Kitabı oxu: «Первый снег осенью»
1
Выпал снег. Соседский котенок Мишка, черный, с белой грудкой, осторожно перебирал лапками. Усики стояли торчком, ушки на круглой котячьей головке напряженно двигались. Мишка боялся, но боялся восторженно; мир вокруг был белый и холодный, совершенно новый.
Я пил чай, курил «Казбек», смотрел из окна на забавного котенка, перебегавшего двор и мне было уютно. После двух командировочных дней в резиновых сапогах под проливным дождем, жарко топилась печь, выпитая водка сладко грела душу – что еще нужно для скромного счастья.
Я достал с полки «Триумфальную арку», поудобнее передвинул кресло к раскаленной топке, опять закурил, примостив пепельницу на деревянные поручни кресла. Некоторое время читал в том странном полусонном состоянии, когда текст, обрывки туманных мыслей, шорохи старого дома, потрескивание дров в печи, сливаются в единое комфортное целое.
В одиночестве есть нечто приятное; мир только твой, тебе незачем его делить. В башне на скале место только для одного.
2
Мне было шестнадцать лет, когда мама тяжело заболела: ее плотно прижатая рука под правой грудью до сих пор у меня в глазах. Потом, после майских праздников, я навестил ее в онкологическом центре в Свердловске. Койка мамы стояла под картиной «Мишки в лесу», в палате на двенадцать мест. Запомнились не прибранность и запах … предсмертия что ли, не могу точнее, лучше не думать. Как она выхудала. Неотрывно смотрела на меня, держала мои пальцы в прозрачных руках. Сказала; «уедешь завтра, ты понял». Ночь я проболтался в больничном садике – благо стоял необычно теплый май, а утром расписался в какой-то бумажке о факте смерти матери. И в морге глядел на ее спокойное лицо и думал, что если она так сказала, то, наверное, не думала еще умирать, просто не хотела, чтобы я видел, как она изнывает от болевых приступов.
В школе я так и не доучился. Служил в тюменском стройбате. Теперь вот сопровождающий страховых почт. И мне хорошо. На две вещи я никогда не жалею денег; на книги и на водку. Это так здорово; после работы поесть наспех, выпить первые полстакана, закурить, и не торопясь, кончиками пальцев прощупывая корешки, пройтись вдоль книжных полок. Сегодня вот Ремарк, завтра, если будет время, «Холодный дом», через два дня опять перечитаю «Записки охотника». От печи приятный жар, дымок от «Казбека» в пальцах левой руки, а на столе возле старенького серванта прозрачная, едва отпитая, столичная. Ну, а не хватит – есть еще одна.
3
Давным-давно моя баушка, тихая славная старушка, зимним непогожим вечером, между сказками, погладила меня по голове и сказала: «тяжеленько тебе достанется жизнь Володюшка, ты же у нас дурачок, тебе все хочется по-настоящему, а это бывает ох как редко». И она была права; и то, что я дурачок, и то, что в этой жизни нет ничего настоящего. Наврал! А книги, а водка, а башня, черт ее дери, на высокой скале! В этом деле самое главное – стены потолще. Да изнутри как можно тчательнее уложить звукоизоляцию. Чтобы было тихо-тихо, чтобы разрешили остаться одному.
Резкий машинный сигнал, болтовня молочных фляг в кузове – Толик Грачев прикатил. Я подошел к окну: от побитого ГАЗ-66 неуверенно шел Толик, плелся, до нет же! упал и дальше ползком. Поразительно, но совершенно достоверно; по дороге сорок с небольшим, едва у дома – мотор заглушил и пьян (как там в старину говаривали?» до изумления. Вечная загадка для ГАИ.
Я выпил еще водки, кровь быстрее побежала по жилам, потянулся, заложив руки за голову и посмотрел на заснеженную улицу.
Улица Слесарная делилась речкой Слесаркой на четный и нечетные берега. Я жил на нечетной стороне в доме под номером семь. Несчастная речушка Слесарка, жертва административной инициативы. Кому-то не очень умному пришло в голову украсить берега водяным тополем. И вот ученики первой школы с блеском выполнили задачу: деревья были высажены. А водяной тополь он потому и водяной что любит воду. И он заполнил берега и сполз в речку. И остановил свободное течение. А когда-то со дна били чистые холодные ключи, рыжие ондатры ловили рыбу, ребятня купалась. Потом на смену умершим старожилам поселились приезжие, предпочитавшие сливать помои прямо в воду. На четной стороне открыли пельменную … вот и сейчас какой-то отморозок мочился с крыльца этого заведения.
До остервенения знакомая картина; лесок, краснокирпичная первая школа, церковь Михаила Архангела, переделанная под библиотеку на верхних этажах и в кинотеатр на первом этаже, и на холме, забытая богом и людьми, София.
Дом, в котором я родился, живу, и, не дай бог помру, коммунальный. Два этажа: на каждом коридор; справа и слева одинаковые комнаты – в одной из них я, в комнате двадцать квадратных метров, включая здоровенную печку. Три окошку; два на школу, Архангела и Софию, одно на красивый тополь возле кинотеатра «Художественный».
Очередные сто грамм, и я тихо проговорил:
–– все-таки до чего хорош этот жалкий лесок, укрытый октябрьским снегом!
И в ответ услышал:
–– Опять весь коридор обоссал х… ободранный! Сам жрет свое пойло, кодлу водит, когда это блядство закончится, чтоб ты сдох козлина позорная!
Нет уж, это не обо мне. Хотя стоило бы. К примеру, за дурацкую патетику. Ишь ты – как красив жалкий лесок … тьфу!
Голос визгливый противный, такой только у Сины. Вообще то она Аксинья, но называть ее полным именем язык не поворачивается. Объект ее критики известен, значится ждать надо гостя дорогого. Минут через десять, когда Сина еще развешивала белье у покосившегося сарая (забавно было видеть, как она, похожая на ведьму из мультика таскалась вдоль веревки, сухая, носастая, в серых огромных валенках), гость дорогой появился. Он вообще частенько ко мне забредал, и я его терпел как терпят надоедливое, но неопасное и необидное зло. Я приготовился к вторжению дяди Васи, по обыкновению пьяного вдрабадан, но чего только не бывает на белом свете – от был трезвый. Разумеется, выглядел так что хоть сейчас на погост неси. Недельный запой даром не прошел. Хотя запой это неправильно, там же периодами, а дядя Вася пьян всегда. Но не сегодня. Чудеса в решете!
4
-– Проходи дядя Вася, – сказал я. Проходи, видишь, на донышке. Угостить нечем.
–– Да я … ты это … посидеть тут … –
Он и дальше бормотал нечто невразумительное, зубов мало, а язык с великого похмелья не провертывался как должно. Но главное я понял, и удивился; он не хотел выпить. Пах он конечно омерзительно; смеси перегара, давно не мытого немолодого тела и никогда не стираной рубашки. Рубашка в коричневую клетку, традиционные спортивные брюки с лампасами, тапочки, словно подобранные на ближайшей помойке (что вероятно). Отсидевшись на стульчике по вполне понятной слабости, мужичок начал разговор с того же, с чего начинали все мои соседи если вдруг по необъяснимой случайности их заносило в мои палестины; он обошел книжные полки. Сотни две книг и в простых переплетах, и с золотым теснением, а также «Новый мир», «Иностранная литература» опять привели его в замешательство.
Сейчас спросит, подумал я. И он спросил.
–– Ты че, Вовка, прочел … или так для интересу? – Иначе на хрен покупать.
–– Да ведь поди дорогущие! Вот эта … Грязная ручища потянулась к Фаусту. У меня перехватило дыхание: бедный Гете испуганно съежился под мраморным переплетом.
