Kitabı oxu: «Русь и варяги»

© Филиппов В.В., 2023

© ООО «Издательство «Вече», 2023

Глава 1
Викинги

Наше повествование берет свое начало в эпоху раннего Средневековья. В то самое время, которое любят называть эпохой викингов. Шведский ученый, академик Шведской академии наук Андерс Стринггольм в своем двухтомнике «Походы викингов, государственное устройство, нравы и обычаи древних скандинавов» даже вывел точку отсчета, от которой эта самая эпоха взяла свое начало: 753 год. Дата, когда викинги впервые появились у берегов Англии и ограбили остров Танет, расположенный в северо-восточном углу исторического графства Кент. Однако не все его коллеги были с этим определением согласны, большая часть историков ведет отсчет этой эпохи от 8 июня 793 года – времени, когда викинги напали на основанный ирландскими и шотландскими миссионерами монастырь Святого Кутберта на острове Линдисфарн у восточного побережья Англии.

Для нашей книги эта дата, как и следующая, никакой существенной роли не играет, она лишь обозначает условные временные границы, в которые должны уложиться основные события данного повествования.

И раз уж мы обозначили начальную точку отсчета, то поставим и конечную. Завершилась эпоха викингов во второй половине XI века, в 1066 году, в битве у английского города Стэмфордбриджа, после гибели норвежского конунга Харальда Сурового.

Викинги… Так в Скандинавии именовали воинов, совершавших походы в другие страны. Что конкретно означает название «викинг» (víkingr) для науки, до сих пор остается не вполне ясным. А раз так, то и мы гадать не будем. Главное, что можно сказать с уверенностью: слово «викинг» в те далекие времена едва ли можно было считать комплиментом. В исландских сагах XIII века викингами называют необузданных и кровожадных людей, занятых лишь грабежом и пиратством. Вряд ли кого-то в те времена ненавидели больше, чем викингов – и поделом, среди них было немало жестокосердых подонков, и они действительно умели быть и злобными, и жестокими. Наверное, было что-то такое в тамошнем воздухе.

Невольно создается ощущение, что Скандинавия, будто желая избавиться от самой агрессивной части своих народов, высылает в разных направлениях многочисленные толпы пиратов, которым нет места на родной земле.

Ничего удивительного в этом нет. В VIII веке в Скандинавии цивилизация существовала на крошечной территории, значительно меньшей, чем географические пределы развитых европейских стран, а как проще всего исправить несправедливость суровой скандинавской природы? Ограбить богатого ближнего.

Так скандинавы и поступали.

Известный средневековый хронист Адам Бременский в своих «Деяниях понтификов Гамбургской церкви» (около 1075) писал: «Движимые недостатком дела на родине, они обходят весь мир и посредством пиратских набегов на всевозможные земли добывают богатства, которые привозят домой, восполняя таким образом неудобства своей страны» (Adam, lib. IV, сар. XXX, перевод В.В. Рыбакова и М.Б. Свердлова).

Если верить самим викингам, то причины, по которым они пускались в пиратские набеги, выглядели очень похоже, о чем и повествуют рунные камни, и заключались они в тяге к славе и богатству. Викинги любили драгоценности за их красоту, и эта любовь порождала в них алчность, особенно привлекало их серебро, которого в Скандинавии не было. А прибрежные рынки Западной Европы к IX веку действительно внушали зависть любому: они были буквально завалены предметами роскоши. Содержимое многих шведских захоронений того времени свидетельствует об этом.

К тому же сильных мужей Скандинавии всегда влекло море. Никогда не путешествовали они посуху, ежели можно было добраться до места по воде. Северные воины отточили свое искусство в кораблевождении настолько, что гонимые ветрами и одетые пеной корабли осмеливались заплывать все дальше и дальше в открытое море, к неведомым берегам и гаваням. Таким образом викинги исходили вдоль и поперек все доступные в те времена земли и набрались огромного опыта. На своих кораблях под полосатыми или красными парусами, украшенных резными головами драконов и хищных зверей на высоко вздымавшихся форштевнях, викинги надолго нарушили покой Западной Европы.

Пейзаж. Фьорд. Художник Э. А. Норман

Западные хронисты называли скандинавских воинов норманнами, что переводится как «северные люди».

Адам Бременский пишет: «Даны и шведы, которых мы зовем нордманны…» Точно так же поступают и другие франкские историки. Данов, шведов, а подчас и другие народы, живущие за пределами Дании, именуют норманнами. Английские источники говорят о данах, даже когда речь идет о норвежцах и шведах. Такое заключение напрашивается.

Европейцы весьма смутно представляли себе географию северных земель, зато принимали как очевидную истину, что у скандинавов существует куда больше общих черт, нежели отличий. Именно поэтому, говоря о северянах, они без всяческих лишних раздумий и колебаний использовали в их обозначении какое-нибудь одно слово. Собирательное. Для них этого было вполне достаточно.

Именно по этой причине датские и норвежские историки до сих пор отчаянно спорят о том, чьи конкретно предки образовали герцогство Нормандия. Каждый настаивает на своем, и каждый по-своему прав.

Ирландские анналисты первыми сделали попытку классифицировать норманнов, взяв за основу принцип цветовой гаммы. «Светлых чужеземцев», пришедших с севера, они определили как норвежцев, «темных чужеземцев» – как данов, другим народам Севера места в этом делении не нашлось. Правда, нужно сказать, что успеха они не добились, больше ни в одной стране такая классификация не прижилась.

Среди викингов было немало мастеров рукопашного боя. Они владели многими видами оружия: мечами, топорами, копьями и кинжалами. Постепенно у их противников создавалось ощущение, что все до одного мужчины Скандинавского полуострова ночью и днем жили в постоянном состоянии войны, и никогда не расставались с оружием.

Вооружение викингов, как вы уже поняли, было простым и необременительным: деревянные щиты, копья, дротики, топоры или чеканы, боевые ножи, лук со стрелами, длинные узкие обоюдоострые мечи, кольчуги, круглые или конические шлемы с надбровьем или забралом. Любимым оружием считались топор и секира. Оружие, похожее в употреблении. Именно с него начиналось обучение будущих воинов, поэтому владели им все без исключения. Вес секиры достигал 9 килограммов, длина рукоятки доходила до 1 метра. Причем рукоятка была окована железом, что делало удары, наносимые по противнику, максимально сокрушительными.

Что касается мечей, то тут тоже наблюдалось некоторое разнообразие, например, мечи с одинаковой длиной клинка имели рукояти под одну или две руки. Бывали случаи, когда, закинув щит за спину, викинги брали меч в две руки и рубились. Вполне возможно, это было по той причине, что мечи викингов были очень тяжелыми, иногда во время длительного боя его приходилось держать обеими руками, в таких ситуациях ответные удары противника отражали щитоносцы.

Мечи имели гарды и навершия (части эфеса, предохраняющие кисть руки), как правило, имели правильные геометрические формы, делались из железа и украшались накладками из меди или серебра. Навершия зачастую были снабжены крюками, которыми можно было атаковать, отведя в сторону основной клинок противника. Длина их в среднем составляла 90 сантиметров, они имели характерное сужение к острию и глубокий желоб вдоль клинка. Лезвия изготавливались из нескольких железных прутьев, переплетенных между собой, которые во время ковки сплющивались воедино. Такая техника делала меч гибким и очень прочным.

Среди мечей особо ценились булатные, которые менялись на драгоценные металлы по весу. Такие мечи передавались из поколения в поколение и наделялись сверхъестественной силой. Это оружие очень берегли, храня его в деревянных или кожаных ножнах. Мечам даже специально присваивались звонкие имена. Украшения клинков, выдавливаемые в процессе ковки, были незатейливы и представляли собой либо простые орнаменты, либо имя хозяина.

Мечи могли иметь только зажиточные викинги, обладающие к тому же недюжинной силой.

Копья викингов были двух типов: метательные и для рукопашного боя. У метательных копий длина древка была небольшая с закрепленном на нем металлическим кольцом, обозначавшим центр тяжести и помогающим воину придать броску правильное направление. Копья, предназначенные для сухопутного боя, были массивными, с длиной древка 3 метра. Для строевого боя использовались четырех – пятиметровые копья, а, чтобы они были подъемными, диаметр древка не превышал 2,5 сантиметра. Изготавливали древки в основном из ясеня и украшали аппликациями из бронзы, серебра или золота.

Стрелы VII–IX веков имели широкие и тяжелые металлические наконечники. Лук делался из одного куска дерева, обычно тиса, ясеня или вяза, тетивой служили сплетенные волосы.

Щиты обычно не превышали 90 сантиметров в диаметре и делались из одного слоя досок толщиной 6—10 миллиметров, скрепленных между собой, а сверху покрывались кожей. Прочность этой конструкции придавали умбон, рукоять и обод щита. Что такое умбон? Это полусферическая или коническая железная бляха, защищающая руку воина, обычно их прибивали к щиту железными гвоздями, которые с обратной стороны заклепывались. Рукоять для удерживания щита делалась из дерева по принципу коромысла, она пересекала внутреннюю сторону щита – в центре была массивной, а ближе к краям становилась тоньше. На нее накладывалась железная планка, часто инкрустированная серебром или бронзой. Для усиления щита по краю проходила металлическая полоса, прибитая железными гвоздями или скобами и сверху прикрытая кожей. Кожаный покров иногда раскрашивали цветными узорами.

Защитные кольчужные рубахи – бирмы, состоящие из тысяч переплетенных колец, представляли для викингов большую ценность и тоже передавались по наследству. Понятно, иметь их могли позволить себе только богатые викинги. Большая часть бойцов в целях защиты носили кожаные куртки или кожаные панцири, а порой обходились даже без них. Поножей или наручей викинги не признавали.

Шлемы викингов – металлические и кожаные – имели или закругленную верхушку с щитками для защиты носа и глаз, или заостренную – с прямой носовой планкой. Накладные планки и щитки украшались чеканками из бронзы или серебра. Рогатые шлемы никогда в бою не применялись, это вещь чисто ритуальная.

Сражались викинги под рокот бубнов или грохот барабанов, что производило дополнительное воздействие на психику врага, а управление в бою и отдача команд осуществлялась не только голосом, но и с помощью боевых рожков, а также сигнальных стрел.

Среди викингов выделялся особый тип бойца, их называли берсерками. По толкованию некоторых исследователей, Berserker (берсеркер, берсерк) переводится как «медвежья шкура» или «в медвежьей шкуре». Но это выражение не точное и не единственное.

Берсерки обладали не только дикой отвагой, но и страшной силой и несокрушимой мощью. Они всегда шли напролом, не уклоняясь и не отступая. Любая попытка встать им поперек дороги приводила их в злобное исступление. Именно в такие моменты на губах берсерков выступает пена, и они начинают нервно кусать край щита.

В рассказах о ранней истории Скандинавии подтверждение такому поведению берсерков найти несложно: в «Саге об Инглингах» можно найти описание, что в бою берсерки «рвались вперед без доспехов, грызли края щитов как бешеные собаки или волки, пуская пену изо рта, и были сильными, словно медведи или быки. Они убивали врагов с одного удара, но ни огонь, ни железо не могли ранить их самих. Они нападали стаей с ужасными воплями и воем, как дикие звери, и никто не мог их остановить».

Скальд Торбьерн Хорнклов в своей драпе (длинном стихотворении) о победе короля Харальда Прекрасноволосого в битве при Хаврсфьорде состоявшейся предположительно в 872 году, сказал следующее: «Берсерки рычали, / битва кипела, / облаченные в волчьи шкуры выли / и потрясали мечами».

Правда, их легендарная неуязвимость была точно очерчена простой и любому понятной формулой: берсерка нельзя ранить железом, и сжечь его тоже нельзя, зато можно насмерть забить крепкой дубиной, что часто и делалось. Если с мечами и были проблемы, то дубин было в избытке, и при необходимости найти крепкую дубину труда не составляло.

Саксон Грамматик связывал любое странное явление с колдовскими чарами, поэтому полагал, что ярость берсерков вызывалась напитком троллей. Сейчас это представляется невероятным, но до какого-то времени это объяснение многих устраивало. Никто не сомневался, что тролли могут запросто сварить что-то подобное. Со временем это обьяснение перестало быть убедительным, а интерес к феномену остался.

В 1784 году С. Эдман, сославшись на обычаи некоторых восточносибирских племен, высказал догадку, что и берсерки одурманивали себя настоем из мухоморов. Эта догадка так и не подтверждена никакими фактами, ибо в сагах нет упоминаний о психотропных средствах, но сама по себе теория понравилась и имеет немало сторонников до сих пор.

Разговоры на тему «Берсерки и мухоморы» продолжаются, и сторонники этого утверждения находят соблазнительные параллели между буйством берсерков под воздействием напитка из мухоморов и действиями, вызванными гашишем, грибами и современными наркотиками.

Так же расходятся и оценки, которые дают берсеркам.

В сагах о древних временах берсерки – отборные воины, телохранители короля (самый известный например – «Сага о Хрольве Жердинке»), но в родовых сагах, или в сагах об исландцах, они только мародеры и насильники.

В «Круге земном» («Историях норвежских королей», которые служат основным источником для скандинавских историков) Снорри Стурлусона есть такой отрывок: «Один умел делать так, что в битве его враги слепли или глохли, или их охватывал страх, или их мечи становились не острее, чем палки, а его люди шли в бой без доспехов и были словно бешеные собаки и волки, кусали щиты и сравнивались силой с медведями и быками. Они убивали людей, и их было не взять ни огнем, ни железом. Это называется впасть в ярость берсерка». Снорри Стурлусон практически открыто причисляет берсерков к людям одноглазого Одина.

У Николая Михайловича Карамзина по поводу достоверности рассказов Снорри сложилось, в отличие от историков скандинавских, совершенно иное мнение. «От летописей, достойных уважения, надобно отличать исландские саги, или сказки, весьма недостоверные».

Не могу с ним не согласиться. Использовать саги можно, и даже нужно, но уповать на них как на истину, тем более истину в последней инстанции, как минимум неразумно. Ибо кто отличит в них ложь от истины? Тут можно опираться только на логику, сходство действий людей в похожих обстоятельствах, сопоставление фактов и, конечно же, здравый смысл.

Но вернемся к берсеркам.

Пишут, что во время боя берсерк мог прийти в такое исступление, что его сила увеличивалась многократно, к тому же он при этом не замечал физической боли. Когда число сражающихся невелико и личные качества отдельных бойцов выходят на передний план, это большой плюс для предводителей, на чьей стороне сражались берсерки. При удачном стечении обстоятельств берсерк в одиночку мог решить судьбу отдельно взятой схватки. Да и напугать противника мог прилично. Но, как известно, в каждой бочке меда имеется своя ложка дегтя, и ложка эта была весьма приличной. Дело было в том, что в бою берсерк до такой степени не мог контролировать собственные действия, что становился угрозой не только для чужих бойцов, но и готов был перегрызть глотку своим же родичам или тем, кто сражался в данный момент с ним на одной стороне. От охватившей его неописуемой ярости и ненависти, усиленных всепоглощающим страхом, вызванным действием галлюциногенных веществ, берсерк крушил все подряд.

Это были не видения из ночных кошмаров, это была реальность.

Может быть, именно поэтому под термином «берсерк» со временем стал подразумеваться такой воин, который был подвержен приступам бешенства и необузданной ярости.

Срок жизни, отпущенный берсеркам, обычно был невелик, но они расставались с ней с легкостью.

А чего было горевать, если они твердо знали, что героически павших в битве валькирии приглашают в чертоги Одина, где расставшиеся с жизнью берсерки, днем восстав из мертвых, вновь предаются своей военной потехе (сражаются и убивают друг друга), а ночью даже те, кто погиб, оживают и веселятся.

Но Один привечал в своих чертогах не одних берсерков. Туда стремился после смерти попасть каждый уважающий себя норманн.

Неудивительно, что при такой философии почти три столетия – с конца VIII до второй половины XI в. – викинги своей отвагой, агрессией и быстротой наступательных операций вселяли ужас в народы Западной и Северной Европы, Африки, и Средиземноморья и становились постоянным бедствием. Поистине, поразительно, какие колоссальные территории они держали в страхе.

Корабли викингов появлялись всегда неожиданно и приближались к берегам противника так стремительно, что оказать организованное сопротивление просто не хватало времени. Преграды, казалось, рассыпались перед ними, как мел. Хорошо вооруженные бесстрашные северные воины, охваченные жаждой добычи и возглавляемые отважными и предприимчивыми вождями, в открытой схватке, без всяких хитростей военных, легко рассеивали неорганизованные толпы крестьян, не знавших военного дела и приученных больше обращаться с плугом, граблями и другими сельхозинструментами, а не с мечом и копьем.

Поэтому все попытки оказать викингам сопротивление поначалу были безуспешны.

Выбор был невелик: бежать или умереть, но умирать не хочет никто. Поэтому при первых же признаках приближения жестоких варваров, несущих только слезы, горе и страдания, жители, бежали сломя голову, покидая обжитые места, оставляя дома пустыми и темными, без единой души поблизости. Как свора псов, война, пожар и голод обрушились на города и деревни, еще совсем недавно в мире и покое.

Но если бежишь от беды, она сама бежит тебе навстречу. Викинги были настырны, они жестоко преследовали спасающихся от их ярости людей, со звериной лютостью отнимали у них последнее добро и обращали их в рабство. Викинги были храбрым народом, но могли быть и злобно-жестокими. О них говорили как о самых кровожадных тварях этого мира. Все, что они не могли захватить с собой, безжалостно уничтожали: убивали скот, сжигали дома.

Беглецам начинало казаться, что, куда бы они ни скрылись, ненависть викингов настигнет их везде.

Просьбы о пощаде и мольбы, обращенные к Богу, склонившихся перед крестом и энергично молящихся людей не имели никакого действия. Их крики заглушали голос моря, но ничто не могло спасти от занесенного для смертельного удара боевого топора. Воины, суровые, небрежные в одежде, с боевыми секирами в руках, не знали жалости и были чуждыми христианству и милосердию. Они могли с одинаковым хладнокровием убить и беспомощного старика, и девушку, на щеках которой еще пылал румянец стыдливости.

Ирландский хронист из Ульстера писал о нападении, происшедшем в 820 году: «Море извергло на Эрин [Ирландию] потоки чужеземцев. Не осталось ни одного залива, ни оной пристани, ни единого укрепления, укрытия, бурга, который не был бы наводнен викингами и пиратами».

Подобным набегам подверглись некоторые районы Англии, берега Шотландии, Ирландии, Уэльса, побережья Нортумбрии. Их нападения застали врасплох население приморских районов Франции и Германии, особенно тех, в которые еще никогда не вторгалась война.

Дальше стало не лучше. Вот лишь некоторые из «подвигов», совершенных скандинавами.

В 834 году флотилия датских кораблей проникла в глубь континента по притоку Рейна, дойдя до одного из самых богатых рынков в Западной Европе – Дорестада во Фризии. В Дорестаде находился монетный двор, где чеканили серебряные денье, как называли разменную монету Фризии. Без труда преодолев частокол, которым был обнесен город, викинги бросились прямиком к заветной цели, на штурм рынка. Опустошив все лавки и ограбив монетный двор, они захватили пленников и, оставив за своей спиной горы трупов и сотни умирающих, ушли, предварительно предав город огню. В дальнейшем набеги на Дорестад стали чуть ли не привычным делом. Вплоть до 837 года викинги возвращались сюда ежегодно.

В 839 году норвежский конунг Тургейс, прибывший в Северную Ирландию во главе большого флота, провозгласил себя, по словам западноевропейского хрониста, «конунгом над всеми чужестранцами в Эрин». Правда, порадоваться ему пришлось не так долго, как бы ему хотелось. Горе и отчаяние быстро поразили всех, кто попал под его власть. В 844 году вспыхнуло восстание местных жителей, утомленных властью иноземцев, и норвежский правитель был утоплен в море.

В 841 году датчане поднялись по Сене почти до самого Парижа. «…на рассвете 13 мая 841 года ошеломленные монахи наблюдали», как украшенные дьявольскими изображениями драконов корабли в утренней тишине поднимаются по Сене. В Руане скандинавы задержались всего на пару дней, чтобы разграбить и поджечь город, после чего продолжили свой поход, «развлекаясь разорением церквей и аббатств», как написано в анналах, унося с собой распятия с драгоценными камнями, рукописи с красивыми рисунками и золотые детали алтарей. Вскоре все дороги заполнили толпы монахов и горожан, бежавших в страхе перед боевыми топорами, мечами и копьями захватчиков.

В 842 году ими же был разграблен один из важных пунктов торговли с Англией – Квентовик.

В 842 году викинги захватили и сожгли еще один торговый пункт – Нант.

24 июня 842 года, в святой праздник в честь рождения Иоанна Крестителя, жители города слишком увлеклись увеселениями и не заметили, как корабли викингов скрытно приблизились к городским стенам. С неописуемой жестокостью скандинавские наемники Ламбера набросились на пирующих горожан и искромсали их на куски. Служителей церкви тоже не щадили. Викинги зарубили епископа у алтаря его собственного собора и подожгли колокольню. В сумерках они спустились на веслах к устью Луары; к этому времени их корабли уже тяжело оседали под грузом собранной за день добычи.

В 844 году флот викингов, состоявший примерно из ста кораблей, отплыл из Аквитании к северному побережью Испании и сделал попытку высадиться на побережье Галисии. Но не удалось. Однако, продвигаясь на юг, скандинавы за две недели подвергли разграблению Лиссабон, Кадис и атлантическое побережье Марокко. Затем они поднялись по Гвадалквивиру до Севильи – главного порта испанских мавров, завоевавших большую часть территории Испании к 711 году. Захватчики полностью разорили город, грабя мечети, убивая мужчин и уводя с собою женщин в качестве наложниц. Арабский историк аль-Якуб называя их маджус – неверными, язычниками, пишет о нападении на Севилью: «Аль-маджус, которые зовутся ар-рус, ворвались туда, захватывали пленных, грабили, жгли и убивали». «Море, казалось, заполнили темные птицы, – добавляет другой арабский хронист, – сердца же наполнились страхом и мукою».

Мавры терпели недолго и ответили нападавшим весьма достойно, обстреляв скандинавский флот сосудами с горящей нефтью и потопив 30 кораблей захватчиков. Это была победа! Эмир Абд-аль-Рахман II повесил захваченных в плен викингов на финиковых пальмах Севильи.

Союзникам в Северную Африку гордый своим деянием арабский эмир послал двести отрубленных скандинавских голов, в том числе голову их предводителя. Это должно было послужить лучшим доказательством того, что Аллах помог ему уничтожить свирепых маджус в отместку за их злодеяния, переполнившие чашу его терпения. Память об этом поражении в течение полутора десятков лет удерживала викингов от следующей экспедиции в арабские воды.

