшим планам. Так что же могло случиться? Ну, не от хромоты же он умер, в конце концов.

Обеденный перерыв еще не начался, так что Степан, оставшись в машине, просто открыл окно и закурил. Можно было, конечно, и зайти в управление, но почему-то не хотелось встречаться с коллегами, отвечать на дежурные вопросы дежурными фразами, тем более ему надо было увидеть Веру Игнатьевну – секретаря начальника управления. Степан знал, что на обед она ходит в кафе «Лакомка» за углом, а так как обедать в этой кафешке желающих среди мужского коллектива управления было мало, то зачастую она туда ходила в гордом одиночестве, что в данной ситуации очень устраивало Степана.

В ходе беседы, которую Степан без обиняков начал прямо с интересующего вопроса: что случилось с Сафроновым и почему ему никто ничего не сказал, он получил такой ответ:

– Ну, во-первых, все, в том числе и я, считали, что о гибели Сафронова ты осведомлен, вы ведь вроде дружили. На похоронах ты не был, но ведь ты был в командировке, а телефоны никто не отменял, и они одинаково хорошо работают что здесь, что на Кавказе, и я считала, что кто-нибудь из твоих приятелей тебе обязательно позвонил. Ведь у тебя куча друзей, Степан.

– Куча, а вот никто позвонить не догадался, да и я потом ведь забыл совсем Мишку-то пригласить на проводы.

– Ну, может, это и хорошо, что забыл, а то настроение бы себе испортил, его ведь Мишку-то теперь все равно не вернешь. А похоронен он на центральном, помнишь, когда полковника Ахмедзянова хоронили? Вот там рядом.

– Я что хотел спросить, Вера Игнатьевна: как так? Ведь Мишка никогда не болел, ну, ранения – это же не в счет, они же совместимы с жизнью. Ну что такое нога, ну от этого же не умирают.

– Так убили Сафронова. – Вера Игнатьевна в упор смотрела на ошалевшего Степана.

– Как убили, кто, за что, несчастный случай или 105-я? – К горлу подошла тошнота, появились уже знакомые симптомы: слабость и подрагивание рук, которые он тут же засунул под стол. – Кто? Делом занимается ССБ?

– Нет, федералы. А знаешь, дорогой мой Степа, я вынуждена буду о нашем с тобой разговоре сообщить – таков приказ. – Она недвусмысленно подняла палец вверх.

– Хорошо, Вера Игнатьевна, я понимаю. – Дорохов встал, поклонился и вышел из кафе.

Домой было неохота, погода замечательная, и Степан решил поехать на дачу, просто так, а заодно и навести там порядок после последнего застолья. К величайшему удивлению, на даче был прибрано, можно даже сказать, идеальный порядок, постарались ребята, никаких признаков пьяного застолья, полы вымыты, посуда тоже, бутылки и прочие атрибуты холостяцкого гульбища вообще отсутствовали.

– Молодцы ребятишки, – отметил Степан. – Можно положиться.

Остатки дня Степан провел в работе: собирал граблями в саду мусор, посмотрев на часы и решив, что еще рано, мусор поджег. Погодка стояла тихая, безветренная. С соседнего участка поздоровался сосед, тоже занимающийся уборкой в саду.

– Ты, говорят, теперь нашенским стал – пенсионер! – радостно завопил он. – Обмыть бы надо.

– Наобмывались уже, – буркнул Степан. – Хватит, а то эти обмывания чуть плавно не перешли в поминки.

– Это запросто, – радостно согласился Петрович, так звали соседа. – Вы, я смотрю, погуляли здесь в прошлый раз неслабо, я заходил – ты спал уже. Ну, ладно, удачи.

Стемнело, уезжать, честно говоря. не хотелось, и Степан уже всерьез подумывал, не остаться ли сегодня ночевать на даче, какая, собственно, ему разница? Телевизор есть, тщательный осмотр кухни убедил его, что жратвы здесь еще на неделю, даже в дверце холодильника тускло поблескивала початая бутылка коньяка «Хеннесси ХО». И Степан потянулся уже было к телефону, чтобы пригласить соседа Палыча, как он зазвонил сам, номер на экране не высветился.

