Kitabı oxu: «История русской идеи»

Введение

О русской идее не размышлял только ленивый. Она веками не даёт покоя нашим интеллигентам, да и простые обыватели иной раз не прочь обсудить её на кухне в приятной компании.

В Древней Руси, которая всегда вызывала у наших историков умиление, монахи усмиряли непокорную плоть, князья, напротив, её ублажали, ни о каких идеях не помышляя. «Призванные» Рюриковичи дрейфовали вместе с дружинами от одной волости до другой по иерархической разнарядке, зачастую выясняя права на княжение «судом Божьим», то есть на поле брани. Покорённые племена облагали данью. Смердов и челядь угоняли целыми семьями в рабство и либо расселяли их на «своих» землях, либо продавали на рынке. Кстати, основной статьёй торговли в Древней Руси были рабы. Кавычки на слове «своих» поставлены не случайно – ведь никаких своих земель у князей тогда ещё не было. «Следы землевладения у служилых людей появляются в памятниках не ранее XI века», – пишет В. О. Ключевский. А земельная собственность как политический институт сформировалась ещё позднее. В соответствие с «лествичным» правом, существовавшим не в юридических документах, а в головах родственников, князья занимали полагающиеся им «столы», уводя за собой дружины и родовитых бояр. Не прихватишь же и землю в придачу!

Крещение Руси князем Владимиром в 988 году можно считать историческим символом, потому что реально христианизация восточных славян началась раньше (уже княгиня Ольга была христианкой) и растянулась на несколько веков. В летописных источниках часто упоминается «русская земля», но в географическом её понимании, где нет и намёка на «русский народ». В. О. Ключевский называл Русь «земским союзом», находя в ней «если не политическое, то бытовое земское целое». Советские историки возвышали её ранг до «феодального государства», а постсоветские опускали до «племенных княжений», намекая на отсутствие каких-либо признаков государственности. Основу её единства составляла правящая династия и православная вера там, где она успевала распространиться, но из-за постоянных свар между князьями, учащающихся прямо пропорционально росту их численности, и отсутствия разделения труда, никакого «общественного бытия» на Руси не существовало, а следовательно, неоткуда было взяться и «общественному сознанию». Реплику Д. С. Лихачёва о том, будто бы древние русские летописи «проникнуты патриотизмом», следует расценивать как поэтическую метафору. Пресловутая «борьба леса со степью» и патриотические экзерсисы вроде того, что Русь своей грудью «защитила» Европу от набегов степных кочевников, и в этом её «историческая заслуга», также притянуты за уши. В них всегда пытались найти причины «отставания» России от Запада. Суть в том, что Древняя Русь, которая с исторической точки зрения является колыбелью нашего детства, с точки зрения этнической – старый умирающий организм. К сожалению, первые опыты самосознания, дошедшие до нас в летописях, возникли в ней уже на стадии разложения. Попытки объяснить её деградацию, начавшуюся ещё до батыевского нашествия, предпринимались давно. В. О. Ключевский, к примеру, связывал запустение с «княжеской междоусобицей», «давлением половцев» и с «рабовладением, которое принижало низшие классы» (см. Русская история). Нечто подобное изрекал Н. И. Костомаров: «От разнородности населения, от непостоянства общественного строя, от беспрестанных разорений и, следовательно, от ненадёжности гражданской жизни в Южной Руси, видимо, происходило разложение» (см. Черты народной южнорусской истории). Мономаховичи винили Ольговичей: «Разделил нас дед Ярослав по Днепру и вам ся сторона не надобе, а Ольговичи – вы почаша первее нас губити, мы не угры, не ляхи, а одного деда внуци». Ростиславичи, Мстиславичи, Изяславичи, Юрьевичи вступали в кратковременные союзы и воевали друг против друга, вымещая свои обиды. Попытки «централизации», предпринимаемые Всеволодом Большое гнездо, Андреем Боголюбским, Мстиславом Великим, Романом Волынским или Даниилом Галицким, – это крохотные островки в море междоусобиц. Так или иначе, XII век стал началом распада русского суперэтноса, а точнее, веком его обскурации, по выражению Л. Н. Гумилёва, назвавшего так фазу этногенеза, характеризующуюся вероломством, шкурничеством, близоруким эгоизмом и жестокостью.

Осознание этой «обскурации» передано автором «Слова о полку Игореве» в поэтической форме:

 
«Усобица княземъ на поганыя погыбе,
Рекоста бо братъ брату:
«Сё моё, а то моё же».
И начяша князи про малое
«Се великое» млъвити,
А сами на себе крамолу ковати…»
 

В этом произведении, словно в зёрнышке будущего многовекового растения, заложены христианские темы спасенья души и «неправды» междоусобиц, языческие темы одухотворения природы и поэтизации бытия, воспевания славы и героизма, оплакивания погибших. Они алой нитью протянутся через всю историю Древней Руси и Российской державы, затем трансформируясь в светские идеи социальной справедливости, защиты отечества и памяти жертв – в СССР.

Владимир Мономах, перечислив, как он «ходил» на соседних князей в Смоленск, в Полоцк, в Курск, во Владимир, в Чернигов, в Переяславль, а также в Польшу, в чешскую землю, на половцев, сколько «миров заключил», сколько половецких князей «иссёк», а сколько «отпустил из оков», оставил потомкам напутствие: «Не ленитесь ни на что хорошее! Так поступал отец мой блаженный и все добрые мужи совершенные. На рассвете, увидев восходящее солнце, с радостью молвите: «Господи, умножь годы мои, чтобы впредь, в остальных грехах своих покаявшись, исправил жизнь свою!»» (пер. Д. С. Лихачёва).

Мировоззрение наших предков зиждилось на уверенности, что все существенные события уже есть в Книге Жизни; и тому, что происходит у них на их глазах, нужно лишь найти адекватное толкование в Священном писании. Вместе с тем, языческие мотивы (в том же «Слове о полку Игореве») свидетельствуют о господствующей в народной среде мифологии. Для мифологического сознания характерно ощущение безвременности бытия и деперсонализации субъекта. Творчество монахов, обращённое ко всему люду (включая князей), имело целью изобличенье грехов. Вот как пишет об этом автор «Повести временных лет»: «Это Бог напустил на нас иноплеменников, не их милуя, а нас наказывая. Наказывает он нас нашествием поганых; это ведь бич его, чтобы мы, опомнившись, воздержались от злых дел своих. Ведь потому-то и народ подвергается мукам: одних ведут в плен, других убивают, иных выдают на месть, и они принимают горькую смерть, иные трепещут, видя убиваемых, иные от голода умирают и от жажды. Одно наказание, одна казнь, бедствия же различны; различны печали и страшные муки тех, кого связывают и пинают ногами, держат на морозе и кому наносят раны… Пусть же никто не дерзнёт сказать, что Бог ненавидит нас! Нет! Нет! Ибо кого любит Бог так, как нас возлюбил? Кого так почтил он, как нас, прославил и превознёс? Никого! Были мы прославлены Богом и не прославили его, были просвещены – и не уразумели, видали волю владыки и презрели её. Потому ведь и сильнее разгневался на нас, что больше всех почтены были и хуже всех совершили грехи. Вот и я, грешный, много и часто Бога гневлю и часто согрешаю во все дни» (пер. Д. С. Лихачёва).

Любопытно, что уровень грамотности в Древней Руси был заметно выше, чем в последующие времена на её территории. Об этом свидетельствуют берестяные грамоты Новгорода, где простой люд (и даже женщины!) вели бытовую переписку. Впрочем, как писал Гегель в своих «Лекциях по философии истории», «язык богаче в неразвитом, первобытном состоянии народов и беднеет с цивилизацией». Вместе с накоплением богатств и культурных ценностей происходило расслоение общества, а кроме того, «вытеснение» Руси из южных степей. Если в X веке русские свободно ездили в Тмутаракань, в Крым и даже через степи Северного Кавказа до берегов Каспийского моря, то в русских источниках XII–XIII веков Половецкая степь уже именуется «Землёй неведомой», а затем – «Диким Полем». Разложение русского суперэтноса началось, когда Русь находилась в зените своего развития. Она была богатой страной с великолепным ремеслом и блестящей архитектурой (см, например, Б. А. Рыбаков. Ремесло Древней Руси. 1948; П. П. Толочко. Древняя Русь. 1987). Ничего удивительного! Ведь Древний Рим тоже процветал, когда начиналось его разложение, и его граждане требовали «хлеба и зрелищ». В своей лекции по теории этногенеза Л. Н. Гумилёв изрекал: «Человек, будучи глубоким стариком, ещё находится здесь!» – и тыкал указкой в максимум кривой экономического и культурного развития этноса.

Батыевское нашествие воспринималось как кара Божья, от которой одно спасение – покаяние. Оно не замедлило развития Древней Руси, а лишь ускорило её агонию. Именно из-за отсутствия «энергии сопротивления» и эгоизма князей Русь была побеждена, хотя обладала резервами (городами, воинами и материальными ресурсами) для отражения атаки. Тем паче, что разрозненные отряды Батыя, наступавшие на Рязань и Владимир, были вовсе не так многочисленны, как это расписывали в ранних источниках. Князья «не договорились». Впрочем, нельзя исключать, что сама такая гипотетическая возможность объединения для борьбы с внешним врагом существует лишь в нашем воображении, как и сам феномен Руси как некого национального сообщества. Ко второй половине XIII века все русские княжества попадают в вассальную зависимость от Орды. Тут надо заметить, что именно «поганые» монголо-татары впервые провели на Руси перепись населения. Вот как повествует об этом Новгородская летопись (от 1258 г.): «И почаша ездити окаяннии по улицамъ, пишюче домы крестьянскыя…». Именно «окаянные» ввели единую десятичную систему налогообложения, исключив из неё духовенство и церковную собственность, и сформировали на всей территории северо-восточной Руси «ямскую гоньбу» (постоянную конную систему транспорта). Десятники, сотники и тысячники назначались из местного населения. Во главе «тьмы» (десяти тысяч) ставились монгольские чиновники («баскаки»). Сначала дань собирали баскаки, а затем уже сами князья, получающие в Орде ярлыки на правление.

«Пассионарный толчок» или «мутация этноса» (по выражению Л. Гумилёва) приводит к образованию островков новых народностей. Один из самых глухих островков – Москва. Преобразование родовых отношений в государственные и переход удельных князей в подданство к Московскому князю протекало в жестокой борьбе. Условно можно выделить три этапа, в течение которых были преодолены архаичные заветы старины и «лестничное право» на вотчины. Сначала была подорвана «конкурентоспособность» целой ветви Рюриковичей из Великого княжества Тверского. На втором этапе истреблены практически все конкуренты – братья Василия II Тёмного из рода «Даниловичей». Третий этап – присоединение Новгородской земли и освобождение от дани татарским ханам при Иване III – рождение государства под названием Россия. Условным историческим рубежом, разделяющим Древнюю Русь и Россию, С. М. Соловьёв и В. О. Ключевский считали год вступления на московский престол князя Ивана III; Л. Н. Гумилёв называет временем «перестройки» 70 лет с 1412 по 1482. В конце концов, это дело вкуса.

Параллельно на Юго-западе формируется ещё один русский этнос («Литовская Русь»), где «собирателями» русских земель выступают литовские и польские завоеватели. В 1323 князь Гедимин разбивает коалицию русских князей на реке Ирпень и ставит в Киеве «вассального» князя. При нём завоёваны Полоцк, Туров, Пинск и Витебск. Затем его сын Ольгерд подчиняет Литве Подольскую землю, Брянское, Северское и Черниговское княжества, распространяя своё влияние на Смоленск, Тверь, Псков и Новгород. Три раза подходит к Москве, громит войско князя Дмитрия, но Москву взять не может. Его племянник Витовт ставит своих наместников в русские княжества. При этом зависимость от Орды, «утверждённая» ещё при хане Узбеке, сохраняется. В 1349 году польский король Казимир Великий завоёвывает Галицкую Русь. Уже к середине XIV века «Великое княжество Литовское, Русское, Жемойтское и иных» (ВКЛ) включает практически все княжества Западной и Южной Руси и по крайней мере на три четверти состоит из русских. Литовские Гедиминовичи и московские Даниловичи на протяжении двух веков ведут упорную борьбу за владение всеми русскими землями. Междоусобица побуждает некоторых Гедиминовичей к отъезду в Московское княжество, где они становятся родоначальниками княжеско-боярских родов Патрикеевых, Бельских, Волынских, Голицыных, Куракиных, Мстиславских, Трубецких, Хованских. Те Гедиминовичи, что укоренились в Белой и Малой Руси, дают начало родам магнатов Корецких, Вишнёвецких, Сангушек и Чарторыйских. В 1386 Великий литовский князь Ягайло (сын Ольгерда) женится на польской королеве Ядвиге (Анжуйской), становится польским королём, заключает с Польшей союз (Кревскую унию), а в 1387 крестит Литву по католическому обряду. Благодаря соглашению между Ягайло и его двоюродным братом Витовтом, за Литвой сохраняется право иметь своего государя (Витовта) под верховенством польского короля (Ягайло). Был период, когда «благоразумный князь» Витовт (по терминологии Н. Костомарова) вполне законно претендовал на Московский престол, занимаемый его внуком Василием II (сыном его дочери Софьи и князя Василия I). И лишь страшное поражение в битве на реке Ворскле (1399 г.), где «пятьдесят славянских князей со дружины» под командованием Витовта и татары его союзника Тохтамыша противостояли воинам хана Тимур-Кутлуга и эмира Эдигея, нарушило его планы. Тем не менее, в 1404 году Витовт «возвращает» Литве потерянный ранее Смоленск. Но его поход на Москву заканчивается неудачей. На этом его роль объединителя русских земель заканчивается. Политическая инициатива переходит в руки Ягайло, который ратует за дальнейшее сближение Литвы с Польшей.

Уже в 1303 году, наряду с метрополией Великой Руси, состоящей из девятнадцати епархий, включающих Киевскую и Московскую, создаётся Галицкая метрополия Малой Руси (по тогдашней византийской терминологии), состоящая из шести епархий. Но православное единство Руси худо-бедно сохраняется вплоть до экспансии католических иезуитов в Речь Посполитую при короле Сигизмунде II Августе. Флорентийская уния 1439 года, где было прописано главенство Римского папы над Восточными церквами, становится для Москвы знаком того, что греческое православие вступает в союз с латинянами. В 1448 году Московский собор избирает митрополитом Иону без ведома константинопольского патриарха, причём князь Василий II воспрещает Ионе принять послов вселенского патриарха в своих владениях, поясняя, что не нуждается более в благословении «того самого патриарха, чюжа и отречена…». Освобождение от византийской опеки, с одной стороны, благоприятствует развитию национальной церкви, однако лишает её законных связей с союзниками. В 1458 году папа Пий II издаёт буллу о разделении Киевской метрополии на Московскую и Польско-Литовскую, и это приводит не только к расколу церквей, но и к настоящей блокаде католическим Западом московских «схизматиков».

Два «альтернативных проекта развития» русской народности до сих пор обсуждаются в кулуарах. Но история вынесла свой вердикт: самодержавная Москва собрала все русские земли и стала великой империей, а Литовская Русь, соединившись с Польшей в конфедеративное государство Речь Посполитую, растворилась в её «можновладстве» и сгинула в великом «Потопе». Единый русский корень дал три национальных куста: Великую Русь (от Московии), Малую Русь и Белую Русь (от ВКЛ). Кстати, расхожее мнение о том, будто бы Южная Русь «была защищена Литвой от татар», несколько преувеличено. Князья литовские и польские короли в течение трёх веков точно так же одаривали татар «поминками» и выкупали у них ярлыки на правление, начиная с Ольгерда (ярлык Мамая от 1362) и Ягайло (ярлык Тохтамыша от 1392) и кончая последним из «Ягеллонов» – королём Сигизмундом Августом (ярлык Девлет-Гирея от 1560). Между прочим, Москва перестала выкупать ярлыки ещё с 1480 года после «стояния на Угре», т. е. почти на сто лет раньше. Хотя на государственное устройство России Орда оказала, конечно, более заметное влияние. Стремление Москвы к созданию третьего Рима не отрицает её стремления к созданию второй Золотой Орды»

Ещё один «прозападный» («демократический») вариант развития либеральные интеллигенты до сих пор усматривают в Новгородской республике. В действительности Новгород со всеми его огромными (по территории) провинциями представлял собой рыхлое архаичное образование с олигархической властью бояр. Этот застоявшийся во времени реликт мог существовать только в эпоху феодальной раздробленности за счёт традиционных выгод торговли (хлеб он всегда покупал) и возможности «призыва» князей (вроде Мстислава Удалого или Александра Невского) для защиты от внешней угрозы, но не устоял под натиском самовластной Москвы.