–– Не трогай зараза! И так скажу, четыре рубля с чем-то, а тебе зачем? Купить хочешь?!
На меня бросили взгляд, больной, но с ощущением сострадательного превосходства. Однако сразу выговаривать дядя Вася побоялся – как-бы не выгнали. Уселся возле топки на корточках. От предложенного «Казбека» отказался.
–– Ну его на х…, слабый шибко.
И закурил гад «Звездочку», чтоб ему пусто было. Удушливый вонючий дух заполнил комнату. Двенадцать копеек стоимость пачки. Некоторое время мы молчали. Я пытался читать, но где там – торчащие острые лопатки под клетчатой рубашкой и грязный ершик волос на затылке явно намекали на длительность визита.
–– Может денежек дать, сбегаешь, поправишься.
И тут соседушка отколол номер, от которого я впал в ступор. Он пересел к столу, подпер голову руками и задумчиво сказал:
–– Не-а Вова, ты чайку сваргань покрепче.
–– Дядя Вася, – осторожно сказал я, – ты случаем не захворал?
Небритая морда повернулась ко мне, в конфузливой улыбке показались остатки зубов;
старому алкашу было явно не по себе. В кои то веки предлагают дармовую выпивку, а он кочевряжится.
–– Снежок какой беленький чистенький, – тихо сказал дядя Вася. – Котик вона, птички опять же.
Так, подумал я, какого черта! Пойду готовить чай. Готовить чай, это для красного словца. На самом деле я вскипятил воду и на полстакана грузинской заварки полстакана кипятка. Получился чифир, год – два и сердце вдребезги. Но это для нормальных людей, а наши алкаши десятилетиями совмещают чифир, плохую выпивку и дешевый крепкий табак – и живут!
Дядя Вася держал стакан обеими руками и бережными глотками с нескрываемым наслаждением втягивал в себя бурую дымящуюся смесь.
–– Нет, – сказал дядя Вася уже с некоторой долей наглости (сразу не выгнали, чаем угостили). – У тебя паря с головой не все ладно. Не обижайся, деньги то громаднейшие.
–– Отошел значит, разговорился и отблагодарил.
–– Я же говорю, не серчай! Одежонку, жратвы, съездить куда-нибудь, на бабу …
–– На пойло!
–– А на книжки!!
Действительно, и возразить нечего – это же только бумага с буковками. Елки-палки! Мои соседи, и домашние, и из окрестных домов считали меня, как бы это помягче? скажем так – безобидным дурачком. И слава богу! А то они родненькие имели большой навык в коллективной травле. И жить, и отдыхать надобно по правилам. Причем именно по таким, какие были привычны и обкатаны их же неприхотливой жизнью. Как можно в здравом уме прочесть, предположим страниц триста печатного текста и с катушек не съехать!
Я помню, как моя мама добрая и терпимая жаловалась во дворе, что Володюшка давеча приволок из библиотеки две толстущие черные книги и одну уж прочел; и ночью читает, и днем, и как бы с головой не случилось чего, да и глаза …
Две черных и толстущих – это о двух томах «Тихого Дона».
Еще мальчишкой летом у раскрытого окна я наблюдал совместные праздники нашего двора. На зеленую травку под акации выносились столы и стулья, расставлялась закуска, немного водки, а в основном красное (хрущевка, по 92 копейки за бутылку). И начиналось веселие с плясками и песнями. Впрочем, заканчивалось всегда одинаково; дружеским мордобоем и женским визгом. Наутро вчерашние соперники уже мирно похмелялись, сидючи на лавочке и разговаривая про жизню.
Холодный серебристый свет заполнял окна, блики холодного солнца ложились на коричневые грубые доски пола, на щитовую дверь моего жилища, с окошком над нею, для освещения общего коридора, обтекали дядю Васю, ласково смешивались с золотистыми огоньками внутри чуть приоткрытой топки.
Молчание затянулось, и я прервал его вопросом:
–– Почему не квасишь? Бросить поди задумал!? Дело конечно хорошее, но сразу скажу опасное. Выходить надо потихоньку, а то помнишь Алешку-татарина?
–– Да ну тебя на х.. – дядя Вася даже испугался, – доживу уж как-нибудь. Не могу я в этот день принимать.
–– Господи! Чем тебе суббота досадила!? Такого удовольствия себя лишаешь.
Я потом пожалел о своей издевке.
Он поднял на меня глаза, и я впервые увидел сквозь кровянистую муть белков что-то очень давнее, еще человеческое, грустное и умное.
–– Ты о Старой Руссе слышал?
–– Краем уха, говорят там большие бои были.
–– Ненавижу, – тихо сказал дядя Вася. – Первый снег ненавижу! Как болею будто. Как бы с вечера не нажрался, даже во сне чую – пошел сволочь. Ты меня Вова не гони, завари еще чайку …
5
Он пил чай, курил, рассказывал. Но если передавать близко к оригиналу, то получится сплошной мат-перемат. Поэтому я записал под свою руку. Пишу для себя, потом любопытно будет вспомнить. Тогда я просто слушал; записывать вслед за рассказчиком все равно, что загубить историю на корню. И рассказчик не будет мешать и мне грешному легче выстроить текст после тщательного обдумывания.
В сорок третьем по весне ему исполнилось восемнадцать, и Вася впервые переспал с женщиной. То ли женщина была так себе, то ли мешал муж, храпящий рядышком на той же кровати, но у него мало что получилось. Стыда натерпелся вволю и утром Вера, «соседка развратительница» глядела на него и ехидно посмеивалась. Так ошибочно тогда ему показалось. Вот таким неловким образом, с обиженным сердцем и с больной похмельной головой, Вася на колесном пароходе «Владимир Ильич Ленин» отправился защищать Родину. Все что ему запомнилось из дальней мучительной дороги; марш «Славянки» на тобольской пристани, приторная брага, которую они непрестанно пили, да то, как беспощадно исхлестал его лейтенант-сопроводитель, в общем то за дело – надо ж было обоссаться с перепою. Но когда прибыли на место (убей бог! но Вася как не старался не мог четко-осознанно вспомнить другие места, где их чему-то учили, но точно не стрелять – винтовку Мосина он освоил уже перед первым боем), то ему необыкновенно повезло, повстречал земелю Гришку Уткина. И жили можно сказать совсем рядышком; только Вася в коммунальном двухэтажном по улице Ленина, а Григорий Иванович в своем частном с боку от тобольского красивого драмтеатра, по улице Декабристов, в зеленом ладном домике с черемухой в палисаднике. Так и сдружились, скорее сошлись (куда тут деваться), Григорий Иванович да Васька. Уткин мужик обстоятельный, под сорок, рукастый и умный, коренастый и неторопливый, а Васька тощий бледный, малость придурковатый. Вроде бы совсем уж несовместимые, ан нет, а далекий Тобольск, с его деревянными тротуарами, летом пахнущие разогретой смолой, с лестницей Прямского взвоза, когда устанешь отсчитывать ступени к шведской рентереи обернешься в начале сентября на город, а его и нет, он весь под багряными, алыми, желтыми листьями и воздух от Иртыша будто ты опять совсем маленький и впереди так много хорошего, прямо не надышаться. Вот и получается; Григорий Иванович, Васька, а между ними, и с ними, красивый деревянный город с белым кремлем, над широким Иртышом.