В 845 году викингами-датчанами был разграблен и сожжен Гамбург. Архиепископ по имени Ансгар, названный Апостолом Севера, бежал из города вместе с монахами, а вот его прекрасная библиотека погибла в огне.

В это же время легендарный викинг Рагнар (или Регнар, как кому больше нравится) Лодброг и его флотилия из 120 кораблей вторглись в Северную Францию и, поднявшись по Сене, захватили Париж.

Все случилось в середине марта. Карл Лысый, ставший королем западных франков буквально два года назад, узнав, что к городу приближается флот Рагнара, спешно собрал армию, готовясь дать врагу решительный бой. Стратегия, судя по всему, не была его сильной стороной. Он неразумно разделил свою армию на две части для обороны обеих берегов Сены. Но викинги Рагнара действовали более разумно, чем их противник, они, пользуясь сложившимися обстоятельствами, сначала разбили меньшую группировку неудачливого монарха, захватив при этом 111 пленников. А потом, устроили перед второй частью франкской армии, отрезанной от них, страшное представление. Рагнар принес только что захваченных пленников в жертву Одину, повесив их на виселицах, наспех сооруженных на берегу реки. Франкским воинам оставалось лишь наблюдать за этим действом. Дальнейшего сопротивления Рагнар не встретил. 28 марта, в Пасхальное воскресенье, он опустошил Париж. Чтобы только датчане ушли Карл предложил им неслыханный выкуп в 7 тысяч фунтов серебра. Те согласились. И Рагнар, сжимая в руках перекладину от городских ворот Парижа, захваченную в качестве сувенира, покинул город. Его корабли буквально ломились от франкского серебра.

В 859 году красные паруса викингов появились в водах Западного Средиземноморья, у берегов Испании, Балеарских островов, Марокко и в устье Роны. Они даже поднялись по ее течению на 260 километров.

В 859 году престарелый датский пират Бьерн Железнобокий вернулся в Иберию во главе флота из 62 кораблей с форштевнями в виде драконов. Пройдя Гибралтарский пролив, его войско разграбило сокровищницы большой мечети Альхесираса, после чего пронеслось ураганом по Северному Марокко, захватив рабов на продажу. Затем разбойники опустошили южное побережье Франции и отправились вдоль итальянского побережья к устью реки Арно, по пути разорив Пизу, Луну и Фьезоле. Судя по арабским источникам, датчане в конце концов достигли берегов Греции и Египта.

В 860 году норвежцы под предводительством вождя по имени Хастинг разграбили Пизу (Северная Италия).

В 861 году викинги добрались до Пампелуны в Пиренеях и захватили в плен местного правителя.

В 866 году норманны захватили Йорк, казнив короля Нортумбрии Эллу. Датский историк конца XII века Саксон Грамматик повествует, что сыновья Рагнара Лодброга якобы отомстили королю Нортумбрии за то, что он погубил их отца, попавшего к нему в плен и брошенного им в яму со змеями. Но это – позднейшая легенда, сколько в ней правды, никто не знает, а вот то, что с независимостью Нортумбрии – королевства на Севере Англии – было покончено, это факт.

В 870 году датское войско вторглось в Уэссекс. Его возглавляли восемь конунгов и около двадцати ярлов, а весь флот состоял из нескольких сот кораблей.

Среди северных конунгов были такие легендарные вожди, как Бьерн Железнобокий, Ивар Бескостный, Сигурд Змееглазый, Хальфдан, а также Ивар и Убба Рагнарссоны, братья Хальфдана. Под шлемами их воинов хмурились злые жестокие лица, мечи висели на поясах, готовые в любую минуту покинуть ножны, а в руках имелись крепкие топоры.

В тот год великие замыслы Хальфдана были близки к исполнению, но англосаксы были не робкого десятка и не утратили отваги, им удалось остановить наступление викингов.

Военные действия шли с переменным успехом. Правителям Уэссекса, братьям Этельреду и Альфреду, удалось нанести поражение противникам. Говорят, то была великая битва. Согласно англосаксонской хронике, датчане сражались против англосаксов девять раз, в том числе в битве при Эшдауне 8 января 871 года. Это сражение долго не начиналось, хотя обе стороны рвались в бой. Причина была в том, что король Этельред I не хотел вступать в сражение, до тех пор пока не закончатся обедня и торжественное богослужение. Около пяти часов его младший брат Альфред находился на коне во главе войска и сдерживал его. Наконец появился король и дал сигнал к началу сражения. Англосаксы сражались отчаянно. Исход долгой и кровавой битвы решила отвага Альфреда. Один конунг викингов и пять ярлов были убиты. Хальфдан так и не смог завоевать Уэссекс и вынужден был заключить перемирие с Альфредом Великим, новым королем Уэссекса. Враг был посрамлен, и в сердцах людей вновь пробудилась надежда, однако значительная часть Англии вместе с Лондоном находилась в руках датчан.

Осадой Гента началось тринадцатилетнее хозяйничанье норманнов во Фландрии и примыкающих областях Франции, на Рейне и Мозеле. Хронист, рассказывая о бедствиях, обрушившихся на население, восклицает: «Отчаяние охватило франков: казалось, что христианскому народу пришел конец». Злосчастный край своими набегами терзая, викинги осаждали крепости и замки, и вся страна, лишенная защиты, перед таким буйным противником трепетала.

Жестокость викингов прославилась. Неприученные бояться за свою шкуру, недоверчивые и кровожадные, коварные и жестокие, викинги, чаще одерживали победы, чем терпели поражения. От них не было спасения, не было надежной защиты, поэтому скандинавы в короткий срок снискали себе славу непобедимых.

«Все больше кораблей, все шире нескончаемый поток викингов, – писал монах Эрментариус в 60-х годах IX века. – Повсюду паству Христову режут, жгут и грабят».

Пораженные легкостью, с которой викинги достигали своих целей, хронисты значительно преувеличивали численность воинов и кораблей. Любившие море и не боявшиеся его, северные народы стали настоящей головной болью для более цивилизованных государств.

Духовенство, ввергнутое в бездну отчаяния, молилось: «Боже, избави нас от неистовства норманнов!»

Как описывали викингов западноевропейские хронисты и с какими чертами они вошли в историю, уже понятно.

У викингов на этот счет было другое мнение. «Это же разбойничество тогда не за бесчестное почиталось, что принцы не для обогащения то чинили, но для показания себя, что могут добрыми вождями и владетелями быть» (В.Н. Татищев).

Так что и сейчас есть те, кто видел и будет видеть в них героев, ведь доблесть, которую они проявляли, будут помнить и в грядущих веках. Тут каждый вправе сам сделать свой выбор.

Можно добавить лишь то, что «подвиги», совершенные викингами, отнюдь не выглядят чем-то исключительным: война, грабеж, истребление населения были повседневной действительностью Европы в раннее Средневековье. Да и в остальном мире происходит все в точности то же самое.

Но западные хронисты приписывали викингам все бедствия, испытываемые населением, каковы бы ни были истинные их причины. Приговор, который они вынесли северянам, прост и понятен: викинги – это гнусные грабители и насильники.

Вернемся к походам викингов.

То, о чем вы только что прочитали, далеко не полный перечень совершенных викингами походов в этот период. Как вы успели заметить, практически все это Европа, и по большей части Европа Западная. А какая информация у нас о походах викингов на Русь?

Как вы видите, упоминаний насильственного проникновения викингов на восток Европы, о Руси и ее территориях, а также славянских городах и княжествах здесь нет, а ведь расстояния, разделяющие нас и викингов, не так уж велики. Но про земли славян ничего интересного не сообщается в западных хрониках. Возможно, это было им неинтересно. Возможно. Но про Прибалтику информацию найти можно.

Например, согласно сообщению архиепископа Гамбург-Бременского Римберта (автора «Жития святого Ансгара»), лично побывавшего в Швеции, вечно воинственное племя куршей было около середины IX века подчинено шведами, но затем восстало и освободилось от их власти. Еще архиепископ Римберт упоминает о походе шведского конунга Олуфа, который, по его словам, сжег пункт под названием Зеебург («морская крепость»), где якобы находились не менее 7 тысяч воинов. Цифра явно завышенная. Но, как археологическими, так и другими письменными данными, подтверждено, что шведская экспансия на южное побережье Прибалтики началась задолго до эпохи викингов.

Высадка викингов в Дублине. Художник Дж. Уорд

Ничего удивительного в этом нет. Плавание по Балтийскому морю было делом не сильно сложным, и вполне естественно, что шведы легко пересекают его и основывают опорные пункты на южном его побережье.

Возникает вопрос: что было нужно здесь именно шведам? Ведь веселого грабежа при заметном обогащении в этих местах никак не получалось. Может быть, шведы, злобные и коварные, пришли распространить власть своих королей на берега и земли, лежащие на Востоке? В чем интерес викингов к этому региону?

А интерес у них был, и интерес нешуточный.

Отсюда шведские торговцы и воины двигались на Днепр по Западной Двине (Даугаве) и по Днепру шли к Черному морю, в Византию. Был и другой вариант – через Финский залив, по Неве, в Ладожское озеро, к Старой Ладоге, расположенной при впадении Волхова в Ладожское озеро, и из нее – к верховьям Волги. А уже по Волге путь их лежал в Каспийское море, к Арабскому халифату.

У кого-то из читателей уже наверняка возник вопрос: почему я так много времени и места отвожу разбойным деяниям викингов, ведь наша книга о Руси и варягах?

Ответ прост. «Викинги» и «варяги» – слова-синонимы. То есть это одни и те же народы, одни и те же нации, одни и те же люди.

«Во Франции “северные люди” были известны под именем норманнов, в Англии их звали датчанами, независимо от того, из Дании или Норвегии они приплывали на своих быстроходных кораблях. В Ирландии их называли финнгалл («светлые чужеземцы» – норвежцы) и дубгалл («темные чужеземцы» – датчане), в Германии – аскеманнами, в Византии – варангами, на Руси – варягами».

Все нации и народности без лишних раздумий используют для обозначения скандинавов какое-нибудь одно собирательное название. Это вполне объяснимо. Тем, кто, исполненный праведным гневом или, наоборот, полный неизбывной печали, описывал злодеяния, которые творили в их краях северяне, было совершенно безразлично, из какого конкретно они фьорда, или из какого конкретно народа и клана явились эти чудовища.

Это никакой не секрет, и никакая не новость. Как говорится, это всем давно известно и никому уже не интересно. Вот только для данной книги это важный факт, и мы его зафиксируем.

Глава 2
Варяги

Перейдем к варягам.

По мнению большинства историков, несколько столетий назад на Руси словом «варяги» называли вообще всех неславянских пришельцев «из-за моря», из северо-западных стран. Действительно, во многих отношениях даны, шведы и норвежцы говорили на одном языке, исповедовали одну религию, соблюдали одни законы. У них были общие героические песни и исторические предания. Важно заметить, что «северный язык» был в ходу только на определенной, достаточно небольшой территории, и заканчивался там, где кончались норманнские земли. Со славянским он имел мало общего.

Выступление в поход. Варяжское море. Художник Н.К. Рерих

А летописец так прямо и пишет, что «по Варяжскому же морю сидят варяги».

«Ясно, что это имя у него есть общее: варяги живут по Балтийскому морю к востоку, до предела Симова, и к западу, по тому же морю живут до земли Английской – вот границы варягов! Мы знаем, и летописец знает, что в этих пределах живут шведы, норвежцы, готы, летописец их именно и называет до англичан. Итак, варяги летописца суть скандинавы», – продолжает мысль летописца С.М. Соловьев.

А дальше было неважно. Ведь все они были на одно лицо. Кому было нужно отделять свеев от финнов, а данов – от фризов? Да и зачем? Если славяне уже окрестили всю эту опасную братию словом «варяги», объединяющим всех скандинавов воедино. И термин это собирательный.

Дальше все как обычно: название понравилось, прижилось и несколько расширило свое значение. Так стали называть и наемников, ищущих хорошо оплачиваемой службы и стабильного заработка. За смелость и мужество нужно платить щедро, за верность тоже, и это продававшие свой меч бойцы знали хорошо. Чаще всего это были конунги, которым по разным причинам не осталось ничего, кроме меча, и которые, набирая дружину, пускались к соседним берегам добывать себе этим самым мечом славу и богатства. Багровый пламень заменял им сердца, и каждый из них стремился завоевать себе место под солнцем. Их воины, закаленные суровой походной жизнью, непривередливые в быту, с легкостью переносящие неудобства и лишения. А такие бойцы нужны всем, кто готов за это платить, особенно тем государям, кто часто воюет с соседями. И богатые правители не скупились, покупая золотом верность норманнов.

Словарь Брокгауза и Ефрона определяет понятие «варяги» именно с этих позиций: «Варяги – Варяги, поздн. вареги, визант. варанги, скандин. вэринги (vaeringjar), арабск., грузинск. варанг, латинск, varingi. – Этим именем обозначались первоначально выходцы из Скандинавии, отчасти дружинники, поступавшие в русскую и византийскую военную службу, отчасти купеческие гости. Мало-помалу это название стало служить для обозначения католической веры и скандинавов вообще. В Poccии под этим именем по преимуществу разумелись шведы (еще в XVII веке)».

Почему именно шведы, об этом будет разговор чуть позже. Это тоже вопрос для нашей книги немаловажный, и мы его еще коснемся.

Подведем промежуточный итог.

Итак, варяги – выходцы из Скандинавии, и не конкретно, какая-то отдельная народность, а все в целом. Практически по географическому принципу: шведы, даны, норвежцы, квены, белги, готы (с острова Готланд), а также англы и фризы. То есть те же викинги.

Ничего нового в том нет. Так происходило в прошлых столетьях, происходит и в наше время. Мало кто из россиян отличит с большой долей вероятности литовца от латыша, а латыша – от эстонца. Да и не нужно. Всех им мы называем одним словом: прибалты. Это, так сказать, в разговорах, в быту. То же самое с таджиками, туркменами и узбеками. Их ведь всех тоже мешают в одну кучу и называют одним словом, невзирая на национальность. То, что так было всегда, подтверждают и классики.

Выдающийся русский писатель Николай Васильевич Гоголь в «Вечерах на хуторе близ Диканьки» писал: «Немцем называют у нас всякого, кто только из чужой земли, хоть будь он француз, или цесарец, или швед – все немец».

То же самое было и при Петре I, когда немцем именовали даже петровского друга, шотландца Гордона. Недосуг было разбираться в его принадлежности. Шотландец он или ирландец, а может, и голландец, но для русских он немец.

С этим определением вопросов больше возникнуть не должно. Но тут на повестке дня встает другой вопрос, на который ответ можно найти далеко не всегда: почему на Руси и в Византии всех «северян»-викингов объединило именно это название?

А отсюда резонно напрашивается следующий: что конкретно это название может обозначать?

Тут нам на помощь незамедлительно приходит Татищев: «Еще же и сами шведы о себе сказывают, что они варги, или варяги, издревле именовались, как в Библиотеке шведской, внятнее показано, что варг зовется волк, а образно разбойник». Дальше он дает более подробное разъяснение, развивая свою мысль: «И здесь то во внимание принять надлежит, что в древнем языке не всегда значит волка, но разбойника и неприятеля. Ибо скандинавцы почти беспрестанно в морском разбое упражнялись, отчего варгами и отечество их Варгион, или Варггем, могло называться». И в заключение своей мысли приводит следующее соображение: «И это, как сам промысл разбойничества, так имя варг и варгион не было поносное или зазорное, как Библиотека шведская и Страленберг о том показали».

«Что сего имени касается, то оное не конкретно Швеции, но из разбойничества на море данное, то равно и финнам могло оное по тому же промыслу дано быть, ибо разбойников волками едва не всюду именовали, как например видим в Вандалии народ готический варги и предел Варгия, а славянами испорчено вагры и переведенно волчьи именованы».

Волк, или разбойник, – вот самое точное определение, объединяющее в понятии славян все северные народы.

Есть еще много различных толкований варяжского имени, но их мы рассматривать не будем, за неимением интереса. Упомянем лишь об одном из толкований слова «варяги», как наиболее неожиданном. У Н.М. Карамзина можно найти следующий пассаж: «Некоторые (видимо, историки. – Прим автора) хотели производить его от Финского слова Варасъ, т. е. вор: ибо не только Скандинавские витязи, но и самые Короли их не стыдились быть разбойниками, и часто опустошали Эстонию. На пример: «Король Гейдерих с сильным войском разбойничал на восточных берегах моря Балтийского,» сказано в Hervarar Saga, гл. XIII. Финны конечно могли так назвать их; но трудно вообразить, чтобы сами Норманы приняли сие бранное, чужеземное имя и назвались им в России, где Князья их властвовали, и в Константинополе, где они хранили дворец Императоров» (Н.М. Карамзин).

Могу только согласиться с уважаемым историком и его логикой.

Кстати, «волк», в отличие от слова «вор», ни уничижительным, ни откровенно бранным не выглядит, есть в этом определении и гордость, и сила, то, что должно внушать страх и уважение окружающим. В этом названии есть определенная степень бравады, что так любима северными народами. К тому же волк, пожалуй, единственный из хищников, кто нападает на добычу, которая много крупнее его.

Будем считать, что итог определения понятия «варяги» нами подведен. «Перейдем теперь к точнейшим указаниям нашего начального летописца о расселениях восточных славянских племен, вошедших в состав Русского государства» (С.М. Соловьев).

Для чего нам это нужно? Для того чтобы понять суть начального конфликта и соприкосновения варягов и славян.

Глава 3
Славяне

Пришла пора поговорить о славянах. Но как можно представить в коротком обзоре жизнь большого народа, дух государства, и волнение давно минувшего времени? А посему всю историю славян от начала времен ворошить не будем. Незачем. Вспомним основные вехи. Чтобы освежить память.

Большую часть информации нам представляют древние легенды, относящиеся ко временам, когда славяне обитали еще на берегах Дуная. Но легенда легенде рознь. Как пример приведу одну из таких, не особо часто в трудах историков встречающуюся, а потому в зубах не навязшую и довольно интересную как трактовка. Хотя, сказать по совести, больше всего она напоминает сказки индейцев Южной Америки или мифы Древнего Египта.

Как говорит Н.М. Карамзин: «Предлагаем здесь выписку из оных для любопытных».

Итак.

«От правнука Иафетова, Скифа, произошли пять братьев и Князей, именем Словен, Рус (самые мудрейше и храбрые), Болгар, Коман, Истер. Все они жили на берегах Черного моря до 3099 году от С.М. В сие время Словен и Рус с народом своим оставили древнюю отчизну, ходили по странам, обозревали безмолвные пустыни как орлы быстрокрылатые, 14 лет искали селения по сердцу своему, и наконец пришли к озеру Мойску. Тогда волхвование открыло им, что сие место должно быть для них отечеством. Словен поселился на реке Мутной, основал город Словенск, и назвал реку Мутную Волховом, проток ее Волховцем (по имени двух сыновей), другую реку Шелоною, а озеро Ильмером (в честь жены своей Шелоны и сестры Ильмеры). Старший сын был лютый чародей, принимал на себя образ крокодила, скрывался в реке, топил и пожирал людей, не хотевших обожать его как Перуна. Он жил в особенном городке на берегу реки, в том месте, которое именуется Перынью, и где язычники поклонялись ему. Они уверяли, что Волхов сел в боги; но мы знаем, что бесы утопили его в реке. Над телом злого чародея, волнами изверженном в Перыни, злочестивые отправили тризну и насыпали высокую могилу, которая через три дни провалилась в ад. Именем Волховцева сына, Жилотуга, назван особенный проток реки Волхова, где он утонул младенцем. Скоро ужасный мор опустошил землю Словенскую; остальные жители ушли на Белые воды, т. е. Белозеры, или Тинное озеро, и назвались Весью; друге на Дунай, к древним племенам своим; а в Словенск и в Русь обитали тогда одни дикие звери. Через некоторое время Словени возвратились на берега Волхова и привели с собою многих Скифов и Болгаров; но скоро Белые Угры явились в страну их и разорили оную до конца. Тогда Словени Черноморские, услышав о запустении отечественной земли своей, опять пришли туда с бесчисленным множеством Скифов, Болгаров и всяких иноплеменников, поставили новый город, от старого Словенска вниз по Волхову с версту, дали ему имя Великого Новаграда, и выбрали старейшину, Князя Гостомысла. Некоторые из них назвались Полянами, друге Кривичами, Сербами, Болгарами, Чудью, Мерею, Лопью, Мордвою; земля Русская, свергнув в себя ризы сетования, облеклась в порфиру и виссон, уже не вдовствуя, но опочивая много лет с мудрым Гостомыслом. Сын его, Словен, построил в земле Чудской город Словенск, и через 3 года умер; а внук Гостомысла, Избор, переименовал сей город Изборским, и также в юности умер от жала змеи». Очень увлекательно, но совсем не познавательно.

Поневоле хочется продолжить это печальное повествование словами В.С. Высоцкого: «Вот такую притчу о Востоке рассказал мне старый аксакал, даже сказки здесь, и те жестоки, думал я…»

«И многие верили сим нелепостям!» – восклицает в недоумении расстроенный Н.М. Карамзин.

А что делать? Если такие предания существуют, значит, всегда найдется и тот, кто прочитает их не как страшную сказку, а как правдивое предание, дошедшее до нас из глубины веков, а значит, может воспринять за чистую монету и поверить.

Есть еще одно, не менее дивное, предположение, которое сообщает тайну происхождения славян.

Слишком уж это предание отзывается сказками.

Перейду сразу к делу, возьму быка за рога, без лишних предисловий. Что же в нем говорится? «Ведьмы, как мы увидим ниже, переселились именно на Черторыю, при Чертовом беремище, и пленили собой враждебную Готам силу. Иорнанд утвердительно говорит, что вражья сила, бродя по степям (spiritus immondi per eremum vagantes), сочеталась с ведьмами и произвела на свет то зверское племя, которое сначала было очень ничтожно и принадлежало к числу людей, только по имени, означающем словеных. Это сказочное предание, как мы уже заметили, напоминает и повествования Геродота о Скифах, произшедших от союза Иракла с русалкой Эхидной, полудевой, полурыбой, и о Сарматах, произшедших от сочетания благорожденных (έλευΟρων) Скифов с Амазонками (Άμαζόνες).

Странно верить в существоваше Амазонок; но нельзя же и не верить, зная, что История полна метаморфоз. В иносказательных преданиях часто скрывается истина, как святыня от изуверов и как сокровище от хищников».

