Kitabı oxu: «Приключения коллежского асессора Мышкина и кота Генри»

Глава 1.

Сентябрь 1824 года вошёл в Санкт-Петербург не как осень, а как заботливый гробовщик — с сырым бархатом туч, запахом ладана от гниющей Невы и меланхолией, которую разливали по уличным фонарям вместе с конопляным маслом. Город чихал, кутался в шинели и откровенно недолюбливал жизнь. Именно в такой промозглый вторник коллежский асессор Иван Андреевич Мышкин, слывший в сыскной полиции человеком, способным учуять подделку за три квартала, потерял свой завтрак.

Бутерброд с холодной телятиной и хреном, предусмотрительно оставленный на ночь на дубовом бюро, бесследно исчез. Даже масляного пятна не осталось — только крошечная лужица уксуса, которой там быть не могло. Мышкин нюхнул. Уксус пах жасмином.

На подоконнике, свернувшись калачиком, спал рыжий кот Генри — знаменитость всей Офицерской улицы. Про Генри ходили слухи, что он брал взятки воблою от лавочника с Садовой и однажды лично указал городовому на карманника, усевшись тому на сапог. Сейчас кот приоткрыл один глаз, зевнул с таким видом, будто философски осуждал мироздание, и демонстративно отвернулся к печке.

— Генри, — строго сказал Мышкин, застёгивая сюртук на все пуговицы, — улика была вещественной. Ты хоть крошку оставил для следствия?

Кот фыркнул. Затем медленно, с достоинством ростовщика, перелез на бюро и лапой ткнул в оставленный на столе засаленный конверт. Мышкин только сейчас его заметил. Вчера вечером конверта не было. Значит, пока он спал, кто-то побывал в казённой квартире, украл бутерброд, пролил уксус — и даже не разбудил Генри? Или сам Генри был в доле?

Внутри конверта, пахнущего валерьяной и тревогой, оказалась визитная карточка: Граф Александр Дмитриевич Воронцов-Вилкин, Собственный Его Императорского Величества дегустатор (почётный). А ниже карандашом, дрожащей рукой: «Уксус пахнет жасмином. Еда убегает. Аппетита нет третий день. Гибну. Спасите. P.S. Кот Фёдор охрип».

Мышкин перечитал трижды. Аппетит у графа Воронцова-Вилкина — это был нерушимый столп империи, гастрономическая легенда Петербурга. Говорили, что в Отечественную войну 1812 года граф съел целого барана накануне Бородинского сражения и после этого единственный из штабных офицеров не побежал, а поплёлся в атаку с чувством глубокого неудовольствия, что обед прервали. За обедом он умудрялся съедать порцию на троих гвардейцев, а его рекорд — четырнадцать блинов с икрой за один присест, запитых тремя тарелками солянки. Если у такого человека пропал аппетит, это не болезнь. Это диверсия.

— Генри, — Мышкин понизил голос до шёпота, — ты чуешь жанр? Тут попахивает государственной изменой. Или домовым. Или тем и другим одновременно.

Кот спрыгнул с подоконника, деловито потрусил к двери и оглянулся: «Ну, чего встал? Беру дело».

Особняк Воронцова-Вилкина на Мойке встретил их запахом, который Мышкин мысленно классифицировал как «апокалипсис со сливками». В парадной, обитой малиновым бархатом, витал сложный букет: с одной стороны — дорогие французские духи, с другой — явственно сквозил аромат прокисших щей и горящей скорлупы.

Граф встретил их в шлафроке, подпоясанном шнурком от гардины. Это был грузный мужчина лет сорока пяти, с лицом, которое в лучшие времена напоминало сытый месяц, а сейчас — сморщенный печёный картофель. Он сидел за огромным дубовым столом, где было пусто, если не считать одинокой рюмки с уксусом.

— Иван Андреевич! — взвыл граф басом, в котором слышались ноты обречённого тенора. — Гибну! Вчера повар подал уху. Я нюхаю — пахнет розами! Уха, Карл! А когда я попробовал... — граф судорожно сглотнул, — она оказалась на вкус как клюквенный морс. Но с икринками. Сегодня утром булька «соловецкая» издала звук, похожий на вальс. А кот Фёдор после этого... — он указал в угол, где на персидской подушке лежал чёрный кот с выпученными глазами и бесшумно открывал пасть, — лишился голоса! Мяукнуть не может, только губами шевелит!