Лето прожили, ничего себе; кормили, махорка, сто грамм наркомовских. Прилетали немецкие самолеты, бросали бомбы; бухали снаряды, шипели мины, тукали автоматы; убивало конечно, как без этого, но привыкли. В другом была беда – в дурных русских головушках; это ж надо было так обустроится, что руками только развести. И окопы вырыли, блиндажи, ходы-переходы … и отхожие места. Да вот незадача – отхожие места получились чуток повыше всего остального. В сухую то погоду сносно, а вот в дождь, матерь божия! по самое по то сидели в собственном дерьме. Но опять притерпелись. К чему только русский человек не притерпится. Жили, ели, и вроде не чувствительно. Вот только если ветерок от рощицы потянет запахами влажной листвы после дождя, тогда да! вроде и замутит, а после … ничего было, живы и ладно.
Где-то, в-десятых, числах октября приморозило. И поутру выпал снег. Белизна такая что глаза до слез резало: дальняя рощица вся кудрявая, поле между русскими и немцами тоже белое-пребелое. И на этой красоте Васина рота во вшах и говне по самые уши. Черно-буро-серое на белом снежку. Цель не цель; немцы и так хорошо успели пристреляться; тут другое, как удержаться и не вмазать русской сволоте, отпраздновать первый снежок. И заухало. Шестиствольные минометы – так называемые «Ванюши». Куда от мины спастись? Она же зараза режет все над землей; от ноля до метра. Кто в землю вжимался, кто бежать пытался, кто молился. Молился?! Кому молился, где он там, не было Его под Старой Руссой, когда выпал первый снег в первой половине октября.
Васю почти сразу отключило. Просто у старлейта Важина голову отрезало, и она родимая запрыгала с выпученными глазами, а Важин и без головы еще несколько шагов сделал, только из шеи дымчатый столбик приподнялся и сник, и Важин упал деликатно, бочком. И у Васи слух куда-то подевался, и голова стала такая ясная, и сердце успокоилось. Присел на бревнышко, оторвал полоску от старой газеты, ровнехонько насыпал махорки, обслюнявил края – хорошая цигарка получилась – с третьей спички закурил, ветерок все-же. И когда горький дым втянулся в легкие, огляделся на лохматые разрывы, на ползущих и что-то кричащих (смешно рты раскрывались), на неподвижных в темной крови … и подумал о Верке. Ну, о той, с которой ни хрена не получилось. Вспомнилось как она, когда мамка была в очередном запое, подкармливала его, восьмилетнего мальчишку. Во рту словно появился вкус того, давнишнего, хлеба с маслом. Какие у Верки были добрые ласковые глаза. Совсем не те мутные и грязные, когда она, при рядом спящем муже, садилась на него верхом и длинные груди молотили по лицу, и когда она надрывно и хрипло кричала «давай, давай!», а дыхание ее было зловонным – смесь вареного мяса с прокисшим луком.
В ушах противно и звонко натянулось и звякнуло: первое что Вася услышал, вернувшись в мир звуков, так это голос Григория Ивановича; спокойный без надрыва, но почему-то очень отчетливо слышный среди разрывов, воплей и криков. Вася повернулся на этот голос и увидел Григория Ивановича, который зачем-то ползал вокруг черного куста ракиты и таскал за собой что-то красно фиолетовое и влажное.
–– Ах ты господи! – говорил задумчиво Григорий Иванович. – и что же это такое? снег грязный и все тут грязное! Как потом отмыть вымыть. А! Вася, друг ты мой, ты подойди, не бойся, вишь неприятность какая – чиркнуло и вывалилось, надо бы обратно, а нельзя – грязно шибко. Ты Васенька сходи в нашу землянку, там в углу фляга с водой, принеси, мы все вымоем, и аккуратненько так сложим, и все обойдется, сходи, будь добреньким …
Вася заглянул в глаза своему другу, но глаз не было, они конечно были, но светло-серые как обычно, а состояли из темноты. Потам уж Вася узнал, что, когда очень уж больно, зрачки расширяются и заполняют собой глазные яблоки.
Флягу нес бережно, но все равно раза три по ней гугнуло, много воды вылилось, но литров пять – шесть осталось. Должно хватить, думал по дороге Вася, если бережливо да платочком. Он хранил женский узорный платок в запасном чистом кисете, другие бойцы махорку держали, а он платок – Верка тайком сунула на пристани.
Кишки скользкие, цеплялись за сучья и, если Вася небрежно дергал, то Григорий Иванович укоризненно говорил:
–– ты Васенька зря так, опять надорвал, лоскуток вон торчит. Крови то сколько, поспешать надо. Складывай здесь справа, снежок почище будет. –
Григорий Иванович полусидел, опершись ладонями о землю. Багровые внутренности вздрагивали булькали и даже шипели, они начинались в разрезанной осколком шинели и заканчивались у Васиных колен, ровненько сложенные.
Все это была только присказка; настоящая маята началась, когда приступили к промывке внутренностей. Григорий Иванович ныл и плакался, что воды мало, что Васька ленивый и делает все не по-людски, что если бы он, Григорий Уткин мыл Васины кишочки, то уж он-то постарался бы на совесть.
Потом уже, когда они общими усилиями затолкали эту иссиня-багровую массу внутренностей под окровавленную рассеченную в лохмотья кожу живота и закрепили ремнем поверх шинели, Григорий Иванович успокоился. Он лежал на спине, сложив руки на животе. И проговорил тихо и благостно:
–– теперь все в порядке, в чистоте и на своем привычном месте. –
Заплакал и умер.
…
Дядя Вася стоял у окна, смотрел на играющих ребятишек возле речки; они с визгом и смехом пытались что-то слепить из снега. Но снег был подмороженный, рассыпался, но это никого не огорчало; тем более им активно помогали две маленькие собачки, рыжая с острой мордочкой и совсем щенок, серенький еще по-детски неуклюжий, где лапы большие, а тельце ребячье.
–– Смотри Вова, щенок то приблудный, большой будет, опять на рукавички или на тапочки используют. Ну, когда подрастет конечно. –
Он стоял и курил свою омерзительную «звездочку», удушливый дым расплывался в солнечном свете и было бы красиво, но запах, ладно … После его рассказа в моем отношении к алкашу что-то изменилось. Не сказать, что проявилось уважение, нет, скорее сострадание. Не к теперешнему, а к тому далекому что тщательно промывал «кишочки» своему старшему другу.
Выглядел сейчас дядя Вася что называется «со святыми упокой»; глаза налились кровью, лицо пожелтело, дыхание прерывистое со свистом. Он не выпил сегодня, он вспоминал бой под Старой Руссой. И где-то в глубине души начал просыпаться свирепый зверь – совесть. Присел возле стены на корточки, руки свесил поверх колен, неуверенно стал говорить. И к моему удивлению не о мясорубке осенью, а о июльской разведке через небольшой лесок. Вася не помнил, зачем они туда ходили и удивлялся, его то почему взяли. Наверное, была тяжелая поклажа. Вышли на берег небольшой речки. Разместились на полянке в окружении берез и осинок. А осинки, ветра нет, а они все равно шепчутся. Речка, ее и речкой нельзя назвать, так большой ручеек, а течет ручеек из ключа, что метров в трехстах повыше. Из осинового сруба: местные жители жалели ключ, берегли его. А осина, известно, самое безболезненное деревце. В ручейке рыбки мелькают, растения по дну стелются. Трава и деревья пахнут – надышатся невозможно. Голову закинешь, за ветвями деревьев перистые высокие облака. А потом любопытные белки, смешные с дерева на дерево скачут. Подняли глаза … за ручьем в кустах трое в зеленых масхалатах, в руках автоматы. Смотрим друг на друга. Все! Сейчас начнем стрелять. И вдруг наш старшой тихонько переложил ППШ из правой руки в левую и покачал головой. Ихний старшой, тоже покачал головой слева направо. И мы разошлись. Не захотели портить правильную чистую жизнь. Это мы там в крови, грязи сошлись и убиваем, а они как жили, так и живут. Приспособились в войне и переживут ее подлую. Я с опозданием понял, что дядя Вася под «Они» подразумевает природу в целом.