Но перейдем к рассказам о тех временах более серьезных историков. Погрузимся в глубь веков, откуда ключ жизни идет: «Славянское племя сохранило предание о своем первоначальном пребывании на берегах Дуная, о движении оттуда на север и потом о вторичном движении на север и восток, вследствие натиска какого-то сильного врага». Случилось это дело в VII веке.

Данные археологии подтверждают начало миграции славян на восток именно в это время.

О самих скитаниях славян известно мало. Но нас интересуют не столько сами скитания, сколько конечная цель их похода.

Куда они отправились?

«Одни сели по Днепру и назвались полянами, а другие – древлянами, потому что сели в лесах; далее сели между Припятью и Двиною и назвались дреговичами; некоторые сели на Двине и назвались полочанами, от имени речки Полоты, впадающей в Двину. Часть славян села также около озера Ильменя и прозвалась своим именем – славянами, эти славяне построили город и назвали его Новгородом, остальные славяне сели по Десне, по Семи, по Суле и назвались севером или северянами».

Но и это был еще не конечный итог: «…от полочан» расселились кривичи по верховьям Волги, Двины и Днепра – «от них же кривичи», от кривичей на юг, по Днепру и его притокам – северяне. Следовательно, если принимать буквально известие летописца, то выйдет, что славянское народонаселение двигалось по западной стороне Днепра на север и потом спускалось на юг по восточной стороне этой реки. О других племенах – дулебах, бужанах, угличах и тиверцах, радимичах и вятичах – летописец сначала не упоминает ни в первом, ни во втором известии».

«Каждый жил с своим родом, отдельно, на своих местах, каждый владел родом своим».

«У восточных славян, очевидно, не позже VIII века появились свои княжения. У полян было свое княженье, у древлян – свое, у дреговичей – свое, у славян – свое в Новгороде, у полочан – свое» (С.М. Соловьев).

О других славянских племенах поговорим позже. Когда придет их черед. Вернемся к полянам. Это племя среди других славянских племен имеет для нас особое значение, потому что основанный полянами Киев со временем стал главным городом Русской земли.

Адам Бременский так и пишет: «этот столичный город Руссов Hunigard называет Chiven».

И хотя Софийская Новгородская летопись пытается уверить нас в том, что город Киев построили варяги, не поверим ей и воспримем эту запись как досадное недоразумение. Составитель просто совершенно неправильно истолковал происходящее.

О построении Киева есть и другие версии. «Стриковский и некоторые другие писатели полагают, что Kиев построен около 430 года». «Но мы не видим нужды отвергать сказание Нестора, который приписывает строение Киева Славянским Полянам (следственно не Варяги, как сказано в Софийской Новгородской и в некоторых новейших летописях, а Славяне были первыми жителями сего города)» (Н.М. Карамзин).

По мнению Нестора, Kиев основан тремя братьями: Кием, Щеком и Хоривом, у которых была сестра Лыбедь.

«И был около града (Kиева) лес и бор великий, и они (братья-жители) занимались звериным промыслом; ибо были мудры и смыслени; от них Поляне-Кыевы и до сего дни».

Из трудов польских историков, Длугоша и Стриковского, можно также узнать и другие подробности о том, что «Щек создал город Щековицу, Хорив Хоривицу или Вышегород, а сестра их город Лыбедь». Николай Михайлович Карамзин приходит по этому поводу в негодование. «Совершенная басня! Таких городов не бывало в России; и Нестор пишет, что все три брата построили один Киев» (Н.М. Карамзин). Известного русского историка легко понять.

«На речке Лыбеди стоит загородный дом нынешнего Киевского Митрополита. Сие место называется Шулявшино, окружено рощею и служит гуляньем для Киевских жителей» (Н.М. Карамзин).

Братья Кий, Щек, Хорив и сестра их Лыбедь.

Старинная гравюра

При Киеве, продолжает Нестор, «был перевоз на ту сторону Днепра; почему и думают, что Кий был простой перевощик. Если б он был перевощик, то не ходил бы к Царюграду; но он княжил в роду своем (т. е. был Kиевским князем). Когда он ходил к Царюграду и при котором царе – не ведаем; но ведаем только о том, по сказаниям, что он принял великую почесть от царя».

Очень возможно, что Кий назван перевозчиком только по той причине, что контролировал переправу через Днепр. Переправа через водное препятствие была по тем временам делом прибыльным. И это совершенно не значит, что Кию самому нужно было перевозить путешественников, их товары и грузы. Для этого у него были люди.

Продолжу отрывок: «При возвращении из Царьграда, ему (Kию) понравилась местность на Дунае где он и срубил небольшой городок (т. е. крепостцу) и намерен был поселиться тут с родом своим; но близ живущие воспротивились этому. Дунайцы и до ныне называют это место Городище Kиевец».

Оставим пока полян с Киевом и перейдем к повествованию о славянском племени, первом из всех вступившем в тесный контакт с варягами.

Славяне ильменские – так называли жителей Ладоги и окрестных мест. Они удерживали родовое название, отличающее их от чужеплеменников-финнов, которыми были окружены. «Чудь, меря, весь, мурома, черемись, мордва, пермь, печора, ямь», сюда же можно добавить не меньший список народов скандинавского происхождения. Все их соседи были сплошь инородцы.

Ильменские – потому что именно на берегах мирно спящего озера Ильмень, чьи истоки – в глубине времен и безмерности пространств и чья безбрежная водная гладь повергла в изумление пришедших славян, пришедшие основали свое первое поселение и стали жить у его тихих темных вод, отражавших яркий свет ночных звезд. Может быть, молочных рек, что текли бы между медовыми берегами по изумрудам и сапфирам, здесь не наблюдалось, серебро и золото не стлались на поверхности земли, но зато воздух был чист, небо ясно, жизнь беспредельна.

Чего же, кажется, лучше?

Славяне, прочно обосновываясь на северо-западной окраине Руси, заселили все побережье, расселяясь в лесистых поймах вокруг, на холмах и в лесах.

Со временем в этих местах оказались и шведы. Они появились на побережьях Ботнического залива и в Восточной Прибалтике, на Ладожском озере, по берегам Днепра и Волги незадолго до 839 года. Определить время их прибытия с точностью до года сложно, практически невозможно. «Сага о Инглингах» упоминает о шведских конунгах, которые ходили войной в те края. Снорри Стурлусон, главный сказочник Скандинавии на тот период, рассказывая о полулегендарном Иваре Широкие Объятия, приписывает ему власть не только над Швецией, Данией и Нортумбрией, но и завоевание чуть ли не всей Германии, а заодно и русских земель в районе Ладоги. Однако, мне думается, вероятность подобного чрезвычайно мала. Нельзя все, что говорит Снорри, принимать за чистую монету, во многом можно и усомниться. Его главное дело – вплетать дела земные в многоцветный ковер истории, его как скальда, как истинного художника, больше волнует, чтобы история, рассказанная им, была как минимум занимательна, а уж насколько правдива она… Каждый рассказчик знает, что красиво не приврать – истории не рассказать. Снорри умел рассказывать, поэтому его имя известно и в наши дни. Может, он и не Гомер, но тем, кого интересуют старинные саги Севера, подвиги и приключения, его имя говорит о многом.

Одним словом, шведы прибыли и стали понемногу обживаться. Так земли ильменских славян невольно стали граничить с разрозненными поселениями варягов, и те, закрепившись на местах, возжелали земель, занятых их соседями. Ненависть и постоянная борьба были еще впереди.

Предания молчат о том, как восприняли славяне весть о приходе нового врага. Может быть, они не испытывали ни малейших опасений, думая, что при необходимости без труда отправят пришельцев туда, откуда они пришли. За море.

Славяне, гордые и независимые, были хорошо знакомы с оружием, они готовы были дать отпор любому обидчику, будь то викинги, дикие звери или даже их собственные сородичи из других мест, претендующие на занятые ими территории.

Известий об этом периоде славянской истории крайне мало, они больше смахивают на легенды, однако все укладываются в общую линию того, о чем написано ранее. Настоящей дружбы между двумя народами не получилось, но некоторые выгоды от общения были.

Глава 4
Викинги и море

Шведы не сидели дома. По всей Скандинавии было в те времена множество неспокойных мужчин, жаждущих приключений и риска, мужчин, которых тянуло на подвиги, чтобы измерить силу свою и доблесть свою, не желавших мириться с застывшими рамками не только внутренних границ, но и внешних. Для Скандинавии это вообще была эпоха, породившая вождей, обладавших невероятной энергией и отвагой. Людей со страшной жаждой жизни, беззаветно любивших чужое богатство и при этом способных долгие месяцы подвергать себя лишениям, связанным с воинскими и торговыми походами. Они готовы были даже на жертвы, лишь бы избежать затхлой, по их мнению, из-за своей неподвижности мирной, оседлой жизни.

Кораблевождение, как и торговля со всеми, до кого только можно доплыть, – это всегда авантюра, ставящая на карту не только товар, но и саму жизнь. Для успеха предприятия нужны были крепкие нервы и железная воля. Морские просторы и речные артерии стали испытанием мужского характера, а заодно – школой для отсева и отбора лидеров. Заставить себя подняться на корабли и отправиться в рискованный военный поход по чужой, враждебной земле отважится далеко не каждый.

Викинги, ведомые собственной удачей и личным мужеством, на быстрых судах избороздили вдоль и поперек все доступные в те времена земли. На своих кораблях они заплывали так далеко, как только могли. И расстояния были солидные. Так что скандинавским народам заслуженно принадлежала слава лучших мореходов того времени.

«Олай Верелий в Герворар саге (стр. 47) сказал: “Для тогдашнего века нормой было, что чаще оружие употребляли, чем в причинах разобраться пытались, и мира сносить не могли. Когда же намерение к тому имели и случая с соседями драться не было, то на море разбойничали, в далекие места заплывали. Была у них превеликая способность к плаванию не только на берегах моря Балтийского и Западного, но и между всею Скандинавиею в больших и малых озерах, и больше они жили на воде, нежели на полях”» (В.Н. Татищев).

Викинги. Художник У. Ричел

Смерть представлялась большинству из них чем-то далеким и нереальным, почти невероятным. Что такое Скандинавия того времени? Холод, долгие темные зимы, огромные расстояния, волки, но скандинавы были стойки и выносливы, они пережили морозы, не испугались волков и выдержали все то, что им пришлось претерпеть друг от друга, именно в этих местах вызревала мечта о власти и величии. По их верованиям Бог Один собирает души умерших воинов у себя за столом и место, где они пируют, зовется Вальгалла. Один думал об этом и наделил их большой выносливостью и силой. Твердые волей, стойкие, упрямые, скорые в дружбе и в гневе, коварные, неутомимо трудолюбивые, легко переносящие боль, голод и лишения – вот что отличает скандинавов среди других европейских народов.

И если на территории Скандинавии таким людям не находилось места, то они должны были либо погибнуть, либо найти себе другое место для жизни. Были и те, кто покидал суровый полуостров не навсегда, им было куда вернуться, но они хотели отобрать или купить у ближних и дальних соседей то, что помогло бы им скрасить жизнь на Родине.

Одно из направлений их экспансии проследить даже сейчас несложно: Готланд, Прибалтика, а затем – к русским рекам, и по ним – к Черному и Каспийскому морям. Пока варяги появлялись на великом водном пути из Балтийского моря в Черное только в виде малочисленных дружин, искавших мелкой добычи, без мысли основать прочное владение в землях, лежащих по восточному пути.

Торговые, как и воинские, походы требовали хороших кораблей и хороших моряков. Скандинавы имели в изобилии и то и другое. Они сооружали превосходные суда, легкие и маневренные, прекрасно подходившие для набегов на побережья. Такие корабли могли покрывать 120 миль в день, а небольшая осадка корабля позволяла им спокойно войти в самую мелкую реку и пристать к берегу в любом месте, где вздумалось бы высадиться команде. Благодаря жесткому массивному килю и подвижным соединениям корпуса корабли викингов были прочными, но гибкими.

Высеченные в камне изображения, относящиеся к началу VIII века, запечатлели на своей поверхности корабли викингов, летящие по волнам под квадратными парусами. Такой парус был сделан из тяжелой шерстяной ткани и укреплялся сетью канатов. При необходимости парус можно было укоротить. Такой корабль мог плыть даже против ветра.

Надо сказать, что полагались викинги не только на одни паруса, но и на крепость рук. Гребцы располагались по бортам с каждой стороны, а весла были подобраны так, что касались воды одновременно. Они были не закреплены в уключинах, а вставлены в специальные отверстия, которые при необходимости можно задраить. Весла были очень длинными. Работа с ними требовала большой физической силы и умения. Грести на таких тяжелых судах было невероятно трудно. Необходима была полная согласованность движений всех гребцов, иначе весла натыкались друг на друга, и вся система превращалась в отчаянную неразбериху. Одновременность и ритмичность гребков достигали совершенства. Десяток длиннейших лопастей в один и тот же миг шлепались в воду. Вероятно, требовалось немало времени, чтобы достичь такого высокого мастерства. Помимо длительной тренировки, это искусство требовало еще и железной дисциплины. Каждый гребец корабля был в большом почете.

Набег викингов. Художник Ф. Леке

Только физически развитые мужчины, под обветренной кожей которых играли стальные мускулы, обладающие чувством ритма, решившие связать свою жизнь с морем и бродить по свету в поисках различных приключений, становились гребцами на драккарах (так еще называли корабли викингов). Часто именно эти пути превращали их в ломающих гребни волн могучими веслами героев.

К тому же корабли управлялись обладавшими большим мужеством и искусством людьми.

Кормчие скандинавов не знали ни компаса, ни карт, но прекрасно могли ориентироваться по солнцу и звездам, используя самые примитивные вычисления.

Главная трудность в руководстве экспедицией состояла в управлении людьми, а не в управлении кораблем.

Поговорив про корабли, вернемся к изначальному вопросу: так что же гнало этих людей из дома? Может быть, нехватка плодородных земель? Или стремление к обогащению? Или неласковая природа родных мест при значительном перенаселении приморских районов Скандинавии?

Каждая из этих причин неумолимо толкала викингов на поиски новых мест, туда, где жизнь была если и не легче, то хотя бы сулила удачу отважным и богатство смелым.

Но какая же из них важнее?

Большинство историков склоняются к тому, что основной причиной стала непреодолимая тяга к добыче и приключениям. Они даже облекают все это дело в поэтическую формулу. «Последними пассионариями Севера» назвал их В. Демин: «Жажда богатства и славы, дух авантюризма двигали этими летучими отрядами, словно внезапно налетевший ветер всколыхнул народы и страны энергией холодного Севера». Прочитав такое заявление, я удивился.

Эта небольшая цитата – как характерный показатель. Пример. Бездоказательно, но романтично.

Те, кому нравится эта причина, верят в нее безоговорочно.

Две другие причины, имеющие немало сторонников, я объединю за их схожестью.

Первая выглядит так. Скупая, скалистая земля Скандинавии почти ничего не рождала, вот почему морской дракон на развевающемся флаге викингов расправил свои крылья, стремясь к европейским берегам.

Следующая причина почти напрямую вытекает из этой. Принято считать, что земля Скандинавии не только скупа, но и к тому же перенаселена, и вследствие этого избытка населения начался исход людей из бедных скандинавских стран.

Считается, что скандинавы по этой самой причине начали активно покидать свой полуостров в VIII–IX веках, а пик походов викингов падает как раз на IX столетие. Вроде бы все вполне логично, но мы получили ответ неполный.

Это, конечно, все так, но не эти причины были определяющими.

О каком переизбытке жителей в Норвегии на то время можно говорить, если расселение местного населения шло вдоль побережья очень редкой, постоянно прерывающейся, узкой полосой, и плотность его была такова, что на сотни квадратных километров приходилось в среднем не более чем по два норвега. О каком перенаселении может вообще идти речь?

К тому же природные условия, если брать в масштабах всего Скандинавского полуострова, сильно отличались. В Скандинавии, кроме фьордов и рифов западного побережья Норвегии, есть глухие непроходимые леса Центральной Швеции, которые соседствуют с дикими горами Киля, а продуваемыми всеми ветрами пустоши Ютландии уживаются с бесприютной северной тундрой. Развивать в этих условиях экономику непросто. Или, точнее говоря, ее могут развивать в первую очередь те, кто захватил наиболее удобные для этого дела территории.

И те, кто эти территории захватил, стараются распространить свою власть как можно дальше.

Желание вполне понятное. Любое сообщество в первую очередь стремится защитить себя от нападений, но при удобном случае расширить свои владения. Благодаря стремлению мелких государств к независимости, с одной стороны, и стремлению конунгов к расширению своих владений шло нескончаемое и беспорядочное чередование войн и перемирий. То была эпоха неустоявшихся границ, стремительных взлетов одних исторических деятелей и не менее стремительных падений других, что давало тогдашним бардам богатый материал и благодарную аудиторию. Королевства в Скандинавии появлялись, сливались и исчезали, как пузыри на воде. У каждого из них был свой конунг. А власть любого северного конунга держалась на военной силе. Каждый из них дрался за свою землю. Мелкие королевства боролись с такими же мелкими, более крупные старались подмять соседей под себя. Борьба шла беспощадная и кровавая. Кипели битвы, конунги гибли, королевства отходили под власть победителя. Кровавые битвы происходили регулярно. Не раз изменялись границы земель ради новых, и земли королевств меняли свои очертания. Лишние люди, а ими, как вы понимаете, были проигравшие, вынуждены были искать себе применение в эмиграции, для них оставался лишь выбор между Западом и Востоком.

Те, кто проиграл и не готов был подчиниться или просто спасал собственную жизнь и жизнь близких от мести и полного истребления, вот они-то и составляли основную часть переселенцев.

Те же, у кого земля имелась, не рвались поменять свою Родину на новые, возможно даже лучшие, земли. Если такие и были, то единицы. Скандинавия, Прибалтика, Центральная Европа… Основой жизни везде и всегда было земледелие. Без землепашцев и ремесленников не было бы ни героев, ни экономики, а значит не возникло бы княжеств и государств. На равнинах и среди болот, в горной местности и среди лесов, на побережье и в отдалении от моря, на каменистой, глинистой или песчаной почве – повсюду люди пытались пахать землю и разводить скот, рубили и корчевали леса, очищали земли от валунов, строили дома, распахивали участки, т. е. совершали тот повседневный труд с целью добыть себе пропитание.

Успех в борьбе с соседями и конкурентами обеспечивался не только азартно грызущими щиты берсеркерами или волей капризных богов, а в основном хорошими урожаями и процветающей торговлей, дающих необходимые ресурсы для войны. Это понимал любой мало-мальски здравомыслящий конунг.

Все держалось именно на труде, без которого были бы невозможны ни сам воинственный викинг, ни его корабль. Если бы не разумно поставленное хозяйство, позволяющее не только выращивать и производить, но даже экспортировать отдельные продукты питания, то на своих тощих землях скандинавы умерли бы голодной смертью!

Большей части простого населения скандинавских стран некогда было шляться по морям в поисках наживы, они обеспечивали себе пропитание мирным трудом – животноводством, земледелием, охотой и рыболовством. Например, одно из старинных норвежских произведений, под названием «Ригстхула», сообщает, что бонды, не покладая рук работали, обеспечивая себя рыбой, мясом и одеждой: они «приручали быков, ковали орала, рубили дома и сараи для сена, мастерили повозки и ходили за плугом», валили лес и расчищали его от камней для будущих посевов, строили не только пиратские драккары, но и небольшие маневренные суда – шняки для ловли рыбы и торговых поездок.

Все это прописная истина, но не грех вспомнить о ней лишний раз.

Те счастливые конунги, у кого были земля и люди, с удовольствием занимались торговлей или ходили в набеги на соседей, но они всегда исправно возвращались домой. Им было куда возвращаться.

Вот мы и получили ответ на вопрос, что же толкало скандинавов покинуть родину и отправиться на поиски нового места жительства.

Главной причиной был не переизбыток населения. Совсем нет. И не жажда наживы.

Главной причиной была обострившаяся борьба за власть на Скандинавском полуострове! Инстинкт сохранения рода – вот что подвинуло людей обратиться к освоению новых путей.

Глава 5
Шведы и их соседи

Пришла пора вновь вернуться к шведам. Причины, по которым они оказались соседями славян, мы теперь можем себе представить. Но есть вопрос: что мы вообще знаем о Швеции и шведах того самого периода, о котором идет речь? Что дошло до нас от того, что происходило в Скандинавии на заре истории?

Можно сказать смело… Мы не знаем о шведах до начала десятого века практически ничего. Вообще. Да и о том, что делалось в то время в Скандинавии, известно очень немногое. Во всяком случае, раскопки, достигая интересующего нас слоя, всякий раз обнаруживают немногое, только обгоревшие головешки и золу. Дошедшие же до нас предания этих древних дней содержат чудовищно мало сведений. Мы имеем куда больше информации о деяниях шведов в чужих землях.

Подтверждение этой мысли можно легко отыскать в «Истории государства Российского» у Н.М. Карамзина. Он высказал свое искреннее мнение по этому поводу в исключительно ярких выражениях: «Ссылаемся на благоразумного Маллета, который весьма основательно доказывает ненадежность всех источников древней Скандинавской Истории. Многие смелые предприятия Норманов в VIII и в IX веке известны нам единственно по тому, что память их сохранилась в иностранных летописях, которые служили источником для новейших Историков Скандинавии» (Н.М. Карамзин).

Судя по сагам, до 840 года на территории Швеции шла жестокая борьба за власть, и кровь лилась реками, но о ее участниках и перипетиях нам ничего не известно. Считается, что главенство конунгской династии Центральной Швеции установилось уже в восьмом веке. Правда, в письменных источниках это не особо отражено. Даже такой большой фантазер, как Снорри Стурлусон, при всем его богатом воображении, ограничивается упоминанием лишь о двух местных персонажах: конунге Эйрике, властвовавшем в Уппсале в 850‑е годы и Бьерне, о котором Снорри сообщил лишь то, что был он конунгом пятьдесят лет.

Само Шведское королевство как таковое возникло только около 1000 года, когда центральные и южные провинции (те, что не находились на тот момент под владычеством Дании) объединились под властью Олава Шетконунга, первого христианского монарха.

Монета с изображением Олава Шетконунга

По соседним странам информации не больше. Согласно легендам, ни один конунг, правивший в Дании, не продержался достаточно долго, а за триумфом неизбежно следовали поражение и гибель. Давно уж стерлись в памяти их имена или превратились в гигантские тени героев и воинов. Остались лишь прозвища, что мелькают в сагах, чтобы всплыть на мгновение и снова кануть в небытие. Порой непонятно, это исторические персонажи, или они вышли из мира легенд и сказок. Не секрет, что многие сказители, как тот же Снорри Стурлусон, в своих ставших бессмертными трудах большей частью основываются на легендах и собственных фантазиях. Но что поделать, если любая правящая династия любила старую славу, и скальды, воспевавшие конунгов, получали за это награды, почетные звания и доходные места. Тот же Снорри Стурлусон вследствие подобных заслуг был назначен верховным судьей в Исландию, где он собрал изустные или начертанные рунами предания.