Сам факт разрастания великорусского государства из выморочного княжества, едва упомянутого в летописи в 1147 году, в огромную империю, занимающую одну шестую часть суши, – явление таинственное и непостижимое с точки зрения теории вероятности. А что, если в его феномене действительно кроется какая-то мистическая идея? Или будем считать это «счастливым случаем», как иронизирует профессор М. Покровский в своей книге «Русская история с древнейших времён», предлагая за такой вывод дать ему «свидетельство о бедности». Способы, которыми пользовались князья московские для расширения своих владений, известны – это скупка, дипломатический захват с помощью Орды, вооружённый захват, служебный договор, расселение за Волгу и т. д. Но ведь подобным образом действовали и другие правители. Ни к какому формальному русскому объединению не стремилась ни Тверь, ни Псков, ни Рязань, ни земля Новгородская. Все князья тянулись в Орду за «помощью», строя козни друг против друга и норовя проглотить соседа. Почему же в течение двух веков упадка и разложения («время погибели земли Русской», по выражению одного из летописцев) затерянная в глуши Москва устояла, а не рассыпалась под действием энтропии? Отсутствие выходов к морю и естественных барьеров для защиты от набегов кочевников, жёсткий климат, большая территория, скудная почва и малое население – вот та реальность, в которой формировалась великорусская нация. С одной стороны, наличие сильной верховной власти и ратного сословия – это залог самосохранения. С другой стороны, хищные поборы со стороны Орды, непрерывные столкновения с ВКЛ, междоусобица, засухи, мор, пожары – всё это вело к бедности и оскудению. Борьба за существование с роковой неизбежностью приняла экспансивный характер. Расширение на северо-восточных и юго-восточных рубежах – вот основной нерв русского исторического процесса. Хроническая трагедия русской истории – несоответствие народных сил постоянно возрастающим национальным потребностям – определила и его внутренний строй. Развитие абсолютного самодержавия стало неизбежной тенденцией политического строительства, а «прикрепление крестьян к земле было воплем отчаяния, испущенным государством, находящемся в безвыходном положении», – так объяснял С. М. Соловьёв причину введения злосчастного крепостного права. Византийская империя пала. Если молодые народы Европы имели возможность наследовать культуру Древнего Рима, великой эллинистической цивилизации и арабского мира, то нарождающаяся Россия варилась в собственном котле, где смешивались восточные славяне, финно-угорские, монгольские, балтийские и тюркские племена. В духовной и социальной сфере скрепой была православная вера, которой пришлось играть и этнопсихологическую роль для формирования так называемой «позитивной комплементарности» (термин Л. Гумилёва).

Отечественные историки признают, что распространение православной веры при колонизации новых земель имело ненасильственный характер. Основным оружием служила проповедь. Никто аборигенов не загонял «палками на небеса», по примеру испанских конкистадоров. Впрочем, испанцы – это ещё цветочки. Обратите внимание на современный этнический тип народов англоязычных стран! США, Канада, Австралия, Новая Зеландия… И сравните его с этническим типом народов Бразилии, Аргентины, Мексики, Колумбии или Венесуэлы, где доминируют метисы и мулаты. Испанцы и португальцы с грехом пополам ассимилировались с местными индейцами и привозными рабами из Африки. А вот «цивилизованные» англосаксы предпочитали их истреблять. И тут уже не суть важно, что большинство индейцев умерло от болезней, «завезённых» европейцами или погибло в результате войны англичан с французами, где аборигены выступали наёмниками, потому что факт налицо! Замечательно выразился об англичанах Н. В. Гоголь: «Странно, что у них всякий человек особо и хорош, и образован, и благороден, а вся нация – подлец; а всё потому, что родину свою они выше всего ставят».

В русской народности с ранних времён преобладали религиозно-мессианские идеи спасения души, смирения перед властью («все мы – рабы Божьи и холопы Его помазанника-царя»), защиты православия от католиков и магометан и распространения православия среди язычников. Патриотизм, как предвестник русского самосознания, появился в сословии монахов-летописцев ещё во времена Святой Руси, затем в эпоху Ивана III был принят на вооружение церковью и зарождающимся государством, распространился в дворянском сословии в Российской империи Петра I и Екатерины II, а всенародным стал только в XX веке.

1. Святая Русь

«Когда московские князья начали стремиться к единовластию, то их стремления совпали со стремлениями духовенства; можно сказать, что вместе с мечом светским, великокняжеским, против удельных князей постоянно был направлен и меч духовный», – так пишет С. М. Соловьёв. Кстати, церковной столицей Москва становится задолго до того, как превращается в столицу политическую. Уже в 1250 году мы встречаем известия о путешествии митрополита Кирилла (родом русского) из Киева в Чернигов, Рязань, землю Суздальскую и Великий Новгород. В 1263 году он был во Владимире на похоронах Александра Невского, возвестив народу: «Чада моя милая, разумейте, яко заиде солнце Русской земли». Скитания митрополитов Кирилла, Максима, Петра, Феогноста, Алексея, Киприана символически выражают скитания неприкаянного русского духа. Летопись сообщает, что в 1299 году митрополит Максим, не стерпев насилия татарского, собрался со всем клиросом и уехал из Киева во Владимир; «тогда же и весь Киев-град разбежался». А митрополит Пётр во время своих обычных переездов по делам церкви сошёлся с князем Иваном Даниловичем (Калитой) и полюбил Москву более всех городов. «Бог благословит тебя, – говорил он Ивану, – и поставит выше всех других князей, и распространит город этот паче всех других городов; и будет род твой обладать местом сим вовеки; и руки его взыдут на плещи врагов ваших; и будут жить в нём святители, и кости мои здесь положены будут». Эти слова, заимствованные из народного сказания и вложенные в уста Петра, оказались пророческими. Переезд митрополита Киевского Петра в Москву отмечен летописцем так: «… иным же князем многим немного сладостно бе, еже град Москва митрополита имяше в себе живуща». «Перенесение кафедры» (кавычки поставлены потому, что это скорее символический акт, а не что-то материальное) из Владимира в Москву в 1325 году, похороны Петра в первой каменной церкви Успения Пресвятой Богородицы и причисление его к лику святых в 1339 году (при митрополите Феогносте) имели решающее значение для возвышения Москвы. Каменная рака с мощами Петра становится местом паломничества. У его гроба князья целовали крест в знак верности великому князю Московскому. Материальные ресурсы, которыми тогда располагала Русская церковь (не облагаемая данью), стали стекаться в Москву, что способствовало её обогащению. Щедро одаривая ордынских властителей, князья заручались их поддержкой и правом доминировать над соседями. Например, когда дети Ивана I (Калиты) по смерти отца в 1341 году явились к хану Узбеку, тот встретил их с честью и любовью, потому что чтил их отца. Старшему сыну Симеону (Гордому) даны были «под руки» все князья русские, и рязанские, и ростовские, и тверские – «все по его слову творили». По смерти Симеона в 1353 году его брат и преемник Иван II (Красный) получил от хана вместе с великокняжеским званием и судебную власть над князьями; хан велел им во всём слушаться великого князя Ивана и у него судиться, а в обидах жаловаться на него хану. Период правления князя Дмитрия Ивановича (Донского) – самый драматический для средневековой Руси. В Орде в это время начинается «великая замятня» (за двадцать лет с 1359 по 1379 год сменилось 25 правителей). На Западе – экспансия Литвы и Польши на Русь. Под натиском турецких завоевателей тает Византия. Возобновляется борьба Москвы с Тверью. Дмитрия возводят на великокняжеский стол в 9 лет.

Выдающуюся роль в политике и дипломатии того времени сыграл русский митрополит Алексий (Алексей). Его отец служил в боярах у черниговских князей, затем поступил на службу ко двору московского князя Данилы (сына Александра Невского, родоначальника династии московских Даниловичей). По преданию, Алферий (мирское имя Алексея) был крестником Ивана Даниловича (Калиты) и жил при его дворе до 20 лет, затем принял постриг, обосновавшись в Богоявленском монастыре. Митрополит Феогност удостоил его своим расположением и назначил наместником во Владимире. В 1353 году умерли и митрополит Феогност, и князь Симеон Гордый. Алексей, которого прочили в преемники Феогноста, выехал в Орду, а оттуда в Византию, заручившись проезжей грамотой от Тайдулы (жены хана Узбека), которая защищала его от посягательств, «коли к Царьграду пойдёт». Кстати, в августе 1357 года по приглашению Тайдулы святитель Алексей снова ездил в Орду, где исцелил ханшу от глазной болезни. Сохранился ярлык, данный Тайдулой, согласно которому Русская церковь, «молящаяся за ханов», освобождается от всех даней, поборов и насилий со стороны светских властей. Греческий патриарх Филофей, согласившись поставить на Киевскую митрополию русского человека (Алексея), постарался упрочить зависимость всея Руси от византийской церкви. Его «настольная грамота» предписывала Алексею приезжать в Константинополь каждые два года или присылать за инструкциями своих иерархов.

В начале 1359 года (во время смоленско-московско-литовских военных действий) Алексей направился «на кафедру» в Киев, но был захвачен Ольгердом, ограблен и заточён. Два года просидел в плену, затем бежал и вернулся в Москву. Благодаря его дипломатии Москва избежала опасной войны «на три фронта»: с Ордой, Литвой и Тверью. Огромные суммы, выплаченные Орде (Мамаю) в 1371 году, позволили вернуть ярлык на великое княжение Дмитрию, когда на него зарился Михаил Тверской. Алексей стремился не допускать перевеса литовских сил в Твери и Нижнем Новгороде, выступая в качестве верховного арбитра во внутридинастических распрях. При верности интересам Москвы его политика в этих вопросах была взвешенной и не носила характера грубой и неприкрытой поддержки своих против чужих. Но в решающие моменты он умел быть жёстким. Когда смоленский князь Святослав и ряд других нарушили крестное целование, данное Дмитрию о союзе против Ольгерда, и перешли на сторону Литвы, Алексей отлучил их от Церкви; отлучён был и князь Михаил Тверской. Эти действия получили поддержку константинопольского патриарха Филофея. Однако триумф Алексея продолжался недолго. Лицемерное обвинение святителя в том, что он не занимается делами западной части митрополии, выдвинутое князем Ольгердом (из-за которого Алексей просидел два года в плену!), на основании чего выдвигалось требование создать отдельную митрополию (мечта Ольгерда!), имело реакцию. Патриарх Филофей призвал Алексея в Константинополь по поводу разбирательства, касающегося вопроса о западнорусской пастве, «оставленной без пастырского поучения и надзора», и направил своего полномочного представителя болгарского иеромонаха Киприана на Русь. Ему предстояло сыграть особую роль в истории русской церкви.

Лояльно относясь к ханам Орды, Алексей проводил политику, направленную на создание союза русских княжеств, которые могут противостоять Орде. Впервые такой союз, включавший в себя Москву, великие княжества Нижегородское, Ярославское, Ростовское, Рязанское и Новгородскую землю, был создан при энергичном содействии Алексея и Киприана в 1374 году. Но вместо того, чтобы обрушиться на Орду, он обрушился на Тверь! Этот «героический поход», с одной стороны, привёл к признанию главенства князя Дмитрия, а с другой стороны, разрушил здание, возводимое упорным трудом греческой дипломатии. В этой войне и патриарх, и его «посол» Киприан решительно встали на сторону Твери (и Литвы), а не Москвы! Патриарший посол склонен был винить в своей неудаче митрополита Алексея – вместо того, чтобы использовать свой авторитет и замирить Тверь, Алексей благословил Дмитрия на её разгром.

2 декабря 1375 года Киприан был провозглашён митрополитом Киевским и Литовским. Но чтобы «это древнее устройство сохранилось и на будущие времена», как объяснял патриарх, было определено, что после кончины Алексея Киприан возглавит всю русскую церковь в статусе митрополита Киевского и всея Руси. После смерти Дмитрия Ивановича так и произойдёт!

В конце жизни Алексей окажется перед проблемой назначения своего преемника. По легенде он якобы возложил на Сергия Радонежского золотой крест, «якоже некое обручение», но тот отказался от предложения святителя «из смирения». Вероятно, он не считал себя вправе оспаривать решение Вселенского Патриарха и относился к Киприану как к человеку, вполне достойному возглавить Русскую Церковь. К тому же их связывали добрые личные отношения. Сергий не подержал кандидатуру Митяя, выдвинутого лично князем Дмитрием, что осложнит и омрачит их отношения.

Позднее российские историки отдадут должное «фактическому руководству» святителя Алексея внешней политикой Великого Московского княжества при Дмитрии Ивановиче (Донском). А Л. Гумилёв даже придёт к заключению, что «митрополит Алексей при помощи игумена Сергия Радонежского воздвигнет на Руси здание православной теократии». Но это, конечно, преувеличение. Ещё долго на Руси будет доминировать боярская форма правления. Кстати, именно из-за боярского бунта (из-за бегства «обиженного» боярина Вельяминова в Тверь, а затем в Орду) в Москве произошёл такой странный «реверс» атаки с Орды на Тверь.

Затем случится великая Куликовская битва (1380 г.). И хотя уже через год хан Тохтамыш сжёг Москву, а князь Дмитрий отправился к нему за ярлыком, согласившись уплатить дань «на прежних условиях» даже за минувшие времена, и оставил «в залог» сына Василия (будущего Великого князя Василия I), знак Победы остался в народной памяти на века. Современный обыватель вряд ли назовёт имена Алексея, Киприана и Тохтамыша. Он знает героическую личность Дмитрия Донского, поединок богатырей Пересвета и Челубея и, может быть, Сергия Радонежского, «заретушированного» в советские времена.

Пройдёт пять веков, и Александр Блок напишет в своём стихотворении «На поле Куликовом»:

 
«О, Русь моя! Жена моя! До боли
Нам ясен долгий путь!
Наш путь – стрелой татарской древней воли
Пронзил нам грудь».
 

Русская православная Церковь до сих пор чтит имена благоверного Великого князя Московского Дмитрия Донского, святителя Алексея Московского (митрополита Киевского и Владимирского) и преподобного Сергия Радонежского.

Прообразом русской идеи, как зачатка великоруской культуры и самосознания, может служить подвижническая деятельность Сергия Радонежского, причисленного к лику святых в XV веке. Основанный им Троицкий монастырь был камнем в фундаменте духовного здания, которое в грядущие века получит название «Святая Русь». Отсюда исходило благословение Великому князю Дмитрию Ивановичу перед страшным Куликовским сражением. Здесь создавалось «Сказание о Мамаевом побоище» и на многие века сохранялись памятники отечественной письменности. Здесь творил гениальный Андрей Рублёв.

Первичным источником сведений о преподобном Сергии является «Житие», написанное его любимым учеником Епифанием Премудрым. Несмотря на склонность Епифания к «плетению словес», его сочинение относится к числу наиболее ярких и достоверных древнерусских биографий. Сербский монах Пахомий, прибывший на Русь с Афона, переработал сочинение Епифания, следуя византийским образцам, сократив подробности мирского характера и дополнив его описаниями чудес у гроба святого. Собственно говоря, и напутствия Сергия, и «Сказание о Мамаевом побоище», и «Житие», и иконы Андрея Рублёва – это и есть молодые росточки русского самосознания.

Предки Сергия жили в Ростовской земле. Его отец (Кирилл) происходил из местной знати («един от нарочитых боляр») и имел трёх сыновей: старший – Степан, средний – Варфоломей (в монашестве – Сергий) и младший – Пётр. Относительно даты рождения Варфоломея автор пишет так: «Хочу также сказать о времени и годе, когда преподобный родился: в годы правления благочестивого, славного и державного царя Андроника, самодержца греческого, который царствовал в Царьграде, при архиепископе Константинополя Каллисте, патриархе вселенском; родился он в земле Русской, в годы княжения великого князя Тверского Дмитрия Михайловича, при архиепископе Петре, митрополите всея Руси, когда приходило войско Ахмыла».

Анализ этих словес позволяет определить дату рождения в пределах: 1-31 мая 1314.-1322 г.

В возрасте семи лет Варфоломей начал обучаться грамоте, но, в отличие от своих братьев, учился как-то «медленно и неприлежно». Зато имел склонность ко всякому рукоделию. Феномен его «озарения» Епифаний описывает так: «…он увидел некого черноризца, старца святого, удивительного и неизвестного, саном пресвитера, благообразного и подобного ангелу, на поле под дубом стоящего и прилежно со слезами молящегося…». Варфоломей пожаловался ему о своих проблемах в учении и попросил его помолиться Богу. После усердной молитвы старец подал мальчику кусок святой просфоры, который Варфоломей съел, получив от старца предсказание, что с этого дня он будет знать грамоту лучше своих братьев, которое вскоре и подтвердилось. Этот сюжет лёг в основу знаменитой картины Нестерова «Видение отроку Варфоломею».

Автор «Жития» повествует, что некогда имение Кирилла «кипело богатством», но затем «обнища и оскуде». Его разорили «хоженья» в Орду в свите Ростовского князя, наезды ханских послов за данью и набеги татар. Эти беды усугублялись русскими междоусобицами. Историческая необходимость объединения была сопряжена с насилием и крушением привычного уклада жизни. Оспаривая власть, князья призывали на помощь татар. Так с помощью Орды Иван Калита разгромил Тверь и получил от хана ярлык на Великое княжество Владимирское, а вместе с ним и Сретенскую половину Ростовского княжества. Люди, бежавшие из Ростова, до конца своих дней не могли забыть о насилиях со стороны московских воевод: «Увы, увы, тогда граду Ростову, паче же и князьям их, яко отъяся от них власть и княжение, и имение, и честь, и славы, и вся прочая потягну к Москве». Описывая бедствия семьи Кирилла, автор «Жития» указывает на тяжесть татарского «выхода» (дани) и голод: «Того же лета (1332) бысть меженина велика в земле Русской, дороговь, глад хлебный и скудость всякого жита». Многие ростовские бояре (кто по желание, кто по нужде) отправлялись в московские пределы на службу к Ивану Калите. Боярин Кирилл с семьёй уехал в Радонеж. Незадолго до смерти Кирилл и его жена постриглись в Покровском монастыре недалеко от Радонежа, и туда же удалился их первенец Степан, принявший в монашестве имя Стефан. По «Житию», именно Варфоломей увлёк брата идеей пустынножительства (хотя Стефан первым овладел книжной премудростью и первым принял монашество). Они отправились в лес, отыскали пригорок Маковец подле глубокого оврага. Неподалёку из-под берега маленькой речки пробивался ключ. На этом месте братья построили себе «хизину», расчистили лес, построили келью и срубили церквушку. Затем по их просьбе приехавшие из Москвы попы освятили церковь, получившую наименование Троицы. Следует отметить, что посвящение храма Троице было редким явлением на Руси. Оно восходило к традициям Киево-Печерского монастыря. Брат Стефан недолго прожил «в пустыне» и ушёл в Москву, поселился в Богоявленском монастыре, где познакомился с будущим митрополитом Алексеем и, по легенде, даже стал духовником московского князя Симеона Гордого.