После ухода моего вонючего собеседника, я приоткрыл створки окна. Святую Софию обтекали хмурые нехорошие облака. Жаль, будет потепление.
6
Я уже сквозь сон услыхал начало; издалёка, поначалу тихонько, потом погромче, со всхлипом и повизгом, а затем с рычанием и стоном из долин и ущелий стал выбираться промозглый ветер. Обрывал кустарники, клонил деревья, катил камни. Резко заболела голова. Совсем близко – вот облака пошли безумным хороводом вокруг скалы – вот уже зашаталась запотрескивала моя башня из слоновой кости – вот уже посыпались роскошные дубовые стеллажи с книгами, обрушились с грохотом мраморные скульптуры, сорвались с креплений картины в золоченых массивных рамах. Болела голова, ах! как она болела – от затылка на оба виска и вокруг, и вниз до седьмого позвонка. Но самое жуткое; башня заходила ходуном, с потолка и стен посыпалась янтарная, серебряная, золотая облицовка. Под напором бешеных порывов ветра рухнула дверь из роскошного палисандрового дерева. Лопнули, взлетели и на мгновение повисли в воздухе оконные цветные венецианские витражи и рассыпались на каррарском полу драгоценной пылью.
Шаровые молнии, смугло-желтые от сумасшедшей ярости внутри их округлых парящих тел, метались по башне, сжигая и разрушая все на своем пути. Вихревые потоки, свиваясь и развиваясь, словно чудовищные змеи –драконы, рушили все что им встречалось. И разрушенное немедленно соединялось с неумолимым огнем шаровых молний.
Я ничего, совсем ничего, не мог сделать, я был бессилен – только в немой скорби смотрел на гибель того, что любил, чем жил, что составляло единственную ценность в моей жизни.
Шекспир в кожаном переплете с тройным золотым тиснением, с прошивкой на трех шнурах умирал в смрадном пламени; мадонны Рафаэля и Леонарда взошли на костер площади Цветов; глаза их уходили последними и жгли мне сердце. Мрамор, гранит и гениальное кончаловское дерево проваливались в ночь …
Осквернители праха бросали свои кольты, в Фиесте больше не пили коньяк и вино и не мучились тоской о потерянном поколении. Старый некрасивый человек в грязном и оборванном хитоне растерянно остановился посреди афинского рынка и забыл сказать – я знаю только то что ничего не знаю. Татьяна вышла замуж за Онегина, и они счастливо-безбедно прожили множество одинаковых серых лет. … кто-то близко прошептал мне на ухо Оглянись на дом свой ангел.
А дальше был вселенской грохот! Рухнули полочные своды, осыпались стены, провалились арки и лестницы. Я стоял на голой скале, вокруг меня ледяные вершины, изумрудные от лунного света, над черными провалами ущелий и долин.
Я почувствовал, как от звезд и луны на мое лицо падал серебристый снег. Господи! Ну не нужно этого! Снег прожигал меня до спящей боли возле сердца. И как избавление, от подножия мрачных гор, послышался слабый тихий плач.
7
Я проснулся …
Конечно, проклятая сибирская погода, следом за ясным морозцем обязательно оттепель, да еще и с ветром. Незакрытая на шпингалет форточка отошла и теперь противно дребезжала, билась о раму.
Водка в стакане, прикрытая черным присоленным хлебом, дожидалась меня на табурете возле кровати. Тут главное не настраиваться, а сразу махом, и выдохнуть, и затаиться, пока тошнота не отступит и не начнет подниматься из живота блаженное тепло.
Затворив форточку, я вышел на крыльцо: воздух был пропитан влагой, тяжелый мокрый снег метался во все стороны; сквозь белесую муть едва просвечивал маленький соседний дом под колеблющимся светом уличного фонаря; на третьем этаже Первой школы красновато отсвечивали несколько окон. Господи и кто там в этакую непогодь и так поздно.
От дровяников послышалось повизгивание и мяуканье. Мать твою! Вымокну же?! Да и на ногах тапочки … а тут сапоги нужны, все равно, если быстро !..
Старый знакомец котенок Мишка, что впервые в жизни увидел снег этим утром, тогда счастливо изумленный холодной искристой белизной, а сейчас несчастный и мокрый, но не один, а с приблудным щенком. Они лежали под навесом у поленницы дров, тесно обнявшись, но ледяной ветер со снегом и дождем все равно доставал их. Я прижал щенка и котенка к груди, и они почти сразу успокоились. На крыльце я на несколько мгновений остановился; требовалось чуточку передохнуть человеку с похмелья.
Так интересно, в темноте позднего вечернего неба устрашающе ревел северо-западный ветер, но на речке Слесарке, вяло текущей свозь водяной тополь, растущий на ее болотистых берегах, звук был другой – более нервный что-ли, разрезанный на мириады частей упругими ветками деревьев; ветер подвывал, утробно ухал и охал, словно бился в болезненных конвульсиях.
Мне потребовалось какое-то время, чтобы этих несчастных, но требовательно-наглых собратий по несчастью, обсушить; причем они изо всех своих слабых силенок вырывались, мяукали, подвывали и поскуливали. Хотя конечно щенок по сравнению с Мишкой был более чем в плачевном состоянии; правое ухо разорвано, может собаки, может мальчишки, из уха еще сочилась сукровица, под бурой шерсткой, под множеством блох прощупывались одни косточки, карие глаза слезились.
–– Смотри Миша, – говорил я, закутывая щенка и котенка в большое махровое полотенце. – Как ему круто досталось. А ты почему многогрешный опять на улице? Чем прогневил Петровича? Еще прошлый раз, когда ты у меня ночевал, я тебе внушал, что любовь твоя к сметане и сливкам ничем хорошим не закончиться.
Петрович, костлявый и сутулый, с крохотными льдинистыми глазками, для желудочного здоровья (по его выражению) прикупал молочные продукты, а котенок, живший у него впроголодь, подворовывал. Ох не любил я своего соседа в домике через проулочек. Особенно через один случай. В начале прошлой зимы я с ним повстречался у клуба Строителей. Петрович шел довольный-предовольный, сиял как начищенный таз, на веревочке вел молодого пушистого пса. На следующее утро похвалился: «шкурка получилась прям золотая! Только песик малость помучился, силы у меня уже не те, даже и вырвался, но далеко не ушел, я его полешком, а после опять веревочкой». Ну я не сдержался и с правой въехал ему в челюсть. Руку себе повредил, зато полюбовался как он в кровавой юшке ворочается в сугробе. Хорошо, что мразь оказалась жадной мразью, а то бы 206, часть 1 до двух лет, сговорились на ста рублей. Я не жалею, хотя деньги для меня большие.
Виски заныли, в затылке как свинцовый шар перекатывается. Хорошо пить да скверно с похмелья!
И еще – я не люблю, нет, я боюсь этих снов, после них долго-долго может и на неделю, и дальше, в голове и рядом с сердцем будет ворочаться что-то тяжелое и болезненное.
Слава Богу, сейчас мне было не до этого: два мокрых плачущих существа отобрали у меня время на горькие и в общем-то ненужные размышления. Правое свисающее раненое ушко, левое с черным пятнышком, а сам щенок серый с большими лапами и грустными карими глазами на доброй туповатой мордочке. Пока я держал щенку на руках, я, с некоторой досадой убедился, что меня описали и что под моей ладонью двигаются целые полчища блох. Итак, в комнате изрядно выстыло. Мишку и Тимку (и правда пусть щенок будет Тимка; хорошее глупое и доброе имя) следовало покормить и начать выводить блох.