Из исландских саг известно, что почти все IX столетие Норвегию раздирали междоусобные войны между свирепыми и гордыми людьми, обычным делом считалось убийство, даже если противник был твоим родственником. Брат шел на брата, сын – на отца, отец – на сына, да и остальные родственники в случае необходимости не оставались в стороне. Этими страшными событиями до краев наполнены саги того времени.

Вплоть до XI века Норвегия состояла из раздробленных королевств, что было обусловлено как географическими особенностями страны, так и ее историей. Ведущая роль в политической истории принадлежала Эстланду, Восточному краю, Вестфальду, Раумарике, Хейдмерку, Эстольфу. Здесь были самые благодатные земли, дающие хороший урожай. Тунсбург, Осло – торговые города, куда толпами стекались местные и чужеземные торговцы. Жители богатели. Именно Вестфальду, выделявшемуся из всех мелких королевств, и было суждено дать Норвегии династию конунгов.

Скандинавия, как наверняка вы уже успели заметить, была не тем местом, где родятся слабые духом. «В оном состоянии короли, имея многие между собою несогласия, жестокие войны вели, которые создали ожесточенное северных народов мужество и, справедливо будет сказать, сделавшие их свирепыми» (В.Н. Татищев).

Поэты и сказители слагали песни о королях и героях, поражавшие воображение, но имевшие весьма слабое отношение к действительности. Не исключено, что большинство распрей и битв, о которых потом складывались героические песни и предания, были на деле заурядными усобицами местных вождей. Они были скорее насыщены поэзией, чем строго достоверны.

Первый правитель Норвегии, о котором можно говорить серьезно, – Харальд Прекрасноволосый. До него Норвегия не знала правителей такого масштаба.

Забегая немного вперед, сообщу, что, судя по сагам, его матери привиделся вещий сон, что ее род будет подобен могучему древу, чьи ветви раскинутся над всей Норвегией. В Норвегии в этот сон многие до сих пор свято верят. Их ни капли не смущает, что задолго до этого точно такой же сон приснился славянскому правителю Гостомыслу. Да и он был не единственным, кому привиделось ночной порой такое чудо-дерево. Может быть, сказочный мотив витал в воздухе, как призрак, не ограничиваясь одной страной, а что вероятнее всего, хронисты, летописцы, скальды просто заимствовали его один у другого. Чего самим зря голову ломать, когда прекрасный сюжет уже создан и остается только привести в соответствие с местными условиями?!

Ветви могучего дерева власти Харальда действительно раскинулись над всей Норвегией, но после его смерти королевство, державшееся только силой его личного авторитета, вновь распалось. Драка за господство над Норвегией возобновилась. Норвежцы даже в это время еще не осознавали себя единой нацией. За мечту владеть страной положили свои жизни такие неординарные и яркие личности, как конунг Харальд Серая Шкура и его убийца Золотой Харальд, ярл Хакон и Олав сын Трюггви, и как не добавить в этот список Олава Святого?! С двумя последними нам предстоит познакомиться поближе.

Много пролилось крови в бешеной борьбе за влияние. Процесс объединения шел долго и стоил немалой крови. Смешно было бы ожидать, что местные вожди, ярлы и конунги готовы будут поступиться собственной властью ради какой-то непонятной цели, а если даже и понятной, то не вызывающей одобрения у них лично.

Вернемся, однако, к шведам.

Норвежцы у берегов Исландии. 872 г. Художник О. Вергеланн

С тем, что влекло скандинавов покинуть скандинавский полуостров и искать приют в соседних землях, мы разобрались. Почему именно шведы стали расселяться на землях, которые по большей части контролировали славяне? Ответ банален: просто эти земли были для них ближе.

Остался главный вопрос: зачем? Какая была цель? Или они просто покинули свой полуостров, спасая свои жизни, и ринулись куда глаза глядят? Вряд ли. Наверняка их выбор был чем-то обусловлен. Остается понять чем.

Купцы, которые в свое время привезли в Скандинавию вино, мед, солод, пшеницу, западное оружие, пробудили у себя дома потребность в этих вещах.

Коммерческая активность викингов на Востоке с каждым годом увеличивалась, а значит, возникла необходимость создания постоянных стоянок для сбора и обмена товарами. А изгнанники были хорошо подготовлены для захвата торговых путей, по которым шла торговля кожей и мехами. Они отличались редкой уверенностью в себе. Для этих людей было привычно совершать бесконечные военные походы, приносившие им до этого богатство и славу.

Но завоевать эти земли только силами изгоев возможности не имелось. Это было бы нереально. Сумев избежать печальной участи в Швеции, они бы сложили свои головы здесь. И это случилось бы наверняка, попробуй они, обнажив оружие, претендовать на славянские земли.

Но викинги могли выступать не только в роли грабителей и захватчиков: при необходимости, как в этом случае, они выступали в качестве мирных поселенцев и земледельцев на еще плохо обжитой территории. Поэтому колонизация носила мирный характер. чаще всего руководители норманнских отрядов заключали союзы с местной знатью, выгодные обеим сторонам.

Что к этому можно добавить? Судя по находкам в России, как их проанализировали шведские исследователи, источником миграции в основном была Средняя Швеция (Stalsberg 1982; Jansson 1987).

Глава 6
Русь

Что думают по поводу названия «русь» историки?

Для начала прислушаемся к мнению виднейшего русского историка С.М. Соловьева: «Сличив различные толкования ученых, можно вывести верное заключение, что под именем варягов разумелись дружины, составленные из людей, волею или неволею покинувших свое отечество и принужденных искать счастия на морях или в странах чуждых; это название, как видно, образовалось на Западе, у племен германских, на Востоке, у племен славянских, финских, греков и арабов таким же общим названием для подобных дружин было русь (рос), означая, как видно, людей-мореплавателей, приходящих на кораблях, морем, входящих по рекам внутрь стран, живущих по берегам морским. Прибавим сюда, что название русь было гораздо более распространено на юге, чем на севере, и что, по всем вероятностям, русь на берегах Черного моря была известна прежде половины IX века, прежде прибытия Рюрика с братьями.

Таковы, по нашему мнению, вероятнейшие выводы, какие можно добыть из многочисленных толков о варягах и руси» (С.М. Соловьев).

Сергей Михайлович своим авторитетным мнением еще раз подтверждает то, что русский летописец не ошибся, когда включил в число варягов народ, прозываемый русами. «Свидетельство русского летописца подтверждается свидетельствами иностранными: известием, находящимся в Бертинских летописях, что народ рос принадлежит к племени свеонов известием Лиутпранда, епископа Кремонского о тождестве русов с норманнами; известием арабских писателей о нетождестве варягов, руси и славян».

Почти о том же самом пишет в своем бессмертном труде Н.М. Карамзин: «Выпишем слова Несторовы о Руси: “Идоша за море къ Варягомъ къ Руси: сице бо ся зваху ти Варязи, яко сіи друзіи зовуться Урмяне”, и проч. Далее: “и отъ тѣхъ прозвася Русьская земля, а Новогородци отъ рода Варяжьска, преже бо бѣша Словени” (а в других списках: “и суть Новогородстіи людіе и до нынѣшняго дни отъ рода Варежьска: преже бо бѣша Словени”). То есть Нестор говорит, что древние Новгородские Славяне от времен Рюрика смешались с племенем Варяжским. (Это очень важно, что смешались со славянами лишь во времена Рюрика. – Прим. автора.) – Следственно, имя нынешней России происходит от Варягов-Руси, а не от рассеяния, как думали некоторые, согласно с известием Прокопия о Спорах, ибо Варяги не были Славянами. В древние времена писали у нас Русь, после Русиа, а наконец обратили букву У в О.

Татищев думал, что Митрополит Макарий первый ввел сию новость: но во всех древнейших списках Степенной, так называемой Макариевой Книги, во всех рукописях XVI века, сколько мне случалось их видеть, употребляется название Русь и Русиа. Болтин несправедливо также говорит, что со времен Макариевых начали производить имя Россов от рассеяния: нет, гораздо прежде: ибо Герберштейн пишет, что в его время сие мнение было уже общим в России (см. Rerum Moscoviticarum Comment., стр. 1)» (Н.М. Карамзин).

Что же получается? А получается, что русь, варяги и славяне не тождественны, что значит – различны.

Исходя из этого, делаем вывод, что русь, хоть и числится под определением варягов, но, в отличие от скандинавов, чем-то от них отличается. Вопрос: чем? И почему именно они – «русь»?

Давайте быстренько распутаем этот клубок вопросов.

На самом деле все довольно просто. Я начну с той версии, к которой после недолгих и непродолжительных размышлений пришел сам.

Людей-мореплавателей, приходящих на кораблях, морем, входящих по рекам внутрь стран, а равно и живущих по берегам морским, можно объединить под одним условным названием – «гребцы». Именно так и называли себя скандинавы, отправлявшиеся на Восток, в земли финских, а затем и восточнославянских племен. На финской почве это слово приобрело форму ruotsi, которым и сейчас в финском языке называют шведов (напомню, что финно-угорские племена, к которым относились и чудь, и меря, и весь, в древности населяли огромные территории на севере Руси). Эта версия, лингвистически весьма хорошо обоснованная, до сих пор остается наиболее вероятной.

Если о норманнах восточные славяне впервые узнали от финнов, то естественно, что от них заимствовали и термин. Переделка в «русь» вполне аналогична соответствию Суоми – сумь и входит в ряд северных этнонимов: чудь, весь, водь, емь, ливь (Томсен 1891; Шахматов 1904).

Того же мнения придерживался и выдающийся нумизмат, а затем академик Императорской Академии наук, в течение сорока лет служивший хранителем в Императорском Эрмитаже Арист Аристович Куник (1814–1899). Он занимался лингвистической разработкой этой проблемы и предложил существенное уточнение в скандинавской этимологии слова «русь».

Название «русь», по его мнению, должно восходить к скандинавскому слову rodsen, тоже имевшему значение «гребцы». Что еще сказать, кроме того, что слова ruotsi и rodsen довольно похожи? Отсюда и название. По созвучию.

Название это, или, если хотите, прозвище, прижилось, и по аналогии с варягами, а заодно и учитывая их географическую принадлежность, так стали зваться те из скандинавов (по большей части шведы), что последовали за своими вождями и поселились рядом с землями славян. Русы.

Меня это объяснение вполне устраивает.

То есть слово «русь» славяне использовали как обозначение шведов, проживавших именно на Руси, или, на тот момент, земле славян, но не в самой Швеции.

На этом с определением слова «русь» можно было бы и закончить. Но, как вы понимаете, много кто пытался дать этому слову свое объяснение. Часть этих объяснений объединил отрывок из труда Н.М. Карамзина, а я решил вас вкратце познакомить с ним: «Некоторые новейшие Летописцы, вопреки Несторову сказанию, производили имя Руси от реки Порусья, говоря (см. Воскресенск. Лѣт. I, 61): “И пришедше Словени съ Дуная и сѣдше у езера Ладожьскаго” (чего нет в древней летописи) “и оттолѣ пришедше сѣдоша около езера Ильменя, и нарекошася Русь, рѣки ради Руссы, еже впадаетъ въ езеро Ильмень” (въ Полисту)» (Н.М. Карамзин).

Единственный вопрос, который мог еще остаться после всего прочитанного, таков: почему же русь – это в первую очередь шведы?

Частично мы об этом уже поговорили, рассматривая активность шведов. Это не удивительно, если проследить маршруты, куда продвигались шведы.

Повторюсь. Археологические находки указывают на то, что скандинавское влияние в латышских, литовских и славянских землях Восточной Прибалтики имело место, хотя едва ли было очень сильным и уж тем более господствующим. Но шведы были там не первыми поселенцами, когда решили здесь обосноваться, там уже существовали какие-то поселения – возможно, финские, проживавшие в этих местах задолго до прихода шведов. Наука поддерживает такое предположение.

Археологические данные показывают, что первые шведские поселенцы прибыли на территорию Старой Ладоги в середине IX века.

Напомню, шведские переселенцы постепенно обустраивались на славянских и близлежащих к ним территориям и становились жителями этих мест. Они прибывали сюда с женами и детьми в надежде остаться надолго. Видя, что славяне заняли своими поселениями почти ключевые точки на этой «дороге жизни», шведы первые шагнули навстречу славянам и сблизились с ними. Они дошли до верховий Невы и пересекли Ладожское озеро.

Скандинавы стали соседями славян. Для местных жителей они уже не шведы, а соседи, такие же жители этих мест, как и они сами. Одним словом – русь.

Большая часть «приезжих» были не землепашцы, а воины и торговцы, и соответственно они искали для своего пристанища место на маршруте, которым будут добираться их соотечественники до Днепра или Волги.

В конце IX и в X столетии поток шведских поселенцев в район Ладоги увеличивается. Это подтверждено раскопками. Уровни IX и X веков содержат много предметов шведского происхождения. Археологические данные указывают, что шведы жили здесь с начала IX до начала XI века. Пик приходится на X век. В конце IX и в X столетии район Ладоги подвергся активной колонизации со стороны шведских поселенцев.

Чтобы обжиться спокойно, без ненужной нервотрепки, пришлецы поддерживали хорошие отношения с местным населением, проживавшим там задолго до прихода шведов. У них это хорошо получалось. Именно таким образом шведские викинги получили возможность безбоязненно расселяться в X веке по всей юго-восточной территории Ладожского озера от района Старой Ладоги. Они не преминули этим воспользоваться и шведские колонии медленно распространялись, занимая значительной территории. Они понемногу прибирали к рукам территории, заселенные нецивилизованными аборигенами (если их так можно назвать) и ничейные земли. И если где-то, у кого-то землю и вправду отобрали, и даже обложили данью бывшего ее владельца, скотовода или землепашца, то взамен викинги защищали такие поселения от грабительских набегов извне и от других местных.

Вид на крепость в Старой Ладоге

Их число росло не только за счет вновь прибывших к ним из Скандинавии. Нет. Викинги сами старательно и с удовольствием работали над увеличением количества жителей местных колоний. Не секрет, что норманны славились большим пристрастием к женскому полу. Поэтому были дети от внебрачных связей, и население росло за счет смешанных браков с местным населением.

Так постепенно они сами были ассимилированы местными финнами и доминирующими в этом районе славянами.

Об этом можно судить по тем же самым находкам и раскопкам.

Да, шведы полностью ассимилировались местным населением, и не только географически: они переняли, впитали то, что еще от этой культуры осталось и что они сумели воспринять. Лишь скандинавам из числа самых упертых (на протяжении целого века) удалось сохранять свой старинный уклад, свою самобытность, свои характерные обычаи, одежду и оружие.

Это были отцы и деды тех людей, которым было суждено вскоре активно выйти на историческую арену, они становились воинами при киевских правителях, помогая в суровом деле подчинения страны, а также в походах, как против славянских племен пытавшихся оторваться от центрального правительства.

Викинги, как вы уже успели заметить, при всей своей невероятной активности не определяли исторических судеб Европы ни в IX, ни в XI веках, то же самое можно сказать и про Византию. Что касается Руси, то здесь даже и говорить нечего, вы все видите сами. Археология полностью поддерживает эти выводы. Историки Скандинавских стран зачастую считают иначе, но это их право и их гордость, а потому и понятно. Им их заблуждение приятно. Но мы-то точно знаем: все утверждения шведских историков о широкой колонизации скандинавами северных районов древнерусского государства бездоказательны.

Но об этом мы тоже еще поговорим.

Глава 7
Ладога

Раз уж мы начали разговор о Ладоге и поняли, чем этот район так заинтересовал покидающих родину норманнских королей и конунгов, то копнем глубже.

Город-крепость Ладога (древнесеверное название Альдейгьюборг) построен был в устье Волхова, вблизи озера Нево (Ладожского) и стал первой славянской столицей в этом регионе. Позже город стали называть Старая Ладога.

«У русских град Великий и собственно Ладога именован, где ныне село Старая Ладога. Северные писатели под сим именем часто всю область Русскую разумеют, а град оный Алденгабург и Олденбург именовали» (В.Н. Татищев). Точно определить границы Малого Королевства Ладога, а также период, в течение которого оно существовало, не представляется возможным из-за скудости данных.

Для «большой политики» город особого значения не имел, но он стоял на Великом скандинавском пути на Восток, разделяя его на два маршрута, по Волге и по Днепру, и стал узловым пунктом торговли. Это была единственная возможная гавань, где могли остановиться морские суда, не способные плавать по порогам Волхова, то есть практически все, плывущие из Скандинавии.

Путь из Скандинавии в богатые страны проходил Балтийским морем через Финский залив, затем по реке Неве, через Ладожское озеро, оттуда по реке Волхов в озеро Ильмень. По-другому туда было не пробраться. Вот что для нас важно.

Причины столь широкой шведской колонизации в этом районе ясны как божий день, шведы, или назовем их уже русью, хотели контролировать торговые пути.

Археологические данные четко показывают, что шведы уже вошли в это время в соприкосновение с Востоком через торговый путь по Волге. Начиная примерно с 800 года н. э. скандинавские купцы, воины и искатели приключений покидали свои северные берега и отправлялись в морские странствия, держа курс на материк, Африку и Азию.

Норманны уже давно знали, что контроль над водой обеспечит им контроль над прилегающей территорией. Для викингов водная артерия всегда была основным проводником военной и коммерческой мощи. Вода и ветер могли нести и воинов, и купцов намного дальше и быстрее, чем они могли продвигаться за счет собственных физических возможностей. Да и к тому же безопасней. Торговый путь сам по себе был прямым источником заработка. Свою первичную коммерческую функцию реки выполняли очень хорошо, но, как и любую приносящую доход, стратегически важную торговую дорогу, ее нужно было укреплять, оборонять и отстраивать инфраструктуру.

Волжский торговый путь между Балтикой и Каспием был самым древним из трех великих речных путей, соединявших Скандинавию с халифатом. Вниз по Волге до Волжской Булгарии сплавлялись такие северные товары, как меха, мед и живой товар – рабы. В обратном направлении везли пряности, шелк и некоторые другие товары, которые можно было приобрести только здесь. Это направление постепенно набирало силу. К тому же прямая торговля между Востоком и странами Европы была практически невозможна из-за разбойных жадных до легкой добычи кочевых племен, делавших движение товаров небезопасным. В этих условиях Северная Русь становится посредником между Западом и Востоком. Во второй половине IX века Волжский торговый путь уже обеспечивал экономическое благосостояние трех крупных государственных образований – Руси в верховьях, Волжской Булгарии в средней части и Хазарского каганата в низовьях Волги. Торговля со странами Востока была чрезвычайно выгодной для ильменских славян, а позже и для всей Руси. В X веке значение Волжского торгового пути по-прежнему было высоко.

Кроме того, этот путь имел не только торговое значение. Важным торговым маршрутом между Скандинавией, Северной Европой, богатой Византией, Востоком этот путь стал впоследствии. Изначально он использовался как военная тропа. В поисках добычи неутомимые варяги частенько наведывались на восточные берега, манившие их несметным богатством.

Обогатившись за счет своей доблести и меча, они возвращались домой той же самой дорогой. Теперь на этом пути их поджидали славянские грады, готовые за мзду оказать гостеприимство, дать приют, накормить, продать свой и приобрести диковинный товар, да и вообще брали таможенную пошлину за проход через их земли.

Главным городом была Старая Ладога, где правил славянский правителем с именем Гостомысл.

Среди забот, трудностей, а подчас и кровопусканий город рос, развивался и креп. Именно с этого момента можно начинать отсчет образования славянского государства, именуемого красиво Гардарикой. Почему именно Гардарикой, мы поговорим в следующей главе.

В отличие от скандинавских торговых центров, он не был расположен на открытом пространстве, не защищенном при внезапных атаках, а был построен в 8 милях вверх по реке Волхов в устье Ладоги, и земляной вал обнимал территорию города, занимавшего немногим меньше четверти квадратной мили. Город находился на высоком берегу реки у оврага, который давал дополнительную защиту. Напасть на него внезапно и захватить было затруднительно.

Но, рассказывая о наиболее важных торговых путях, я немного отвлекся, а раз есть первый важный, значит, есть и второй.

Археологические раскопки в Старой Ладоге в начале XX в.

Второй, не менее значимый торговый путь, называемый «из варяг в греки», иначе именуемый Варяжским, что на древнескандинавском звучало как Austrvegr. Им шли варяги с побережья Балтийского моря на юг, через Восточную Европу в Византию и Малую Азию. Это продолжалось до середины XIII века. С начала X века русские купцы стали активно пользоваться этим путем для торговли как с Константинополем, так и со Скандинавией. Путь этот подробно описан в летописи. Но весь его маршрут нам не нужен. Главное, что из моря Варяжского до Царьграда мимо Ильменя и Волхова было не пройти. А место это славяне уже прочно освоили и обустроили. Торговлю они пока в свои руки взять еще не пытались, но плату за проход, видимо, взимали исправно.

Именно поэтому укрепленные поселения располагались на наиболее сложных участках водных магистралей, по реке Волхов и в низовьях рек, впадающих в озеро Ильмень. Этот отрезок пути был непростым. На реках Неве и Волхове нужно было преодолеть пороги, затруднявшие движение, а Ладожское озеро часто штормило, что делало его негостеприимным.

Византийский император Константин VII Порфироносный в Х веке в трактате «Об управлении империей» так описывал подготовку купцов-викингов к завершающему этапу их путешествия: «В апреле, когда Днепр освобождался ото льда, они возвращались в Киев. Здесь они ломали свои старые лодки и покупали новые у славян, которые строили их зимой в своих лесах».

Куда же дальше плыли купцы-викинги? Их путь лежал к Сигтуне, Бирке, Висбю или Хедебю, что расположился в глубине фьорда Шлей, на пересечении торговых путей из бассейна Балтийского в бассейн Северного моря, основным центрам торговли в Скандинавии и служили конечным пунктом торгового пути, связывавшего Скандинавию с Арабским халифатом.