Оставшись в полном одиночестве, Варфоломей призвал игумена Митрофана и принял от него постриг под именем Сергия (в возрасте 20–23 лет). Чтобы усмирить юную плоть, он предавался посту, обрекал себя на жажду, «стояние без отдыха», «слёзы тёплые», «вздохи сердечные» и т. д. Через некоторое время к нему подселились монах Василий Сухой и монах Якут. Когда в Троице собралось 12 монахов, посёлок был обнесён оградой, и у ворот поставлен привратник (вратарь). Какое-то время братия нанимала попа, игумена Митрофана, а затем направила Сергия на «поставление» в Переяславль. В это время в Москве свирепствовала занесенная из Европы чума, от которой вскоре умер князь Симеон Гордый. Перед смертью он оставил завещание «перед владыкою володимерским Олексеем (тот сразу отправился в Константинополь за утверждением на митрополию) и владыкою переяславским Офонасеем» (который будет исполнять обязанности митрополита два года). Именно от Афанасия Сергий принял сан игумена в 1353–1355 г. (ему было тогда около 30 лет).

В отличие от старых монастырей, Троицкий не блистал богатством. Как выразился один крестьянин, забредший в обитель, всё там «худостно», «нищетно», «сиротинско». Тем не менее, ворота Троицкого монастыря всегда были открыты для странников и прохожих. Игумен никому не отказывал ни в подаянии, ни в духовных поучениях. Татарский погром и междоусобицы принесли Руси разорение. Насилие всегда деморализует народ, ведёт его к деградации и упадку. Подвиг Сергия способствовал духовному возрождению Руси. Ей надо было вернуть веру, надежду, любовь и нравственность. Церкви никогда бы не удалось приобрести власть над умами, если бы среди её пастырей не появились подвижники, не щадившие живота своего во имя общего дела.

Запретив просить подаяние, Сергий поставил правилом, чтобы все иноки жили от своего труда, подавая им в этом пример. Его кредо – «Ничто не особь стяжевати кому, ни своим что звати, но вся обща имети». По слова современника, иногда он сам служил братии, как купленный раб: «и дрова на всех… сечаше, и тълкуше жито, в жрьновах меляша, и хлебы печаше, и вариво варяше… и порты крааше…».

«Житие» передаёт дух, царивший в Троицкой обители, в том числе и творимые игуменом чудеса. Вот, к примеру, некоторые из них. Зимой некий богомолец принёс в монастырь больного сына, который уже не подавал признаков жизни. Отец ушёл за гробом, а когда вернулся, застал сына живым. Молящийся подле Сергий объяснил, что отрок окоченел от стужи, а теплом кельи отогрелся. Богомолец решил, что мальчика воскресила молитва, на что старец сказал: «Прежде бо объщаго воскресениа не мощно есть ожити никому же!». Один бесноватый вельможа был приведен в Троицу и получил облегчение, благодаря чему провёл там несколько дней «кроткий и разумный». Многие больные и калеки потянулись в Радонеж в уверенности, что богомолье врачует там не только душу, но и тело.

Слухи о подобных чудесах распространялись по всей округе, дошли до Москвы, до митрополита Алексея и даже до Константинополя. Где-то в 1365–1370 годах патриарх Филофей прислал Сергию грамоту и дары: напёрсный крест, в котором хранились мощи новых мучеников литовских Евдокии, Елферия и Феодосии-девицы. Крест обязывал русского святителя помнить о трагедии православных христиан, избиваемых литовскими огнепоклонниками.

Спустя пять веков историк В. Ключевский отметит, что преподобный Сергий примером собственной жизни «поднял упавший дух родного народа, пробудил в нём доверие к себе»: «Он помог им заглянуть в свой собственный внутренний мрак и разглядеть там ещё тлевшие искры того же огня, который горел озаривший их светоч. Русские люди XIV века признавали это действие чудом». А нынешний патриарх Кирилл в интервью (в 2014 году) уточнит: «Главное чудо преподобного Сергия – он сам».

Образ «Святой Руси» вошёл в нашу жизнь картинами Михаила Нестерова: «На Руси» («Душа народа»), «Видение отроку Варфоломею», «Молчание», «Лисичка», «Святая Русь», «Путь к Христу», «Великий постриг», «Сергий Радонежский», «Вечерний звон»… Это было время, когда тысячи людей ради Христа и веры искали тишины и уединения, спокойствия духа, оставляя мирские блага. Русь породила эти монастырские стены в лесной глухомани, эти незримые подвиги монахов-пустынников на берегах неспешных северных рек и вечных озёр, это простое и возвышенное смирение, эту прелесть созерцания, эту «Русскую Фиваиду», построенную учениками и последователями преподобного Сергия Радонежского и так замечательно описанную А. Д. Муравьёвым. Святую Русь по-своему пытались выразить и Илья Глазунов на своих полотнах, и Андрей Тарковский в своём фильме «Андрей Рублёв». Она до сих пор живёт в нашем сердце проникновенными стихами Фёдора Михайловича Тютчева:

 
«Эти бедные селенья,
Эта скудная природа, —
Край родной долготерпенья,
Край ты русского народа!
 
 
Не поймёт и не заметит
Гордый взор иноплеменный,
Что сквозит и тайно светит
В наготе твоей смиренной.
 
 
Удручённый ношей крестной,
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде Царь небесный
Исходил, благословляя».
 

2. Идея христианского царства

Как мудро изрекал С. М. Соловьёв, «в истории ничто не оканчивается вдруг, и ничто не начинается вдруг; новое начинается в то время, когда старое продолжается». В XV веке на территории где-то дряхлеющих, а где-то, наоборот, укрепляющихся русских княжеств шёл мучительный процесс вытеснения «старины», росло феодальное землевладение, центростремительные тенденции фокусировались на Москве.

За 36 лет правления князя Василия I в Московской Руси не было существенных потрясений. Князь выкупил в Орде право на Нижний Новгород, присоединил Муром, Вологду, Устюг и земли Коми. Две его попытки отобрать силой у Великого Новгорода Двинскую землю закончились неудачей. Ещё в 1391 году состоялся брак Василия I и дочери литовского князя Витовта Софьи, который благословил митрополит Киприан. Этот союз в какой-то степени блокировал опасность со стороны Орды, но не мог не способствовать попустительству в отношении экспансии ВКЛ. Когда Витовт захватил Смоленск, Василий приехал к тестю отпраздновать это событие. Без возражений он принял и вторжение Витовта в Рязанское княжество. Но когда тот двинул войска на Псков, Василий вторгся на литовские земли и захватил крепость Дмитровец. До прямого столкновения между зятем и тестем не дошло, но войска несколько раз сходились и стояли друг против друга на реке Плаве, у Вязьмы и на реке Угре, после чего был заключён «вечный мир». Как раз в это время (в 1408 году) орда Эдигея вторглась в русские земли. Татары разорили окрестности, но атаковать Москву не решились. При Василии I наблюдался заметный приток в Московские земли православной литовской аристократии. Сначала пришёл князь Александр Нелюб с литовцами и поляками. Затем на сторону Москвы перешёл князь Свидригайло (родной брат Ягайло) и с ним шесть русских князей с боярами.

Время княжения Василия II отметилось в истории тремя основными вехами. Во-первых, в Московской Руси разразилась последняя жестокая междоусобица, в результате которой погибли все конкуренты московских князей из династии Даниловичей. Во-вторых, в 1448 году Московская церковь стала автокефальной, освободившись от опеки константинопольских патриархов, утвердив у себя право самим выбирать митрополитов. И, наконец, в-третьих, к середине века из Золотой Орды выделились два царства – Казанское и Крымское, сыгравшие заметную роль в судьбе зарождающейся России. Когда князь Василий I умер, его сыну Василию (в будущем князю Василию II Тёмному) было всего 10 лет. В соответствии с «лествичным» правом и неясным с юридической точки зрения завещанием Дмитрия Донского, главным претендентом на Великое княжение стал брат покойного Юрий Дмитриевич (князь Звенигородский). Но пока был жив могущественный Витовт, он оставался попечителем внука. Когда Витовт умер (в 1430 г.), Василий поехал в Орду, где состоялся суд между ним и Юрием Дмитриевичем. Ловкий боярин Иван Дмитриевич Всеволожский сказал хану: «Князь Юрий ищет Великого княжения по завещанию отца своего (Дмитрия Донского), а князь наш Василий – по твоей милости. Ты дал улус свой отцу его Василию Дмитриевичу, тот, основываясь на твоей милости, передал его сыну своему. Шесть лет уже княжит Василий и не свергнут тобою, значит, он княжит по твоей же милости». Эта льстивая речь понравилась хану, и он дал ярлык Василию. Однако уже в 1433 году Юрий начал войну с племянником и захватил Москву. Василий II отъехал в Коломну. И тут произошло нечто удивительное: многие жители покинули Москву, отказавшись служить князю Юрию, и направились в Коломну. Улицы маленького городка были запружены подводами; там появился административно-хозяйственный штат и бояре, сочувствовавшие «своему князю». Юрий вынужден был отказаться от престола. Его «знамя» подхватили его сыновья Василий Косой и Дмитрий Шемяка. Военные стычки с казанскими царевичами из-за Нижнего Новгорода привели к тому, что в 1445 году, потерпев поражение в битве под Суздалем, Василий II попал в плен к татарам и был выпущен за обещанный выкуп. Кроме того, татарам были розданы русские земли «для кормления», что вызывало враждебную реакцию со стороны московского люда. Именно этим недовольством воспользовался Дмитрий Шемяка с соратниками. В 1446 году князь Василий II был схвачен заговорщиками в Троице-Сергиевской лавре и ослеплён (за что и получил прозвище Тёмный). От имени Дмитрия Шемяки, Ивана Можайского и Бориса Тверского ему вменялось в вину следующее: «Для чего любишь татар и даёшь им русские города на кормление? Для чего серебром и золотом христианским осыпаешь неверных? Для чего изнуряешь народ податями? Для чего ослепил брата нашего, Василия Косого?». (Перед этим, по приказу Василия II, был ослеплён захваченный им в плен Василий Косой.) Наказанный князь с женой и детьми были сосланы в Углич, а его мать Софья Витовтовна – в Чухлому. И опять произошло нечто удивительное: сторонники Василия составили заговор; многие из них бежали от Шемяки в Литву; епископ Иона чуть ли не каждый день уговаривал Шемяку смягчить наказание: «Сделал ты неправду! Выпусти Василия и детей его, сними грех с души своей! Что тебе может сделать слепец да малые дети?». В конце концов Дмитрий Шемяка поехал в Углич, там каялся перед Василием, умоляя его о прощении. Василий, в свою очередь, каялся, искренне признавая свои неправды: «Заслужил я и смертной казни, – кротко говорил он, – но ты, государь, явил милосердие своё ко мне, не погубил меня с моими грехами и беззакониями, дал мне время покаяться!». Оба обливались слезами умиления. На радостях Шемяка закатил пир и подарил Василию Вологду. Но как только Василий II получил свободу, его приверженцы толпами устремились к нему. Это были бояре, священники, вооружённые воины. Причём на помощь ему спешили и те, кто бежал в Литву. Игумен Кирилло-Белозерского монастыря убедил его, что клятва, данная им Шемяке «в неволе и страхе», – незаконна. Тут следует уточнить, что клятву (крестное целование) нарушали все братья неоднократно! Дмитрий Шемяка правил в Москве чуть меньше года. Вскоре отряд Василия II взял Кремль, сторонники Шемяки были схвачены и закованы, а москвичи приведены к присяге князю Василию. Продолжительный «бунт» Дмитрия Шемяки закончилась тем, что в 1450 году его войска потерпели решающее поражение, а сам он был отравлен. Это стало символическим рубежом победы новой династической власти над «стариной». «Слепой победил зрячих!» – так говорили потомки.

По духовной Василия Тёмного, составленной около 1462 года, можно видеть плоды полутора вековых скопидомных усилий московских князей по собиранию чужих земель. Если у князя Данилы владения не достигали и 500 квадратных миль, то у Василия Тёмного они превышали 15000 квадратных миль.

В 1438–1445 годах состоялся вселенский собор католической церкви, в котором приняла участие делегация восточных церквей. Он открылся в Ферраре (1438–1439), был перенесён во Флоренцию (1439–1442) и закончился в Риме (1443–1445). Его задачей было преодоление догматических разногласий и заключение унии между церквами. Усиление турецкой опасности вынудило византийцев к заключению Флорентийской унии (1439) на условиях признания верховенства папы, принятия догм католического вероучения при сохранении обрядов восточной церкви. От Руси унию защищал митрополит Исидор. Но её отвергло всё низшее духовенство Московской, Литовской и даже Галицкой Руси. Во многом этому способствовала позиция польского короля Казимира IV, который поддерживал римского папу Феликса V, игнорируя заключившего унию папу Евгения IV. По приказу Василия II Исидор был заточён в темницу. Затем бежал в Рим, где удостоился чина кардинала. После изгнания Исидора русская метрополия несколько лет оставалась вакантной. Это было время, когда Василий II сначала находился в плену у татар, а затем в изгнании в Угличе. Но сразу по его возвращению на московский трон, в 1448 году, Церковный собор утвердил митрополитом рязанского епископа Иону. На соборе присутствовали епископы четырёх епархий: Ефрем Ростовский, Варлаам Коломенский, Питирим Пермский и Авраамий Суздальский. Архиепископ Новгородский Евфимий и тверской епископ Илия прислали повольные грамоты. В 1452 году король Казимир IV особой грамотой признал Иону митрополитом Киевским, подтвердив его права на все церковные имения на территории своего государства. Русская Церковь стала автокефальной, то есть независимой от греческой церкви. А 29 мая 1453 года и сам Константинополь пал под ударами турок-османов.

При Иване III практически завершился процесс объединения земель северо-восточной Руси. К Москве были присоединены Новгородская земля, Ярославль, Тверь, Пермь, Вятка, Белозерское княжество, заключён союз с Псковом. Ко второй половине XV века стало ясно, что из всех восточных церквей только русская православная церковь, которая зиждется на возрастающей мощи московского государства, способна противостоять католической экспансии Запада и выдержать прессинг мусульманской Порты. Идея третьего Рима как благословенного и несокрушимого христианского царства достигла своего апогея. Но она нашла выражение не только в теоретических обоснованиях, но и в противостоянии государственной власти с церковью.

После завоевания боярско-вечевой Новгородской республики (в 1471 году) перед князем Иваном III неумолимо встал вопрос о секуляризации церковных земель, поскольку дарить преданным людям уже было нечего, а Новгородское архиепископство было самой крупной епархией на Руси. Сначала московский князь потребовал себе половину всех церковных земель в Новгороде, а когда новгородские бояре принесли ему списки подлежащих отчуждению волостей, «смилостивился», «у владыки половины волостей не взял, а взял десять волостей». Покушение на церковное имущество всегда считалось на Руси святотатством. Проводя конфискацию, Иван III не мог рассчитывать на сочувствие митрополита и высших иерархов церкви. В этих конфликтах среди сторонников государя выделялись ростовский епископ Вассиан Рыло, чудовский архимандрит Геннадий Гонзов, старцы Кирилло-Белозерского монастыря Паисий Ярославов и Нил Сорский, среди противников – митрополит Геронтий и игумен Иосиф Санин (Волоцкий).

Нил Сорский и Иосиф Волоцкий возглавили два направления церковной мысли, получившие в поздней историографии, соответственно, наименование нестяжателей и иосифлян (от имени Иосиф). Тут надо заметить, что сама номинация нестяжателей – как одной из сторон конфликта – имеет условный характер, потому что принцип нестяжательства исповедовали и те, и другие. Главное различие двух течений заключалось в определении сферы его применения. Идея нестяжательства имела несколько значений: «во-первых, это общехристианская добродетель, основанная на евангельских принципах; во-вторых, это одна из трёх монашеских норм (нестяжание, послушание, целомудрие); в-третьих, критика экономических порядков в монастырях, прежде всего практики владения сёлами; в-четвёртых, требование секуляризации монастырской земельной собственности» (см. Н. В. Синицына. Спорные вопросы истории нестяжательства или о логике исторического доказательства. М., 1990).

Нил Сорский отрицал стяжание не только применительно к каждому монаху, но и к обители в целом. Его идеей было искание безмолвия и тишины, уход из мира к правде внутреннего духовного «делания», что вело к преодолению мирских пристрастий, но также и забвению нужд и потребностей мира. «Очисти келью твою, – поучал он, – и скудность вещей научит тя воздержанию. Возлюби нищету, и нестяжание, и смирение». Общение с Богом достигается внутренним озарением, состоянием фаворского света. Для такого общения надо погрузиться в себя, достигнуть внутреннего безмолвия, лишь повторяя: «Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя». Вместе с тем, блаженное состояние не должно отнимать у подвижника всё его время, – считал он, – потому что часть его нужно посвящать ближним, «да имут время и о братии упражнятися, и промышляти словом служения».

Иосиф Волоцкий выступал как поборник другого религиозного взгляда. В монашеской жизни он ясно видел её социальное предназначение. Решительно отвергая стяжание как средство личного обогащения, он отстаивал собственность и богатства монастырской общины, рассматривая их в первую очередь как средства благотворительности. Он надеялся реформировать русское монашество, сохраняя богатые, процветающие монастыри. Новгород неслучайно стал колыбелью иосифлянства. Это течение религиозной мысли возникло как реакция на действия князя Ивана III, грозившие разорить самую богатую и самую древнюю из всех русских епархий.