Но самое скверное было в передержке; я опохмелился, покурил – мне бы лечь баиньки – а я дуралей провозился с животинками. И упустил время! И в перспективе передо мной нечто мрачное; с тошнотой, болью в голове, с той особенной несуразностью в желудке и суставах … и еще шум в ушах, радужные пятна в глазах и часто-часто, остро-остро бьющаяся жилка в правом виске. Иными словами, в очень скором будущем его величества тяжелое похмелье.
Я укутал Мишку с Тимкой в одеяло, надел сапоги, куртку с капюшоном. Я купил куртку чуть потрепанной, но мне убедительно сказали, что она истинная канадка, и что носить мне ее не переносить. И в общем я был доволен; она хорошо согревала, стального, любимого мной цвета, застегивалась под самый подбородок и огромное количество карманов.
На улице ветер выл, свистел и разбойничал; швырялся мокрым липким снегом вдоль Слесарки, – что было мне наруку. Получалось в спину и в капюшон, а тут, нате вам с почтением – канадку не прошибешь.
Повернув на улицу Декабристов, я сразу получил мокрым снегом справа, так что челюсть заныла. Миновал ветхий деревянный мостик, желтый двухэтажный дом Малютки и долго стучал в знакомую зеленую калитку, кроя на чем стоит дурную породу, себя – дурака несчастного! – и старую суку, не желавшую открыть заветную дверь.
–– Слава Богу!
Окно, крайнее к воротам, осветилось, и вдоль занавески с пальмами качнулась плоская тень. Фонарь у дома Малютки раскачивался и дребезжал, и высвечивал хаос ветвей водяного тополя над узкой и мелкой речкой. Второй фонарь рядом с домиком-ловушкой по какому-то погодному капризу, или здания прикрывали его от ветра, светил ровно и ясно. И снег, невидимый в кромешной мгле под облаками, вдруг появлялся в светлом овале красивый золотисто-белый, и он не падал, а не спешно опускался на черную влажную землю. Я вспомнил рассказ Чехова «Студент» и тот чеховский снег, падающий в свет.
Дальше прихожей меня не пустили, если только это крохотное прямоугольное помещение зразу за входной дверью можно назвать прихожей. Стена напротив окна, завешанного линялыми пальмами на пестром ситцевом фоне, была оклеена когда-то «мраморными» обоями с блеклыми от времени красными розами. У стены стоял огромный коричневый сундук, обитый двумя стальными полосами. На сундуке лежал рыжий плед, на пледе квадратная подушка, на подушке сидел толстый серый кот с большими зелеными неподвижными глазами.
Баушка Фрося, так ее все называли, и она любила, чтобы именно так ее называли, стояла простоволосая, в черном плюшевом жакете поверх ночной рубашки, на ногах чуни. Вся она была маленькая, кругленькая, на пухлом лице, с обвисшими щеками в красных прожилках, сонно помаргивали голубые глазки.
–– Ишь, че! – сказала баушка Фрося. – Погода-то сбесилась совсем. Так и хлещет, так и хлещет.
Пока она говорила это сладким медовым баском, глаза ее смотрели мне в грудь, и хотите верьте, хотите нет, полное ощущение что ты под рентгеном.
–– Ты чего энто, Володя? – Взгляд старушки перебрался с груди на мое лицо (словно паучьи лапки пробежали). В ночь-заполночь тревожишь, али не спится, али погодка беспокоит, жуть какая!? а? выпить хочется, а?
Кроме простонародной почти былинной речи она прекрасно владела и современным русским языком. Но гость то был полуночный и бес его знает, что у него алкаша на уме. Короче шло психологическое простукивание собеседника на потенциальную опасность.
–– Ты бы баушка, – сказал я, – присесть бы предложила. Все ж гость, хотя и поздний, и незваный, но гость же.
–– Та че тебе родненький надобно? Чего томишь старенькую?
–– Пару бутылочек «Экстры». Знаю, знаю, она у тебя по десятке; две банки говяжьей тушенки, хлеба серого булку, да и главное – минтая килограмчик, сметаны, молока пол литра, и мяса говядины с полкилограмма.
Баушка Фрося отступила изумленно, всплеснула ручками:
–– сдурел?! Молоко то зачем?
–– Да кошатинку с псинкой подобрал, какое твое дело старая …
Чуть было не сказал старая дура, шиш тогда я что-нибудь бы получил.
–– Да и на щенке блох не меряно. Черт, чуть не забыл! Колбасы краковской рулончик.
–– Есть у меня средство, есть. Племяш в ветеринарке работает. Ты прежде шерстенку смочи, потом густо намажь, только на мордочку поберегись, через полчасика вымоешь, будет в лучшем виде.
И вздохнула. Что уж она при этом подумала? Впрочем, ясно что: «покуда есть на свете дураки …».
Обратно с трудом, против ветра, прижимал к груди сумку с водкой и едой и ругал себя всячески (… сучий потрох! Пятьдесят рублей, как до получки … а, впрочем, не все ли равно?). Растущее похмелье, злобный ветер с мокрым снегом прямо в лицо, и чтобы хоть немного выровнять ситуацию я перешел на высокий штиль.
Есть расхожее выражение «как натянутые струны», а вы слышали звучание чудовищного струнного музыкального инструмента, где вместо колков высокие столбы, с туго натянутыми электрическими проводами, и все под дикими порывами северо-западного ветра. Какие фантастические звуки – от очень высоких, почти неслышных человеческому уху, до громоподобных как в симфониях Вагнера. Сколько в них свирепого отчаянья, словно там, в черной мгле поднебесья кто-то рыдает от Вселенского своего одиночества.
Когда последняя фраза выстроилась у меня в голове я понял, что уже возле ворот моего дома и меня перестали избивать комьями снега, а значит непогодь начала отступать.
Сколько нытья, криков, попыток к бегству из большого красного таза из польской пластмассы, заполненного ржавой пеной, дурно пахнущего средства от блох. Но зато потом сколько умиротворения и покоя было на мордочках котенка и щенка, когда вся эта кусачая нечисть, долго терзавшая худенькие тела вдруг исчезла.
Полотенце, к сожалению, одно на двоих, скулящих уже по привычке и даже с какими-то счастливыми интонациями; но полотенце огромное, махровое, сиреневое и две головки – котячья и щенячья – уютно выглядывали из его складок на кресле. Было сметана и немного молока, и после пауза в приеме пищи, заполненная стенаниями и просьбами о еде.
–– Нет, нет, и много раз нет! – Сказал я как можно строже. – Будете после голодовки лопать в таком количестве и с такой скоростью, откинете лапы. Полежите, посмотрите, как я буду растапливать печи. Никак ветер совсем стихает?
За окнами по-прежнему мрачно и темно, но иступленных ветровых воплей и криков уже не было; только повизгивали провода, да лесочек вдоль речки Слесарки вздыхал и постанывал.
Я взял нож с косо сточенным острым лезвием и деревянной рукояткой, обмотанной черной изолентой. С двух березовых поленьев ободрал бересту. А из ровного осинового поленца настругал лучинок; горочкой сложил посреди топки возле поддувала. Затем с притопочного стального листа взял сначала самые толстые коряжистые березовые поленья и разместил их домиком над берестой и лучиной, потом полешки средние поаккуратнее, и в самом верху тонкие полешки горбушечкой, и такие же оставил на притолочном листе для подкидывания. Открыл вьюшку привычно и на столько на сколько нужно.