Мышкин осторожно понюхал рюмку. Уксус пах жасмином. Точно так же, как сегодня утром у него в квартире. Он переглянулся с Генри. Рыжий кот подошёл к Фёдору, ткнулся носом в чёрную морду, затем медленно, демонстративно чихнул и отошёл к двери на кухню.

— Граф, — Мышкин присел на корточки, разглядывая столовое серебро, которое почему-то покрылось зеленоватым налётом, — скажите честно: не было ли у вас в последнее время гостей? Женщин? Учёных? Личностей сомнительной наружности, которые настаивали, чтобы вы попробовали «новый соус»?

Граф побледнел ещё сильнее.

— Была... Была одна. Третьего дня. Графиня Хованская-Перепелкина. Вдова. Привезла домашний уксус на травах. Сказала: «Ах, граф, какой у вас нюх! Проверим?». Я понюхал — жасмин. Чистый жасмин. Выпил рюмку — и вот... — он развёл руками, под которыми заколыхались складки шлафрока.

В этот момент Генри, который бесследно исчез за кухонной дверью, вернулся с явной уликой в зубах: маленьким стеклянным пузырьком с остатками мутной жидкости. На этикетке, написанной каллиграфическим почерком, значилось: «Эссенция Седьмого Чувства. Отвар из трав Забвения и корня Противоречия. Применять с осторожностью. Противопоказано: графам, дегустаторам и котам с тонкой психикой».

Мышкин взял пузырёк пинцетом, понюхал. Запах жасмина мгновенно сменился ароматом жареного лука, потом — мокрой шерсти, а потом — вообще ничем.

— Генри, — медленно произнёс он, — ты знаешь, что это?

Кот сел на задние лапы и тремя движениями хвоста изобразил азбуку Морзе: «О-п-а-с-н-о».

— Вот именно, — кивнул Мышкин, поворачиваясь к обмершему графу. — Ваше сиятельство, позвольте вас поздравить. Вы не заболели. Вы — жертва первого в истории России преступления против обоняния. Кто-то украл ваш вкус. И пахнет здесь не жасмином, а самым настоящим заговором.

За окном особняка хлопнула карета, и чей-то женский смех растворился в сыром петербургском тумане. Граф схватился за сердце. Кот Фёдор беззвучно мяукнул: «А я предупреждал». А Генри, главный сыщик кошачьего мира, почесал лапой за ухом и двинулся к выходу.

Дело только начиналось.

Глава 2.

Мышкин не спал вторые сутки. Генри — третьи, потому что кот принципиально считал, что сон — это упущенная улика. К утру пятницы в кабинете коллежского асессора на Офицерской улице пахло жжёным кофе, кошачьей шерстью и отчаянием. На столе громоздились пузырьки, банки с солёными огурцами (для ясности мысли) и подробнейшая карта гастрономических связей Санкт-Петербурга, которую Генри нацарапал когтями прямо на казённом глобусе.

— Итак, — Мышкин потёр переносицу, на которой от напряжения выступила испарина, — что мы имеем? Граф Воронцов-Вилкин потерял вкус. Уксус пахнет жасмином. Сельдь под шубой пляшет кадриль. Кот Фёдор онемел. И всё это после визита графини Хованской-Перепелкиной, вдовы, которая, как выяснилось...

Генри пододвинул лапой вырванную из «Санкт-Петербургских ведомостей» заметку. Мышкин прочёл вслух:

— «Траурный бал у графини Хованской-Перепелкиной прошёл с небывалым размахом. Гости отмечали, что шампанское имело привкус фиалки, а осетрина на вкус напоминала земляничное варенье. Вдова скорбит по мужу уже шестой год, но скорбь эта, судя по всему, весьма жизнерадостного свойства». — Он поднял глаза на кота. — Генри, это уже третье подобное происшествие за месяц. Ты понимаешь, что это значит?

Кот кивнул и мотнул головой в сторону шкафа, где под замком хранился пузырёк с «Эссенцией Седьмого Чувства». Мышкин достал его, повертел в руках. За ночь жидкость из мутно-жёлтой превратилась в прозрачную, как слеза, и от неё больше не пахло ни жасмином, ни луком — только лёгким, едва уловимым ароматом свежескошенной травы.

— Выветривается, — прошептал Мышкин. — Или... адаптируется. Господи, да это же живой яд!

В дверь постучали. На этот раз не дворник Никифор, а сам квартальный надзиратель Аристарх Платонович Бобров — человек с лицом, напоминающим подгоревший блин, и усами, которые он подкручивал с такой же страстью, с какой иные подкручивают судьбы империи.