Сторонники идей Нила Сорского имели важное преимущество перед иосифлянами. В частности, Паисий Ярославов и его ученики пользовались покровительством монарха. (Кстати, Паисий участвовал в крещении сына Ивана III и Софьи Палеолог – будущего государя Василия III.) Отстаивая принципы нестяжательства, они тем самым оправдывали деяния Великого князя в отношении новгородских монастырей и церкви. Иван III даже готов был передать в руки Паисия кормило управления русской церковью. Но поборники нестяжательства не на словах, а на деле стремились к уединенной жизни и категорически отказывались прикасаться к рычагам власти. Недолгий расцвет нестяжательства в России связан с творчеством Вассиана Патрикеева. Будучи в недавнем прошлом крупным землевладельцем, он стал самым беспощадным критиком положения дел в монастырских сёлах. Владение вотчинами, по его мнению, не только разрушает святость монашеской жизни, но и несёт безмерные страдания монастырским крестьянам: «Живущаа братиа наша убогиа в сёлах наших, истязанми неправедными обидяще их… милость же нигде к ним показуем; их же егда не возмогуть отдати лихвы, от имений их обнажихо без милости, коровку их и лошадку отъемше… и аки противу заповедей господских ополчающеся, обидим и грабим…».

В 1472 году овдовевший Иван III женился на греческой царевне Софье из династии византийских императоров Палеологов. Обвенчал их в Москве митрополит Филипп. Римский папа Павел II считал этот брак выгодным, надеясь на то, что жена убедит мужа принять католичество. Сам же Иван III полагал, что родство с Палеологами облагородит его княжеский титул, упрочит его политическую репутацию и вознесёт до царственной высоты. Однако русские церковники не одобряли этот брак, считая Софью «латинянкой». Вот что говорил позднее опальный боярин Берсень Максиму Греку: «Как пришли сюда греки, так земля наша и замешалась; а до тех пор земля наша Русская жила в тишине и в миру. Как пришла сюда мать великого князя (имеется в виду Василий III), великая княгиня София, с вашими греками, так земля наша замешалась, и пришли настроения великие, как и у вас в Царьграде при ваших царях». Летописцы подтверждают влияние «хитрой женщины», говоря, например, что по внушениям Софьи Иван III окончательно разорвал отношения с Ордой.

В 1480 году произошло событие, которое стало историческим символом «освобождения Московской Руси от татарского ига». Властитель Большой Орды хан Ахмат предпринял решающий поход на Русь, заручившись поддержкой Польши. В это же время войска Ливонского ордена напали на Псков. Ахмат не решился дать русским генерального сражения. Две армии встретились на притоке Оки, реке Угре, и после длительного стояния разошлись. Споры учёных относительно достоверности фактов об этом угорском стоянии не утихают. Наиболее любопытный документ «Послание на Угру» принадлежит перу ростовского архиепископа Вассиана Рыло (духовника Ивана III). Это настоящий памятник русской духовно-патриотической мысли. Стиль обращения даёт представление о том месте, которое занимал в духовной иерархии ценностей того времени Великий Московский князь: «Благоверному и христолюбивому, благородному и Богом венчанному, Богом утверждённому, в благочестии во всех концах вселенной воссиявшему, самому среди царей пресветлейшему и преславному государю нашему всея Руси Ивану Васильевичу, богомолец твой, господин, архиепископ Вассиан Ростовский шлёт благословение и челом бьёт». Во как! Но при чтении этого документа создаётся впечатление, что Иван III не хотел воевать с Ахметом, может быть, желая от него откупиться, заключить мир или укрыться в Москве. По крайней мере, сюжет картины А. Кишенко, где князь театрально разрывает ханскую грамоту и басту перед татарскими послами, выглядит неправдоподобным. Не считая возможным упрекнуть самого князя в нерешительности, Вассиан обрушивается на тех, кто ему «нашёптывает», и призывает князя к борьбе: «Призвав Бога на помощь, и Пречистую Его Матерь, и святых Его, и святительское благословение, и всенародную молитву, крепко вооружившись силою честного креста, выходи против волка, как называю я ужасного Ахмата, чтобы вырвать из пасти его словесное стадо Христовых овец. А когда ты уйдёшь, государь наш, святители, митрополит и мы вместе с ними, со всем Боголюбовым Собором будем молитву непрестанно творить, по всем святым церквам всегда молебны и святую службу совершать по всей нашей отчизне и вашей победе…» – и т. д. Для убедительности Вассиан цитирует «классиков» – от «учителя вселенной» Апостола Павла до Демокрита. Ставит Ивану в пример «прародителей» от Игоря Рюриковича до Владимира Мономаха, Дмитрия Донского и даже библейского Самсона, который убил ослиной челюстью тысячу человек. Заклиная его молитвами русских митрополитов Петра, Алексея, Ионы, преподобных отцов Сергия, Варлаама и Кирилла, он заключает: «И мирно, и многолетно да будет ваше государство, победно со всеми послушающими вас христолюбивыми людьми, да пребудет во все дни жизни вашей и во веки веков. Аминь!».

Отказ от уплаты дани татарским ханам был ещё одной вехой на долгом пути обретения независимости российского государства. Не добившись успеха в Московии, Девлет-Гирей в 1482 году обрушился на Литву. Вот что гласит летопись: «Сентября 1, по слову великого князя Московского Ивана Васильевича всея Руси прийде Менгли-Гирей, царь Крымский Перекопьскии Орда, со всею силою своею на королеву державу и град Киев взя и огнём сожже, а воеводу Киевского пана Ивашка Хотковича изымал, а оного полону безчислено взя; и землю Киевскую учишша пусту». Ослабление Литвы в результате этого разорения Иван III использовал в своих целях. В результате необъявленных русско-литовских войн были захвачены города Вязьма, Козельск, Мценск, Мосальск и др. Часть из них возвращена Литве уже после того, как Иван III выдал свою дочь Елену за Великого литовского князя Александра, потребовав от него грамоту в такой форме: «На её (т. е. Елену) не нудить к римскому закону, держит она свой греческий закон». И хотя никто её не «нудил», Иван III искал предлога, как бы отщипнуть от Литвы кусочек, уличив зятя в нарушении прав жены. С двумя партиями интриганов, разыгрывающих свою карту относительно претендентов на трон, он разобрался жестоко и просто: наиболее ретивых казнил. Сначала это были сторонники его сына Василия (будущего князя Василия III) от Софьи Палеолог, а в конце жизни – сторонники внука Дмитрия Ивановича (Иван – рано умерший сын от первого брака), коронованного вначале на Великое княжение, а потом закованного в цепи и умершего в заточении (уже при Василии III). Акт о низложении «богоизбранного» государя Дмитрия Ивановича, удостоенного миропомазания, Иван III задумал преподнести как акт спасения истинной веры от ереси. Это политическое мероприятие был замешано с длительными церковными спорами и идеологическим противостоянием нестяжателей и иосифлян.

Церковный Собор 1503 года и судебный процесс 1504 года над «еретиками» проходили, когда Иван III тяжело заболел и «начал изнемогать». Бразды правления фактически перешли к Василию III. Как раз в 1504 году Иосиф Санин (Волоцкий) закончил главное сочинении жизни «Сказание о новоявившейся ереси новгородских еретиков». Книга Иосифа с подробной росписью распространения иудаизма в России должна была избавить монарха от сомнений и колебаний. Чтобы организовать суд, игумен предложил начать прямо с арестов, «поимав двух-трёх еретиков, а оне всех скажют». Расчёт Санина был безошибочным. На процессе «еретики» поначалу решительно отстаивали свою принадлежность к православию. Однако казни и гонения устрашили их, и они «сознались» в «жидовстве». Когда Иван III и Василий III велели «овех огню предати, овех же языки изрезывати и иными казнями казнити, – записал летописец, – они же, видеша таковую свою беду, вси начаша каятися». Взяв на себя роль спасителя православного христианства, Иосиф Волоцкий приобрёл большое влияние на дела русской церкви. Он сформулировал новый взгляд на предназначение царской власти в России. Игумен провозгласил, что властью своей государь подобен «высшему Богу». Государя русского, доказывал Санин, сам «Господь Бог устроил… и всего православного христианства всея Руския земля власть и попечение вручил ему». Не только тесный союз с государством, но и подчинение церкви великокняжеской власти – такой вывод с неизбежностью вытекал из разработанной Иосифом теории происхождения московского самодержавия. В договоре от 1514 года с императором Священной Римской империи Максимильяном I впервые в русской истории Василий III был назван императором руссов. Деспотические черты управления при нём только усилились. Были казнены псковские наместники, обвинённые в недоверии к князю, был казнён дипломат Иван Берсень, обличавший «греческую новизну», якобы привезенную из Рима Софьей Палеолог. Князь полностью обновил церковное руководство, приказав (в 1506 году) свести с Новгородского архиепископства Серапиона. А через два года сложил сан и сам митрополит Симон. Оба святителя несли прямую ответственность за провал (на Соборе 1503 года) княжеского проекта секуляризации церковных земель. В 1515 году князь Василий III направил на Афон послание с просьбой прислать в Москву «переводчика книжново на время». Через три года в Москву приехал монах с Афона Максим Грек. Максим (в миру – Михаил) происходил из знатного византийского рода: один из его предков даже носил сан константинопольского патриарха. Он учился в Италии, был свидетелем падения тирании Медичи и установления республики, вдохновителем которой выступил Савонарола. Проповеди Савонаролы в пользу равенства и возврата к апостольскому идеалу церкви произвели на него неизгладимое впечатление. Закончив обучение в Венеции, он какое-то время служил у князя Д. Ф. Пити, затем принял постриг в католическом монастыре, настоятелем которого ранее был Савонарола. В 1505 году он поселился на Афоне. Порвав с католичеством, Михаил принял второе пострижение в православном Ватопедском монастыре, получив имя Максим. Явившись на Русь в 1518 году, Максим попал в затруднительное положение. Его пригласили для перевода книг, но он не знал русского языка. «Он сказывает по-латински, а мы сказываем по-русски писарям», – поясняли помогавшие ему толмачи.

За годы жизни в России Максим Грек написал множество оригинальных сочинений. Его толкование церковных писателей древности стало для нескольких поколений русских людей одним из немногих источников, из которого они могли черпать сведения, необходимые для истолкования богословских сочинений, включая античную мифологию. Россия впервые обрела учёного-энциклопедиста, получившего в итальянских университетах многосторонние знания. Принципы филологической науки Возрождения, которыми руководствовался Максим в своих переводах, были самыми передовыми для своего времени. Не давая втянуть себя в распри, терзавшие русскую церковь, он всё же подверг критике процедуру избрания митрополита без благословения «от цареградского патриарха, аки во области безбожных турок поганого царя». Мысль о превосходстве русского православия над греческим приобрела после падения Византийской империи многих сторонников в России. В послании к Василию III псковского старца Елизарова монастыря Филофея звучит уже запредельно высокая нота: «…блюди и внемли, благочестивый царю, яко вся христианская царьства снидошася въ твоё едино, яко два Рима падоша, а третий стоить, а четвертому не быте. Уже твое христианское царство инъм не останется по великому Богослову». Уточняя свою идею, Филофей пояснял: греческое царство разорилось из-за того, что греки «предаша православную греческую веру в латинство». Максим Грек отстаивал красоту греческой веры и греческих оригиналов книг. Он находил поддержку у соотечественников, обосновавшихся в России вместе с Софьей Палеолог. Его келья в Чудовом монастыре превратилась в «политический клуб». В конце концов Василию III стали известны крамольные речи, тем более что на Максима «накатали донос». Соборы 1525 и 1531 года осудили попытки Максима Грека и его единомышленников исправить книги по греческим образцам. Василий III уступил напору иосифлян, которые считали, что будущее России – великолепно и определено. Москва им представлялась третьим Римом, строилась как великое христианское царство (кстати, времена Василия III – эпоха строительного бума в России). А Максим видел Россию в образе страждущей вдовы, причём судьба уготовила ей тернистый путь. Она является Градом в странствии: «Шествуя по пути жестоце и многих бед исполнением, обретох жену, седящу при пути и наклону имущу главу свою на руки и на колену свою, стонащу горце и плачущу без утехи, и облочену во одежду черну, якоже есть обычай вдовам женам… Чесо ради при пути сем пусте седиши, обступаема толь лютыми звери? И она паки ко мне: пусть убо путь сей, о преходниче, окаяннаго века сего последняго образует…» (см. Г. Флоровский. Пути русского богословия; Р. Скрынников. Государство и церковь на Руси в XIV–XVI вв.).

Максим Грек осуждал инициативу по разводу Василия III с бездетной женой Соломонией Сабуровой, ссылку её в девичий монастырь и женитьбу князя на литовке Елене Глинской. Летописец глаголет, что государь женился «лепоты ради ея лица и благообразна возраста, наипаче же целомудрия ради». Пленённый красотой Елены, Василий даже остриг себе бороду, оставив по польской моде одни усы, сменил русскую одежду на польский кунтуш и переобулся в красные сафьяновые сапоги с загнутыми верх носами. Это было совершено немыслимо по тем временам для русского православного человека. Но лишь на пятом году у молодой пары появился младенец Иван, что воспринималось, как чудо.

3. Русское самодержавие

В процессе «собирания» земель московскими князьями происходило жёсткое и драматическое по своим коллизиям формирование единого централизованного государства с оригинальной системой власти. Именно наличие Орды и ханских грамот, дающих право отдельным князьям верховенствовать над сородичами, позволило за три века утвердиться в Московской земле «надзаконной» власти, не ограниченной ни традициями, ни юридическим правом. Упадок Орды и освобождение от необходимости платить дань и выкупать ярлыки приводит к обретению суверенитета, то есть независимости этой власти от внешних факторов. Благословение московского самодержца православными иерархами как бы утверждает над ним божий промысел. Родственная связь с ромейскими базилевсавми через женитьбу Ивана III на Софье Палеолог даёт ещё один козырь. Если время правления Ивана III историки выделяют как условный рубеж, отделяющий Русь от Великороссии, то время правления Ивана IV можно с полным основанием считать рубежом, отделяющим великокняжеское правление от царского самодержавия.

Иван IV (будущий царь Иван Грозный) первым из русских властителей попытался «теоретически обосновать» свои права на престол. Он с жадностью перечитывал русские летописи, творения святых отцов, всю священную, церковную и римскую историю, выискивая доказательства в свою пользу против «слуг» и воображал себя чем-то вроде Давида в Иерусалиме, Августа в Риме или Феодосия в Константинополе. 16 января 1547 года в Успенском соборе Московского Кремля состоялась торжественная церемония венчания, чин которой был составлен митрополитом Макарием. Митрополит возложил на юного Ивана знаки царского достоинства: крест Животворящего Древа, бармы и шапку Мономаха; Иван Васильевич был помазан миром, а затем митрополит благословил царя. В 1558 году Константинопольский патриарх Иоасаф II сообщал Ивану IV, что «царское имя его поминается в Церкви Соборной по всем воскресным дням, как имена прежде бывших Византийских Царей; это повелено делать во всех епархиях, где только есть митрополиты и архиереи», «а о благоверном венчании твоем на царство от св. митрополита всея Руси, брата нашего и сослужебника, принято нами во благо и достойно твоего царствия». «Яви нам, – писал Иоаким, патриарх Александрийский, – в нынешние времена нового кормителя и промыслителя о нас, доброго поборника, избранного и Богом наставляемого Ктитора святой обители сей, каков был некогда боговенчанный и равноапостольный Константин… Память твоя пребудет у нас непрестанно не только на церковном правиле, но и на трапезах с древними, бывшими прежде Царями».

Царский титул позволял занять более выгодную позицию в дипломатических сношениях с Западной Европой, так как стоял в иерархии наравне с титулом императора. Безоговорочно титул Ивана уже с 1555 года признавался Англией, чуть позже за ней последовали Испания, Дания и Флорентийская республика. В 1576 году император Максимилиан II, желая привлечь Грозного к союзу против Турции, предлагал ему в будущем престол и титул «восточного цесаря». Иоанн IV совершенно равнодушно отнесся к «цесарству греческому», но потребовал немедленного признания себя царем «всея Руси», и император уступил в этом важном принципиальном вопросе. Гораздо упорнее оказался папский престол, который отстаивал исключительное право пап предоставлять королевский и иные титулы государям. В этой непримиримой позиции папский престол находил поддержку у польского короля, отлично понимавшего значение притязаний Московского государя. Сигизмунд II Август представил папскому престолу записку, в которой предупреждал, что признание папством за Иваном IV титула «Царя всея Руси» приведёт к отторжению от Польши и Литвы земель, населённых родственными московитам «русинами», и привлечёт на его сторону молдаван и валахов. В течение всего XVI века Польша так и не согласилась на его требование. Кроме упорной борьбы за высокий титул, Иван IV открыто заявлял претензии на все русские земли, требуя от польского короля «возвратить» ему Киев, Полоцк, Витебск, Волынские земли, земли Подолья, отвергая аналогичные претензии Речи Посполитой на Северские и Новгородские земли и город Смоленск. Вот, например, как он объяснял экспансию в Ливонию датскому королю Фридриху II: «Тому уже 600 лет, как великий государь русский Георг Владимирович, называемый Ярославом, взял землю Ливонскую всю и в своё имя поставил город Юрьев, в Риге и Колывани церкви российские и дворы поставил и на всех ливонских людей дань наложил».