И теперь, именно теперь, начиналась самая приятная часть работы, ныне вдвойне приятная; из полотенца на кресле, развернутом к печке, топорщились две дремлющие усатые мордочки. На кусочек черного ноздреватого, хорошо кисловато пахнущего хлеба, тесно, край в край, несколько круглых пластиков краковской колбасы, жирной, в сальных островках, налил полстакана «Экстры», выдохнул и выпил, крепко зажмурив глаза. В глубинах желудка будто что-то радостно взорвалось: Господи! жить то оказывается можно! И должно! подумал я, закусывая бутербродом. Достал из-под серебряной фольги из продолговатой пачки, с всадником на фоне кавказских гор, длинную папиросу, постучал о ладонь картонным мундштуком, придерживая табачную гильзу кончиками пальцев, подул в мундштук что было сил, примял картонку, чиркнул спичкой. Первый, самый первый сладостный вдох ароматного казбечного дыма после живительных опохмельных ста грамм. И этой же спичкой, догоревшей желто-золотистым бегучим огоньком почти до половины, подпалил бересту. Хрусткий «мрамор» с угольными вкраплениями запотрескивал, сворачиваясь в трубочки. Огонь, пофыркивая и подвывая, янтарно-красно-сине охватил лучину. Треск усилился; огонь с нижних сучковатых поленьев добрался до верхних – в топке загудело. С мгновенно высыхающих поленьев закапало и зашипело. Жизнь, в остаточке еще оставшееся в срубленных, распиленных и расколотых деревьях растворилась в пламени. И белый пар как последний выдох в сером дыму уходил по извилистым дымоходам через высокую кирпичную трубу в темное облачное небо, с дождем и снегом, но уже без ветра.
Прикрыл чугунную дверцу топки на задвижку с витой птичьей головой, выпил еще, накормил новых моих домочадцев мелко нарезанными рыбой и мясом. Котенок и щенок разомлели в тепле от раскалённой малиновой дверцы топки. Тимка лежал на левом боку, слабо отбиваясь толстыми лапками от Мишки, который горбясь и хищно шипя, нападал на свою беззащитную жертву.
Я сидел возле печки, пил водку, курил, смотрел на играющих котенка и щенка, держал на коленях раскрытый сборник Рубцова и вспоминал.
8
Светловолосая мама в светлом и легком крепдешиновом платье с открытыми руками, я, девятилетний, в серой школьной форме; гимнастерка перехвачена широким кожаным ремнем с медной пряжкой с неразборчивой гравировкой. Высокий не по возрасту, худой, узкоплечий, лопоухий с продолговатым лицом, карими глазами; в руках книжка, название различимо – капитан Сорви голова – кто же автор? Не видно в памяти, помню, что кажется француз.
В ту далекую зиму такую холодную до розового мерцания в воздухе, мама впервые серьезно заболела печенью. Так серьезно, что ее решили отправить в тюменскую онкологию.
–– Ты ничего не бойся, – сказала мама.
Она только что уложила вещи в фибровый чемодан и теперь сидела уставшая, то и дело оправляя тонкими красивыми пальцами платье на коленях. За ее спиной серебристо мерцало обледеневшее окно.
–– Правда, не бойся. Трутнева Зоя Михайловна твердо сказала, а она ох какой врач, что все пустяшное и посылают чтобы удостверится что все хорошо.
Мама взяла мое лицо в ладони, в ладони, пахнущие лесными травками, прижала мой нос к кончику своего, как мы любили, и тихо, заклинающе сказала:
–– Сынок ты же будешь жить у Насти. Всего и нужно недельки две, от силы три. Володенька ни-че-го не бойся, слышишь, ничего не бойся, я обещаю тебе! я вернусь, я не умру, я обязательно вернусь. Ты не бойся.
Мама и вправду в ту ледяную зиму не умерла. Каким-то чудом, невероятным напряжением всех своих физических и духовных сил она отсрочила свой уход, чтобы слабеющими руками держать в ладонях лицо сына и успокаивать испуганные карие глаза: «ты ничего не бойся, все обязательно будет хорошо».
Настя, Анастасия Федоровна, двоюродная мамина сестра жила по улице Семакова, в глубине двора, в маленьком флигеле, в тени основного двухэтажного дома. С мужем, Алексеем Петровичем, они были поразительно похожи; среднего роста, крепко сбитые, широколицые и очень неторопливые в движениях. Может быть они, что называется, считались неплохими людьми, но скорее для ближнего окружения. И в этот круг несчастливая моя мама не входила, и, тем более не очень-то воспитанный подросток, который, о ужас! иногда забывался и начинал «чавкать» во время еды.
Флигель был крохотным. С плавного крыльца, в сенях, крохотная летняя кухня. Дверь прямо в уютное помещение с книжными полками, односпальной кроватью, украшенной четыремя блестящими никелированными шишечками (помещение для важной омской гостье, дальней родственнице, служащей в прокуратуре Омска, которая на удивление всем, предпочитала роскошному югу тишину провинциального Тобольска). Налево от входа толстая зимняя дверь, утепленная ватином и обитая черным дерматином с треугольниками медных обойных гвоздей, ведущая в микроскопическую прихожую (слева холодильник «Саратов», кухонный стол с ящичками, узкий шкаф до потолка, отделявший прихожую от «гостиной». Справа за углом огромной печи, за ширмой, переливался фальшивой позолотой медный умывальник над эмалированным ведром. И вот «гостиная» на два окошечка; одно на соседний дом, второе на улицу Хохрякова в стреляющих летом ракитовых кустах и обрезанных тополях. Слева в гостиной, круглый стол с толстым синим фарфоровым пингвином, служившим в особо торжественных случаях вместилищем для водки, и сервант; о да! сервант! Блистающий мирок из хрусталя и фарфора. К драгоценной посуде прикасались замшевые тряпочки в руках заботливой хозяйки и никогда она не использовалась и осквернялась напитками или едой. На серванте скромный, но такой необходимый телевизор «Рекорд», заботливо укрытый от пыли белой салфеткой. Справа в гостиной широкая кровать с деревянными! спинками, мягкой пушистой периной, под бюрюзовым стеженым одеялом, а поверх одеяла совершенно роскошное необыкновенное покрывало в розовых цветах, и подушки, причудливо совмещенные по цветовой гамме, в розовых наволочках. А на стене над кроватью, над лесным ручьем в зеленых зарослях красно-полосатый тигр хищно смотрел на пятнистых беззаботных оленей. И на подоконниках в горшочках росла герань. И черный патефон манил к себе неодолимо; накрутишь пружинку до упора, до осторожного звяканья, поставишь тяжелую черную пластинку и «… поедем красотка кататься, давно я тебя поджидал!». Хозяева дома были людьми обеспеченными и, наверное, без труда могли позволить себе современную музыкальную технику, но по всей видимости с патефоном из тридцатых годов у них были связаны дорогие сердцу воспоминания.
Я завидовал, я робко хотел прикоснуться к этому нагретому теплу. Прибегая из школы, с морозной улицы, на ходу оттирая подмороженные руки и уши (варежки вечно дырявые, а у шапки «уши» не любил опускать) я вдыхал упоительные запахи, приготовленной еды, натопленный печи, и того сложно различимого, что обязательно присутствует в каждой хорошо обжитой квартире, где запахи людей, вкусной пищи, множества вещей перемешаны в фантастической пропорции, удивительно близкой человеческому представлению об уюте.
По утрам с раскладушки из прихожей я видел, как Алексей Петрович просыпался; он переворачивался под толстым одеялом на правый бок, потом укладывался на спину, одновременно медленно выкладывая руки в синюю пижамную полоску поверх одеяла, правую ногу сгибал в колене и отводил ее вправо, и потягивался, и сладко вздыхал от полноты чувств.