— Иван Андреевич, — Бобров тяжело опустился на стул, который жалобно скрипнул, — у меня для вас новость. Или две. Или полторы. В общем, выбирайте. Первая: сегодня утром у штабс-капитана Рылеева пропал аппетит. Вторая: он же утверждает, что его борщ пахнет ландышами. Третья: он угрожает застрелить повара, если тот не вернёт нормальный вкус. Полторы: я вынужден вас просить заняться этим делом официально.

Мышкин помолчал. Затем медленно, стараясь не делать резких движений, выдвинул ящик стола и достал оттуда початую бутылку «Старки» — для храбрости, а не для удовольствия, потому что пить во время расследования было строжайше запрещено (Генри проследил, чтобы этот пункт внесли в служебный регламент 1823 года).

— Аристарх Платонович, — сказал Мышкин, — а не кажется ли вам, что всё это слишком... системно? Сначала граф, потом штабс-капитан. Кто следующий? Адмирал? Митрополит? Сам государь?

Бобров побледнел так, что его усы стали видны за три версты.

— Вы намекаете на заговор?

— Я не намекаю, — Мышкин понизил голос до шёпота, в котором слышалось шипение кошачьих лап по паркету. — Я утверждаю. Кто-то в Петербурге варит зелье, которое отключает вкус. И делает это с помощью... — он замялся, подбирая слово, — с помощью растений, которых нет в обычных аптеках. Я проверил. «Трава Забвения» и «Корень Противоречия» — такого нет ни в одном травнике. Ни у немцев, ни у французов, даже у англичан, которые едят овсянку добровольно, такого не водится.

Генри, сидевший до этого на подоконнике с видом сфинкса, вдруг насторожился. Уши встали торчком. Хвост замер на середине взмаха. Кот спрыгнул, подошёл к карте Петербурга и ткнул лапой в точку на Васильевском острове.

Мышкин наклонился. Там, где обычно обозначалась Академия наук, Генри когтем выцарапал три буквы: «О.К.С.».

— Остров? Корабли? Секта? — перебирал Мышкин.

Кот нетерпеливо дёрнул хвостом, затем подбежал к полке, стащил книгу Брема «Жизнь животных» и открыл её на странице про «опоссумов».

— Опоссумы? — удивился Бобров. — Вы думаете, их завезли из Америки?

— Не опоссумы, — прошептал Мышкин, и глаза его загорелись тем самым холодным огнём, который Генри знал как «сейчас начнётся самое интересное». — О.К.С. — это не опоссумы. Это «Общество Казусных Сенсаций». Я слышал о них полгода назад от одного купца из Кронштадта. Говорят, там собираются люди, которые ненавидят... еду.

Бобров поперхнулся табаком.

— Как можно ненавидеть еду? Это же всё равно что ненавидеть воздух!

— Можно, — тихо сказал Мышкин. — Если ты никогда не чувствовал её вкуса. Если твои рецепторы мертвы от рождения. Если каждый обед для тебя — пытка безвкусной массой. Тогда ты начинаешь завидовать. А потом — мстить.

В комнате повисла тишина, которую нарушал только стук дождя по подоконнику. Генри посмотрел на Мышкина с выражением, которое можно было перевести как «дошло наконец». Затем кот подошёл к пузырьку с «Эссенцией», аккуратно отодвинул его от края стола и сел рядом — охранять.

— Аристарх Платонович, — Мышкин встал, одёрнул сюртук и поправил жабо, которое съехало набок от бессонницы, — передайте штабс-капитану Рылееву, чтобы он не стрелял в повара. Повар тут ни при чём. И велите заложить мою бричку. Мы едем на Васильевский остров.

— А я? — растерянно спросил Бобров.

— А вы остаётесь здесь, — Мышкин кивнул на Генри. — За старшего будет кот. Если кто-то придёт с новыми потерями аппетита — записывайте. Если кто-то принесёт уксус, пахнущий сиренью — не нюхайте. И главное... — он на секунду замялся, — если я не вернусь к вечеру, отправьте депешу моей тётушке в Тверь. Пусть знает, что племянник погиб с честью. Нюхая.

Генри проводил его до порога. Когда Мышкин уже надевал шинель, кот тронул его лапой за голенище сапога. В зубах у Генри была маленькая, истёртая монета — не рубль, не копейка, а какая-то древняя, с непонятным профилем.

— Это что? — спросил Мышкин.

Кот положил монету ему в ладонь, затем обошёл вокруг него три раза — ритуал, который Генри использовал только в самых опасных случаях. Потом сел на пороге, спиной к улице, давая понять: «Я остаюсь здесь. Но если ты мне понадобишься — я приду. Даже на тот свет».