– Ало, Степан? Говорит генерал Герасимов! – прорычала труба.

– Слушаю, товарищ генерал. – Отношения Степана с генералом всегда были ровные, служебные, как говорится, водку он с ним не пил, но при встрече тот с ним здоровался за руку, добродушно шутил, показывая таким образом хорошее к нему расположение, а вот по телефону, тем более домашнему, они с ним говорили впервые.

– Отдохнул после госпиталя-то?

– Так точно. – Степан недоумевал: что ему надо? Вроде не накосячил нигде, или накосячил да забыл. – Весь внимание, ваше превосходительство, – сострил Степан, вспомнив, что он теперь птица вольная и по большому счету хрен клал на всех генералов. Но тем не менее он предпочел вежливо выждать, что от него Герасимову надо, ну, не просто же он от скуки позвонил, и тут же вспомнил, как Вера Игнатьевна сегодня ему сказала, подняв свой пальчик вверх: «Я, Степа, вынуждена буду о нашем разговоре доложить», – так, кажется. Вот, видимо, и доложила. Только почему такой резонанс? Непонятно.

– Ты сейчас, вероятно, на даче? – утвердительно сказал генерал.

– Да, вот, приехал. Погода хорошая, надо привыкать к пенсионной жизни. Помидорчики, огурчики, лучок, чесночок, рынок – такая у нас, пенсионеров, перспектива. Мы ж теперь штатские.

– Ты, Степан, сможешь завтра ко мне подъехать? Выбери уж время между помидорчиками и рынком, уважь генерала, глядишь, я тебе когда-нибудь на огороде подсоблю, – усмехнулся генерал и положил трубку. Ночевать на природе сразу как-то расхотелось, хорошо не успел соседу позвонить. Степан переоделся, закинул на плечо свою видавшую виды спортивную сумку и задумчиво побрел к машине.

Сорок километров он пролетел махом, машина просто радовала, мотор работал ровно, уверенно, управлялась легко и плавно. Снова подумалось: почему такое пренебрежительное отношение к отечественным автомобилям? Чем, скажем, старый «Гранд Чероки» лучше «Патриота»? Ну, может, и лучше, просто Степан на новом-то «Чероки» никогда не ездил. Была у него, правда, давно уже, импортная машина. Когда только-только распахнулись границы и лавины старых раздолбанных иностранных машин наводнили страну, когда на смену совсем еще недавно таким крутым девяткам пришли старые угловатые «тойоты», «хонды», «форды» и «мерседесы». Здесь, в Сибири, преобладали в основном правобараночные автомобили из Японии, которые в огромном количестве завозили во Владивосток на морских судах. Даже появился свой японский авторынок – «Зеленый угол», куда съезжались перекупщики со всей страны. Потом этот автомусор расползался по всей России и уже считался признаком материального благополучия и гордости. Машины пестревшие какими-то загадочными надписями и иероглифами, буквально рассыпались на ходу от старости, но их подваривали, подкрашивали и продавали, продавали, продавали. У Степана тогда тоже появилась такая машина, «Хонда Баллада» называлась. Он ее не покупал, откуда у опера в то время такие деньги? Ему дал ее в прокат местный авторитет – главарь одной еще только зарождавшейся группировки по кличке Сивый. Правда, Степан на ней и поездил-то недолго. Замполит, тогда они еще были в управлении, закатил ему такой скандал, обвинив чуть ли не в «смычке с преступными элементами», слова «оборотень в погонах» тогда еще не придумали. «Нет, лучше УАЗа нет машины», – решил Степан, паркуясь возле своего дома.

Глава 4

С генералом Степан встретился не в его служебном кабинете, где предполагал, а на набережной. Он уже ехал в управление, когда раздался звонок и ему сообщили, что встреча состоится через 20 минут с правой стороны речного вокзала. Причем звонивший даже не поинтересовался, свободен Степан или нет и удобно ли ему туда ехать, и что самое интересное, примерно столько времени ему и понадобилось, чтобы подъехать к назначенному месту в указанное время.

«Пасут, что ли?» – подумал Степан, паркуясь у всем в городе известной гостиницы «Огни Белоярска».