В Сигтуне и Бирке расположился в то время настоящий лабиринт из обмазанных глиной плетеных хижин, лавок и кузниц, окруженный земляным валом. Именно сюда шли предметы, награбленные викингами в Западной Европе и Византии. Здесь, в Бирке, можно было найти все: тонкие французские вина, шелковые, парчовые и батистовые ткани, пряности, ювелирные и стеклянные изделия, драгоценности, серебряную утварь, даже иконы и книги, тончайший императорский шелк из Китая; крохотные стеклянные безделушки из империи франков Карла Великого, кубки и кувшины с берегов Рейна. Сюда же из Южной Руси, то есть из Киева, славянские купцы везли на продажу хлеб, различные ремесленные и художественные изделия, серебро в монетах и многое другое. Именно здесь при раскопках одной из могил были найдены остатки богато вышитого кафтана и меховой шапки, украшенной серебряными пистонами. Рядом с покойным были захоронены боевой топор и бронзовые весы для взвешивания серебра, что указывало, вероятно, на то, что при жизни он сочетал качества воина и купца. В других могилах были обнаружены аметистовое кольцо с берегов Каспийского моря, украшенное арабской вязью, кожаные персидские пояса с металлическими заклепками и кусочки выкрашенной в синий цвет шерстяной ткани тончайшей выделки из Фризии – области на северо-западном побережье Европы. Во всех могилах было обнаружено большое количество монет, в том числе с Арабского Востока, откуда викинги главным образом получали серебро.

Глава 8
Гардарика

Вряд ли кого может удивить тот факт, что все крупные города северной части Руси, оставившие после себя память, имеют не только славянские, но и норманнские названия. Например, Ладога – Альдейгьюборг, Новгород – Хольмгард.

То же самое можно сказать и о названиях самих земель: «Гордорики – имя нордманское, как мне библиотекарь королевский Бреннер толковал, значит великий град или область», – рассказывает В.Н. Татищев. Или «Острогарди и Остергарди – имя также нордманское, значит восточная область» (В.Н. Татищев).

Это неудивительно, ибо норманны, или викинги, которые активно тиранили всю Европу, несли с собой не только разрушение и смерть, хоть создавалось ощущение, что именно это и было их основной миссией. Кроме всего прочего, они несли с собой информацию. Но несли они ее, что вполне естественно, на родном языке. В том числе информацию о том, что происходило в славянских северных землях. И эта информация от них перебиралась в ту же самую Европу.

Все это лишь подтверждает тот факт, что норманнам путь в Северную Русь был хорошо знаком, причем до такой степени, что они перекладывали славянские названия на свои, понятные скандинавским народам наречия. Постепенно они приживались больше сарматских названий – видимо, из-за большего употребления.

Повторюсь: в IX веке скандинавы, продвигаясь из Ладоги по Волхову вглубь славянской территории, встречали на своем пути цепочку укрепленных поселений, называемых местными жителями городами. Это были своеобразные опорные, транзитные, а то и контрольно-пропускные пункты, словно таможенные посты на водных дорогах. Они же служили убежищем для населения близлежащей округи. Каждый из них был по возможности укреплен и обнесен оградой, чем, возможно, напоминал маленький город. Такое укрепление помогало избежать внезапных нападений, что в этой местности было не редкостью. Поэтому на первом этапе знакомства с Русью скандинавы стали называть страну так, как они ее видели, – древнескандинавским, или точнее древнеисландским, именем Garðar «Грады», или «Укрепления».

По мнению большинства историков, это самое удачное отождествление слова garðr. В том случае если под городом понимается отделенный от сельской местности укрепленный населенный пункт, который мог бы считаться центром ремесла и торговли. Не все укрепленные поселения даже позже превратились в города. Точнее говоря, большинство из них так и остались поселениями.

В русской историографии перевод «Страна городов» стал уже традиционным. Последнее время в обиход все больше входит иной перевод этого названия – «страна укреплений». Для нас это не настолько принципиально.

Археологические материалы говорят о том, что даже в конце Х – начале XI века в Новгородской земле было всего три города: Ладога, Псков и Новгород. Именно они стали центрами организованной жизни и хозяйственной деятельности и заложили основу процветанию региона. Но, кроме них, в Новгородской земле стояло больше двадцати укрепленных поселений, относящихся к эпохе сложения древнерусского государства. Прежде чем брезгливо морщить нос, учтите, что по всей Руси к этому моменту также насчитывалось не больше двадцати городов, что на тот момент было совсем немало.

В скальдических стихах IX–XII веков Русь представлена не только древнескандинавским наименованием Garðar, имевшим широкое распространение в древнескандинавском языке, и считался вполне обыденным и привычным, но и обозначением Ладоги.

Русь в IX – начале XI в.

Слово Garðar к этому времени уже прочно вошло в обиход и использовалось для обозначения Руси на всем Скандинавском полуострове. Оно действительно имело несколько значений: 1) ограда, забор, укрепление; 2) двор, огороженное пространство; 3) двор, владение (княжеский двор), небольшое владение, земельный участок, хутор (в Исландии), дом (в Норвегии). По большому счету все они являются синонимами. Если немного поиграть словами, то Русь для викингов – Страна заборов.

Слово «Гардарика» переходило из уст в уста по всей Скандинавии, и для любого норманна звучало притягательно на слух. Им казалось, что эти земли только и ждут любящих риск смельчаков.

Скальды, бывавшие на Руси со своими конунгами даже много позже – в XI веке, по-прежнему использовали в своих сагах традиционное обозначения Руси – Garðar. В XIII веке на ее основе возник топоним Garðaríki, корень которого garð- вошел составной частью в названия многих городов: Hólmgarðr – Новгород, Kænugarðr – Киев, Miklagarðr – Константинополь. Видимо, сильное ограждение всех этих городов дало повод именно к этому простому и понятному любому викингу названию.

Глава 9
Гостомысл

Книга эта, как вы уже наверняка поняли, посвящена не только варягам и русам, но мудрым правителям славян, ведь именно они создали государство. Поэтому пришла пора рассказать и о первых правителях славянского народа. Одним из них был славный северный славянский князь по имени Буривой. Князь этот любил войну. Основными его противниками были именно скандинавы, или викинги. Войны эти шли периодически и с разным успехом, но большая часть заканчивалась успешно, расширяя владения Буривоя.

У В.Н. Татищева мы находим по этому поводу следующую информацию: «Буривой, имея тяжкую войну с варягами, неоднократно побеждал их и стал обладать всею Бярмиею до Кумени». Несколько некорректно прерывая цитату известнейшего историка, хочу заметить, что река Кумень, где являл свою храбрость Буривой, является крупнейшей рекой Южной Финляндии. Она вытекает из озера Коннивеси, которое находится в центральном районе страны. Длина реки составляет 204 километра. Это, как вы понимаете, совсем не ближняя волость. Буривой со своей дружиной уже достаточно далеко забрался от дома. Но продолжим…

«Наконец при оной реке побежден был, всех своих воинов погубил, едва сам спасся, пошел во град Бярмы, что на острове стоял, крепко устроенный, где князи подвластные пребывали, и, там пребывая, умер. Варяги же, тотчас пришедшие, град Великий и прочие захватили и дань тяжелую возложили на славян, русь и чудь».

Итог, как вы видите, получился печальным.

Плата дани славянами (кривичами) и чюдью варягам, а полянами, северянами и вятичами – хазарам. Радзивилловская летопись

Поражение сломило Буривоя. Пока он упивался своими страданиями, отгородившись от всего мира, его отчизна была порабощена, ибо враги возжелали его прекрасных земель, а защищать их было некому. Пришельцы из Швеции, это были викинги опасной породы; профессиональные вояки, грубые, жестокие, они осмелели, а потому рискнули и с мечом пришли в земли славян именно затем, чтобы захватить их. А захватив, обложили их данью тяжелой. Таким образом шведы пытались распространить власть своих королей на берега земель на Востоке и наложить лапу на торговые пути.

«Людие же терпяху тугу велику от варяг». Или: «Люди же, терпевшие тяготу великую от варяг», – с горечью записал летописец и поставил дату – 859 год.

По дате вопросы возникают, но ее мы разберем отдельно. Сейчас нам важно понять суть происходившего.

Есть еще одна похожая запись: «Варяги брали дань с чуди и со словен». Как видите, к племенам, склонившимся под напором викингов, она добавляет еще чудь.

Простая трактовка летописного текста устроила не всех. Даже тут оказались возможны иные толкования. Например: «Штриттер в своей Российской Истории пишет, что Славяне в 859 году изгнали Варягов: так сказано единственно в Никонов. Лет.; но во всех древних списках Нестора: “в лето 6367 (то есть, в 859 году) имаху дань Варяги изъ заморья”. Славяне отказались платить сию дань уже в следующие годы. Слова Несторовы: “въ лѣто 6368, 6369, 6370, быша Варязи изъ заморья, и не даша имъ дани, и почаша сами собѣ володѣти”. Откуда взял Штриттер, что Варяги, обложив данью Славян, “частію возвратились домой, частію остались въ землѣ побѣжденныхъ, чтобы властвовать надъ ними?”» Такой справедливый вопрос возникает у Н.М. Карамзина.

Что можно сказать? А сказать можно одно. Это еще тот период русской истории, где точные даты – скорее не правило, а исключение. Что же касается трактовки, то тут каждый волен сам себе выбирать, как подойти к любому факту, и ничего тут не попишешь. Остается только удивляться. И в нашей истории мы столкнемся с подобным еще не один раз.

Вернемся к нашей истории. Славянам не потребовалось много времени, для того чтобы понять одну простую истину: ждать помощи от Буривоя бессмысленно, ибо он стал настоящим затворником и не помышлял о возрождении своей воинской славы. Тогда, не тратя силы на уговоры Буривоя, они отправили выборных людей к его сыну, прося, чтобы тот возглавил их борьбу против иноземцев и чтобы княжил в Великом граде. Звался сын Буривоя Гостомыслом.

Началась первая битва варягов с славянами за обладание Ладогой. Но, как вы уже поняли, из тех времен даже память народа сохранила немногое, да и то, что сохранено, не дает настоящего представления о том, что было. Мало говорится и о подвигах тех дней.

Память, оставшаяся лишь в песнях да преданиях, донесла до нас известия о том, что Гостомысл убил варягов и вернулся в Ладогу.

862 год. Под такой датой можно найти интересующую нас надпись: «Изгнали варяг за море и начали сами собой владеть».

Попробуем восстановить былое, пользуясь доступными нам обломками.

Гостомысл уже давно наблюдал за тем, что происходит дома, планировал, копил ненависть. Ждал. И дождался.

Выбрал наиболее удобный момент и ударил. Гостомысл атаковал варягов внезапно, он собрал свое воинство и повел в безлунной ночи, под холодными звездами на Ладогу. Застигнутые врасплох, викинги хоть и быстро оправились от неожиданности и попытались оказать сопротивление славянским бойцам, но у них не получилось. Остальное же окружено глухим молчанием.

Славяне с радостью встретили родичей изгнавших варягов «за море».

После победы Гостомысл «заключил с варягами мир, и стала тишина по всей земле». Так говорит летопись. Но это был настороженный мир, окруженный со всех сторон страхом и опасностями. Основным условием этого мира являлась военная сила, на которую мог опереться славянский князь.

Сама дата, 862 год, вызывает резонные сомнения, кстати, как и дата захвата варягами Ладоги. Скорее всего, и то и другое действо были совершены много раньше, а даты, проставленные летописцем весьма условны: ими он просто обозначал последовательность происходящих событий. Ведь если через два года после описываемых событий Гостомысл уже умирает, то к этому моменту он уже должен был быть довольно старым человеком, имеющим взрослых внуков, которые и сами могут за отчизну постоять в случае необходимости. Во- вторых, сколько же лет на тот момент должно было быть самому отцу Гостомысла Буривою, и какой был смысл славянам так долго ждать, да еще спрашивать разрешение у отца Гостомысла, который к тому моменту был просто дряхлым старцем?

Может быть, именно сомнительность этой даты поставила под вопрос для Н.М. Карамзина само существование Гостомысла.

Кстати, не он один посчитал Гостомысла легендой или вымыслом. Первым усомнился в существовании Гостомысла историк немецкого происхождения, академик Миллер. Но Миллер усомнился во многом, в том числе и самой русской истории, поэтому приложил руку к тому, чтобы ее по возможности поправить. У него на первом месте были свои ценности. Многое из того, что не укладывалось в его «разумные» построения, он попросту вычеркивал за ненадобностью.

В противовес ему крупнейший исследователь летописания А.А. Шахматов, основательно подошедший к изучению данного вопроса, доказывал, что Гостомысл упоминается уже в древнейшем Новгородском своде 1050 года. С тем, что Гостомысл – лицо не придуманное, согласились и другие знаменитые русские умы: Татищев, Костомаров и Щербатов. Они так же не сомневались в достоверности рассказа Иоакимовской летописи о Гостомысле и были полны уверенности в том, что сей славянский князь бесспорно существовал.

О том, что Гостомысл – лицо не вымышленное, говорят и другие русские летописи. Для пущей наглядности приведу летописные тексты, которые Гостомысла упоминают. Львовская летопись: «А инии шедъ з Дуная Словены седоша по озеру Илмерю, иже Наугородцы зовутца, зделаша бо град и старейшину Гостомысла поставиша». Новгородская IV летопись: «Словене же, пришедше съ Доуная, седоша около озера Ильмеря, и прозвашася своимъ именемъ, зделаша градъ и нарекоша и Новгородъ, и посадиша и старешиноу Гостомысла». То же самое дословно – в I Софийской летописи. «В Степенной новгородской и Стрыковский, гл. 3, кн. 4, согласно сказывают: “Новгородцы избрали среди себя князя благоразумного, именем Гостомысл, и сей, долго в спокойности правя”», – пишет В.Н. Татищев.

Думаю, довольно.

Единственное, с чем летописи ошиблись, так это с Новгородом. Он на ту пору еще не был построен. Новгород заложили и перенесли туда столицу уже при Рюрике. Или, как говорит В.Н. Татищев, «…видимо, что некто нерассудно после внес, тогда Новгорода не было, а если и был, то не престольный и не знатный тогда престол не в Новгороде, но в Ладоге был».

Именно при Гостомысле Ладога становится значимым международным торговым городом. Он же первый из славянских князей, кто понял преимущества торговли с Западом и перехватил инициативу у варягов. Сделал он это неслучайно.

Обратимся к географии. Мы уже поняли, что для развития сельского хозяйства и земледелия выбранное славянами место жительства не совсем подходило. Условия были крайне неудобны. Новгородская земля всегда была до крайности бедна на урожаи. Именно поэтому новгородцы во все времена зависели от привезенного с того же Ополья хлеба. Вывод первый. Рассчитывать на расцвет сельского хозяйства не приходилось, а жить и кормиться чем-то было нужно. Оставалось лишь два пути развития благосостояния: война и торговля. Иначе было не выжить. Первым шагом была война. Но встать на путь викинга Гостомыслу не улыбалось, да и смысла особого не было. Вести войну с такими же славянскими племенами, как и то, каким он управлял, Гостомысл не собирался, а война с викингами и так шла постоянно, но огромных богатств не приносила. Все больше героев.

Но что делать, жизнь в постоянном ожидании вражьих нападений продолжалась для восточных славян даже тогда, когда они уже находились под властью Рюрика.

«С одной стороны, мы видим эффектные и яркие черняховскую и пшеворскую культуры с богатейшим ассортиментом разнообразнейших форм посуды: серой гончарной в черняховской, чернолощеной лепной в пшеворской (миски, кувшины, вазы, причем миски составляют значительный процент). С другой – славянские культуры с их исключительно лепной грубой керамикой, представленной лишь высокими слабопрофилироваными горшками да иногда сковородками. Мисок, ваз и кувшинов практически нет вовсе». Это неудивительно: в таких условиях сложно разбогатеть.

Иностранные писатели говорят, что славяне жили в дрянных избах, находящихся на далеком расстоянии друг от друга. Результаты археологических исследований свидетельствуют о крайней бедности материальной культуры ранних славян. Все эти беспрестанные столкновения с чуждыми народами, то есть постоянные военные действия накладывали свой отпечаток на и без того пока небогатый славянский быт. Привычка довольствоваться малым и всегда быть готовыми покинуть жилище в случае необходимости, поддерживала в славянине отвращение к чуждому игу, о чем заметил Маврикий. Все это было следствием постоянной опасности, грозившей славянам как от своих родовых усобиц, так и от нашествий чуждых народов. Это все сказано ни в уничижение славян, а простая констатация факта. Здесь, на окраине земель русских, царили жестокие законы.

Хотя что касается самой Ладоги, то археология дает нам иные известия. Дома там строились один к одному, и, когда один дом разрушался, другой возводился в сжатые сроки над ним. Тип строения, который использовали жители Старой Ладоги, сначала представлял собою большой дом с двумя комнатами, в то время как для более поздних слоев характерно строительство небольших квадратных однокомнатных помещений с печью в углу, подобных более поздним русским крестьянским избам. Так что Ладога действительно развивалась бурными темпами. С момента перехода власти к Гостомыслу появились все предпосылки к тому, чтобы Ладога не как бедная родственница, а с позиции силы включилась в мирное экономическое соревнование между народами и племенами.

Татищев дает славянскому князю следующую характеристику: «Сего ради все близкие народы чтили его и дары и дани давали, покупая мир от него. Многие же князи от далеких стран приходили морем и землею послушать мудрости, и видеть суд его, и просить совета и учения его, так как тем прославился всюду».

Ключевые моменты в этой цитате таковы: что соседние народы предпочитали платить ему и его людям за защиту, и то, что Гостомысл не только храбр, но и мудр.

Итак, Ладога в правление Гостомысла набирала силу и вскоре сама стала основным торговым узлом Севера.

Славяне были отважны, быстро учились и перенимали новое. Теперь они сами активно везли отсюда на торговые рынки Бирке востребованный товар: мягкое золото (меха соболей, куниц, выдр, бобров), льняные ткани, лес, мед, воск, кованую и керамическую утварь, оружие, кожи, смолу. Теперь все отсчеты шли от него. С этого момента благосостояние Новгорода стало опираться единственно на торговлю.

Личная жизнь любого правителя на ту пору поневоле сплеталась и переплеталась с международной политикой. Не было на тот момент, по крайней мере на первый взгляд так казалось, уз, связывающих крепче, чем узы родства. А породниться можно было только через свадьбу. Сам на всех, кто мог оказаться полезен, не переженишься: для этого нужны близкие родственники. Желательно дети. И тут (на начальном этапе) запас у Гостомысла имелся неплохой: у него было 4 сына и 3 дочери.

Первым ребенком мужского пола короля Ладоги Гостомысла был Выбор. В честь Выбора Гостомысл «град при море построил». Про остальных нам ничего не известно. Единственная на этот счет запись в летописи гласит лишь о том, что «сыновья его или на войнах убиты, или в дому умерли, и не осталось ни единого его сына».

Из его сестер мы знаем только имя старшей, Умила, имен двух других мы уже не узнаем. С уверенностью можно сказать только то, что одна из них была матерью князя Вадима Храброго из Изборска.

У тех, кто знает историю Отечества с древних времен, возможно, брови поднялись от удивления, когда я назвал Умилу старшей дочерью славянского князя. Это не ошибка и не опечатка, чуть позже я объясню, из чего вытекает такой вывод, более подробно. От этого нам все равно не уйти.

У В.Н. Татищева на сей счет другая информация. «Дочери Гостомысла за кого были отданы, точно не показано, но ниже видим, что старшая была за изборским, от которой Ольга княгиня; другая – мать Рюрикова, а о третьей неизвестно» (В.Н. Татищев).

За кого вышла замуж дочь Гостомысла Умила, мать Рюрикова (как ее называет Татищев), от которого, как считается, позже произошел род королей русских, известно довольно точно. Он сам же, кстати, об этом и сообщает.

У правителя Ладоги Гостомысла был сильный интерес до своего соседа, не менее, по меркам их региона, могущественного предводителя по имени Витислав. Он был довольно сильным князем и, судя по всему, прочно держал в руках большую территорию Финляндии, то есть соседнюю землю, и к славянам отношение имел весьма слабое. У этого самого Витислава были два сына, так что уладить интерес, который оказался обоюдным, удалось без труда. В итоге этого союза на свет и появился Рюрик.

Но есть историки и исследователи, чье жгучее желание провести параллель между этим Витиславом с Витцаном, или по-иному Выша́ном, перевешивает здравый смысл. Само желание понятно. Вышан – первый из ободритских, то есть славянских, князей, упоминаемых в современных ему исторических источниках. Это был верный союзник Карла Великого. Он погиб в 795 году при Люне, где попал в засаду, устроенную саксами. По времени это достаточно близко. Однако его наследниками были Дражко, Славомир и Годлав (в котором любители лингвистики и всеми силами пытаются увидеть Годелайба, играя на созвучии имен). Но никакого сына Тразика у того же Витислава не было и в помине, да и детей он имел на одного больше.

Кроме того, летописи недвусмысленно говорят о том, что Гостомысл выдал дочь замуж за князя финского, и ни слова – об ободритах.

Но для лингвистов-славянофилов здравый смысл не преграда! Играя на созвучиях имен, они смело пытаются пришпандорить одно к другому. У них даже не возникает вопроса, с чего бы это ободритский князь-славянин вдруг решил назвать своих детей чисто скандинавскими именами: Трувор, Синеус и Рюрик.

Н.М. Карамзин пишет по этому поводу: «…сыскали, что Рурик жил около 840 года после Рождества Христова, то потому и принцев, процветавших у вагров и абартритов, сыскивали. И поскольку у Витислава короля два сына были, один Тразик, которого дети ведомы были, второй Годелайб, которого дети неизвестны, то оному Рюрика, Трувора и Синава причислили. Что же кроме этого имени в сей догадке Герберштейну понравилось, что вагры славянского народа с россиянами родственники были». Вот и вся разгадка.

Неувязок в этом предположении, по-иному его не назовешь, намного больше, чем разумности и логики. Дальше углубляться не будем, ибо это пока ни к чему. Тем более что к происхождению Рюрика мы еще вынуждены будем вернуться.

Поговорим еще немного о Гостомысле. Годы шли. Он старел. Наследников по мужской линии, кому передать власть, не осталось. Его сыновья погибли и тем принесли ему великую печаль, ибо горячо любил он их, и сам был любим ими. Мертво стало сердце отца, и не заботила его больше благость народа, и не мог никто ни развеять его горя, ни отвлечь от воспоминаний о былых днях. Всю дорогу он горевал и бормотал про себя: «Горе мне, несчастному, злая мне выпала судьба».

Ситуация усложнилась тем, что сыновья сложили головы, не оставив после себя внуков, а значит, и тут не оставив Гостомыслу прямого наследника по мужской линии. Нужно было что-то придумывать. Сам он уже детей иметь в силу возраста не мог, а значит, трон должен был занять кто-то из наследников по женской линии. Он ведь и им приходился родным дедушкой.

Тогда Перун вложил в его сердце думу, и, подняв голову, сказал славянский князь: «Я призову внука».

Таково было желание Гостомысла, высказанное им в последний год его жизни, и партия, к которой принадлежала большая часть родственников, сочла своим долгом непременно исполнить его волю.