В начальный период правления Ивану IV сопутствовала удача, и он представлялся истинным носителем идеи христианского царства. Но после введения опричнины, страшного разорения от нашествия войск татарского хана Девлет-Гирея и поражений от войск польского короля Стефана Батория его репутация упала до минимума, трон зашатался, и он решил преодолеть неудачи «чрезвычайными мерами». Вот как писал историк Д. М. Володихин: «Иногда создаётся впечатление, что этого государя сам Господь послал России. Попущение всем его неудачам и злодеяниям, возможно, было уроком всей стране: насколько славен и удачлив был православный царь, пока он был настоящим православным царём и не пытался уклониться от своего предназначения, и насколько мерзок, жалок и несчастлив стал он, изменив собственной роли…».

Две «эпохи» его правления так существенно отличаются друг от друга по результатам, что в литературе даже возникла устойчивая легенда о двух царях. Сначала она замаячила в исторических трудах Николая Карамзина и поэме Алексея Толстого «Князь Серебряный», а затем уже достигла курьёзного апофеоза в фантастических сочинения авторов «Новой хронологии», которые решили доказать, что на самом деле в России на месте Ивана Грозного в середине XVI века было три разных царя!

В юные годы Иван Васильевич правил вместе с «Избранной Радой», куда входили митрополит Макарий, Алексей Адашев, протопоп Сильвестр, князь Андрей Курбский и другие бояре, которым он доверял. В 1649 году был созван первый Земской собор, и в России оформилась сословно-представительская монархия. В 1550 году был принят новый судебник, который ввёл новую систему налогообложения, заменив подворное обложение земельным (была введена единица взимания налогов – «соха», которая составляла 400–600 десятин земли). Кроме того, были проведены земская и губная реформы, перераспределившие часть полномочий наместников волостей в пользу выборных представителей дворянства и черносошного крестьянства. «Избранная тысяча» московских дворян получила поместья в пределах 60–70 километров от Москвы, и было образовано пешее стрелецкое войско, вооружённое огнестрельным оружием. Царь отменил «кормление» и принял «Уложение о службе». Вотчинники обязаны были оснащать и приводить воинов в зависимости от размера земельных владений наравне с помещиками. Была сформирована система приказов: Челобитный, Посольский, Поместный, Стрелецкий, Пушкарский и т. д. На Стоглавом соборе 1551 года были отрегулированы церковные вопросы, в том числе и земельные. В 1564 году Иван Фёдоров (Московитин, как он сам себя называл) совместно с типографом Петром Мстиславцем выпустил первую печатную книгу в Московской Руси «Апостол».

Первая «эпоха» знаменовалась взятием Нарвы, Дерпа и фактическим разгромом Ливонского ордена. В 1558 году казацкое войско союзного царю князя Дмитрия Вишневецкого одержало победу над крымским войском у Азова, а в 1559 году войско Адашева разорило крымский порт Гёзлев. На востоке были взяты Казань и Астрахань и проложен путь в Прикавказье. На сторону московского государя перешли и обнищавшие, передравшиеся друг с другом ногайские правители. Царю ногаев Измаилу оставалось только клянчить у Ивана хоть какие-нибудь подарки, обещая верно служить: «Пришли мне трёх птиц, кречета, сокола и ястреба, да олова много, да шафрану много, да бумаги много, да 500000 гвоздей». Взятие Казани было величайшим событием нашей истории: русские впервые за триста лет не только поразили татар в отдельном сражении, но и завоевали татарское ханство! В 1563 году был взят Полоцк.

Однако и перечисленные выше реформы, и военные устремления, развернувшиеся по всем фронтам, требовавшие колоссальных затрат, вызвали жёсткое сопротивление со стороны аристократического сословия. Этот ропот царь воспринимал как измену. Воображая себя помазанником Бога, причём не милосердного Иисуса Христа, который призывает «любить ближнего, как самого себя», а ветхозаветного Бога вседержителя, судьи и палача, он не считал нужным отчитываться в своих действиях и намерениях. Из тезиса «все мы – рабы Божьи» он легко выводил формулу «есть царь, а все остальные – его холопы». Именно таким Иван Грозный навсегда запечатлелся в истории! Учредив опричнину, он утвердился в намерении казнить изменников, налагать на них опалу и лишать имущества «без докуки и печалований» со стороны духовенства. Это был первый опыт введения надзаконной, «блюстительной» власти, которую вполне резонно назвать «сверхвластью». Впоследствии ею пользовались все императоры от Пётра I до Николая I; она промелькнула в замыслах декабриста Пестеля, но подлинное воплощение обрела в КПСС и её вождях. Идея форсированного развития государства и волюнтаристский принцип управления приведёт на практике к «разделению царства». Возведение опалы на боярскую олигархию было проведено Иваном Грозным с присущим ему лицедейством, юродством и изощренной фантазией. «Земельный террор» выражался в том, что самые лакомые куски отходили к опричнине, а самые хилые – к земству. Духовная власть церкви поглощалась самим «игуменом» Иваном и его «монахами». Проще всех оценил «нововведения» сбежавший в Литву бывший соратник царя Андрей Курбский: «Писарям русский князь великий зело верит, а избирает их не от шляхетского роду, но паче от поповичей или от простого всенародства, а то ненавидячи творит вельмож своих». Это был вопль уходящей в прошлое «старины»! С Ивана Грозного на территории огромной многонациональной страны утверждается русское самодержавие.

Введение опричнины стало границей между двумя «эпохами», которую проводят историки. В 1569 году по приказу царя за измену были разграблены Новгород, Тверь, Клин, Торжок и (частично) Псков. В Тверском монастыре был задушен митрополит Филипп, отказавшийся благословить поход на Новгород. В этом же году Польша и ВКЛ объединились в конфедеративное государство Речь Посполитую. А уже в 1571 году молодая Россия испытала страшный разгром из-за нашествия полчищ крымского хана Менгли-Гирея. Он сжёг Москву и угнал в плен десятки тысяч людей.

Англичанин Джером Горсей, прибывший в Москву в 1573 году, доносит в своих записках: «Река и рвы вокруг Москвы были запружены наполнившими их тысячами людей, нагруженных золотом, серебром, драгоценностями, ожерельями, серьгами, браслетами и старавшимися спастись в воде, едва высунув поверх неё головы. Однако сгорело и утонуло так много тысяч людей, что реку нельзя было очистить от трупов в течение двенадцати последующих месяцев, несмотря на все предпринятые усилия. Улицы города, церкви, погреба и подвалы были до того забиты умершими и задохнувшимися, что долго потом ни один человек не мог пройти из-за отравленного воздуха и смрада… Крымский царь со своими войсками наблюдал этот пожар, разместившись в Симоновом монастыре на берегу реки в четырёх милях от города. Хотя пожар города принёс им мало пользы, они удовлетворились этим, возвращаясь назад с пленными и с тем, что успели награбить».

Офицер опричного войска Генрих Штаден, оказавшийся в Москве вскоре после отхода Девлет-Гирея, писал: «… за шесть часов выгорели начисто и город, и Кремль, и Опричный двор, и слободы. В живых не осталось и трёхсот боеспособных людей. Колокола, висевшие на колокольне посреди Кремля, упали на землю. Башни или цитадели, где лежало пороховое зелье, взорвались от пожара – с теми, кто был в погребах; в дыму задохнулось много татар, которые грабили монастыри, одним словом, беда, постигшая тогда Москву, была такова, что ни один человек в мире не смог бы тог себе представить… Татарский хан приказал поджечь весь тот хлеб, который ещё необмолоченным стоял по сёлам великого князя…».

Хан Девлет-Гирей писал Ивану IV:

«Жгу и пустошу всё из-за Казани и Астрахани, а всего света богатства применяю к праху, надеясь на величество божье. Я пришёл на тебя, город твой сжёг, хотел венца твоего и головы; но ты не пришёл и против нас не стал, а ещё хвалишься, что я-де московский государь! Были бы в тебе стыд и дородство, так ты б пришёл против нас и стоял».

Тот отвечал уклончиво и учтиво: «Ты в грамоте пишешь о войне, и если бы я об этом же стану писать, то к доброму делу не придём. Если ты сердишься за отказ к Казани и Астрахани, то мы Астрахань хотим тебе уступить, только теперь скоро этому дулу статься нельзя: для него должны быть у нас твои послы, а гонцам такого великого дела сделать невозможно; до тех пор ты пожаловал, дал сроки и земли нашей не воевал».

Через два года Девлет-Гирей предпринял ещё одно вторжение в Русь, намереваясь окончательно разорить всё Московское государство и раздать его по кускам своим сателлитам. Но на этот раз его «ждали»; в этой войне прославился молодой опричный воевода князь Д. И. Хворостинин. Он разгромил татарские арьергарды, а затем принял на себя командование передвижной крепостью («гуляй-городом»), выдержал штурм и нанёс атакующим большие потери; в плен были взяты два главных военачальника (Дивей-мурза и Хаз-Булат). Хан отступил. Так была спасена страна. Сражение при Молодях 1572 года относится к числу значительнейших событий военной истории XVI века. Н. М. Карамзин писал: «Сей день принадлежит к числу великих дней воинской славы: россияне спасли Москву и честь; утвердили в нашем подданстве Астрахань и Казань; отомстили за пепел столицы и если не навсегда, то, по крайней мере, надолго уняли крымцев, наполнив их трупами недра земли».

В 1579 году Речь Посполитая объявила войну России. К этому времени вся Ливония, за исключением двух городов (Ревеля и Риги), была в руках русских. Но уже в конце лета польская армия взяла Полоцк и Великие Луки. Летом она вторглась в пределы России и осадила Псков. В это же время шведы овладели Нарвой, Ивангородом и Копорьем. Война велась с крайним ожесточением. Наёмники вырезали всех русских в захваченных городах. Поначалу Иван IV писал вновь избранному польскому королю Стефанию Баторию длинные письма, исполненные заносчивости и высокомерия. Он старался принизить его достоинства, мол, «ты пришёл со многими землями и с нашими изменниками, Курбским, Заболоцким, Тетериными другими… грамоту писал ко всем нашим людям, чтобы они нам изменяли, а тебе с городами поддавались, нас за наших изменников карать хвалился; надеешься не на воинство – на измену!». В то время, когда Баторий наносил царским войскам одно поражение за другим, Иван IV кичился своим «происхождением», пытаясь доказать на словах, что семиградский выскочка (Стефаний Баторий до избрания был семиградским князем) просто обязан ему уступить всю Ливонию и русские земли Литвы. Это выглядело нелепо. Вообще, «литературные» произведения Ивана IV представляют собой отдельную и на редкость интересную тему! Историк Володихин называет царя «первым русским постмодернистом» (см. Д. М. Володихин. Иван Грозный: Бич Божий). Его «дипломатические» послания европейским монархам, татарским царям, его знаменитая переписка с изменником Андреем Курбским и английской королевой Елизаветой I – это образец художественной литературы XVI века самого оригинального стиля! По крайней мере, в России того времени ничего подобного по накалу страстей, тонких эмоций и подробнейших теоретических и лирических отступлений не наблюдалось. Он был чужд принятого литературного этикета. Его письма – это импровизация! Это гневная стихия чувств! Это – подлинная драматургия! Изменников-бояр царь называл «злобесными псами», «дураками и упырями», английскую королеву Елизавету I – «пошлой девицей», а себя самого «заблудившимся во тьме гордости»: «А я, пёс смердящий, кого могу учить и чему наставлять и чем просветить? Сам вечно в пьянстве, блуде, прелюбодеянии, скверне, убийствах, грабежах, воровстве и ненависти, во всяком злодействе… Ради Бога, святые и блаженные отцы, не принуждайте меня, грешного и скверного, плакаться вам о своих грехах среди лютых треволнений этого обманчивого и преходящего мира». Каково? Чем не герой Шекспира?

К началу 80-х годов на востоке восстала «луговая черемиса». На юге крымцы и ногаи разоряли русские земли. Московских полков не хватало, чтобы закрывать все эти бреши. Псков устоял только потому, что Сейм не выделил денег для уплаты наёмникам, и они разбежались. Напрасно Баторий объяснял шляхтичам, как вредно каждый год отрываться от войска и спешить на сейм, что выпрашивать денег, что от этого войско ослабевает, а неприятелю даётся время восстановить силы… В январе 1581 году было заключено Ям-Запольское перемирие Москвы с Речью Посполитой, а в августе 1583 года Плюсское перемирие со Швецией. Россия потеряла все прежние завоевания, а также собственные русские земли – Велиж, Ивангород, Копорье, Ям. Как гласит псковская летопись, «царь Иван не на велико время чужую землю взем, а помале и своей не удержа, а людей вдвое погуби».

Таким образом, Ливонская война, длившаяся почти четверть века, оказалась бесплодной. Страна была разорена, а северо-западные районы обезлюдели. Но экспансия русского мира на востоке не прекращалась. В то время, как «на Западе Польша и Швеция, благодаря личным достоинствам Батория, успели соединёнными силами оттолкнуть Российское государство от моря и отнять у него возможность непосредственного сообщения с Западною Европою, возможность пользоваться плодами её образованности, на Востоке русский человек, наконец, перешёл Уральские горы», – напишет С. М. Соловьёв. Но завоевание Западной Сибири Ермаком происходило фактически без «участия» царя. Сам Иван IV в конце жизни (он умер в 1584 году в возрасте 53 лет) чувствовал себя совершено разбитыми и дряхлым стариком. Перед смертью он (вроде бы) глаголил Борису Годунову: «Тебе приказываю душу свою и сына своего Фёдора Ивановича и дщерь свою Ирину…». Многие историки оспаривают такое устное завещание, ссылаясь на то, что незадолго до смерти Иван Грозный учредил опеку над сыном Фёдором в виде регентского совета, в который вошли Богдан Бельский, Иван Мстиславский, Иван Шуйский и Никита Романов, а вот Бориса Годунова там не оказалось.

4. Смута

При царе Фёдоре Иоанновиче Москву посетил антиохийский патриарх Иоаким. Когда он стал просить денег, московские власти предложили прежде обсудить вопрос об учреждении в России патриаршей кафедры. Иоахим обещал передать пожелания московитов вселенскому собору. Это было время, когда и патриархи, и другие восточные духовные чины, носившие звание архимандритов, игуменов и даже епископов, блуждали по Литве и Руси, собирая милостыню, выпрашивая себе у правительства и знатных вельмож места. «Находясь под властью Турции, греческие духовные лица были поневоле в таком положении, что нуждались в подаянии, собираемом преимущественно в независимых православных странах», – писал Н. И. Костомаров (см. Южная Русь в конце XVI века). Инициатором и проводником «проекта» введения патриаршества в России выступил слуга государев Борис Годунов. Обстановка острого социального кризиса требовала возрождения сильной церковной организации. Когда в Турции был назначен новый патриарх Иеремия, он начал с того, что в 1588 году отправился на Русь. Целый год Борис Годунов и его «канцлер» Андрей Щелкалов уговаривали патриарха, меняя тактику от задабривания иерарха подарками до запугивания, изолировав его от внешнего мира. Ему предоставили просторные хоромы, убранные по-царски, доставляли изысканную еду и питьё. Патриарху полагалось ежедневно десять блюд, три кружки хмельного мёду – боярского, вишнёвого и малинового. «В конце концов, – как повествует советник патриарха митрополит Дорофей, – хотя и не по доброй воле, Иеремия рукоположил патриарха России». Им стал в 1589 году ставленник Бориса Годунова – митрополит Иов. Принятое священным собором уложение декларировало право московской церкви на поставление русского патриарха без участия восточных патриархов, которых надлежало лишь известить о принятом решении. Утверждённая грамота содержала указания на историческую роль Русского государства как оплота вселенского православия. Она адресовала царю Фёдору такие слова: «Ветхий Рим падеся аполинариевой ересью; вторый же Рим, иже есть Константинополь… от безбожных турок обладаем; твоё же, о благословенный царю, великое Российское царство, третий Рим, благочестием всех превзыде, и вся благочестивая царствие в твое едино собрася, и ты един под небесем христианский царь именуешись в всей вселенной, во всех христианех». Таким образом, при Борисе Годунове эта теория впервые превратилась в официальную доктрину.

Но затем пришла Смута, и Москва была вынуждена доказывать не столько свои претензии на первенство среди христианских царств, сколько само право на жизнь. Формально причиной Смуты явилось случайное пресечение династии Рюриковичей. Но глубинным её проявлением было нарастающее угнетённое настроение общества, упадок правительственного авторитета и столкновение идей правления в каждом классе. Несчастная Ливонская война, голод, мор и опричнина оставили кровоточащий след в испуганных душах. Смута породила массу событий, героев и проектов спасения государства, спутавшихся в невероятно сложный клубок.