– Здравия желаю, товарищ генерал! – радостно завопил Степан, но, встретив укоризненный взгляд, осекся.

– Не на службе, Степа, чего орешь-то? Людей распугаешь. Расслабься, забыл, как меня зовут? Я же без формы.

– Прошу прощения, Иван Александрович, привычка – вторая натура. Да я вас без мундира и не видел-то никогда.

Погода была чудесная: ясная, солнечная, еще только начинающий зеленеть широкий газон отделял проезжую часть набережной от тротуара, где сейчас стояли генерал и Степан, прислонившись спинами к гранитному парапету. Один – коренастый, с седой шевелюрой и такими же усами, уже заметно постаревший человек. Другой – высокий, статный, коротко стриженный, спортивного вида. Ему можно было дать никак не больше сорока лет.

– Мне доложили, ты интересовался причиной смерти подполковника? – спросил генерал, не глядя на Степана. – А ты разве не был на похоронах?

– Нет, я бы на Кавказе в то время, – ответил Степан, закуривая.

– Значит, ты и правда ничего не знаешь?

– Ровным счетом ничего. Вчера только и узнал по телефону, сын его, видимо, говорил.

– Ну, так его действительно убили. Он ведь, когда в отставку вышел, с бандитами связался. Пенсия же, сам понимаешь, ну, вот он и устроился в службу безопасности.

– Позвольте? С бандитами связался или в службе безопасности работал?

– Ну, ты дурачком-то, Степа, не прикидывайся. Ведь знаешь, что служба безопасности – это крыша для того, чтобы официально пушку таскать. Да ты эти службы и ЧОПы в городе и области все, наверное, наперечет знаешь. Чем они занимаются и кому принадлежат, тоже знаешь.

– Ну и кому же?

– Сивому, приятелю твоему.

– Ну, Сивый – половине области приятель, а другой половине – неприятель. Я все равно никак в толк не возьму, при чем здесь подполковник?

– А тебе и понимать ничего не надо, дело засекречено. Занимается собственная безопасность, а ты теперь гражданский. Давай-ка лучше помянем подполковника. – Генерал открутил пробку серебряной фляжки и протянул Степану. – Пусть земля ему будет пухом.

– Вызывали-то зачем? – закуривая, спросил Степан.

– Предупредить, чтобы дров не наломал, выясняя, что и как. В Главке не хотят шум поднимать, а тебя я официально предупреждаю: не строй из себя Арчи Гудвина, занимайся дачей, огородом, рыбалкой. Отдыхай, ты в отставке. – Генерал буркнул что-то в телефон. Не подавая руки и не попрощавшись, пошел к подъехавшему «Мерседесу».

Степан озадаченно глядел в спину уходившему генералу. Он не мог понять, зачем была эта встреча, неужели только для того, чтобы узнать, какой информацией располагает Степан по поводу гибели Сафронова и располагает ли вообще? Он снова набрал номер Сафронова и, услышав прежний голос, спросил, когда и где им будет удобней встретиться. На том конце провода, помявшись, все-таки пробурчали: «Давайте завтра в 13:00 возле фонтана у драмтеатра».

Ночевать сегодня Степан собирался в своей городской квартире, поэтому по дороге решил заехать в «Магнит». Дома в холодильнике было шаром покати. Бродя между стеллажами супермаркета, Степан не переставая думал, почему генерал вдруг так озаботился выяснением со стороны Степана причин гибели его бывшего коллеги. Не потому ли, что знал: если в деле, а Степан данный случай уже оценивал как дело, будут какие-то нюансы, хотя бы частично напоминать криминал, то он обязательно попытается размотать весь клубок? Уж таким он был, и все сослуживцы знали об этом и ценили его за это. Знал об этом и генерал.

Вечером, после наскоро приготовленного ужина, глядя в бормочущий телевизор, Степан вновь возвращался мысленно к тем временам, когда они оба служили и не думали, что все может вот так закончиться – глупо и нелепо. Какой-то год назад они вместе находились на Кавказе. Командировка была обычная, служба на блокпосту – скорее формальная. Давно уже не было ожесточенных боев, как раньше. Любой конфликт, связанный с применением оружия, считался ЧП и был крайне редок. Уже давно никто не отлынивал и не увиливал от подобных командировок, считая их даже приятным времяпровождением, тем более что и денежное содержание за этот период было повышенное, да и командировочные, плюс выслуга двойная. О перестрелках уже никто и не вспоминал, а погибнуть можно было только по своей неосторожности, впрочем, как и везде, т. е. уже давно на Кавказе установился мир.