Мышкин сунул монету в жилетный карман, прямо напротив сердца. Уксус из пузырька на столе вдруг снова запах жасмином — нежным, настойчивым, почти мёртвым. А где-то на Васильевском острове, в доме без вывески, над колбой с прозрачной жидкостью склонилась фигура в чёрном.

— Девятнадцатый, — прошептала фигура. — Чей черёд?

И в ответ прозвучал голос — сухой, как осенний лист:

— Самого обер-полицмейстера. Говорят, он любит устриц с лимоном. Будет жаль, если они начнут пахнуть фиалками, правда?

В камине треснуло полено. Фигура в чёрном рассмеялась, и смех этот напоминал звон разбитой рюмки. За окном, на мокрой мостовой, промелькнула рыжая тень. Или показалось? Ведь Генри остался на Офицерской. Или всё-таки нет?

Глава 3.

Бричка коллежского асессора Мышкина была не столько средством передвижения, сколько передвижным архивом неудач. Она скрипела так, будто в ней отпевали всё сразу, колёса держались на честном слове и на двух гвоздях, которые Генри когда-то принёс с мясного ряда. Возница Семён, человек с лицом, напоминающим карту Отелло, спал на козлах с открытыми глазами — профессиональный навык, выработанный долгими часами ожидания, пока Мышкин нюхает улики.

— Семён! — крикнул Мышкин, выбегая из подъезда. — На Васильевский! И поживее!

Семён открыл один глаз, оценил обстановку, закрыл обратно.

— Ну, поживее, — повторил он без малейшего намёка на скорость. — Это как? Как лосось против течения или как чиновник на получку?

— Как кот, у которого спёрли сметану! — рявкнул Мышкин, запрыгивая в бричку. Генри, разумеется, уже сидел на своём обычном месте — под сиденьем, в специально вырезанной дыре для хвоста. Кот считал, что ездить сверху — удел легкомысленных созданий без инстинкта самосохранения.

Бричка тронулась. И сразу же остановилась. Потому что на Невском случился затор. Извозчики, кареты, телеги с дровами и одна очень подозрительная карета, из которой доносился запах... Мышкин втянул ноздрями воздух. Запах был знакомый. Жасмин. Но не цветочный, не тот, что из пузырька, а какой-то горький, аптечный, с примесью табака и… лекарств.

— Генри, — шёпотом сказал Мышкин, — ты чувствуешь?

Из-под сиденья донеслось сдержанное «фррр». Это означало: «Ещё бы. Я не Мышкин, чтобы такое пронюхать».

Карета была чёрная, траурная, без гербов, но с крошечной серебряной ручкой в виде змеи, кусающей себя за хвост. Мышкин запомнил эту деталь. Змея, кусающая хвост — символ вечности. Или бесконечного терпения. Или того, что владелец кареты любит эффектные аксессуары.

— Семён, — тихо сказал Мышкин, — не выпускай эту карету из виду. Но держись на три сажени. И не спи.

— А если очень захочется? — зевнул Семён.

— Тогда спи, но с открытым ртом. Чтобы я видел, что ты на посту.

Карета свернула к Академии художеств, потом нырнула в переулок, потом выскочила на набережную. Бричка едва поспевала, колёса стонали, Семён матерился шепотом — искусство, доступное только петербургским извозчикам. А потом случилось неизбежное.

Карета остановилась у причала. Из неё вышли двое. Один — высокий, худой, в чёрном сюртуке до пят, с лицом, похожим на скисший кисель. Второй — низенький, пухлый, с бакенбардами как у помещика из Гоголя, но глаза... Глаза у него были мёртвые. Совершенно пустые. Как у человека, который никогда в жизни не пробовал ни куска хлеба с маслом.

— Клиент номер два, — прошептал Мышкин. — Типичный казусник. Не чувствует вкуса от рождения. Смотри, Генри, как он идёт — как будто землю пробует на ногу. Ищет что-то.

Кот высунул морду из-под сиденья. Посмотрел. И вдруг замер. Весь — от усов до кончика хвоста — превратился в одну напряжённую пружину. Генри узнал кого-то.

Чёрная карета уехала. Двое сели в лодку и отчалили к одному из старых пакгаузов на стрелке Васильевского. Мышкин хотел последовать за ними, но у него не было лодки. А Семён, как назло, умел управлять только бричкой и самоваром.

— Плохо, — сказал Мышкин. — Упустили.