Гостомысл должен был передать власть как дар одному из внуков, Рюрику, рожденному славянской женщиной.

Глава 10
Выбор наследника

Несколько глав уже начинались у нас с вопроса. Так же начнем и эту. Почему выбор Гостомысла пал именно на внука Рюрика, а не кого-то другого? Ведь, как мы понимаем сейчас, альтернатива была. Для начала нужно вспомнить, какая ситуация была у Гостомысла с внуками. Что по этому поводу говорят нам ученые книги?

Как хотите, но мне придется еще раз вставить в текст цитату В.Н. Татищева, которую я уже приводил раньше. Она будет тем краеугольным камнем, от которого мы и будем отталкиваться. «Дочери Гостомысла за кого были отданы, точно не показано, но ниже видим, что старшая была за изборским, от которой Ольга княгиня; другая – мать Рюрикова, а о третьей неизвестно» (В.Н. Татищев). Я к этому заявлению отношусь весьма скептически. Вот мы и снова вернулись к пункту, который мне так хочется прояснить.

Главное в приведенной выше цитате – утверждение, что Умила не являлась старшей дочерью Гостомысла, а значит, и Рюрик не мог считаться старшим из внуков. Это в том случае, если Василий Никитич ничего не напутал в родословной. А он именно напутал. Только упрек этот не к нему относится. Он ведь не сам это выдумал, а взял из рукописей древних, в которых сомневаться у него не было ни времени, ни смысла. Он просто положился на знания летописца, который сам плохо разобрался в ситуации, а из-за его ошибки многое из того, что произошло тогда на берегах Волхова, становится путаным и непонятным. Да и кто бы мог тогда подумать, что от этой ошибки пойдут сквозь ряд столетий все несуразицы в описании русской истории. Теории норманизма и антинорманизма, теория «призвания варягов», как и теория основания ими государства – все явились следствием этой несуразицы. И бьются, и ругаются историки и исследователи, не щадя себя, растрачивая последние нервы и теряя последние волосы в споре, где не может быть правильного ответа.

Одна ошибка. Ошибка главная, очевидная и все меняющая. Ошибка, может быть, просто описка переписчика, не имеющая ни малейшей исторической достоверности, и достоверности вообще, так глубоко укоренилась уже в наших представлениях, что весьма затрудняет трезвый ход мысли.

Ответ на этот вопрос начнем тоже с вопроса.

Насколько можем мы доверять генеалогии, как и счету времени (что проявляется в постоянно перепутанных датах) в те эпохи, когда человечество еще не обладало чувством истории, когда прошлое представлялось людям забытой эпохи неким монолитным единством?

В большинстве случаев доверять можно этим записям лишь отчасти. Их нужно проверять. Вот когда они проходят проверку в сопоставлении с другими источниками, а заодно логикой и здравым смыслом, зачастую к этому списку неплохо бы добавить географию, то тогда на эту информацию можно положиться. Сейчас перед нами не тот случай, когда можно верить на слово.

Вернемся к назначению Рюрика любимым внуком.

Перед нами еще один весьма резонный вопрос: почему назначили именно его, за какие заслуги?

Мы видим, что вслед за ними подтягиваются и другие и выстраиваются в цепочку предположений. Так за что? За заслуги? Отвагу? Связи? Богатство? Личные качества? Ни то, ни другое, ни третье.

Рюрик в ту пору не совершил, по-видимому, ничего исключительного, хорошего или дурного, что как-то выделялось бы из обыденного. Ничего такого, чего не помнить нельзя.

«Сокола» Рюрика пригласили не за личные дела и заслуги, не за отвагу и доблесть в боях, не за ум и опыт в делах государственных. И даже не за то, что Умила была любимейшей дочерью Гостомысла.

Тогда что?

Найти отгадку и определить, что по весомости своей сыграло существенную роль при выборе будущего правителя, легко. Есть единственно правильный ответ на этот вопрос.

Мать Рюрика была старше матери того же Вадима. За изборского князя как раз была отдана младшая дочь, у нее и родился сын, названный в летописях Вадимом Храбрым и ставший князем Изборским. Именно потому, что был Вадим моложе Рюрика, он эту власть и не получил. То есть по праву наследования.

Вот и весь сказ.

Такое утверждение вполне правдоподобно.

Знали в Ладоге, кого именно приглашают на княжение? Вне всякого сомнения, поэтому по праву старшинства он эту власть и получил.

С чего начнем обоснование? Начнем с цитаты. «Старший брат обыкновенно заступал место отца для младших. К старшинству последнего родичи привыкали еще при жизни отца: обыкновенно в семье старший сын имеет первое место по отце, пользуется большею доверенностию последнего, является главным исполнителем его воли; в глубокой старости отца заступает совершенно его место в управлении семейными делами; отец при смерти обыкновенно благословляет его на старшинство после себя, ему поручает семью. Таким образом, по смерти отца старший брат, естественно, наследует старшинство, становится в отца место для младших. Младшие братья ничего не теряли с этою переменою: старший имел обязанность блюсти выгоды рода, думать и гадать об этом, иметь всех родичей как душу; права его состояли в уважении, которое оказывали ему как старшему» (С.М. Соловьев).

У славян, как и у большинства других народов, был обычай давать княжения всегда старшему в роду. Так, муж старшей сестры считался старшим братом относительно младших шурьев, старший шурин – относительно младших зятьев. То же самое и с внуками.

Согласно негласному закону, наследником правителя становился ближайший родич мужского пола, в зависимости от того, происходит ли он от Гостомысла по мужской линии. В том случае, если он сам от этой власти не откажется. Таким образом, если бы Рюрик отказалась от скипетра, наследником Ладоги стал бы Вадим, сын сестры его матери.

Судите сами. «Славяне, как пришельцы и обладатели сих народов, имели древний обычай князей не по выбору, но по наследию возводить, потому и Гостомысл оный был наследственный, как Иоаким епископ сие утверждает, что он после отца наследовал» – так говорит летопись. Переведу для тех, кто не понял. Князей не выбирали. Княжеская власть передавалась по наследству, то есть по праву старшинства. И это не просто традиция, которую можно было так просто взять и нарушить, это было правило, по которому и жил род.

Законность и традиции – вот что в первую очередь заботило Гостомысла.

Гостомысл не какой-нибудь второразрядный правитель, он и сам разрешил целый ряд династических и пограничных споров и понимал, о чем идет речь. Разбирая часто и, судя по всему, умело самые сложные вопросы, князь вряд ли бы стал сам нарушать привычные для всех традиции. Он уже много пожил и, слава Богу, мог представить, чем это обернется в дальнейшем. Гостомысл заботился в первую очередь о законности, о своем народе и о своей земле. Если бы Вадим был старше Рюрика, то Гостомысл, не задумываясь, передал бы всю полноту власти ему. Тем более что этот внук был рядом, под рукой. Это было бы не только правильно, но и понятно каждому. Но вот в случае если Вадим был старше Рюрика, то тогда, назначая волевым решением вождем своего клана прибывшего из-за моря варяга, Гостомысл закладывал мину замедленного действия и поджигал фитиль междоусобицы, поощряя и провоцируя в недалеком будущем жестокую борьбу за власть между внуками. А жестокая борьба всегда заканчивается пролитием крови.

Куда же в таком случае девалась вся его хваленая мудрость?

Теперь поговорим о дочери Гостомысла по имени Умила.

Рюрик – основатель Русского государства.

Старинная гравюра

Если вам все же хочется поверить в красивую легенду о том, что Гостомысл из любви к своей дочери Умиле решил повздорить со здравым смыслом, то тогда стоит напомнить, что в те стародавние времена девиц выдавали замуж совсем еще юными. Так чаще всего случалось. После этого она отправлялась на житье к мужу, укрепляя тем самым политические отношения между соседями, становясь своеобразным голубем мира. Умила же отправилась не куда-нибудь, а в Финляндию. Что тут спорить, Финляндия, конечно, не дальний свет, но и не за околицей находится. Так что, скорее всего, свою любимую дочь Гостомысл надолго потерял из виду. А своего внука Рюрика он вообще ни разу не видел, а значит, что и о его мыслимых и немыслимых талантах даже представления не имел.

Летопись добросовестно подтверждает, что своего внука Гостомысл увидеть так ни разу и не сподобился. «И пришел после смерти Гостомысла Рюрик с двумя братья и их сородичами» (В.Н. Татищев).

А это значит одно. Во главу угла ставилось старшинство в роду. Речь шла о передаче права на власть старшему потомку мужского пола. И ничего более. Рюрик на тот момент был законным наследником Гостомысла, поэтому тот мудро рассудил, что надо найти внука и призвать на работу, а не потому, что славянам нужны были варяги. Но решить-то он решил, а вот провести свое решение в жизнь он совсем не торопился.

Почему? С чего такие сомнения, спросите вы. Да потому, что весь ход логической мысли просто восстает против этого.

Потянем за ниточку там, где нам сподручнее всего: начнем с информации, известной любому взявшему в руки школьный учебник и ни единожды не подвергавшейся сомнению.

Ни одна из летописей не говорит о том, что скончался Гостомысл внезапно, скоропостижно.

Кроме того, нужно учитывать еще один фактор – временной. А в те далекие времена особенно не любили ни спешки, ни суматохи. К тому же быстрых средств сообщения еще не существовало, не было бюро путешествий, не было гостиниц – даже если речь шла просто о поездке, приходилось основательно готовиться. Чтобы понять всю ситуацию и убедиться в максимальной достоверности моей реконструкции, стоит поразмыслить о том, что Рюрику, получившему призыв деда, нужно было еще добраться до него и до нового места службы.

А еще нужно учесть тот факт, что назад Рюрик Годиславич возвращаться уже не планировал. Значит, ему требовался не один день, чтобы собраться основательно.

Так почему же такой рассудительный и здравомыслящий человек, каким видится Гостомысл, не позаботился о том, чтобы призвать внука раньше?

В этом случае никто ни у кого власть из рук не вырывает, не перетягивает ее на себя. Кстати, так практически всегда и происходит в дальнейшем в русском государстве. Все практически великие князья держали при себе того из сыновей, кому и хотели передать власть. Святослав и Владимир Святой, Всеволод Большое Гнездо и Всеволод Ярославич, отец Владимира Мономаха. Можно продолжать перечисление, но я на этом остановлюсь. Странно было бы, если Гостомысл действовал иначе. Этот раз – какое-то исключение из правил.

Значит, все-таки были у Гостомысла на то серьезные причины, и причины эти видны невооруженным глазом. Куда я клоню, вдаваясь в эти рассуждения? В чем же здесь кроется подвох? А опять-таки все на поверхности.

Правильно было бы передать власть над Ладогой и славянами своему младшему внуку-славянину, Вадиму Изборскому. Тот и язык, и специфику знает, и сам одной крови с его народом. И находится под боком, и все, чему сам научился, без спешки передать можно, и последить, чтобы по молодости да сгоряча дел не наворочал. Власть переходит под контролем, к Вадиму народ привыкает еще при жизни Гостомысла.

И снова возникает вопрос: если все так правильно, то чего же тут думать? Призвал. Научил. Передал. Шут с ним, с Рюриком.

Все было бы здорово только в одном случае, если бы Рюрик сам лично отказался от власти. Но северный внук Гостомысла был не настолько глуп, чтобы отказаться от подарка, который сам приплыл в руки. Да и, скажем честно, кто бы на его месте отказался? Еще вчера Рюрик был никем, а по призыву из Ладоги сразу становился всем.

Так что было о чем Гостомыслу подумать. Закон есть закон, даже если в этом случае он противоречит здравому смыслу.

Сколько времени потратил он на эти раздумья, нам никогда не узнать, но внука с Севера он так при жизни и не вызвал. Видимо, скончался Гостомысл, так окончательного решения и не приняв.

Всем известно, что Рюрик оказался в Ладоге уже после смерти своего знаменитого деда.

Несомненно, именно так все и было. Несомненно. Это подтверждает и летописный текст. Выходит, что вживую им так ни разу повидаться и не довелось.

Из этого можно заключить, что Гостомысл как минимум задумывался о том, приглашать ли ему внука в Ладогу. И еще он задумывался, не передать ли свою власть младшему внуку, Вадиму, Изборскому по прозванию Храбрый.

Резонно возникает новое почему: почему именно такой вывод? Из каких таких размышлений он следует?

Ответить на возникший вопрос можно следующим образом. Из летописных сводов следует, а в этом они, эти самые летописные своды, практически единодушны, что на момент приезда Рюрика Вадим уже был в городе.

Вадим, внук-славянин, внук, который живет рядом и знает все о своих сородичах и о местной жизни. Нельзя исключать (как и утверждать), что именно его и вызвал к себе дед незадолго до смерти. В противном случае Гостомысл, чувствуя тяжесть возраста, уже заранее вызвал бы из дальней дали к себе под крыло любимого внука Рюрика, не виданного им до сего момента. Ведь Рюрика, сына Умилы, надо было к этому правлению еще подготовить: в отличие от Вадима, он не знал даже языка людей, которыми должен был править.

Это непросто – взять и передать штурвал и сказать – рули, и посмотреть, куда вырулит. Государство не любит экспериментов. Ни одно.

Я мог бы и продолжать, но, полагаю, всего вышесказанного довольно, чтобы убедиться: Рюрик не был младшим внуком, а пришел править славянами по праву наследства.

Кстати, подтверждение своего утверждения о том, что мать Рюрика была старше матери Вадима Изборского, я нашел в совершенно неожиданном месте, и к тому же совершенно случайно.

В какой-то момент своей жизни матушка императрица Екатерина II серьезно увлеклась историей новой Родины. История России, написанная рукой Великой государыни российской, довольно детальна, в ней есть буквально все: и кто от кого родился, и какие князья где правили, кто с кем воевал и т. д. и т. п. Словом, все основные события изложены.

Жаль, что история Екатерины после середины XII века обрывается. Но нам сейчас достаточно и этого. Я, правда, решил взять цитату не из самой истории, а из пьесы, которую Екатерина написала параллельно со своим историческим трудом и которую назвала «ИЗЪ ЖИЗНИ РЮРИКА». Так вот там, в первом же действии, умирающий Гостомысл, обозначая свою последнюю волю, доводит до сведения старейшин, кому он передает власть, в таких словах: «Дети средней дочери моей Умилы, супруги финского короля, от рода Одина, который Севером обожаем». Вадима в этой пьесе Гостомысл именует: «Тебе, Вадиму, любезному моему внуку, в коем вижу образ меньшой моей дочери».

Есть в этой пьесе еще одна очень интересная фраза, она присутствует в разговоре между Добрыней и Вадимом. Так вот Добрыня, обращаясь к славянскому богатырю, говорит: «Нет, он по справедливости и всенародному желанию отдал наследие старшему своему внуку, а ты младший».

Так что императрица Екатерина подтверждает теорию своим царственным мнением.

Собственно, к этому же мнению приходит и В.Н. Татищев, степенно размышляя: «Много мне другого в ум пришло против прежних мнений. Что же до власти монархов русских в определении права наследования относится, то оное из самой древности в их воле оставалось, как здесь о Гостомысле видим. Потому, конечно, оный Рюрик по завещанию и определению Гостомысла призван, и, хотя у Гостомысла сына и внука не осталось, но посторонних линий князи были, о чем ниже, а новгородцы избрание народное Рюрика против точного сказания вымыслили». И дальше: «Это я так могу доказать, что ничьего несогласия не устрашусь, потому что в сем мнении есть весьма крепкое обоснование». Есть у него еще один крепкий довод, который он приберег: «А что финны с Руси дань брали и что потом русские чрез призвание сих князей соединились, о том согласно с Нестором та же Библиотека (стр. 113) показывает; и довольно вероятно, что Рюрик, по наследию финнами владея, их к Руси присовокупил. Только финский писатель, отъемля русскую бесспорную по древнему наследству претензию, рассказывает, что не можно знать, как было, русские ль финнами или финны русскими владели. Но довольно их обличает русская бесспорная история, что до разделения детей Ярославовых они всегда русским князям войска давали. Иоаким настойчивее всех это утверждает, что Рюрик, из Финляндии и как сын дочери Гостомысла, по наследию в Руси государем сделался (гл. 4, н. 21)».

Глава 11
Призвание Рюрика

В Иоакимовской летописи есть такая запись: «И согласясь, по завещанию Гостомыслову, избрали князя от варяг, называемых руссов». Казалось бы, все просто. Однако те, кто даже ради собственного любопытства изучал древние документы, сразу заподозрили неладное.

В.Н. Татищев, основываясь на противоречиях попавшихся в поле его зрения текстов, усомнился во всенародном избрании Рюрика. Он так и записал: «Новгородцы избрание народное Рюрика против точного сказания вымыслили». И, надо сказать, усомнился не он один. Н.М. Карамзин по этому поводу сообщает: «Миллер – см. в его Описании народовъ, издревле обитавших в России, статью о Варягах – думал, что Славяне и Финны звали Варягов не для правления, а единственно для защиты границ своих, и что Рюрикъ был похитителем власти. Но ясныя слова Лѣтописца: да пойдете княжить и володѣть нами, опровергаютъ сіе мнѣніе. Не внѣшніе враги, счастливо изгнанные Славянами, а внутренніе безпорядки принудили ихъ искать Князей за моремъ; слѣдственно они хотѣли властителей: ибо одна гражданская власть могла пресѣчь зло неустройства и безначалія. Такъ ли было дѣйствительно, не знаемъ; но такъ говоритъ Лѣтописецъ. Истину знали верно одни современники».

Безначалие. Вот корень проблемы!

Вернемся туда, где остановились.

Гостомысл покинул этот мир, а вопрос с наследником остался открытым, и спросить было не с кого. Скорбь быстро уступила место чувству справедливого негодования. Власть не терпит пустоты. А единодушия в этом вопросе не наблюдалось.

Призвание князя – встреча князя с дружиной, старшинами и народом славянского города. IX век. Художник А.Д. Кившенко

Нет, не то чтобы после смерти Гостомысла совсем некому было править в Ладоге. Вадим, который так находился, готов был взять всю полноту власти в свои руки, но не все были готовы с этим согласиться. Тем более что закон и право были не на стороне изборского князя. Иными словами, «случились распри и войны, когда скончался король».

Начался раскол. Единство земли было нарушено. Татищев довольно точно обозначает причину: «Из-за неприбытия вовремя наследника великие разорения происходили».

Если бы Рюрик был на месте, под рукой у деда, всего этого можно было бы избежать. Но его в Ладоге не было. Он еще только должен был там появиться. Те, кто за ним послал, были уверены в том, что он придет. И явно надеялись на тех бойцов, что он с собой приведет, чтобы отстоять законное право свое на власть.

Скорее всего, это были люди, которых просто оттеснили от кормушки соратники Вадима, и они хотели вернуться к ней с помощью приехавшего на правление варяга. Они явно надеялись, что он оценит их помощь и приблизит.

Попробовать стоило, ведь на тот момент они уже все, что могли, проиграли. Чего, казалось, терять?

А терять им еще было что. И скоро они об этом сами узнают.

Но кому дано видеть наперед?!

Пока наследник престола не прибыл, партии, доказывая свою правоту, сбились в стаи, начался конфликт, где обе стороны берутся за оружие. Одна, поддерживая линию Гостомысла, признала своим вождем Вадима Храброго, другая выступила за сохранение традиций и отправила посольство к Годиславу за сыном, призывая того на власть.

Или, словами все того же летописца, «пошел род на род». Шла борьба за власть в ее худших проявлениях. У каждой стороны своя правда, и каждый хочет, как лучше. Понятно, что не для себя, а для народа. А была и третья сторона, сбрасывать со счетов которую совершено невозможно – это племена и области, которые Гостомысл подчинил, и они планировали теперь вернуть себе независимость.

И не нужно думать, что внутренние распри были сочинены летописцем: они явно являются отголоском исторической действительности.

Короче говоря, сколь ни прекрасно, сколь ни вдохновляюще изображение призвание варягов на власть, оно ошибочно в самой своей основе. На власть призвали не просто какого-то северного конунга, чтобы он неразумными славянами владел, а человека, имеющего все законные права на власть.

Глава 12
Норманизм как теория

Остановим бег повествования и вернемся к вопросу, который до сих пор будоражит многие умы. А именно к происхождению человека, которого принято считать первым князем русским, а то и вовсе основателем Русского государства.

Рюрик, сын Годелайба и Умилы, как вы уже наверняка поняли, был норманн, или, если хотите, варяг. Тут вроде как и спорить не о чем, все это в летописях крепко прописано. Варяги же точно происходят из Скандинавии. Исходя из этой простой логической цепочки, на свет божий появилась такая популярная гипотеза. Раз история России началась с князя Рюрика и его людей, обозначенных русью, значит, и государство Российское построили они, варяги, именно их трудами взошло величие Руси.

Готлиб Зигфрид Байер.

Старинная гравюра

В скандинавской научной литературе норманистский тезис об основании Русского государства превратился за это время из теоремы в догмат. Может быть, кто-то с этим полностью согласен, только я не из их числа. Я лично не увидел ничего, что позволило бы сделать такой вывод. Скандинавы могут думать все что угодно, и приписывать себе любые заслуги, только вот их же исследования по эпохе викингов, в том числе первоисточники, с которыми они работают, дают убедительные доказательства обратного.

Но обо все по порядку.

С чего все началось? С того, что запись в древней русской летописи о призвании варяга Рюрика, обнаруженная Готлибом Зигфридом Байером, электрическим разрядом пронзила его мозг, возможно, даже вызвав в этот момент в этом самом мозге короткое замыкание: оказывается, все на Руси начиная с древности создано только благодаря призванию таких же, как он сам, иностранцев и под их началом! Блестящая догадка! Поразительная!

Так он совершил открытие, которое изменило подход к русской истории на века.

Все это сильно напоминает учение о природном превосходстве «нордической расы», то есть северных арийцев, над всеми прочими народами. Позже из этой же или очень похожей идеи вырос обыкновенный фашизм.

Но открытие было сделано и пошло гулять по научному миру. Там оно быстро нашло себе сторонников, особенно среди иностранцев, находившихся на русской службе.

Видимо, сходная мысль не давала покоя другому немцу, Августу Людвигу Шлецеру, именно поэтому в его трудах мы легко можем обнаружить следующие строки: «Русская история начинается от пришествия Рюрика и основания русского царства… Перед сею эпохою все покрыто мраком как в России, так и в смежных с нею местах. Конечно, люди здесь были бог знает с которых пор и откуда сюда зашли, но люди без правления, жившие подобно зверям и птицам, не имевшие никакого сношения с другими народами, почему и не могли быть замечены ни одним просвещенным европейцем».