Подполковник Сафронов, отбыв свои три месяца, уезжал в Москву, как говорится, навсегда. Пришел приказ об отставке, а Степану, приехавшему к нему на смену, только предстояло заступить на пост. Проводы были шумные, Сафронов ликовал, ведь не только командировке конец – службе конец. Местное вино лилось рекой, на шашлык в соседнем селении купили двух баранов. Утром все тепло распрощались, а к вечеру по рации сообщили, что автобус с военнослужащими был обстрелян из автоматического оружия. Террористам удалось уйти, а среди обстрелянных – один «двухсотый» и двое «трехсотых», среди них и подполковник с тяжелым ранением правого бедра и коленного сустава.

Поскольку случай на фоне мирного благополучия, считался чрезвычайным и из ряда вон выходящим, понаехало начальство, стали усиливать контроль за местным населением, ужесточили правила передвижения на дорогах и шмон автомобилей. Вместо ожидаемого положительного результата получили такую жесть, что чуть было снова не скатились к войне. Вот в одной такой операции и подорвали уазик-«буханку», в котором ехала группа подполковника Доронина. Вначале лазарет, там, в горах, потом госпиталь в Санкт-Петербурге, потом – в родном Белоярске. Два месяца на реабилитации в санатории «Сосны» – и вот теперь отставка, пенсия.

Прошел почти год, за который Миша Сафронов успел получить пулю, вылечиться, уйти в отставку, поступить на работу и снова получить, но уже нож, и умереть. Степан по привычке мысленно уже наметил план своего расследования. Во-первых, завтра он обязательно узнает, кем и у кого работал Сафронов. И начнет он, естественно, с его близких – с сына. Степан с сыном Сафронова знаком не был, видел его, когда он еще под стол пешком ходил, а потом как-то с Сафроновым жизненные пути не сильно и пересекались, только на службе. У Сафронова семья – жена, дети. Дорохов – убежденный холостяк, таких не очень жалуют семейные пары. Он пытался вспомнить, как зовут жену Сафронова – Катя, кажется, или Надя? Так и не вспомнив, решил не напрягаться, завтра узнает. Степан помнил, что у Мишки было двое детей – Ольга и Олег. Старший Олег почти все время жил у бабушки и дедушки в Санкт-Петербурге. Профессорская семья души в нем не чаяла, и хоть баловали, но школу он окончил с медалью и какой-то технический вуз – с красным дипломом. Ольга все время находилась при родителях, из Белоярска никогда никуда не выезжала, училась, по словам самого Михаила, посредственно и, как говорится, звезд с неба не хватала. После средней школы дальше учиться не захотела. Тем не менее, по словам опять же Михаила, жила от родителей отдельно. Непонятно на что, но жила неплохо. Отца своим вниманием не баловала, была с ним холодна и надменно-пренебрежительна. В ее понимании он был лох и неудачник.

Ладно, завтра, может, что-нибудь прояснится. Степан выключил телевизор и пошел в спальню, но после недельного запоя в ней стояло такое амбре, а замызганная постель нисколько не располагала к объятию с Морфеем, что, захватив с собой плед, валявшийся в кресле, Степан снова перешел в гостиную и завалился на диван. Не спалось, перед глазами вновь возник образ Мишки. Странно, почему-то до того, как ему сообщили о его смерти, он никогда так много о нем не думал, а теперь вдруг он, словно прозрев, стал внимательно и скрупулезно вспоминать даже незначительные детали и контакты, незримо до сих пор их связывающие.