После смерти последнего Рюриковича, царя Фёдора Иоанновича, формально власть перешла к его жене, Ирине. Но она отреклась от царства в пользу брата Бориса Годунова. Тот был возведён на престол путём земского соборного избрания. Московские дипломаты считали, что звание слуги государева, которое имел Годунов при Фёдоре Иоанновиче, «честнее всех бояр, а даётся то имя от государя за многие службы». Будущий царь немало сделал, чтобы «продвинуть» митрополита Иова на патриаршество, но ещё больше сделал патриарх Иов, чтобы сочинить и продвинуть утверждённую грамоту, где подчёркивается «неотложно бить челом государю Борису Фёдоровичу, а опричь государя Бориса Фёдоровича на государство никого не искати!». Перечень клятв для всех, кто должен был целовать крест на верность Борису Фёдоровичу, – любопытнейший документ. Чего там только нет! Вплоть до того, чтобы «не колдовать против царской семьи по ветру» и не «бежать к (перечислены властители Турции, Рима, Испании, Франции, Польши, Дании, Венгрии, Швеции, Англии) и в иные ни в какие немцы». При церемониях, возглавляемых патриархом, было пролито так много слёз, что, казалось, можно было увериться в преданности народа к доброму пастырю. Тем паче, что принимая благословение, Борис Годунов обмолвился: «Отче великий патриарх Иов! Бог свидетель, что не будет в моём царстве бедного человека! И эту последнюю рубашку разделю со всеми!». Но увы…

Его ум оказался не в силах справиться с малодушием. Ни усердие, ни щедрые дары обласканным подчинённым не помогли. Очень скоро во всём государстве воцарилась атмосфера доносительства и клеветы. «Дьявол, – говорит летописец, – вложил Борису мысль знать всё, что делается в государстве». Возобновились опалы, пытки и гонения на боярские кланы. Князя Бельского били кнутом. Романовых обвинили в стремлении «достать царство», и Фёдора Никитича постригли в монахи под именем Филарета и сослали с женой и детьми (включая будущего царя Михаила) в Пермскую волость. Тёмная история с гибелью царевича Дмитрия до сих пор будоражит умы. Три года засухи и неурожая свели на нет все усилия Бориса и патриарха. От голода умерла треть населения Московского государства. Клятва «не бежать ни в какие иные немцы» окажется пустым звуком. Бежали куда угодно: и на Дон, и во все украины, и к польскому королю Сигизмунду III, и даже к султану. Бориса Годунова погубила вера обнищавшего люда в «законного» царя-спасителя, права на престол которого не зависят от «многомятежного человеческого хотения». Очень высока вероятность авторства «проекта» самозванца, принадлежащая клану Романовых. По крайней мер, на это намекают записи пристава Воейкова, отвечавшего за заключение Романова, сделанные в 1605 году: «Живёт старец Филарет не по монастырскому чину, неведомо чему смеётся, всё говорит про птиц ловчих да про собак. Старцев бранит и бить хочет и говорит им: «Увидите, каков я вперёд буду!»».

И вот на исторической сцене появляется Лжедмитрий I, юноша-авантюрист, обладающий пылким темпераментом, без чопорности, в чём-то даже великодушный (смертный приговор взбунтовавшимся князьям Шуйским он заменил ссылкой, а затем и вообще вернул им боярство). Пожалуй, самое непостижимое в его натуре – это абсолютная уверенность в своём царственном происхождении. Кто внушил ему эту уверенность? И откуда он взялся? По словам В. Ключевского, «его спекли в польской печи, но заквасили в Москве». Существует официальная версия, которую излагали в дипломатических нотах: «Юшка Отрепьев, як был в миру, и он по своему злодейству отца своего не слухал, впал в ересь, и воровал, крал, играл в зернь, и бражничал, и бегал от отца многажда, и заворовався, постригсе у черницы…» – и т. д.

13 апреля 1605 года Борис Годунов скончался, «терзаемый страхом перед самозванцем», – так судачили его недоброжелатели. А уже 20 июля 1605 года Лжедмитрий торжественно въехал в Кремль «при ликовании народа»; новоизбранный патриарх Игнатий венчал его на царство как великого князя Дмитрия Ивановича. Под наплывом чувств «Дмитрий Иванович» заявил о намерении «царствовать милостью и щедростью, а не суровостью и казнями», стал раздавать конфискованные у церкви земли помещикам, отменил мздоимство и взимание налогов на 10 лет на лояльном Юге, оживил дискуссии в боярской Думе. Он вернул из ссылки всех своих мнимых родственников, в том числе и Романовых. По словам очевидцев, новый царь «любил поговорить», «удивлял всех начитанностью и знаниями», любил весёлую жизнь и развлечения, закатывая пиры для придворных. Народ его обожал, но подозревал в самозванстве. Раздражало его иноземное платье, несоблюдение церковных постов (он ел телятину, монахов называл «дармоедами» и «лицемерами»), а также женитьба на полячке Марине Мнишек. Описание этой свадьбы производит фантастическое впечатление. Богатства казны российского государства, накапливаемые столетиями князьями из рода Даниловичей, стали перетекать в руки польских и русских «друзей» с лёгкостью и невообразимой щедростью. Но для лукавых бояр Дмитрий оставался «ряженой куклой», которая помогла им освободиться от Годунова. При первой же возможности они оклеветали его, устроив заговор, и уничтожили с помощью разъярённой толпы. Три дня москвичи надругались над телом Дмитрия – его посыпали песком, мазали дёгтем и «всякой мерзостью», несколько раз зарывали в землю, которая его якобы «не принимала», затем сожгли, заправили в пушку и выстрелили «в направлении Польши».

На престол сел Василий Шуйский, келейно избранный кучкой бояр и «выкрикнутый» на Красной площади толпой. Лицемер и прохиндей! Ведь именно он, проводя расследование гибели царевича Дмитрия, утверждал, что тот стал жертвой несчастного случая. Честолюбие толкало его на самые отчаянные поступки. Он составил заговор против Самозванца, когда тот находился на вершине успеха, и избежал казни только за счёт его благодушия. А затем принимал активнейшее участие в церемонии свадьбы «Дмитрия» с Мариной Мнишек, стойко отстаивая православный канон. И с таким же энтузиазмом возглавил заговор, который привёл к убийству соперника. Пройдёт время, и его привезут в Польшу как пленника. Он будет стоять, жалкий, униженный, целуя руки польскому королю. И в его неприкаянном образе будет стоять униженная, обездоленная и брошенная на произвол судьбы Россия. Заняв царский престол, Василий Шуйский попытался легитимизировать своё положение и угодить всем, нацарапав что-то наподобие манифеста («покрестную» запись). Там он даёт клятвенное обязательство судить всех православных христиан «истинным праведным судом», по закону, а не по усмотрению, с помощью Земского собора. Тем самым он попытался отречься от прерогатив, сформулированных Иваном Грозным: «Жаловать своих холопов вольны мы и казнить их вольны же». Филарет был направлен в Углич на поиски подлинных останков царевича Дмитрия. Это была одна из важнейших пиар-акций: народу необходимо было внушить, что больше самозванцев на Руси не будет. Новым патриархом стал митрополит Казанский Гермоген. 20 февраля 1607 года в Успенском соборе Кремля принёс публичное покаяние вызванный сюда из Старицы патриарх Иов. Он покаялся в том, что скрыл (?) от народа, что царевич Дмитрий был убит «умыслом Бориса» Годунова, и призвал к покаянию всех. Москвичи плакали и каялись в том, что присягали Годунову, а затем «расстриге» Гришке Отрепьеву. Оба патриарха – Гермоген и Иов – «разрешили» (то бишь, простили) народ по особой грамоте, текст которой был зачитан архидьяконом.

Однако Смута не успокаивается, охватывая юго-западные уезды. Один из приспешников Лжедмитрия I, князь Шаховской (воевода Путивля), уверял, будто «царь Дмитрий» не погиб, а спасся и скрывается до поры до времени. На арену борьбы вышли «социальные низы», возглавляемые полководцем Иваном Болотниковым, человеком по-своему честным и простодушным. В советской историографии его прославят как лидера «крестьянской войны». Но правильнее её называть гражданской войной, потому что в ней участвовали не только крестьяне и холопы, но и казаки (северские, терские, волжские и запорожские), дворяне с их лидерами (рязанский – Прокопий Ляпунов, тульский – Истома Пашков и северский – Андрей Телятников) и даже наёмное войско с артиллерией. По национальному составу все наёмные армии того времени представляли собой пёструю массу казаков, татар, литовцев, шведов, поляков и прочих «немцев». Иван Болотников двинулся от Кром на Калугу и далее на Москву, чтобы свергнуть «незаконного» царя Василия. С победами и поражениями, разделываясь с дворянами и пополняя ряды «царевичами» вроде Ильи Горчакова, он берёт Тулу. Но в результате осады, вспыхнувшего голода и затопления города повстанцы вступают в переговоры с царём и, вопреки его обещаниям о помиловании, Болотникова сначала ослепляют, а потом «утопляют». Воеводу Шаховского насильно постригают в монахи.

«Остатки воров» примыкают к уже появившемуся на свет Лжедмитрию II. Усиленный отрядами литовцев и казаков, он приходит и укрепляется в Тушино. Его «признают» спасшаяся во время погрома и бежавшая из Москвы «царица» Марина Мнишек и римский папа. Ему присягают Псков, Суздаль, Астрахань, Кострома, Ярославль и множество других городов. Но реально власть под Москвой принадлежит воеводам польских отрядов Ружинскому, Лисовскому и Яну Сапеге. Казаки рыскают по окрестностям, грабя местных крестьян. «Воровская столица» Тушино представляла собой в ту пору необычайное зрелище. На вершине холма стояла просторная рубленая изба, служившая царской резиденцией. За «дворцом» располагались здания приказов и Боярской думы, жилища русской знати и шатры польских гусар. Остальная часть Тушина состояла из наспех выстроенных шалашей и палаток, буквально утопавших в грязи.

В мае 1608 года в Тушино объявился Филарет, которого будто бы привезли силой. Но Лжедмитрий II пожаловал Романова в патриархи. «Филарет, – говорил Авраамий Палицын, – был разумен, не склонялся ни направо, ни налево». Он отправлял богослужение, поминал Тушинского вора Дмитрием, в то время как за неприятие самозванца пострадали епископ Суздальский Галактион и епископ Коломенский Иосиф, принял мученическую смерть архиепископ Тверской Феоктист. А когда дела самозванца ухудшились, Филарет стал одним из инициаторов приглашения королевича Владислава на московский престол. Тушинскую Боярскую думу возглавлял князь Дмитрий Трубецкой – будущий герой освобождения Москвы от поляков. В ней заседали и бывшие приближённые Лжедмитрия I, и родственники Филарета. Осознавая, что мятежников вскармливает Речь Посполитая, Василий Шуйский заключает против неё союз со Швецией, и Карл IX посылает на подмогу Москве шведский отряд под начальством генерала Делагарди. Польский король Сигизмунд III отвечает разрывом с Москвой и осаждает Смоленск.

Тушинские бояре во главе с Михаилом Салтыковым составляют «посольство» для переговоров с Сигизмундом на предмет возведения на московский престол его сына королевича Владислава. Мало того, что они выступают как представители государства, но ещё и сочиняют проект договора, где оговаривают условия. Договор от 4 февраля 1610 года – это чудесный документ, смахивающий по содержанию на конституцию. (Кстати, он сочинён за сто лет до такого же «чудесного» документа Ф. Орлика, который украинские самостийники называют сегодня первой конституцией в Европе.) В нём сошлись благодушные помыслы о защите от произвола монаршей власти, права сословий и даже своеобразный принцип разделения властей. Все это – архаичная копия с «демократических свобод» Речи Посполитой.

Молодой полководец Скопин-Шуйский с помощью шведов очищает от «тушинцев» северные города и вступает в Москву. Но внезапно умирает. А войско, высланное на подмогу Смоленску, громят поляки. Тогда московские дворяне во главе с Захаром Ляпуновым свергают царя Василия Шуйского и постригают его в монахи. Функции временного правительства возлагает на себя Боярская дума. Наступает время «семибоярщины» (в её состав вошли князья Ф. Мстиславский, И. Воротынский, А. Трубецкой, Б. Лыков, И. Романов, Ф. Шереметьев и Голицын – на начальном этапе). Ей срочно приходится выбирать между Лжедмитрием II и «польским проектом», который поддерживает идущий к Москве с польским войском гетман Жолкевский. 17 августа 1610 года Дума присягает королевичу Владиславу. Бояре целуют крест в Успенском соборе, простые граждане – на Новодевичьем поле. 21 сентября по просьбе «седьмочисленных» бояр в Москву входит польский отряд гетмана Жолкевского. Литовский магнат Александр Гонсевский получает чин боярина, место в Думе и пост начальника Стрелецкого приказа. Его ближайшими советниками становятся боярин Михаил Салтыков и «мужик» Фёдор Андронов. Восстание (с участием Д. Пожарского) подавляют и «топят в крови» воины Гонсевского. Всё это сопровождается грабежами, насилием и пожаром в Москве. Как сообщает современник, по всей России «плакали о такой беде все люди». Гибель Лжедмитрия II от руки одного из служивших ему татарских князей «развязывает всем руки». Поднимается сильное народное движение против интервентов. Первое ополчение формируется в Рязани Прокофием Ляпуновым. К ним присоединяются остатки «тушинцев» во главе с князем Д. Трубецким и казаки И. Заруцкого. Они движутся к Москве, завязывают бои и осаждают уцелевший от пожара Кремль и Китай-город.

Когда в апреле 1611 года королю Сигизмунду III донесли, что военные действия и осада затеяны с ведома «великих послов», эти послы (в том числе и Филарет Романов) были арестованы и отправлены в Польшу. В плену Филарет находился до 1619 года и на всю жизнь сохранил ненависть к полякам. После воцарения его сына Михаила он вёл ксенофобскую политику, пресекая любые попытки контактов с Европой, жёг еретические книги, считал, что «из всех еретиков самые худшие – панские латиняне».

Два месяца ополчение стоит под Москвой без существенных дел, но зато изрекает «приговор всей земли», где выражены сословные притязания. Согласно этому закону, изменники-бояре лишались всех своих земельных угодий, казаки получали право на поместный оклад. Трубецкой выступал за то, чтобы вчерашние крепостные холопы становились в ряды ополчения, и обещал им за это волю и жалование. Кстати на «содержание» первого ополчения он потратил всё своё состояние, и именно он по совету троицких старцев организовал перенесение из Казани чудотворного образа Казанской Богоматери. Затем из-за ссоры вождей и сфабрикованного «навета» казаки Трубецкого разгоняют дворян и убивают их предводителя Ляпунова. Поляки захватывают Смоленск, шведы захватывают Новгородскую землю, и держава превращается в аморфную массу, где каждый город и каждый пан живёт сам по себе. Наступает время лихолетья. Над Россией нависает угроза потери национальной независимости. В осаждённой Москве – страшный голод, и дело доходит до людоедства.

Находящийся в заточении (в Чудовом монастыре) патриарх Гермоген, сведённый с престола изменниками и поляками, благословляет ополчение. Известны его мужественные слова послам осаждённых в Кремле поляков: «Если вы все, литовские люди, пойдёте из Московского государства, я благословлю русское ополчение идти от Москвы; если же вы останетесь здесь, я благословлю всех стоять против вас и помереть за православную веру».

Выдающуюся роль в организации второго ополчения сыграл земской староста из Нижнего Новгорода Кузьма Минин. На общей сходке он обратился городскому совету и жителям города с призывом встать на освобождение Русского государства. Его поддержали воеводы, духовенство, служилые люди, дети боярские, среди которых он нашёл вождя князя Дмитрия Пожарского. Не ограничиваясь добровольными взносами, жители приняли «приговор» о том, чтобы «на строение ратных людей» давать в обязательном порядке часть своего имущества. Минину было поручено руководить сбором средств и распределением их среди ратников ополчения. Общественное настроение нарастало в тяжёлых поисках надёжного центра, который объединил бы разрозненные национальные силы. Городские миры вступают в деятельную переписку, призывая друг друга «всемъ быть въ любви и соединении и прежнего междуусобства не счинати». Готовность нести чрезвычайные жертвы для прекращения смуты и освобождения родины была результатом этих переживаний.

Между тем, в Пскове объявился ещё один Лжедмитрий (то ли Сидорка, то ли Матюшка Верёвкин), которому якобы под давлением Ивана Заруцкого присягнули подмосковные таборы. Когда, по велению Трубецкого, Сидорку схватили и посадили на цепь, Заруцкий, уже начавший тайные переговоры с поляками, бежал с Мариной Мнишек. Осенью 1612 отряды второго ополчения подошли к Москве, где ещё стояли казаки Трубецкого. Действуя где-то порознь, а где-то совместно, казаки и ополченцы взяли приступом Китай-город, и интервенты капитулировали.

К сожалению, День народного единства, возведённый в ранг праздника в 2005 году, – это скорее политический ход по нивелированию памятной даты 7 ноября 1917, чем реальная историческая веха. После капитуляции военного гарнизона в Кремле 4 ноября 1612 (по теперешнему стилю) ещё никакого «народного единства» в России не было!

Избрание царя 7 февраля 1613 года земским собором кое-как примирило сословия и просияло светлым лучиком общественного сознания. Ирония судьбы заключалась в том, что царя избрали из тех самых Романовых, которые были одними из главных возбудителей Смуты. Впрочем, какая ирония? Они занимали крепкие политические позиции и ловко воспользовались победой. Осенью 1614 года в Москве на Лобной площади состоялась показательная казнь «изменников родины», среди которых почему-то не оказалось бояр, но зато оказался безродный казначей Фёдор Андронов, якобы растранжиривший государственную казну, Иван Заруцкий, якобы «искавший царства» для сына Марии Мнишек, и сам её малолетний сын, «нажитый» то ли с Иваном Заруцким, то ли с Лжедмитрием II. Это невинное дитя, казнённое в возрасте четырёх лет, навсегда запечатлелось в истории проклятым «воронёнком».

И ещё один шрам истории! На Красной площади сегодня высится памятник, на гранитном постаменте которого золотыми буквами написано: «Гражданину Минину и князю Пожарскому, благодарная Россия». А вот князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой, глава «Совета всей земли», человек, которому при жизни был присвоен титул «Спасителя Отечества», такой чести не удостоен. В этом забвении памяти странным образом оказались союзниками и все Романовы, и все чиновники из ЦК КПСС. Может быть, нынешнему поколению выпала роль восстановить историческую справедливость?

Разорение, которому подверглась страна, делало задачу новой власти чрезвычайно трудной. Ещё долго волновалось на Руси всё, что было раздражено тяготой московского строя.