Подхватив почин коллеги, Шлецер энергично, со свойственным ему размахом, продолжил развивать эту теорию: «Дикие, грубые рассеянные славяне начали делаться людьми только благодаря посредству германцев, которым назначено было судьбою рассеять в северо-западном и северо-восточном мире семена просвещения. Кто знает, сколь долго пробыли бы русские славяне в блаженной для получеловека бесчувственности, если бы не были возбуждены от этой бесчувственности нападением норманнов» (А.Л. Шлецер).

Я бы сказал, что данная точка зрения совсем не убедительна. Думаю, что и В.Н. Татищев счел бы такие рассуждения крайне неуместными. Его взгляды явно шли вразрез со взглядами немецкого академика: «Славяне храбростию и мудростию государей едва ли меньше оных свои области и язык в древности распространили, как выше в главах о восточных, южных, западных и северных славянах показано. Сверх оных в Византии славянский язык был в таком употреблении, как ныне в Германии французский, ибо не только министры и придворные знатные, но сами императоры оным говорить не гнушались». Сформулировано предельно четко, и я не могу с ним не согласиться.

Известный русский патриот и ученый Михаил Васильевич Ломоносов кратко и сочно охарактеризовал заявление Шлецера и его самого, непосредственно переходя на личность, притом в самых бесповоротных выражениях: «Из сего заключить должно, каких гнусных пакостей не наколобродит в российских древностях такая допущенная в них скотина». Грубо, но в точку.

Н.М. Карамзин встал на сторону немцев: ему, воспевавшему царскую власть, было удобно излагать свою «Историю» в основном по Байеру и Шлецеру.

Н.М. Карамзин. Художник А.Г. Венецианов

В 1949 году советский историк профессор B.В. Мавродин сформулировал вред, который, на его взгляд, несет в себе «немецкий подход»: «Политический вред “норманнской теории” состоит в том, что она… отрицает способность славянских народов создать собственными силами самостоятельное государство… и льет воду на мельницу реакционных космополитических идей “теоретиков” из антидемократического империалистического лагеря». Пусть и классовый подход, но верный.

В ответ Лев Николаевич Гумилев высказал о викингах, или, если хотите, варягах, свое мнение: «Пассионарный толчок вызвал этническую дивергенцию». Этой загадочной цитатой объяснение окончилось. Поняли его далеко не все.

Профессор А.А. Шахматов также считал, что, излагая события IX–X веков, летописец несоразмерно их деяниям выпятил значение варягов.

И действительно, если принять эту теорию всерьез, то это теория самоуничижения, и ничего больше. Пришли варяги и построили славянам государство. Спасибо им! Низкий поклон! И прослезились… Нелепица. Полная чепуха.

Отойдем от мнений признанных авторитетов, поговорим о фактах. На что можно опереться в этом споре, а на что лучше внимания не обращать? Это гораздо интереснее. Да и пользы больше.

В чем вообще заключается сокровенный смысл теории норманизма? Излагаю кратко: жили себе славяне, но только вот порядка, или устройства, в их землях все же не было – одним словом, жили плохо, ругались, и хозяйство их постепенно приходило в упадок, ветшало. А жить хотелось лучше, и поняли они тогда, что самим им с этой задачей не справиться: нет среди них людей, которые могут не только создать государство, но и сделать страну могучей и процветающей. Тогда упали они в ноги варягам и призвали их на царствование, потому что только они – варяги – могли вывести их – славян – к светлому будущему.

Звучит в высшей степени неожиданно, особенно учитывая тот непреложный факт, что викинги, варяги, или норманны, как хотите назовите, стояли точно на такой же ступени развития, как и славяне, и уж если они не смогли создать и свое государство, то что они могли предложить тем же славянам?

Грабить и нападать они умели, а вот строить, создавать?

Как можно построить то, чего еще сам построить не пробовал? То есть опыта – ноль.

Викинги к этому моменту находились, говоря ученым языком, на стадии разложения родового строя и становления феодализма.

Такая вот у них была стадия общественного и культурного развития.

Воспользуемся цитатой. «Изучение социально-экономического положения обоих народов IX–XI веков с учетом их предшествовавшего и последующего развития приводит современного историка к более правильному выводу о стадиальной синхронности их развития: и те и другие народы ко времени их тесного соприкосновения переживали процесс перехода от давно уже разлагавшегося общинно-родового строя к ранним формам феодализма, к первоначальной государственности; у восточных славян и у скандинавов одновременно совершался и переход к христианству. Именно в силу одинаковости их социального развития, шедшего и в Скандинавии, и на Руси вне синтеза общинно-родового строя с рабовладельческим строем Римской империи, норманны могли без каких-либо трудностей включиться в этот процесс на Руси и принять в нем участие, не изменив существенно ни его хода, ни форм, в которых он протекал» (А.Я. Гуревич).

То есть… Включиться и помочь – это норманы могли, это было им по силам. Построить – нет. Строили славяне все сами. А это, согласитесь, совершенно разные вещи. Нельзя построить то, о чем ты не имеешь ни малейшего понятия.

Общественный строй скандинавских народов эпохи викингов является одним из наиболее веских доказательств ложности основания ими Русского государства.

В чем нас пытается убедить Шлецер? В том, что норманнская династия объединила разрозненные до того восточнославянские племена под управлением одной семьи Рюриковичей. Но это только первый шаг его теории. Шлецер всю историю подает как завоевание норманнами диких славянских племен и принесение ими из Скандинавии цивилизации и гражданского устройства. Но… Побойтесь бога: какое гражданское устройство могли принести нам скандинавы, у которых ни цивилизации как таковой, ни государственности не имелось? Мы только что прочитали, что скандинавы эпохи викингов стояли приблизительно на той же ступени развития, что и восточные славяне. При этом отдельные славянские народы уже выдвинулись вперед. Цитат на эту тему можно привести множество. Не будем перегружать ими книгу.

Теперь о завоевании.

В шведской эпиграфике отражена лишь экспансия викингов на Восток. Рунические надгробные камни повествуют лишь о подвигах викингов в Гардарике, не более того (Мельникова, 1877). Лингвистические данные этому не противоречат. А сами камни – только надгробья. Вполне возможно, это надгробья героев, а не разбойников, но по большей части они говорят о славной (или не очень) гибели того, о ком они стоят напоминанием. Про то, что они что-то завоевали, рунические надписи молчат, и отнюдь не из скромности. Та популяция норманнов, которая распространилась по восточнославянским землям, была сравнительно небольшой.

Археологи тоже не дают ни малейших указаний на занятие заморскими пришельцами незаселенных территорий, на расчистку не тронутых культурой земель, освоение природных богатств.

Предположение о норманнской колонизации ни в какой мере не подтверждаются археологическими находками. Нет массовых погребений норманнского типа с соответствующим обрядом и инвентарем. Многие погребения со скандинавскими вещими принадлежат, по мнению археологов, не норманнам, а верхушке местного общества, причастной к сбору дани для норманнов и к торговле с ними.

Что касается заселенных районов, куда приходили викинги, то здесь их в первую очередь интересовал грабеж, а в дальнейшем торговые отношения, которые связывали их с местными городскими центрами.

Археологические данные не свидетельствуют о преобладании норманнских предметов вооружения в Древней Руси по сравнению с теми, что приходят с Востока.

Можно долго отыскивать следы норманнского влияния в разных областях древнерусского общественного устройства и культуры, да только что это даст? Попусту потраченное время.

Знаменитый звериный северный стиль, достигший в Скандинавии пышного расцвета, на Руси развития не получил и не прижился.

Археологические исследования, которые являются неоспоримыми, убедительно говорят о том, что славянская культура имеет местные корни и сложилась совсем не под влиянием скандинавов, а значительно раньше их появления на Руси. Многие сходные явления в разных областях общественного строя, быта и культуры объясняются не заимствованием у скандинавов, а тем, что народы находились на одной стадии развития.

Доказывать господство норманнов почти во всех областях древнерусской жизни как минимум глупо.

Даже морские походы викингов были примитивно организованы. Смелость и предприимчивость их могли иметь значение только в соответствующих областях, но послужить основой государственного строя они не могли.

Глупо спорить о том, что норманны сумели насадить некоторые свои обычаи в государственном управлении, праве и культуре. Это неудивительно, ведь несколько правителей были настоящие викинги. Но даже в этих сферах власти и закона они изменили не все, а только часть. Можно даже сказать, небольшую часть. Не так, как это сделал бы завоеватель. Вот потому нет нужды считаться ни с обычаями, ни с законами побежденной страны.

В язык же восточных славян, теперь называемый русским, вошло всего несколько десятков норманнских слов (Thornquist, 1948).

Вот что по этому поводу пишет Н.М. Карамзин: «Скандинавы приходили въ Россию большею частию без семейств и женились на Славянках; дети, воспитываемыя матерями, должны были знать лучше язык их, нежели отцевский, которому надлежало совсем исчезнуть в третьем или четвертом колене. Однакож некоторыя Скандинавския и Шведския слова доныне остались в языке Русском; например: Besman – безменъ, Grus – грузъ, и проч.».

Браки скандинавов с местными женщинами быстро вели к поглощению скандинавского этнического элемента. Даже самые уперто настроенные западные историки с большой неохотой были вынуждены признать, что скандинавы рано и быстро слились с местным населением и растворились в нем как этнический элемент.

Говоря языком научным, «миграция норманнов на территорию восточных славян несомненна, некоторые ее видовые особенности хорошо прослеживаются (переселение только части населения из первоначального очага, вооруженность пришельцев, обоснование лишь на некоторых небольших участках новой территории, жизнь в окружении местного населения и в тесных контактах с ним, последующее растворение в местной среде)».

Что еще?

Не норманны основали на территории Руси целый ряд княжеств, позже объединенный под властью одной княжеской династии, они лишь приглашались как наемная военная сила. Именно по этой причине вооруженные группы пришельцев расположились в ключевых пунктах страны. Славянские князья охотно принимают на службу варягов, так как они приходят со своим оружием и уже имеют боевой опыт на суше и море. Не более того. Появление и деятельность скандинавских дружин на Руси никаких коренных изменений в способе производства и его развитии не произвели и произвести не могли.

Киевское государство – результат местного социально-экономического развития без какого-либо решающего воздействия извне. Никаких государственных начал и сложившегося государственного строя скандинавские пришельцы с собой на Русь не приносили (да и не могли привезти, неоткуда было взять). Они сами находились в процессе поиска.

Если копнуть глубже, то мы увидим, что ни одно из местных названий по своему происхождению не имело и не имеет ни малейшего отношения к скандинавам. Ни один из крупных славянских городов не был основан скандинавскими пришельцами и не носит названия, которое можно было бы объяснить соответствующим образом. (Новгород, построенный Рюриком, в счет не идет.) К организационной деятельности, затрагивающей внутренний строй древнерусского государства, их ни в коем случае не привлекали.

Мало того, предположения о норманнской колонизации ни в какой мере не подтверждаются все теми же самыми археологическими находками. Даже самому сведущему археологу не удастся на их основе сделать вывод, что небольшие группы пришельцев захватывали власть над местным населением в ключевых пунктах территории и, объединив его, дали ему правящую династию, создав империю (Рюриковичей). Четких археологических признаков это обстоятельство не имеет и без письменных данных осталось бы не просто спорным, а точнее всего маловероятным.

Одним из наиболее тяжелых аргументов считается наличие норманнских вещей в погребении – это тоже принимается как доказательство широкой колонизации викингами Руси. В действительности же археологические данные при более осторожном и критическом подходе к их показаниям подтверждают, что это не более чем один из источников, которыми мы пользуемся. И прочного здания на этом материале построить не удастся.

Если присмотреться повнимательнее к тому, что доносят до нас археологи, то мы увидим, что массовых погребений норманнского типа с соответствующим обрядом и инвентарем найти так и не удалось, несмотря на все старания.

Могилы скандинавского типа говорят только о присутствии скандинавов, но процент их невелик, а территория ограничена «гостиными дворами» и лагерями наемников.

Снова воспользуюсь цитатой. «В Киевском некрополе из этнически определимых норманнам приналежит 18–20 %. В Гнездовском могильнике под Смоленском в целом из этнически определимых могил 27 % оказалось наверняка славянских (полусферические курганы с остатками кремации в верхней части насыпи), 13 % скандинавских. В Тимеревском могильнике (Ярославское Поволжье) из этнически определимых погребений X века 75 % принадлежат местному финскому населению, 12 % – славянам, 13 % – скандинавам. Уже в начале XI века доля славян возрастает до 24 %, а доля норманнов падает до 3,5 %. Среди более поздних погребений этого могильника определенно норманнских вообще нет».

Теперь о найденных в погребениях вещах.

Многие погребения со скандинавскими вещами, по мнению археологов, принадлежат верхушке местного славянского общества, связанных торговлей с норманнами или причастных к сбору дани для них. Мало того, путем торгового обмена такие вещи проникали и в менее зажиточные слои общества, получая более широкое распространение. А были еще предметы скандинавского стиля, сделанные на месте в подражание норманнским образцам. Возможность оспаривать их принадлежность норманнам давало то, что многие артефакты и сооружения такого рода оказываются на той же территории, что и местные традиционные вещи, и комплексы, вперемешку с ними, даже с примесью местных. Более того, есть «вещи-гибриды», с признаками обеих культурных традиций – пришлой и местной (а то и местных). Исходя из этого, нет твердой уверенности в том, что люди, которым они принадлежали, были норманнского происхождения.

Похороны викинга. Художник Ф. Дикси

Из обнаруженных вещей лишь гривны с молоточками Тора да рунические надписи говорят с несомненностью о присутствии на славянских территориях скандинавов, но сами по себе они могли быть оставлены приезжими послами, купцами или теми же наемниками.

Скандинавские женщины, о присутствии которых свидетельствуют фибулы, могли оказаться на славянских землях, выйдя замуж за славянских князей и воинов. То есть тоже не аргумент.

Что касается мечей, это отдельная история. Мечи могли распространиться в результате военных и торговых контактов. Это ни для кого не новость. А могли и производиться местными мастерами.

Об этом говорит врезанная до закалки славянская подпись мастера («людо[?] а коваль») на клинке меча XI века с норманнской орнаментацией рукояти (Кирпичников, 1965; 1969). Возможно, его делал славянский мастер, учитывая при этом вкус потребителя, либо мастером был славянизированный норманн (имя для славянина необычное – Людота или Людоша). Кроме того, Кирпичников обнаружил еще одну славянскую надпись на мече X века из Киева, на сей раз имя с явно славянским корнем «слав» (Кирпичников, 1996). Явно мастера, ставившие свое клеймо на оружии, изготовили всего по одному мечу.

Если все эти аргументы и факты привести к одному знаменателю, то вывод один: в процессе образования русского государства и классообразовании значение скандинавов совсем незначительно.

Так что всю эту оскомину набившую за года чушь о том, что норманны, викинги или варяги построили или создали славянам государство, можно смело отбросить прочь за ненужностью, а то и просто вредностью.

И это не ПРИЗВАНИЕ СЛАВЯНАМИ ВАРЯГОВ, а вызов к месту службы конкретного человека, несмотря на то что он варяг.

Кстати. Третье поколение Рюриковичей носит уже чисто славянские имена (Святослав, Владимир, Всеволод). Они если и были бы скандинавы, то к этому моменту явно ославянились и почитают славянских богов.

Почему же, несмотря на всю очевидную несостоятельность, теория норманизма так прочно вошла в обиход?

Первым русским норманистом академик Шахматов назвал русского летописца. Это он сделал сгоряча. Хотя, как вы успели наверняка заметить, определенная двусмысленность в его записях присутствует. Пусть сделал он это и не по своей воле, но факт остается фактом. Записи остались. Остальное сделали немцы. Этими специалистами оказались Байер, Миллер, Шлецер.

Речь в данном случае идет не об их профессионализме, а о некоторых других качествах, которые на него повлияли. Историки, как и все люди, не лишены слабостей и недостатков. Немецкие историки не были исключением из правил. А если сказать точнее, то совсем наоборот. Самым серьезным из их недостатков была необъективность. А для историка это недостаток довольно серьезный. Держалась их необъективность, как когда-то земля, на трех китах: высокомерии, убеждении в превосходстве немецкого народа над всеми другими, особенно славянскими, и пренебрежении к русским людям. Находясь на службе русскому государству, они презирали русский народ в целом и русскую культуру в частности, что предопределило их предвзятое отношение к истории России. Им хотелось представить славян тупыми и вялыми варварами, а приплывших варягов – энергичными героями, подвижниками, возглавившими массы и выведшими их к свету.

Сформулированный ими норманизм был представлен «резким противопоставлением господствующей верхушки, происходящей от воинственных, творчески одаренных “варягов”, остальной массе населения, пассивной и неспособной, годной лишь для эксплуатации» (Л. Клейн).

Многие русские ученые нашли такое положение дел позорным и унизительным для народной чести, им, в конце концов, это стало обидно. Это можно понять. Тогда из чувства любви к отечеству и русской истории они решили взять и сделать Рюрика славянином.

Глава 13
К вопросу о национальной принадлежности

Удивительное дело, но «…некоторые хотели и хотят дать место предположению, что князья варяго-русские и дружина их были происхождения славянского, и указывают преимущественно на Поморье (Померанию) как на место, откуда мог быть вызван Рюрик с братьями; но для чего нужно подобное предположение в науке? Существуют ли в нашей древней истории такие явления, которых никак нельзя объяснить без него? Таких явлений мы не видим» (С.М. Соловьев).

На чем же основывается такая гипотеза, противоречащая всем известным и общепризнанным источникам? «Скажут: славяне должны были обратиться к своим же славянам, не могли призывать чужих, но имеет ли право историк настоящие понятия о национальности приписывать предкам нашим IX века?» (С.М. Соловьев).

Логика в этом аргументе, безусловно, присутствует, вот только вновь акценты расставлены неверно. Суть не в «понятиях о национальности», а в следовании сложившимся традициям и укладу, и в этом смысле национальность претендента роли совершенно не играла. Главное, чтобы он был одной крови или родственник прежнего правителя.

Первым, кто сделал шаг в эту сторону и попытался ославянить новгородского князя, был М.В. Ломоносов. Как же и чем он смог это обосновать?

Воспользуюсь цитатой Н.М. Карамзина: «В Степенной Книге сказано, что Рюрик вышел из Пруссии: посему Ломоносов утверждал, что Варяги-Русь были Пруссы, то есть Латыши, единоплеменники Славян: Новгород без великого стыда мог требовать от них Владетелей; гораздо оскорбительнее повиноваться Князьям иноплеменным. К тому же Польские Историки – Длугош, Кромер, Стриковскій – нашли знаменитых Римлян между Латышами: следственно Варяги наши могли быть родственниками Цесарей: чѣмъ въ Герберштейново время уже хвалились Русские: hosce fratres originem à Romanis traxisse gloriantur Rutheni (Rerum Mosc. Com, стр. 3), и сочинитель Книги Степенной доказывает, что Рюрик именно происходитъ отъ Августа! Но если мы захотимъ соображать Историю с пользою народного тщеславия, то она утратит главное свое достоинство, истину, и будет скучным романом. Собственныя имена Варягов не Латынския, не Славянския: следственно они не древние Пруссы, не Славяне. Нестор же весьма ясно отличает их от Пруссов, говоря (стр. 5): “Прусь и Чудь присѣдять къ морю Варяжскому; по сему же морю сѣдять Варязи”» (Н.М. Карамзин).

В этом отрывке можно увидеть все разом – и саму теорию, и ее опровержение.

Так что отбросим ненужное тщеславие. Август пусть останется Августом, а Рюрик – Рюриком, и нить искусственного родства мы между ними протягивать не будем.

Какие еще версии есть? Может быть, мы все-таки что-то упустили, недосмотрели в биографии того, кого принято называть первым русским князем.

Екатерина Великая, нимало не сомневаясь, именует Рюрика варягом, от рода Одина: «дѣти средней дочери моей Умилы, супруги финскаго короля, отъ рода Одина, который Сѣверомъ обожаемъ». Может, она чего-то не знает?

Вернемся к Карамзину. У него, не прикладывая особого труда, можно найти следующую информацию по этому поводу. Например, другие интересные предположения на тему, кем же был на самом деле Рюрик: «Далин, узнавъ изъ Нестора о Рюрике, пишетъ, что сей Князь быль Шведскій Принц Эрик Бьэрнсон (Т. I, стр. 410 въ Нѣм. переводѣ его Исторіи)! Не считаю за нужное говорить здесь о всехъ нелепостях ученаго Далина, который объявляетъ нам, что около Рождества Христова большая часть Швеции скрывалась еще подъ водою; что северная Россия в глубокой древности состояла из одних островов и была Шведскою провинциею от Новагорода до Киева!»

Или: «Шлецер признает Рюрика и братьевъ его Шведами. По известию Видекинда, описавшаго войну Шведскую с Русскими в бедственные времена Лжедимитриев, Архимандрит Киприан, Депутат Новагорода, убеждая Бояр Московских избрать в Цари Шведскаго Принца Карла, сказалъ, что и первый Князь наш был из Швеции (см. Шлецер. Нестора I, 184): “следственно” (заключаетъ Шлецеръ) “въ началѣ XVII вѣка сами Русскіе были увѣрены, что Несторъ именовалъ Варягами-Русью Шведовъ”. Но справедливо ли сие обстоятельство?» В определенной степени, да. Но архимандрит Киприан не есть истина в последней инстанции. Строго говоря, если для дела было бы нужно, Рюрик мог стать и поляком.

Еще раз поясню. То, что Рюрик был шведом, сомнений вызывает мало, но не архимандрит Киприан со своими словами в этом вопросе главный аргумент.

Говоря откровенно, ни одного более-менее разумного мнения в пользу того, что Рюрик был славянином, кроме довода, что это было бы правильно, мы не увидели.

Варяги. Художник В.М. Васнецов

Но если уж кому нужно видеть в Рюрике славянина, то есть решение и для этой задачи. Дедом Рюрика был Гостомысл, а то, что он славянин, ни у кого сомнения не вызывает. Матерью Рюрика была славянка Умила, что тоже сомнению не подлежит. Отец подкачал, потому как был варягом. Но если довериться в этом вопросе евреям, а они считают себя лучшими специалистами в вопросах крови, и определять национальность по матери, то Рюрик окажется никаким не варягом, а чистым славянином. И не нужно копья ломать.

Глава 14
Антинорманизм

Что такое норманизм и каковы его истоки, мы теперь имеем полное представление. Давайте теперь немного поговорим о течении, противоположном ему. Наверняка, если существует такое мощное течение, как норманизм, постоянно находящее себе новых сторонников, значит, вполне возможно, есть течение и обратное. Иначе откуда бы появились басни о славянском происхождении Рюрика? Это течение зовется «антинорманизм».

Давайте посмотрим, может быть, оно лучше и правильнее? В чем суть этого движения?