И тут Генри сделал нечто неслыханное. Он выпрыгнул из брички, промчался по набережной, спрыгнул на лёд (в сентябре?!) и побежал. По воде. Как по суше. Потому что Генри, как выяснилось в эту самую секунду, умел ходить по воде. Или лёд в этом месте был настолько тонким, что кот бежал быстрее, чем успевал провалиться. Или это было чудо. Или просто наглость.

— Семён! — заорал Мышкин. — Ты это видел?!

— Ага, — равнодушно ответил Семён, — коты они такие. Я одного знал, он в прошлом году по воздуху летал. Правда, с пятого этажа. Но до первого долетел.

Мышкин не стал спорить. Он скинул шинель, сапоги и — в чём мать родила, то есть в сюртуке и кальсонах — сиганул в Неву. Потому что кот-детектив не мог работать без человека-понятого. Нева в сентябре была холодной, как взгляд квартального надзирателя на докладе. Мышкин заорал от холода, ухватился за бревно и поплыл. За пакгаузом горел свет.

Внутри пакгауза пахло так, будто тут смешали все аптеки Петербурга с помойкой французского ресторана. Сотни пузырьков. Тысячи склянок. Огромные чаны, в которых что-то булькало, вздыхало и издавало звуки, похожие на храп утомлённого дворника.

Генри сидел на бочке с надписью «Корень Противоречия — не нюхать!» и вылизывал лапу. Рядом, привязанный к ножке стола, лежал мопс. Маленький, печальный, с глазами как два мокрых пятака. На шее у мопса висела табличка: «Сторож. Кормить дважды в день. Вкуса не имеет».

— Показания! — рявкнул Мышкин, вылезая из воды и падая на мокрый пол. — Немедленно! Где главари? Зачем вы крадёте аппетит? И почему уксус пахнет жасмином?!

Мопс посмотрел на него с глубокой, вселенской тоской. И вдруг заговорил. Голосом старого профессора, надтреснутым, но отчётливым:

— Потому что жасмин маскирует горечь. Базовую горечь «Эссенции Седьмого Чувства». Мы не крадём аппетит, молодой человек. Мы даём людям то, чего они заслуживают. Равнодушие к пище. Освобождение от тирании вкуса. — Мопс вздохнул и добавил: — Меня, кстати, зовут Платон. Я был химиком. Пока не попробовал собственное зелье. Теперь я мопс. И это, знаете ли, унизительно.

Генри спрыгнул с бочки, подошёл к мопсу, обнюхал его с ног до головы. Затем повернулся к Мышкину и... сказал.

Да. Именно сказал. Голосом. Человеческим.

— Он не врёт. Но и не всё говорит.

Мышкин побледнел так, что стал белее мокрого сюртука.

— Генри?! Ты... ты говоришь?!

— Мяу, — сказал Генри. А потом добавил: — Всегда умел. Просто не видел повода. А теперь — вижу. — Кот посмотрел на мопса Платона. — За этим делом стоит не Общество Казусных Сенсаций. Оно — лишь ширма. Настоящий заказчик — тот, кто потерял вкус первым. И хочет, чтобы весь мир вкуса лишился.

В пакгаузе что-то громыхнуло. Раздался звон разбитой колбы, и по полу потекло густое облако фиолетового газа. Мышкин закашлялся. Генри чихнул. Мопс Платон сказал:

— Осторожно! Это «Антидот Противоречия». Если вдохнёте — начнёте чувствовать вкус всего. Абсолютно всего. Даже собственных мыслей. Поверьте, мысли у людей — отвратительные на вкус.

Газ клубился, поднимался всё выше. Где-то вдалеке завыла полицейская сирена — это Бобров, видимо, нарушил приказ и всё-таки поехал спасать Мышкина. Генри подскочил к пульту с рычагами и лапой дёрнул за самый большой.

Сработала вентиляция. Газ начал высасываться в Неву, где от него, вероятно, вся рыба на ближайшие три версты приобрела вкус французского багета.

— Спасибо, — прохрипел Мышкин. — Генри, ты... ты гений.

— Мур, — сказал Генри и, помедлив, добавил: — Я знаю.

А на пороге пакгауза, под зонтиком, стояла Она. Графиня Хованская-Перепелкина. Вдова. С улыбкой, от которой мопс Платон заскулил, а Генри впервые в жизни сделал шаг назад.

— Ах, коллежский асессор, — сказала графиня. — Вы так промокли. Не хотите ли чаю? У меня есть замечательный... с жасмином.

В руке у неё блеснул маленький стеклянный пузырёк.