Одним из первых совместных действий молодого царя из новой династии и земского собора была рассылка грамот к торговым людям о взятии денежных доходов за прошлые годы с просьбой «помочь, не огорчаясь», ратным людям займом денег и хлеба, рыбы, соли, сукон и всяких товаров. С другой стороны, народное представление о царе-блюстителе высшей справедливости заставляло население тянуться со своими нуждами к престолу, прося защиты от всяких обид. Монархию питали народные корни, и с большими муками гибельные проявления смуты были побеждены.

При царе Михаиле Фёдоровиче в Москве впервые появилась Немецкая слобода. В начале 1654 года гетман Войска Запорожского Богдан Хмельницкий согласовал с российскими боярами «проект» своего перехода «под высокую царскую руку». Состоялась Переяславская Рада. Левобережная Малая Русь в составе Киевской, Черниговской, Полтавской и большей части Волынской и Подольской областей присоединились к Московскому государству. Через год русские войска взяли Минск, Ковно и Вильно. Ещё ранее были отвоёваны Смоленск, Могилёв и Полоцк. Царь Алексей Михайлович въехал в столицу Ягеллонов и повелел наименовать себя Великим князем литовским. Стена, разделявшая «латинян» и «схизматиков», рушилась. Московское правительство хлопотало через посредников о вывозе из Западной Европы разных мастеров. Близ Немецкой слободы в Москве появились три завода – стекольный, железный и бумажный. Голландский купец Виниус и гамбургский Марсели получили право на устройство чугунно-плавильных заводов близ Тулы. Последовал даже царский указ «иноземцу магистру Ягану Готфриду учинить комедию, а на комедии действовать из библии книгу Эсфирь». Представление состоялось 17 октября 1672 года, причём «въ удивлении имъ царь смотрел целых десять часовъ, не вставая съ места».

В свете русской идеи, понимаемой как предвосхищение внутренней гармонии души и стихии истории, личность царя Алексея Михайловича представляет собой выразительный образец. Оценочные суждения о его характере принадлежат в основном иностранцам, так как сочинения раскольника Аввакума и перебежчика Котошкина вряд ли можно считать объективными. «Он покорил себе сердца всех своих подданных, которые столько любят его, сколько и благоговеют перед ним», – писал Лизек. «Нрава же он самого выдержанного и, поистине, приличествующего столь великому государю: всегда серьёзен, великодушен, милостив, целомудрен, набожен и весьма сведущ в искусстве управления, – говорил Яков Рейнтенфельс. – Это такой государь, какого желали бы иметь все христианские народы, но немногие имеют». Впрочем, письма самого царя могут служить более достоверным источником, чем мнения о нём разных лиц. Он был один из самых образованных людей московского общества того времени и жадно впитывал в себя, «яко губа напояема», впечатления от окружающей его действительности. Его занимают и волнуют и вопросы политики, и военная реляция, и смерть патриарха, и садоводство, и вопрос о том, как петь и служить в церкви, и соколиная охота, и театральные представления, и буйство пьяного монаха в его любимом монастыре. Царь мог быть и вспыльчив, и «подвижен на гнев». Мог дать пинка и схватить за бороду нерадивого боярина или монаха. Бранился. Но быстро отходил, легко переходя от брани к искреннему раскаянию. Так живо и сильно, доходя до слёз и до «мглы» душевной, переживал Алексей Михайлович всё то, что забирало его за сердце. О поражении своих войск в бое при городе Валк царь писал так: «И то благодарю Бога, что от трёх тысяч столько побито, а то всё целы, потому что побежали; а сами плачут, что так грех учинился!..». Царь сочувствует храброму Шереметьеву и радуется, что целы, благодаря бегству, его люди. Позор от поражения он готов объяснить «грехом» и не только не держать гнева на виновных, но душевно жалеть их. Общий голос современников называет его очень добрым человеком. В его дворце на полном царском иждивении жили так называемые «верховые богомольцы», «верховые нищие» и «юродивые». Царь в зимние вечера слушал их рассказы про старое время – о том, что было «за тридцать и за сорок лет и больше». Всякое горе, всякая беда находили в его душе отклик и сочувствие. Его главным духовным интересом было спасение души, причём религия для него была не только обрядом, который он знал в совершенстве, но и высокой нравственной дисциплиной. Вместе с тем, он считал, что не грешит, смотря комедию и лаская немцев. Его мораль, исходя из светлой мягкой души, была не сухим кодексом отвлечённых правил, суровых, безжизненных, а звучала любящим словом, полным ясного житейского смысла, а его частная переписка изобилует шутками и склонностью к юмору. Умственная работа приводила его к образованию собственных взглядов на мир и людей, а равно и общих нравственных понятий, которые составляли его собственное философское достояние, его идею. Алексей Михайлович имел ясное представление о происхождении и значении царской власти в московском государстве как власти богоустановленной и назначенной для того, чтобы «рассуждать людей вправду» и «беспомощным помогать». Он любил и понимал красоту, увлекаясь благочестием церковного служения, следил за красотой сокольничего наряда, устраивал смотры и проводы своим войскам перед первым литовским походом. Любопытно его наставление патриарху Никону «никого де силою не заставить Богу веровать». По мнению Самуэля Коллинса, в отличие от отца, «человека миролюбивого», «ныне царствующий император имеет дух воинственный и завёл с крымцами, поляками и шведами войну, успех которой покажет время». В 1649 году при активном участии Алексея Михайловича было создано «Соборное Уложение», которое стало основным действующим законом государства на последующие 175 лет. Реформируется армия, появляются полки иноземного строя (рейторские и солдатские), развивается горное дело, мануфактуры, зарождается светская живопись, появляется первый театр. Таким предстает перед нами благочестивый царь «третьего Рима», первым открывший «окно в Европу». К сожалению, латинский эпитет «Serenissimus» («устроитель порядка и государственного благополучия), которым наградили Алексея Михайловича современники, в русском переводе явился к нам в виде нелепого ярлыка «Тишайший».

Романовы благоволили единоверцам-малороссам, создавая им привилегии при дворе. Тяготение было взаимным. Ещё в 1640 году Пётр Могила уговаривал царя Михаила Фёдоровича устроить в своей столице монастырь, в котором бы старцы и братия из киевского Братского монастыря, которые «детей боярских и простого сана людей грамоте греческой и славянской учили». В 1648 году печатный двор в Москве издал церковно-славянскую грамматику Мелентия Смотрицкого. Из Киева был призван для перевода Библии на славянский язык и «риторского учения» иеромонах Епифаний Славинецкий с помощниками: Арсением Сатановским и Данилой Птицким. Кстати, не будет излишней подробностью упомянуть о том, как Славинецкий не любил нищих и сердечно относился к тем, которые стыдятся или не могут просить, хотя горько страдают: «Если ты видишь просителя здорового и не состарившегося и даёшь ему милостыню, то сам делаешься общинником греха. Стыдно смотреть, как размножились у нас скитающиеся гуляки, обманщики, как много таскается по улицам здоровых женщин с малыми детьми, а ещё более девиц». (Актуальная тема после лихих 90-х, не правда ли?) В 1684 году собор Киево-Печерской лавры благословил святителя Дмитрия на составление книги для чтения четьи-минеи, где жития святых изложены последовательно на каждый день и месяц целого года («минеи» по-гречески означает «длящийся месяц»). Пушкин называл эту книгу «вечно живой, неистощимой сокровищницей для вдохновенного художника». Воспитание своего старшего сына Фёдора царь Алексей Михайлович поручил Симеону Полоцкому. Находились люди, которые, не довольствуясь уроками приезжих наставников, стали уходить для образования в Малороссию и за польский рубеж. Русские архиереи считали это уступками «латинянам», которых особенно не любили после Великой Смуты.

5. Духовный раскол и прообраз империи

Реформа патриарха Никона, направленная на исправление богослужебных книг, возмутила умы и души простых людей, подначиваемых священнослужителями. Дело в том, что за семь веков христианства русский богослужебный чин оставался неизменным, в то время как греческий чин изменялся. И когда справщики Никона стали исправлять русские книги, следуя греческим, это вызвало мощное сопротивление. «Никоновы ученицы» стали проповедовать нам «новую незнамую веру, а ту истинную нашу православную веру они похулили, и весь церковный чин и устав нарушили», – так писали монахи Соловецкого монастыря царю Алексею Михайловичу, жалуясь на патриарха. Новые правила были трудноисполнимы на практике для огромной части духовенства. Назревал бунт. Посадские купцы перестали посещать общественные богослужения в приходских церквах и организовали домашний культ. Произошла первая купеческая эмиграция из Москвы. Автор «Зерцала духовного» (1652) говорит: «На Руси – пакость душевредная распространяется, многие словенскимъ смиренным языком гнушаются и отъ чюжихъ возмущённыхъ водъ, наблёванных прелестью, лакоме напаяваются». «Совесть русского человека в раздумье стала между родной стариной и Немецкой слободой», – пишет В. Ключевский. «Ох, бедная Русь! – восклицал «главный раскольник» протопоп Аввакум. – Что тебе захотелось латинских обычаев и немецких поступков? Хотя я несмысленный и очень неучёный человек, да то знаю, что всё, святыми отцами Церкви преданное, свято и непорочно; держу до смерти, якоже приях, не прелагаю предел вечный; до нас положено – лежи оно так во веки веков».

Начальное «просвещение» в России носило архаичный характер. Малая и Белая Русь в этом отношении не шибко далеко ушли от Московии. Вот, например, что писал тот же самый наставник царевича Симеон Полоцкий в своём сочинении «Венец веры католической» (1670): «Существует трое небес: эмпирейское, неподвижное, самое высшее; кристальное, движущееся с неизреченною скоростью; и твердь, разделяющееся на два пояса». «Земля представляется круглою, чёрною, тяжёлою, и содержит в себе ад. Землетрясение происходит от терзания заключённых в нее недре духов». В главе о воскресении автору приходят на мысль такие чудные вещи, например: воскреснут ли мёртвые с волосами и ногтями, так как у человека могло накопиться их очень много? «Воскреснут, но настолько, насколько нужно для украшения плоти». Воскреснут ли кишки? «Воскреснут, но будут наполнены не смрадным калом, а преизрядными влагами». Симеон негодует на простонародные хороводы: «От демона или от змея приняли начало эти ликования, ибо он привык вертеться кругом». В Европе уже восходили звёзды Коперника, Декарта, Лейбница, Кеплера, а на Руси пережёвывались средневековые фантасмагории. Толща предрассудков и страхов отделяла русского человека от научного мировоззрения. Ретрограды уверяли: «Лучше читать псалтырь и евангелие и любить простыню (т. е. простоту), чем постичь Аристотеля и Платона и, философом называясь, в геенну отойти». Проявления культурного влияния только скользили по поверхности. Не грех напомнить, что первое учебное заведение, получившее статус университета, в Константинополе появилось ещё в IX веке, в Болонье – в XI, в Париже и Оксфорде – в XII, в Кембридже и Монпелье – в XIII, в Праге, Кракове и Вене – в XIV, в Петербурге и в Москве – в XVIII. (Впрочем, если верить Л. Гумилёву, это говорит лишь о том, что русские относительно Западной Европы – не отсталый, а молодой народ (этнос). И патологические усилия революционеров форсировать этапы исторического развития ведут не только к тому, чтобы побыстрее стать богатым, культурным и умным, но и к тому, чтобы побыстрее состариться!)

Однако главной причиной духовного раскола в России в середине XVII века была не реформа Никона, не предрассудки русского человека и не «упорство в нелепых спорах об обрядовых мелочах», как её толковали позднее философы из «кружка» Владимира Соловьёва, а противоречия самой идеологии «третьего Рима». Известно, что первенство патриаршего престола исторически зависело от царской власти. Константинопольский патриарх потому и стал Вселенским, что был «столичным» в Византийской империи. Если этой империи («второго Рима») не стало, а возникла империя Российская («третий Рим»), то столичный (Московский) патриархат и должен быть теперь по логике вещей Вселенским. И хотя русские, чтобы не портить отношений, в конце концов согласились на пятое место в диптихе патриархов при учреждении патриаршества в России, но сами для себя продолжали считать свой патриархат первым и главнейшим. Но при этом неизбежно должен был возникнуть вопрос: кому же принадлежит приоритет в делах веры и Церкви – самой ли Церкви или «царству»? Патриарх Никон твёрдо решил этот вопрос в пользу Церкви. «Яко идеже Церковь под мирскую власть снидет, несть Церковь, но дом человеческий и вертеп разбойников», – говорил он. И вот тут он оказывался в полном одиночестве. Потому что и греческая иерархия, и старообрядцы одинаково отдавали приоритет и решение церковных дел «благочестивому царю». Строительство комплекса «подмосковной Палестины», включавшей в себя Иордан, Назарет, Вифлеем, Капернаум, Раму, Вифанию, Фавор, Ермон, Елеон, Гефсиманский сад, Воскресенский собор, построенный по подобию храма Гроба Господня в Иерусалиме, и т. д., было явной демонстрацией того, что не Москва (и царь), а именно этот «Новый Иерусалим» (и его владыка) становится духовным средоточием всего мирового православия. Это и послужило причиной разлада между царём и патриархом, между церковной и государственной властью в России. 10 июля 1658 года царь официально дал понять патриарху Никону, что разрывает с ним узы личной дружбы. Никон тут же оставил правление и удалился в Ново-Иерусалимский монастырь. Это было для него свидетельством каких-то апокалиптических явлений, крушения на Руси чего-то самого ценного и важного, о чём он открыто с большой скорбью говорил и писал. Рушилась гармония отношений двух глав единого общества, а вместе с этим рушился весь уклад прежней русской жизни. Желая привлечь на свою сторону противников Никона, царь возвратил из ссылки Аввакума и его единомышленников, дав им возможность открыто проповедовать против обрядовых исправлений. В этой проповеди они доходили до фантастической клеветы на Никона и хулы на всю Церковь. Царю вновь пришлось отправлять их в заточение, но было уже поздно.

В конце концов «халдейские игры», засилие «блюдолизов римских», «проклятых и льстивых дидаскалов» и русских архиереев, принимающих их учение, которые «от тъх нечистыхъ духовъ напиваются мутного пития, яко свиння кабацкия барды», привели к тому, что простолюдины, знающие «число антихриста», в 1666 вполне основательно начали готовиться к концу света. Книжники Руси помнили предсказание архимандрита Киево-Печерской лавры Захария Копыстенского о роковой дате прихода с Запада сына беззакония. Акты добровольного самосожжения или «гари», как их тогда называли, прокатились по всей стране. Крестьяне потянулись в леса, на казацкий Дон, стали строить скиты, проповедовать второе пришествие, надеясь на поголовное истребление властей и разрушение Москвы. Они полагали, что на месте старого антихристова царства будет устроено новое мессианское царство, в котором не будет ни притеснений, ни неравенства, но все будут «по созданию божьему» братья. Движение, получившее название «раскола», знаменовало собой переход России в другую фазу развития. Конец света не наступил, но вера в «Святую Русь» стала меркнуть. Низложенный патриарх Никон пробыл в ссылке 15 лет. В 1681 году уже при новом царе Фёдоре Алексеевиче он был выпущен из заточения, но по пути возвращения умер. В сентябре 1682 года в Москву были доставлены грамоты всех четырёх восточных патриархов, восстанавливающие его в сане патриарха Всея Руси.

Династический кризис, разразившийся после смерти царя Фёдора Алексеевича в 1682 году, на какое-то время погрузил Россию в хаос. Жуткие картины стрелецкого мятежа в мае 1682 года отвратили юного царевича Петра от Кремля и необратимо отвратили его от Старой Руси. На его глазах поднимали на копья и рубили бердышами Матвеева, избивали бояр Долгоруких и брата Натальи Кирилловны, шарили по дворцу в поисках Нарышкиных. Духовенство молчало, творя волю мятежников; бояре и дворяне попрятались. Уединившись в Преображенском, царь развлекался «потешными играми», знакомился с «немецкой слободкой», заводил друзей. Из детских забав эти игры превращалось в серьёзную практику. Затем случилась поездка (как бы инкогнито) в Германию, Голландию, Англию «за наукой». Познакомившись с Западной Европой, Пётр навсегда остался под обаянием её промышленных успехов. Он поставил себе задачей вооружить народный труд лучшими техническими приёмами и орудиями производства. Задав себе это дело, он затронул все отрасли народного хозяйства: земледелие, скотоводство, коннозаводство, овцеводство, шелководство, виноделие, рыболовство и т. д. «Это был крайне бережливый хозяин, зорким глазом вникавший во всякую хозяйственную мелочь; поощряя разработку нетронутых природных богатств страны, он дорожил ими, обороняя от хищнических рук, от бесцельного истребления, хлопотал об ископаемом топливе, торфе и каменном угле, из обрубков и сучьев предписывал делать оси и жечь поташ», – пишет В. Ключевский. «Нравственное величие Петра I заключалось в том, – говорит С. Соловьёв, – что он не побоялся сойти с трона и стать в ряды солдат, учеников и работников, когда сознал, что необходимо ввести в свой народ силу, до тех пор мало известную и в почёте не находившуюся, – силу умственного развития, искусства и личной заслуги». «Царь-работник», «царь с мозолистыми руками» явился в соответствии с запросами времени.

 
«О, мощный властелин судьбы!
Не так ли ты над самой бездной
На высоте, уздой железной
Россию поднял на дыбы?» —
 

писал о нём А. С. Пушкин.

Реформа Петра стала камнем, на котором обтачивалась русская историческая мысль более столетия. Во внутренней жизни народа положены были новые начала политического и гражданского порядка. Введением в управление коллегиального устройства, выборного начала и городского самоуправления возникала и формировалась самостоятельность общества. Слабый, бедный, доселе неизвестный народ посредством цивилизации постепенно выходил на историческую сцену во главе с сильным деятелем.