Когда вечерние звезды заглянули сквозь наледь на окне в прихожую, я совершил непростительную, даже как после выяснилось преступную ошибку. Хотя вначале она показалась мне пустячной, ничего не значащей оплошностью – так посердятся, пожурят, – да и простят. На свою беду, на короткое время я оказался один и неловко поигрался; взял керосиновую лампу и закоптил стекло, через чур быстро увеличивая горящий фитиль. И совершил то, за что не бывает прощения в обустроенном доме – нарушил привычный отлаженный ход жизни. И конечно сбежал. На всякий случай. Переждать недовольство. Потом за мной придут, а как иначе, ничего страшного не случилось. Обязательно придут.
На улице воздух пронзительно холодный и болезненно острый обжигал лицо, на руки (варежки второпях забыл) приходилось непрестанно дуть. Но отчаянья не было: ну и что?! подумалось мне возле деревянной аптеки на скрещении улиц Семакова и Декабристов. Случайно же! И придут и заберут; я не очень то большой и мама болеет … и почему то «мама болеет» казалось мне самым убедительным, – нельзя не простить, если мама болеет, правда?!
Я стоял возле аптечного фонаря, рядом с пьяненьким мужичком в фуфайке и серой волчьей шапке. Мужик упорно и тщетно насыпал из кисета махорку в газетный лоскут, у его ног привычно-мирно притулилась рыжая собачка, похожая на прирученную лисичку и от заснеженных досок тротуара ярко светились ее зеленые глаза.
Через дорогу с редкими автомашинами и одинокой каурой кобылкой в облаке от парного дыхания, медленно тащившей сани с человеком в тулупе и сене, хлопали двери и светились окна двухэтажной темно кирпичной музыкальной школы. И с каждым хлопаньем из дверей в темноту вырывался свет и неловкий, один и тот же, аккорд баяна. Хорошо одетые дети, в ореолах встречи мороза, тепла и света, с шумом и веселыми разговорами расходились от школы. На втором этаже, прямо над входом, в ажурном окне за кремовой занавеской, стройная девичья фигурка, грациозно изогнувшись, плавно и беззвучно водила смычком по невидимым струнам.
Я сидел тогда примерно на том же месте что и сейчас; только в печи весело и зло не гудело пламя, кирпичи печки были насквозь промерзшие. От промерзших бревенчатых стен медленно, как в кошмарном издевательском сне, надвигался холод. Не тот совсем не страшный временный холод, а настоящий, свирепый, не оставляющий никакой надежды. Я вжимался в давно остывшую печь, но уже не только пальто, но и рубашка, и моя кожа – все было мертвенно холодным.
Они придут, они обязательно придут, я же ничего такого не сделал, и мама! мама болеет …, и я плакал громко, навзрыд, как плачут только дети от нестерпимой обиды. Мне за маму было обидно; неужели ее не жаль, когда она так долго и тяжело хворает. И понятно, что, прося жалости и снисхождения для мамы я, маленький дурачок, просил и для себя.
В ту долгую ночь я многому научился и многое понял. Первое – ты никому, кроме мамы не нужен. Второе – методом проб и ошибок, можно с печью найти общий язык. Третье – какие вкусные сухари, и какое счастье, что их так много!
На вторые сутки Анастасия и Алексей Петрович явились с продуктами и ложными разговорами «как же! а мы и подумать не могли, что ты в нетопленное, мы же думали, что ты у школьных друзей, ах ты беда! Что лампа пострадала – не беда, наживное».
Ясно, что когда озлобление от потери ценного предмета немного прошло и мысли прояснились, установилось понимание, что если с маленьким паршивцем что-нибудь случится, то опасно будет с двух сторон; от Закона и от матери паршивца, и второе гораздо страшнее.
Но супружеская пара очевидно не могли скрыть радостного удивления, когда убедилась, что я прекрасно справляюсь с хозяйством и они охотно пошли мне навстречу, когда я попросил оставить меня дома, и дали клятвенное обещание раз в два дня приносить мне продукты.
9
Читая, вспоминая, выпивая и покуривая в отблесках рыжего огня; в дурашливо-озорном росте Тимки и Мишки прошли Новый год, Рождество и Крещение. А на Масленичной неделе, по сырому снегу, в тещин день, я потащился прикупить папирос. Магазин занимал первый этаж двухэтажного деревянного дома на перекрестке улиц Ленина и Декабристов. С магазинного высокого крыльца смотрелось прямо на детский садик, обычный, низенький, но с именной доской, что здесь некогда проживал лицейский друг великого русского поэта Пущин. Повернешь голову влево от садика и увидишь небольшую площадь в асфальте, над ней балкон, справа и слева от балкона две башенки – гордость наша – старинный тобольский театр. Еще левее крохотный неухоженный садик, на краю которого, возле остановки гипсовый памятник герою Гражданской войны Семакову.
Я стоял на магазинном крыльце, курил. Над тополями, нависавшими над Пущинским детским садиком, тучи вдруг разошлись и образовалась ровная чистая синяя, яркая до слезы в глазах прогалина с Запада, от Панина бугра, на Восток, к спящему пол льдом желтому Иртышу.
–– Здравствуйте, я Ира, мы недавно приехали в Тобольск.
С хрупкого детского матово-белого лица сияли безупречно голубые теплые глаза.
Через два дня мы опять встретились у магазина.
–– Здравствуйте, я Ира, а это моя мама Маша. Правда она очень красивая!?
Я бы сказал средняя. Немного печальная и чуть смущенная наивной бесцеремонностью дочери. Из-под вишневого «кубинского» беретика выбивалась прядка каштановых волос и щекотала маленький аккуратный нос молодой женщины. Нос забавно морщился.
Позднее, когда мы с Машей стали близки, она, просыпавшаяся всегда прежде меня, поворачивалась в кровати, опиралась на левый локоть, ее большая грудь нежно продавливала материю сорочки, осторожно мизинцем правой руки поглаживала мне брови … и смотрела на меня. И этот взгляд, и запах ее тела, приятный до холодка в спине и …
… и за ширмой, возле полок с книгами, беззвучно спала голубоглазая девочка Ира; рядом на пушистых подстилках ее новые и самые верные друзья ворчали и повизгивали, даже во сне делившие ее внимание. А за окном, над тихо спящей девочкой, стоял тополь, закутанный в серебристый фонарный свет. Кажется, это называется Счастьем.
Я беспомощно смотрел на развалины моей прекрасной башни. В лунном янтарном свете горели ледяные пики горных вершин; из темных долин поднимались белесые испарения горячих источников. Чего я ждал, чего боялся в оглушительной тишине? Неужели простого снега? Снежинки ложились на ладонь красивые и нежные, но они жгли мне руки, словно были сотворены из раскаленного металла. Как мне хотелось, чтобы стены моей башни вновь поднялись к нему, но что будет после?!
Тихо спала моя доченька, спали подрастающие щенок и котенок. Сосок красивой тяжелой груди касался моей щеки, мизинец поглаживал мои брови, и милая женщина пахла ветром над свежескошенной травой.
Господи! разве для меня одного, глупец! Почему не для всех любимых и родных? Когда-нибудь в будущем, если мне повезет, и я умру, не пережив дорогих моему сердцу людей, я не торопясь стану развешивать по стенам башни картины, стеллажи будут заполняться драгоценными фолиантами. На мраморной балюстраде, в уютном кресле с книгой в руках, солнечными рассветами, стану ожидать, глядя на выстроенную мной дорогу, Машу, Иру, еще не виденных мной детей, их внуков, и внуков их внуков. А позади меня будет хозяйничать мама, шуточно сердясь на Тимку и Мишку. И вечно вокруг прекрасные горы, алые облака в синем небе, зеленеющие внизу долины; и ветер, ветер! Ветер! Холодный и свежий.