То, что пишут зарубежные, точнее скандинавские, историки, вы уже услышали. Неудивительно, что в изложении политической истории Руси IX – первой половины X века советская историография существенно разошлась с зарубежной. До середины 1930‑х годов советские историки вообще уделяли мало внимания истории древнейшей Руси. Это вполне объяснимо: у них в этот период были иные задачи. Но со временем руки дошли. С конца 1930‑х годов началась борьба с «буржуазным норманизмом». Под этим термином понимались и признание достоверности легенды о «призвании варягов», и преувеличение роли норманнов в первоначальной истории образования Русского государства, и даже допущение норманнского происхождения термина «Русь». Наиболее влиятельный представитель советской исторической науки Б.Д. Греков (всегда и везде находится кто-то самый влиятельный, иначе никак) в книге «Киевская Русь» (1939 год) писал, что о приглашении новгородскими славянами Рюрика, «быть может, не без основания», говорит летопись. И о том, что «едва ли необходимо отвергать целиком это призвание». В факте «призвания» «во всяком случае нет ничего невероятного».

Но мысль со временем развивалась, чего ей стоять на месте, как замороженной, и в 1953 году Греков переделал весь этот текст, выпустив слова «быть может, не без основания», «едва ли необходимо отвергать целиком это призвание… нет ничего невероятного» и заменив ссылку на «известные факты» указанием на «легендарные предания» и оговорив, что приход викингов – «случайное явление», а сообщение летописи «тенденциозно».

Однако он не стал в этом деле первым. Еще задолго до этого, в 1949 году B.В. Мавродин высказался намного решительнее. А именно: «Политический вред “норманнской теории” состоит в том, что она… отрицает способность славянских народов создать собственными силами самостоятельное государство» и льет «воду на мельницу реакционных космополитических идей “теоретиков” из антидемократического империалистического лагеря». Казалось, что и в этом вопросе советская наука пошла по своему, совершенно «особому» пути.

Диспут между Н.И. Костомаровым и М.П. Погодиным по вопросу, кем были первые призванные варяги. Карикатура

Как видите, историки того времени спорили и высказывались не с позиций логики, а с позиций политических, классовых. Это было куда важнее. Лить воду на мельницу реакционных космополитических идей в стране рабочих и крестьян было не позволено никому. Поэтому выходило, что «норманнская теория» противопоставлялась «марксистско-ленинской теории исторического развития». А значит, это была не просто антинаучная, а просто вражеская теория.

Как у западных историков, так и у русских ученых, живших на Западе, все эти «антинорманистские» концепции, созданные в послевоенный период, вызывали искреннее недоумение.

Очень ярко выразил отношение ко всем этим построениям русский историк Александр Васильевич Соловьев (1890–1971), который в эмиграции был профессором Белградского, а позднее Женевского университета. В приватном письме своему коллеге, известному историку В.Т. Пашуто (1967), он писал: «На мой взгляд, это есть проявление того неумеренного славянофильства, которое овладело советской историографией со времен Сталина. Оно было понятно во время Великой войны, но сейчас, когда Сталин давно исчез, пора вернуться к объективному изложению древней русской истории, а не идти за фантазиями Б.А. Рыбакова. Надо признать, что был “норманнский факт” в нашей истории, как он был в истории Англии, как был “франкский факт” в истории Франции, “визиготский” в истории Испании, а в истории Болгарии – “тюркско-болгарский факт”, хотя его тоже отвергали квасные славянофилы типа Иловайского… Я… ищу только объективной истины, той, которую признавали Карамзин, С.М. Соловьев, Ключевский и Шахматов: Древняя Русь была норманнского корня, и против этого ничего не поделаешь. С этим надо примириться».

Тут маститый историк маленько погорячился. Скорее всего над ним довлели авторитет признанных классиков и обида за то, что с ними так бесцеремонно обошлись. К самому «объективному изложению древней русской истории» его тирада совершенно никакого отношения не имеет. Зачем примиряться с тем, что истиной является очень условно? То, что Русь была норманнского корня, со всей очевидностью понятно только ему. Есть ведь и другие мнения на этот счет. И, как вы могли убедиться по предыдущей главе, не менее весомые и убедительные.

К тому же династию Рюриковичей нельзя считать чисто скандинавской по происхождению.

Но давайте вернемся к истокам противостояния этих двух научных течений.

Глава 15
Герард Фридрих Миллер

Как вы понимаете, у каждого из течений был свой лидер. В данном случае, в споре о варягах, одну из сторон, даже не нужно обозначать какую, представлял выдающийся естествоиспытатель Михаил Ломоносов, а другую – Герард Миллер.

М.В. Ломоносов искал в истории основу для патриотических настроений и полагал, что русскую историю должен излагать «природный россиянин», ибо только такой сочинитель не будет склонен «ко шпынству и посмеянию».

Человек истинно русский, большой ученый, но в историческом споре о варягах он тоже стремился подладить историю к политике. А потому, несмотря на очевидные ошибки Миллера, часто бывал неправ. К этому ученому спору примешивалось немало личного. Однажды Миллер принимал деятельное участие в наказании Ломоносова. Ломоносов объявил, что никогда не простит ему этого участия.

Случилось это в тот момент, когда академики, выведенные из терпения буянством академика Ломоносова, обратились к императрице с жалобой: убежденные «в показанном нам от Ломоносова несносном бесчестии и неслыханном ругательстве», они требовали «учинить надлежащую праведную сатисфакцию, без чего Академия более состоять не может». А пока дело разбиралось, академики постановили не допускать его на заседания.

Повод для личной вражды очевиден. Тогда остроту положения удалось сгладить, но ненадолго.

Позже, в марте 1749 года, и Ломоносову, и Миллеру было поручено выступить на торжественном собрании Академии 6 сентября, в день тезоименитства императрицы Елизаветы. Рекомендуя Ломоносова президенту, Шумахер мотивировал это так: «Очень бы я желал, чтобы кто-нибудь другой, а не г. Ломоносов произнес речь в будущее торжественное заседание, но не знаю такого между нашими академиками… Оратор должен быть смел и некоторым образом нахален… Разве у нас, милостивый государь, есть кто-нибудь другой в Академии, который бы превзошел его в этих качествах?» О Миллере же было сказано так: «У него довольно хорошее русское произношение, громкий голос и присутствие духа, очень близкое к нахальству!» Шумахер, конечно, не без задней мысли столкнул лбами обоих «нахалов» (Пекарский, 1873: 402). Ломоносов, искушенный в писании од, сочинил похвальное слово императрице Елизавете, и к нему не было претензий.

Он использовал летописную легенду о призвании варягов и все доступные ему данные об участии варягов (норманнов) в создании русского государства и о северном, скандинавском происхождении имени «русь».

А уже 16 сентября 1749 года Ломоносов представил свой отзыв на «скаредную» диссертацию Миллера. Он обвинил Миллера в том, что тот цитирует больше иностранных ученых, а «российских авторитетов не токмо просто, но не редко и с поношением опровергает».

Я уже говорил, что между двумя этими учеными не наблюдалось безупречно доброжелательного отношения друг к другу.

М.В. Ломоносов. Неизвестный художник

О М.В. Ломоносове мы знаем достаточно. Что рассказать о его противнике Герарде Миллере? Родился в 1705 году, в семье ректора Херфордской гимназии. Мать будущего историка происходила из семьи профессора теологии города Ринтельна. Фамилия передавалась на русском от слова «мельник» и происходила не от английских Миллеров, а от немецких Мюллеров. Этот Герард Фридрих Миллер (в России он стал зваться Федор Иванович), был чистым немцем.

При жизни его заслуги в развитии русской истории не признавались, а после смерти, особенно в XX веке, имя его чернилось и усиленно предавалось забвению: «посредственный немецкий ученый», «немецкий фальсификатор русской истории». Долгие годы его вспоминали только как «норманиста», чужака и пигмея, дерзнувшего спорить с великим Ломоносовым. Справедливо ли это? Тут каждый сделает выводы сам.

В июне 1725 года Миллер получил в Лейпциге степень бакалавра, но продолжать учебу не стал, а рванулся следом за старшим братом в далекую Россию на поиски удачи. «Эти простаки, – писал Шлецер, – полагали, что нигде нельзя легче сделать себе счастье, как в России. У многих в голове был выгнанный из Иены студент богословия, который впоследствии сделался русским государственным канцлером» (Schlozer, 1802: 31; Шлецер, 1875: 378). Имелся в виду Остерман, но кроме него были и другие: Лефорт, Бирон, Миних…

Миллер прибыл в Россию не маститым ученым, а безвестным юношей, по собственому почину, в поисках работы. И остался на всю жизнь. Тут ему повезло. Он нашел работу по душе. И смог построить карьеру.

«Российскому государству служу я с 1725 года, но не имел я щастия в живых застать Петра Великого…» (Миллер, 1975/1999: 150). Так через полвека после приезда в Россию, но еще с немецким синтаксисом писал Федор Иванович о своем появлении здесь.

Рослого, бойкого и способного юношу приметил заправлявший делами в Академии глава библиотеки И.Д. Шумахер (которого я уже не раз упоминал) и стал давать ему разные организационные поручения.

Карьера шла пока не через способности, а через женское сердце, но это было неважно. Герард Фридрих надеялся на руку дочери главы библиотеки Академии наук Шумахера, а в дальнейшем – и на замену тестя в его должности. Пока были только грезы.

Чем еще за это время отличился в России Герард Фридрих? Миллер начал регулярный выпуск первой русской газеты и основал первый русский литературный и научно-популярный журнал «Примечания к ведомостям». В своих изданиях Герард Фридрих Миллер усердно проводил просветительскую работу, объяснял природные явления, боролся с суевериями. Столь быстрое продвижение молодого человека без всяких заслуг и его наушничество Шумахеру породили глухое раздражение среди академиков.

В 1730 году Герард Фридрих баллотировался в профессора, но потерпел фиаско, с большим трудом Шумахеру удалось его протолкнуть – фактически он стал профессором по назначению. Цель была достигнута, но не совсем так, как бы хотелось. Победа оказалось спорной.

В том же году пришло известие о смерти отца. Миллер покинул Россию и поехал улаживать семейные дела, а Шумахер добавил к этому командировку в Англию и Голландию. Главной ее целью было рассеять дурные слухи о русской академии, распространявшиеся уволенными членами, и завербовать новых членов. Миллер выполнил это поручение с успехом и сам стал членом ряда научных обществ. Вернувшись в Петербург в августе 1731 года, Миллер столкнулся с карьерной катастрофой: Шумахер, который не терпел независимости суждений, за время его вынужденного отсутствия резко изменил к нему отношение. Возможно, постарались недруги Миллера в Академии, нашептывая Шумахеру о каких-то остротах Герарда Фридриха в его адрес, а все знали, что на них он был большой мастер. Что между ними произошло, точно не скажет никто, но протекция сменилась враждой. Вот что значит уезжать надолго, оставляя за спиной обстановку вражды и зависти. Теперь Миллера ждало новое путешествие, но уже по России, в далекую и холодную Сибирь. Он сам вспоминал позже, что ссора с Шумахером немало способствовала этому решению: «Для избежания его преследований я вынужден был отправиться в путешествие по Сибири, чему он один благоприятствовал, лишь бы удалить меня…» (Пекарский, 1870: 26).

Знакомый с капитан-командором Берингом, Миллер записался в экспедицию. Задания перед экспедицией были поставлены Адмералтейств-коллегией и Сенатом: изучить северные берега России и «доподлинно выяснить… имеется ли соединение Камчатской земли с Америкой». Один отряд должен был пройти из Архангельска на восток к устью Оби. Второй отряд двигался из Тобольска, столицы Сибирской губернии, на север к устью Енисея. Еще два отряда отправлялись из Якутска на судах. Второй целью экспедиции было открыть пути в Японию, изучить Курилы. В экспедиции участвовали также братья Харитон и Дмитрий Лаптевы, штурман Семен Челюскин и др. (Островский, 1937; Ваксель 1940).

Молодой ученый еще не знал, что отправляется на десять лет.

Академический отряд работал самостоятельно. В его составе профессора Гмелин и де ля Кройер проводили естествоведческие изыскания, профессор Миллер и его помощник С.П. Крашенинников собирали материалы по истории, этнографии и географии края, а в географические материалы входили и древние памятники, связь которых с историей была Миллеру ясна.

В 1742 году в Туринске Мюллер серьезно заболел «простудною горячкою» (видимо, гриппом), которая тогда свирепствовала по всему востоку России как повальная болезнь. Когда он свалился с ног, за ним ухаживала вдова умершего немецкого хирурга. На ней Герард Фридрих и женился. В Петербург он возвратился в феврале 1743 года, проехав 31 362 версты.

В том, что Герард Фридрих Миллер привез из Сибири, первое место занимали не археологические материалы и наблюдения, а собранные в огромном количестве письменные источники – летописи, челобитные, всякого рода грамоты разных веков, скопированные им в архивах, разбросанных по всей Сибири (в острогах, крепостях, канцеляриях воевод) и в силу удаленности сохранившихся лучше, чем архивы Центральной России. Копии из 20 сибирских архивов составляют 35 огромных томов, не считая комментариев и выписок самого Миллера.

«Я счел нужным проложить другой ученой путь, – вспоминал позже Миллер, – это была русская история, которую я вознамерился не только сам прилежно изучать, но и сделать известною другим по лучшим источникам».

Авторитет его рос, а вот доход – нет. Двойной оклад, обещанный Миллеру за экспедицию, был снова уменьшен до первоначального, его труды не печатались. Он на это жаловался президенту Академии К.Г. Разумовскому, указывая, что его «ипохондрическая болезнь», «которая начало обыкновенно имеет от многих трудов, а потом и часто приключается от досады и печали», много у него прибыла оттого, что обещанного сенатским указом вознаграждения он не получил, «и дается мне жалованья самый молодший оклад». И что он видит, что «мои труды токмо червям на пищу или другим людям, которые после меня пользоваться будут, в похвалу служить имеют так, как сделалось с описаниями покойного доктора Мессершмидта, которые и поныне лежат непечатаны…» (Пекарский, 1879: 343).

Но все его доводы не возымели успеха.

В 1746 году историк-любитель П.Н. Крекшин подал в Сенат сделанное им самим генеалогическое изыскание, в котором он открыл, что род Романовых идет непосредственно от Рюрика. Как мы помним, подобные открытия уже бывали, но Крекшин повторил его. И его изыскание было передано в Академию наук на отзыв Герарду Миллеру. Тот провел собственное исследование родословных и пришел к выводу, что оно несостоятельно, поскольку род Романовых происходит от Захарьевых-Юрьевых, каковые Рюриковичами не были. Романовы были избраны на престол без ссылок на происхождение от Рюриковичей.

Герхард Фридрих Миллер. Неизвестный художник

В.Н. Татищев как будто подозревал, что споры о происхождении Рюрика будут возникать периодически, поэтому сей ученый муж тоже внес свою лепту в борьбу с мракобесием: «У нас же ни в каких старых хрониках сего, чтоб род Рюриков от прусов и от цесарей римских пошел, нет; но все же известна оная сказка о происхождении от цесаря Августа, несмотря на то что ни от него, ни от брата никакого потомка, ни по женскому от Нерона, не осталось. Сначала Глинский, слыша оные басни в Литве, привнес, Герберштейн утвердил, а Макарий митрополит первый в своей летописи, также как Астрахань Тмутараканью назвал, без всякого от древних доказательства за истину приняв, положил; но обе оные басни по доводам отвергаются. Подлинное ж пришествие их без сомнения из Финляндии от королей или князей финляндских, и явно, думается, от близко сродных к Узону королю 14‑му, потому что финны руссами, или чермными, назваться могут. Оное утверждает видимый цвет волос их, что между ними, не говорю все, а, конечно, более, нежели где-либо еще, рыжие волосы имеют. У них же 2) при Абове в самом, почитай, в городе зовется Русская гора, где, сказывают, издавна жили руссы. 3) Что они варяги именованы, то Нестор дословно говорит: “Варязи русь сице бо тии звахуся, а сии друзии зовутся свие, друзии же урмани, ингляне, друзии гути”. Из сего можно совершенно видеть, кого он варягами зовет, и что более к доказательству потребно ссылаться на такого, который сам совершенно о варягах знал, ибо, несомненно, имел с ними обхождение».

Однако Крекшин оказался орешком крепким, и немцу не сдался, а написал на него верноподданнический донос, в котором ставил под сомнение саму лояльность Миллера.

Так вместо «дела Рюрика» на повестку дня встало «дело Миллера». Получив его, Сенат приступил к разбирательству. Академики добились прекращения дела, но президент Академии граф К.Г. Разумовский издал указ «ни в какие родословные исследования» Миллеру больше не вступать. Ходили слухи, что настроил против Миллера президента графа Разумовского секретарь Академии немец Шумахер, который вновь вернулся к власти в Академии, после удаления от дел и ареста.

Но черная полоса не бывает бесконечной. В 1747 году Миллеру было пожаловано увеличение оклада и звание историографа России, а также должность ректора академического университета (таким образом, он стал первым российским историографом и первым ректором первого российского университета!) – в обмен на принятие российского подданства.

В 1755 году Миллера перевели в Москву, в богатейший архив Министерства иностранных дел. Он завел себе отличный каменный дом на 13‑й линии Васильевского острова, напротив Морского кадетского корпуса, заполненный домочадцами и приживалами. Императрица Екатерина, живя временами в Москве, часто звала к себе старого академика и беседовала с ним. Императрица, как вы уже поняли, живо интересовалась историей своего государства.

После воцарения Екатерины II в 1762 году положение Миллера стало еще более улучшаться. Попрекнуть его немецким происхождением никто уже не мог, сама царица была немкой, к тому же степень доверия императрицы историку была довольно велика. Когда в 1763 году генерал А.П. Мельгунов, пытавшийся противостоять дворцовому перевороту, был отослан на юг и раскопал там Литой курган с раннескифским царским погребением (впоследствии этот комплекс вошел в науку под названием мельгуновского клада), Екатерина именным указом повелела именно Миллеру сделать его научное описание.

Библиотека, собранная Миллером, была настолько уникальна, что еще при жизни академика куплена царицей и оставлена во владении Миллера до его смерти.

В 1772 году во время Большого московского пожара у Миллера приключился инсульт («параличный удар»), от которого он, однако, оправился и даже продолжал работать. Умер он в начале 1783 года, в возрасте 81 года.

Интересную характеристику Миллера оставил другой немецкий историк, находящийся на русской службе, – Шлецер. Они с Миллером были близко знакомы, Август-Людвиг Шлецер был приглашен им из Германии, даже жил в доме Миллера. Правда, дружба продолжалась недолго. Нрав у гостя был тоже отнюдь не благостный, и скоро они с Миллером рассорились. Дошло даже до того, что в 1764 году Миллер в союзе со своим старым противником Ломоносовым выступили объединенным фронтом против Шлецера, хотя и безуспешно: Шлецер, вопреки их стараниям, стал академиком.

«Мюллер, имевший тогда 56 лет, был красивый мужчина, чрезвычайно высокий и крепкий… – пишет в своих воспоминаниях Шлецер. – Он мог быть чрезвычайно бойким, у него были остроты и колкие возражения; из его маленьких глаз проглядывала сатира, а в образе мыслей было что-то великое, справедливое, благородное. Он был теплый патриот за честь России, которая, однако, до сих пор его очень оставляла в пренебрежении…»

Причиной Шлецер называет «чрезмерную запальчивость»: «Он наделал себе много врагов, могущественных, тайных и явных между товарищами чрез свое властолюбие, а между подчиненными – суровым обращением» (Шлецер, 1802: 28).

Эта характеристика не единственная. В 1779 году его на обеде у князя М.Н. Волконского повидал английский путешественник Уильям Коукс. Он так описывает свои впечатления: «Миллер говорит и пишет свободно по-немецки, по-русски, по-французски, по-латыни и свободно читает по-английски, по-голландски, по-шведски, по-датски и по-гречески. Он обладает до сих пор изумительной памятью, и его знакомство с малейшими подробностями русской истории прямо поразительно. После обеда этот выдающийся ученый пригласил меня к себе, и я имел удовольствие провести несколько часов в его библиотеке, в которой собраны чуть ли не все сочинения о России, вышедшие на европейских языках… Его собрание государственных актов и рукописей неоценимо и хранится в величайшем порядке» (Коукс, цит. по: Каменский, 1996: 407).

Кроме Миллера, заметный след в истории оставили еще два немца. Их даже называют всегда втроем, поименно, как трех русских, а точнее – как трех нерусских богатырей.

Байер, Миллер и Шлецер. Именно с ними многие до сего времени отождествляют все беды русской истории.

О Миллере мы поговорили, что сказать о трудах Байера?

Байер, излагая свои мнения, писал, будто бы оправдываясь: «Я же, основываясь на свидетельствах, сохраненных шведскими писателями, представляю себе, что русская нация ведет свое начало от скандинавских народов. Но, откуда бы ни производили русский народ, он был всегда народом храбрым, отличавшимся геройскими подвигами, которым следует сохраниться в потомстве».

Нам его оправдания без надобности. Он гнул свою линию, которая была выгодна ему, и неважно, по каким причинам. До сути предмета, как вы помните, он так и не добрался.

Миллер писал о нем: «Я еще ничего не сделал в этой области и был еще не совсем опытен в русском языке, однако полагался на мои литературные познания и на мое знакомство с теми из находившихся в академической библиотеке книгами и рукописями, которые я учился переводить при помощи переводчика. Г. Байер, объяснявший древнюю русскую историю и географию из греческих и северных писателей, подкреплял меня в этом предприятии» (Пекарский, 1970: 318).

Август Людвиг Шлецер.

Старинная гравюра

Август Людвиг Шлецер уже тогда не совсем соответствовал общепринятым нормам, он считался типичным просветителем-вольтерьянцем, то есть человеком прогрессивных взглядов. Шлецер первым в России выдвинул и мотивировал идею отмены крепостного права.

Н.М. Карамзин, когда в своем труде упоминает Шлецера, то не может удержаться от того, чтобы не вставить ему шпильку: «Шлецер (см. его Nestor. Ч. III, стр. 64) спрашивает: “для чего Козары брали дань съ Кіевскихъ Славянъ бѣлками, а не медвѣдями?” и заключает, что Русскіе Славяне не имели оружия, потребнаго для медвежьей ловли! Козары брали дань кожами зверей самых обыкновенных, и веверицы могли им быть нужнее медведей для одежды». В этом небольшом отрывке можно явно заметить язвительный призвук. По крайней мере ясно видно, что глубоким мыслителем он Шлецера не считает.

А ведь именно эти три мыслителя явились отцами теории норманизма и создания норманнами русского государства.