Михаил Сафронов работал в отделе особо тяжких преступлений в сфере экономики, как бы раньше сказали, ОБХСС, но это раньше, когда все было подконтрольно государству и нужно было пристально смотреть, чтобы эта собственность не расхищалась. Но после того как в нашей стране неизвестно почему вдруг возникли рыночные отношения, расхищать собственность стало как-то попроще, а вот бороться с ее расхищением – наоборот. Да и определить теперь, кому же эта собственность принадлежит, стало тоже весьма затруднительно. Тем не менее отдел такой существовал. Офицеры, в нем работавшие, должны были быстренько переориентироваться и снова бороться, но теперь уже с хищением какого-то абстрактного, чужого имущества и непонятно чьей собственности, как известно, ранее принадлежавшей государству. Очень быстро вдруг появившиеся миллионеры, владеющие почему-то стратегически важными предприятиями, буквально указывали, как и куда должны направлять свою деятельность правоохранительные органы, почти что вручную манипулируя большезвездными генералами, управлять которыми раньше была прерогатива лишь государства.

Многие офицеры этого отдела тогда вдруг стали ездить на службу в шикарных автомобилях, пренебрежительно поглядывая на своих коллег из других отделов, паркующих возле управления свои пожульканные, тусклые машинешки отечественного автопрома. Некоторые уже летали в Турцию в отпуск, снисходительно рассказывая коллегам о преимуществах all inclusive¹ или шведского стола, а особенно потерявшие страх открыто строили трехэтажные дома и дачи. На них, оперов, периодически летающих в командировки в горячие точки, поглядывали с ухмылкой и сожалением. На похороны «двухсотых» не ходили. Вот тогда и появился этот термин – «оборотни в погонах».

Сейчас, после тотальной борьбы с этими мразями, многое изменилось. Служба собственной безопасности, появившаяся в 1995 году, очень многое сделала, чтобы буквально выкорчевать из рядов МВД это явление, но, как видно, не совсем, и сейчас нет-нет да и слышно, что тот или иной генерал арестован, а за ним, как правило, целый шлейф его подчиненных. Ну, не может же один генерал сам по себе что-то стырить, ну, просто физически не может. И что характерно, новое поколение генералов уже не стремится к личному обогащению, и не потому что боится – менталитет изменился, приоритеты другие.

В числе друзей подполковника Дорохова были и генералы. Ведь он тоже окончил Академию МВД, которая открывала путь к высшим офицерским званиям, но так даже до полковника и не дослужился. Да и вероятность получения полковничьих погон была очень призрачной. Должность старшего опера этого не подразумевала, а стать когда-нибудь начальником отдела по борьбе с бандитизмом, где он и работал, не представлялось возможным в силу многих субъективных причин.

Степану внезапно вспомнился эпизод: когда силами спецназа «Кедр» они обезвредили крупнейшую банду заезжих таджиков. Там, в подвале, откуда вывели единственного оставшегося в живых таджика, так как остальные были ликвидированы, остались только Дорохов и Сафронов да кучи долларов и евро, пачки пятитысячных рублей РФ. Они стояли и смотрели на эти бумажки, и единственное, что сделал Степан, обратившись к Сафронову как к старшему группы захвата и указывая на пистолет: «Я возьму это?», – Михаил отвернулся, тем самым разрешая умыкнуть ствол. Он, в силу своей малозначительности, решающей роли как вещдок и не имел. Зато как раритет, а это был пистолет ТТ, вдумайтесь только, 1933 года, был очень даже стоящей штучкой, но в то время на это бы никто и внимания не обратил, «волына» – она и есть «волына», и после суда, где она сыграла бы последнюю свою роль, прямиком на переплавку. Степа это знал, потому и попросил, а Миша отвернулся, типа никакого ствола я и не видел. Этот пистолет – Тульский Токарев – до сих пор хранится, надежно заныканный, на даче Степана. Денег они тогда не взяли ни копейки, хотя позволяло и время, и ситуация. Только через двадцать минут подъехала оперативная бригада местного УВД, а за эти двадцать минут можно было все бабло, ну, не все, а хотя бы половину, стырить, а это миллионы, которые сейчас очень бы пригодились. На пенсии-то. Но тогда они об этом даже и не думали – чужие деньги. И поэтому Степан был просто убежден: не мог Мишка работать на бандитов. Офицер – это каста, к которой принадлежал и Степан. С этой мыслью он и уснул, дав себе слово разобраться в случившемся.