Ну а пока подлец Мишка цапнул Тимку за нос, щенок обиженно завизжал. Ира сонно сказала: «не ругайтесь, вы же хорошие», и тут же получила за доброту. Восемь лап, два влажных носа, два благодарных языка, четыре радостных глаза – все оказалось у нее под одеялом.
–– Пусть играют, – тихо сказала Маша. – Им так хорошо вместе. Сколько визга, шума, смеха! Они разбудили тебя?
–– Нет. Разве я спал? Я хочу тебе сказать …
–– Что ты хочешь сказать, что тебе приснилось, если во сне ты все время улыбался?!
–– Я люблю тебя.
–– Еще раз пожалуйста …
–– Я очень – сильно – тебя люблю! А ты?!
–– А ты дурачок, вот!
Послесловие
Посредине травянистой ограды стоял, переминаясь с ноги на ногу, молодой мерин с длинной чалой гривой. На скамейках под березками с пыльной слабой листвой попивали пиво с водочкой соседи и друзья-приятели покойного. Неторопливо и на редкость умиротворенно велись разговоры вроде ни о чем, но в каком-то особом скорбном тоне. Из общего похоронного фона выделялась Сина в чистенькой белой блузке, синем платочке, повязанном на узел под морщинистым подбородком; да бывший бухгалтер Сергей Николаевич, который вообще не пил и не курил, но отличался некоторыми странностями характера и поведения. Сина посиживала большей частью тихо, но иногда впивалась пальцами в кончики своего платка, прищуривала глаза и неожиданно громко (присутствующие испуганно вздрагивали) с привизгом затягивала:
… – Скромненький синий платочек падал с измученных плеч!
После вновь впадала в полусонное состояние, только головой покачивала.
Сергей Николаевич, грузный и даже одутловатый, с острыми серыми глазками и толстым носом в красных прожилках, и бульдожьими щечками, опадающими на жесткий крахмальный воротничок белоснежной рубашки, которая удачно гармонировала и с черным галстуком и черной костюмной тройкой, выглядел совсем бы импозантно, если бы его ноги не были спрятаны в шерстяные вязаные носки и серые плотные тапки. На песенный вызов своей соседки по скамейке он каждый раз делал ей замечание размеренным приятным баритоном:
–– Ну что же вы уважаемая портите такой, можно сказать, торжественный момент. Человечка в последнюю дорожку снаряжаем. Ничего был человечек, с дрянцой конечно, но о мертвых либо хорошо, либо ничего. А вы уважаемая Аксинья ведете себя по-скотски, недостойно человеческого естества.
–– А ты, ты! – вскидывалась обиженная Сина и тыкала костлявым пальцем в тапки соседа, а затем через правое плечо на ветхий забор, отделявший наш двор от улицы.
–– И что!? – спокойно, сразу поняв намек, отвечал Сергей Николаевич. – Да, ноги у меня больные, застуженные, мозоли к тому же наросли в самых неподходящих местах. Вот и приходится обувь выбирать не по красоте, а по удобству. А это! – и он показал на забор, – болезнь это, что тут поделаешь.
Вторая после тапок, в которых он ходил всегда и везде все теплое время, и наиболее впечатляющая особенность его состояла в лунных прогулках именно по этому конкретному забору. Удивительное зрелище, когда толстый человек в оранжевой пижамной паре расхаживал по самым вершинкам заборных досок и реек, подолгу останавливался, стоя на одной ноге, пристально всматриваясь в яркую желтую круглую луну. Так продолжалось минут тридцать – никак не меньше. Нагулявшись, Сергей Николаевич возвращался в свою постельку. Причем сам одеяло не откидывал, а стоял оранжевым столбиком с закрытыми глазами, пока его жена Софья Андреевна, сонно позевывая, не приподнимала край одеяла, говоря всегда одно и тоже; «моцион совершил, и слава Богу! ночной воздух он полезный, отдыхай мой родной».
Я, Толик Грачев и еще два незнакомых мне потрепанных мужичка снесли гроб со второго этажа; мертвый дядя Вася показался поразительно тяжелым, и при повороте на узкой лестнице мужики сердито сопели, а Толик шепотом матерился.
Поставили гроб на телегу. Все, кто был во дворе, стали полукругом. Молчали. Слов как-то не находилось. Может оно и к лучшему. Покойник лежал в гробу, в сплетенных на груди пальцах горела свеча. Одет он был в неизменную рубашку в коричневую клеточку, спортивные брюки. Носок правого ботинка прохудился, из дырки в носке торчал желтый длинный ноготь большого пальца. На глазах медные пятаки, из приоткрытого рта, хотя челюсть и была подвязана на ремешок, торчали три верхних передних зуба, на щеках жесткая седая щетина.
–– Надо же! – сказал кто-то изумленно, – как оброс, а вчера только брили.
–– Говорят и в могиле волосы растут и ногти.
–– Велика сила природы, и помер, а некоторые части тела живут-поживают.
–– А подойдем к нему поближе! – заполошно прокричала Сина, – и поклонимся пониже!
–– Что б тебя, – в сердцах сказал Толик Грачев, – куда уж ближе. Эй ямщик, трогай помалу!
Мерин дернул раз-другой, телега заскрипела, дядя Вася отправился к последнему пристанищу.
Я подошел к Софье Андреевне.
–– Возьмите на расходы сто рублей.
–– Ох, много! Конечно понадобятся, всю ораву напоить, накормить …
Ку-ку-ку-ку, донеслось с высокого шеста со скворечником, мяу-мяу, гав-гав. Ай да сукин сын, подумал я, пересмешник Яшка выразил сочувствие.
Я поднялся к себе, сел у раскрытого окна. Маша обняла меня за плечи, Ира устроилась на подоконнике, Мишка у нее на коленях, Тимка, чтобы лучше видно было, стоял на задних лапах – большая добрая вислоухая морда поворачивалась то ко мне, то к суете на дороге.
В конце июня, после изнуряющей комариной жары, установилась теплая тихая погода. Вот и сейчас воздух был неподвижен. Небо укрылось серыми мягкими облаками. Похоронная процессия неспешно двигалась к Первой школе, потом свернут на улицу Ершова, дальше на улицу Ленина, улицу Кирова и медленно, помогая лошадке, по крутому Никольскому Взвозу, и до Завального кладбище, где в церкви Семи Эфесских Отроков раздражительный рыжий священник наскоро отпоет и, наверное, будет гневаться на странную надпись на деревянном кресте: «дядя Вася. Умер 26 июня 1976 года». Мы так и не смогли вспомнить его фамилию и дату рождения. Конечно, потом поправим, подумал я, схожу в Загс, узнаю данные и все сделаю как надо. Ничего я не узнал, ничего не сделал, даже могилу его не нашел; хоронили пьяные и второпях – наутро ничегошеньки не помнили. Растворилася могила дяди Васи среди миллионов безвестных могил, в которых лежат неизвестные солдаты Великой войны. Телегу трясло на выбоинах, голову покойника колотило о стенки открытого гроба; крышку гроба несли Сергей Николаевич и Толик Грачев. Сина все пыталась допеть «Синий платочек». Большинство провожающих шли до поворота со Слесарной на Ершову. Дальше останутся полупьяные нанятые рабочие.
При полной тишине, через чахлый лесок, вдоль речки, на дорогу, на людей вдруг надвинулось стеной, от облаков до пыльной земли нечто белое невесомое пушистое и устлало все живое и неживое, забелило нежными пушинками дядю Васю. А он не дергался и не боялся; хотя все это так походило на давнишний военный снег под Старой Русой.
–– Прощай, сказала Ира. – Ой, как мне тебя жалко!
И заплакала. И дядя Вася благодарно улыбнулся сквозь тополиный пух на детские слезы.