В 1699 году была ведена новая система летоисчисления, не от «сотворения мира», а от Рождества Христова. На границе двух веков уже забрезжила звёздочка единения христианских народов. В 1700 году в Москве был сожжён «преизрядный фейерверк». Царь Пётр праздновал турецкий мир, приобретение Азова, уничтожение обязанности посылать «поминки» в Крым. Здесь прошла граница между древней и новой Россией. Похожим образом девять веков назад впервые перед Константинополем появились русские суда.

Война на Юге с Турцией и Северная война со Швецией стали базисом российской политики в начале XVIII века. Они давались народу и державе с великим трудом. Более 70 % государственного бюджета уходило на военные нужды. Поражение под Нарвой слегка охладила пыл юного реформатора. Но уже 16 мая 1703 года на одном из островков невского устья рубили деревянный городок, «фортецию», названную «Санкт-Петербургом». А 27 июня под Полтавой состоялась «Превеликая Виктория», и «перед изумлёнными народами Запада явилось новое и могущественное государство, умевшее победить вождя (Карла XII) и войско, считавшееся до сих пор непобедимым».

Первая четверть XVIII века характеризуется преобразованиями, затронувшими и государственность, и производство, и военное, и морское дело, и быт господствующих классов. Они совершили переворот в сознании тогдашнего русского общества и нашли отражение в развитии русского языка. В 1708–1710 годах была проведена реформа, целью которой была «универсализация лексического и фразеологического состава языка» (см. А. И. Ефимов. История русского литературного языка. 1967). Она включала реформу азбуки, лексики, графики и способствовала оттеснению на второй план церковнославянской речевой стихии. Народная речь и создание новой терминологии при бурном проникновении заимствований из европейских языков – вот доминанта того времени. Посредничество украинского и польского языков, характерное для начального периода царствования Романовых, почти сходит на нет. В «петровскую» эпоху русский литературный язык приходит в непосредственное соприкосновение с языками Западной Европы. Новый литературный язык был призван обслуживать непрерывно возрастающие потребности государства, развивающейся науки и техники, культуры и искусства. Словарные заимствования осуществлялись тремя путями: за счёт переводов книг научного и этикетного содержания; из речи специалистов-иностранцев, служивших на русской службе и плохо знавших русский язык; за счёт учения русских людей, посылавшихся по почину Петра за границу.

Россия начала заглатывать и пережёвывать западную культуру кусками, случайно попадающими ей на зуб, где-то сдабривая их своей солью. «Особенно поражало русского человека, в противоположность с его собственной бедностью, богатство и «досужество» заморского немца, англичанина, голландца, гамбуржца. Он имел дело с учителями из чужих живых и сильных народностей, которые не останавливались, но шли быстро в своём развитии, почему юный народ, долженствовавший заимствовать у них плоды цивилизации, и осуждён был гнаться за ними без отдыха, со страшным напряжением сил». (см. С. М. Соловьев. Публичные чтения о Петре Великом).

Первые образцы искусства, ума и храбрости продемонстрировали перед Европой и Азией не ремесленники и не строители, а российские воины и полководцы. Экспансия русского мира при Петре I, Елизавете Петровне и Екатерине II протекала не на поприще любомудрия, не в университетах, которые только начали создаваться и были переполнены иностранцами, а на полях сражений. Имена Потёмкина, Румянцева, Суворова, Ушакова вошли в анналы истории. Эпоха «просвещённого абсолютизма» ознаменовалась для России завоеванием новых земель, названных Новороссией; на 75 % увеличилось население державы; в четыре раза выросли доходы в казну; появилось общественное мнение. Екатерина II лично написала наказ для Комиссии по составлению нового Соборного уложения, скомпилированный ею из сочинений французских просветителей XVIII века (с некоторыми из них она даже вела переписку). Её правление стало золотым веком дворянства, веком «союза философов и монархов».

В эпоху Просвещения происходил отказ от религиозного миропонимания и обращение к разуму как к единственному критерию познания человека и общества. Впервые в истории был поставлен вопрос о практическом использовании достижений науки в интересах общественного развития. Учёные нового типа стремились распространять знание, популяризировать его.

6. Первый «гамаюн» и «лишние люди»

Разрастание контактов с просвещённой Европой в XVIII веке привело к образованию крохотного класса грамотных русских людей, отделённого пропастью от крепостного крестьянства. Этот тонкий дворянский слой стал уже чуть-чуть «европейским». Более чем на протяжении века (с 1789 по 1917) «вольнодумцы» с завидной настойчивостью фокусировали внимание общества на недостатках режима государственной власти. В конечном счете они ставили целью её свержение. О том, что делать потом, вслед за разрушением «деспотизма», эти прогрессивные люди имели смутное представление. Появление книги А. Н. Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву», изданной в 1789 (в канун Великой французской революции), было таким же естественным, как трель соловья в весеннюю пору, когда на деревьях распускаются зелёные листочки. И вместе с тем, при всём её радикальном и утопическом содержании, она была скорее нравственным поступком, чем выражением какой-то идеи.

Александр Николаевич Радищев был первым в российской истории барином, публично призвавшим народ к бунту против центральной власти. Он происходил из богатой дворянской семьи, служил пажом при царском дворе, затем был отправлен лично знавшей его императрицей Екатериной II в Лейпцигский университет, где учился пять лет. Вот что по поводу этого учения писал А. С. Пушкин: «В Радищеве отразилась вся французская философия его века: скептицизм Вольтера, филантропия Руссо, политический цинизм Дидро и Рейналя; но всё в нескладном, искажённом виде, как в кривом зеркале. Он есть истинный представитель полупросвещения. Невежественное презрение ко всему прошедшему, слабоумное изумление перед своим веком, слепое пристрастие к новизне, частные поверхностные сведения, наобум приноровленные ко всему – вот что мы видим в Радищеве». «Сетования на несчастное состояние народа, на насилие вельмож и прочее преувеличены и пошлы. Фонвизин, лет 15 перед тем путешествовавший по Франции, говорит, что, по чистой совести, судьба русского крестьянина показалась ему счастливее судьбы французского крестьянина». И далее: «Мы никогда не почитали Радищева великим человеком. Поступок его всегда казался нам преступлением, ничем не извиняемым, а «Путешествие из Петербурга в Москву» весьма посредственною книгою, но со всем тем не можем не признать преступника с духом необыкновенным; политического фанатика, заблудшегося, конечно, но действующего с удивительным самоотвержением и с какою-то рыцарской совестливостью».

«Взглянул я окрест меня – душа моя страданиями человеческими уязвлена стала». – Именно этот вопль совести, по мнению Николая Бердяева, позволил констатировать, что «в России родилась интеллигенция». Кстати, все 650 экземпляров книги Радищева были напечатаны в его собственной типографии и разосланы во все инстанции, включая самые высшие. Е. Дашкова писала, что «Путешествие из Петербурга в Москву» Екатерина II расценила как «набат, призывающий к революционному взрыву». «Бунтовщик, хуже Пугачёва!» – воскликнула она в ярости. Слова Радищева: «Не мечта сие, но взор проницает густую завесу времени; я зрю сквозь целое столетие», – оказались пророческими. Призыв к бунту стал навязчивой программой российских интеллигентов. Герцен зачислил Радищева в паноптикум «наших святых, наших первых сеятелей», а Ленин назвал «первым русским революционером».

В 1812–1815 годах русская армия одержала внушительную победу над Западом, изгнав захватчиков со своей земли. 22 июня 1812 года Наполеон обратился к армии: «Солдаты! Вторая польская война началась… Россия увлечена роком. Судьба её должна свершиться… Эта война положит конец гибельному влиянию России, которое она в течение пятидесяти лет оказывала на дела Европы». И действительно: судьба России «свершилась»! От перешедшей Неман полумиллионной армии поляков, баварцев, итальянцев, датчан, голландцев, ведомых непобедимой французской гвардией, осталось лишь несколько тысяч голодных, оборванных и обескровленных мародёров. Остальные замёрзли или умерли от ран и голода. Победа России привела к росту национального самосознания. Но она же обострила противоречия. Когда русские войска вошли в Париж, радость победы была омрачена сознанием отсталости и провинциальности русской культуры. Желание форсировать эту преграду было столь велико, а пример Франции 9 термидора был так соблазнителен, что эмоциональные чаяния стали обретать тревожные контуры заговора. По всей России образовалось огромное количество тайных кружков и масонских лож. Ветераны войны, молодые офицеры, поэты – все они жаждали активной политической деятельности. Отделённые пропастью от крестьянства и не имеющие реального представления об экономической и социальной жизни России, они руководствовались западными теориями, точнее, даже не теориями, а высокопарной болтовнёй на почве благих намерений. В конце концов, всё это вылилось в восстание декабристов, которое получилось вычурным, несчастным и бестолковым.

Последовала жестокая «реакция»: пятерых зачинщиков повесили, других отправили в ссылку. Был издан манифест Николая I, который возвещал: «Отечество очищено от следствий заразы… Не в свойствах, не в нравах российских был сей умысел… Сердце России для него было и будет неприступно. Составленный горстью извергов, он заразил ближайшее их сообщество… Язва была глубока и по своей сокровенности её опасна… Единодушным соединением всех верных сынов Отечества в течение краткого времени укрощено зло».

Расправа – а смертная казнь была отменена ещё во времена императрицы Елизаветы Петровны («исключение» сделали только для Пугачёва) – будила в обществе сострадание. Вместе с тем, «никто не смел показать участия, произнести тёплого слова о родных, о друзьях, которым ещё вчера жали руку, но которые были за ночь взяты…» (писал А. Герцен). С одной стороны, в атмосфере нравственного падения ярче вырисовывались личности, воплощавшие в себе чувство достоинства, с другой стороны, в Россию пришла апатия, появились «лишние люди», не знающие, куда приложить силы. Вслед за «скучающими эгоистами» потянулись «страдающие». Об этом времени Пётр Вяземский в письме Пушкину (от 1825) выразился так: «Оппозиция у нас – бесплодное и пустое ремесло».

Заметный эффект в обществе произвёл только Пётр Яковлевич Чаадаев, первым попытавшийся объять необъятное и оценить значение русской цивилизации в ойкумене. Помните?

 
«Второй Чадаев, мой Евгений,
Боясь ревнивых осуждений,
В своей одежде был педант
И то, что мы назвали франт».
 
 
«Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы…» —
 

писал ему А. С. Пушкин.

И Пётр Яковлевич откликнулся! Посвятил! В своих «Философических письмах к даме», написанных по-французски (1831), Чаадаев, выражаясь современным языком, опустил Россию «ниже плинтуса». Его сочинение – не из области философии, а уж тем более не из области политической экономии или социологии. Это «поток сознания», изобретённый им задолго до модернистов, состоящий в основном из умозаключений, безапелляционных, пространных, бездоказательных, доведённых до логического абсурда.

Обратите внимание на эпитеты! У него ведь в России не просто «варварство», а «дикое варварство»! Не просто «суеверие», а «грубое суеверие»! «Мы хуже кочевников, пасущих стада в наших степях, ибо те более привязаны к своим пустыням, нежели мы к нашим городам». «Окиньте взором все прожитые века, все занятые нами пространства, и вы не найдёте ни одного приковывающего к себе воспоминания». «У нас совсем нет внутреннего развития, естественного прогресса; прежние идеи выметаются новыми, потому что последние не происходят из первых, а появляются у нас неизвестно откуда». «Про нас можно сказать, что мы составляем как бы исключение среди народов. Мы принадлежим к тем из них, которые как бы не входят составной частью в род человеческий, а существуют лишь для того, чтобы преподать великий урок миру». «Ныне мы составляем пробел в нравственном миропорядке». «В лучших головах наших есть нечто худшее, чем легковесность»…

Во как! И это в «лучших» головах, заметьте, то есть, Пётр Яковлевич, очевидно, имел в виду и свою. После таких аристократических перлов заклинания городничего в «Ревизоре» насчёт офицерской вдовы, которая будто бы «сама себя высекла», уже не кажутся оригинальными.

«Моё блестящее безумие» – так говорил о своей жизни сам Чаадаев. Чему ж удивляться, если император Николай I объявил его сумасшедшим? В сущности, он слегка пожурил интеллектуала за шалость, потому что никаких реальных гонений от властей не последовало. Зато от недругов и товарищей Пётр Яковлевич услышал немало упрёков: «Этот умный и образованный человек влюблён в самого себя»; «надменный в мыслях»; «совершенное незнание России, потребностей народа и привычка к оппозиции»; «всё, что для нас россиян есть священного, поругано, уничтожено, оклеветано»… О Чаадаеве и Орлове, часто появляющихся в обществе вместе, Герцен написал: «Это первые лишние люди, с которыми я встретился». Славянофил Киреевский негодовал: «Я с каждым часом чувствую, что отличительное, существенное свойство варварства – беспамятство».

Но плевок в будущее уже состоялся. Напутствие Чаадаева адресату – «упражнение в покорности есть настоящее служение Богу» – потом никто и не вспомнит. Зато его сомнительный тезис «Прекрасная вещь – любовь к отечеству, но есть нечто более прекрасное – это любовь к истине» превратится в кредо всех «граждан мира». Цитаты из «философического письма № 1» будут долго служить знаменем для либералов XIX–XXI веков, охаивающих государство, русскую православную церковь, а заодно и саму Россию. Чаадаев, может быть, первым из русских мыслителей провозгласил западный идеал: «В европейском обществе, как оно сейчас сложилось, всё же царство Божие в известном смысле действительно осуществлено, потому что общество это содержит в себе начало бесконечного прогресса».

Позднее в работе «Апология сумасшедшего» (1837) Чаадаев с большими оговорками и пассажами признавался, что «было преувеличение в этом своеобразном обвинительном акте, предъявленном великому народу и его церкви». Оказывается, «мы с изумительной быстротой достигли известного уровня цивилизации, которому справедливо удивляется Европа», и «наше могущество держит в трепете мир». «Я счастлив, что имею теперь случай сделать это признание».

Свою апологию Чаадаев заканчивает вполне здравым выводом: «Есть один факт, который властно господствует над нашим многовековым историческим движением: это факт географический».

К его «факту» добавлю, что почти две трети территории России находится на широте Гренландии (взгляните на карту!). И только для того, чтобы не замёрзнуть, гражданам России приходится добывать и тратить энергии в несколько раз больше, чем, например, европейцам или американцам. По статистике Россия вырабатывает сейчас 44 % всего мирового тепла. На ещё один «факт» нашей географии указывает и едкая реплика Нины Берберовой (см. Курсив мой): «Русские ничем не лучше негров, арабов, немцев. Но и не хуже. Просто им нечего было грабить при экспансии на восток» (!). Историческая заслуга России не в том, что она «защитила Европу» от монголо-татар, а в том, что она освоила «неудобье».

Печальной и характерной по меркам того времени была судьба «лишнего человека» Владимира Печорина. Он оставил нам «Замогильные записки» и стихи, написанные, по его же словам, «в припадке байронизма»:

 
«Как сладостно отчизну ненавидеть
И жадно ждать её уничтоженья,
И в разрушении отчизны видеть
Всемирного денницу пробужденья!»
 

«Вчувствуйтесь в моё положение! – писал он. – Вот молодой человек, 18 лет, с дарованиями, с высокими стремлениями, и вот он послан на заточение в Комисаровскую пустыню, один, без наставников, без книг, без друзей, без развлечений юности… А вот вам и другая картина! В Англии, в Америке – молодой человек 18 лет, преждевременно возмужалый под закалом свободы, уже занимает значительное место среди своих сограждан. Родился он хоть в какой-нибудь Калифорнии или Орегоне – всё ж у него под рукою все подспорья цивилизации. Все пути ему открыты: наука, искусство, промышленность, торговля, земледелие… Он начинает дровосеком в своей деревушке и оканчивает президентом в Вашингтоне!»

(Я читал эти милые юношеские бредни и думал: «А кстати! Почему бы нашим молодым либералам, вроде Навального, Пономарёва или той же Ксюши Собчак, не рвануть на Запад? Границы открыты, никто их не держит. Там, под закалом свободы, где под рукой все подспорья цивилизации, они бы продвинулись куда больше, чем в «тоталитарной» России! Представляете? Президент США – не какая-то чахлая Хиллари Клинтон, а наша яркая, принципиальная Ксюша! Вот была бы хохма! Торжество русской либеральной идеи!».)

Драма Печорина состояла в том, что, не сумев найти своего предназначения в жизни, он не знал, что делать с самим собой. Он уехал в Европу, жил в Льеже, Виттеме, Брюгге, в Фальмуте, Лондоне, Дублине, оставаясь «лишним человеком» и там. Неспособность к активной положительной деятельности, тоска по идеалу, беспощадный самоанализ и «сомнения во всём» привели его к духовному кризису. Он перешёл в католичество, затем вступил в орден редемптористов, принял сан католического священника. И всё же гены русского человека не давали ему покоя. «Нигде, кроме Франции, я не видал такого прозрачно-наглого лицемерия; у немцев оно, по крайней мере, прикрыто и стушёвано врождённым этому народу простодушием… Пора России перестать младенчествовать и обезьянничать Франциею и Англиею. Ей должно идти самостоятельным путём практического материального развития. Наша тесная дружба с Северною Америкою есть одно из знамений времени. Может быть, не в очень далёком будущем свет увидит две исполинские демократии – Россию на Востоке, Америку на Западе: перед ними смолкнет земля… Ах! Как бы мне хотелось оставить по себе хоть какую-нибудь память на земле русской! Хоть одну печатную страницу, заявляющую о существовании некого Владимира Сергеевича Печорина. Эта печатная страница была бы надгробным камнем, гласящим: «Здесь лежит ум и сердце В. Печорина»», – так писал он в Дублине конце жизни в 1878 году, завершая её в одиночестве и пустоте.