Kitabı oxu: «Знающие люди. О науке и о том, что выше»
© ООО ТД «Никея», 2026
© Легойда В. Р., 2026
© Некоммерческая организация Фонд православного телевидения,2026
* * *
Предисловие
Перед вами – третья книга «Парсуна». Это не просто сборник отдельных интервью. Она выросла из цикла однородно выстроенных бесед авторского проекта на телеканале «Спас», где разговор с человеком строится вокруг самого главного. Название программы восходит к старинному слову парсуна (от лат. persona) – портрет в иконописной технике, а значит, речь здесь идет не только о внешнем облике, но и о внутреннем лике собеседника.
Структурно каждый выпуск программы состоит из пяти тематических блоков: вера, надежда, терпение, прощение и любовь. Эти темы взяты из молитвы оптинских старцев, которая завершается обращенными к Господу словами: «Руководи моею волею и научи меня молиться, верить, надеяться, терпеть, прощать и любить».
Все тексты этой книги родились из живых диалогов, записанных в разное время в студии телеканала «Спас» и после опубликованных в журнале «Фома». Взгляды героев, их жизненные обстоятельства и даже самоопределения актуальны на момент встречи – ведь человек не статичен: он развивается, меняется, переосмысливает прошлое и открывает новые горизонты. Мы сознательно сохранили эти «срезы» времени, чтобы читатель мог увидеть не идеальный образ, а живой путь – полный сомнений, поиска, прозрений.
Интервью в этой книге объединены не только форматом. Они связаны внутренними перекличками: один герой отвечает на вопрос, который другой поднял вскользь; мысль, высказанная в одном диалоге, получает развитие в другом. Это делает книгу цельным произведением – своего рода интертекстом, где каждый голос звучит особо, но все вместе складываются в многоголосый хор размышлений о вере, надежде, любви, терпении, прощении и смысле жизни.
Форма обращения на «ты» или на «вы» сохранена в соответствии с характером отношений между собеседниками, поэтому некоторые «парсуны» получились более сдержанными, другие – более доверительными. Списки рекомендованной литературы также оставлены в авторской редакции: у кого-то они подробны, у кого-то лаконичны, а у Татьяны Владимировны Черниговской – принципиально отсутствуют.
В книге собраны беседы с представителями академического сообщества. Ценность этих бесед, на мой взгляд, в том, что они – не экспертные интервью в привычном смысле. Это разговор на темы, раскрывающие человека с личной, глубокой стороны. Подобного рода размышления могут быть интересны не только сами по себе, но и как увлекательное дополнение к учебной литературе.
В качестве духовного компаса всей книги я бы взял слова одной из ее героинь, Виктории Ивановны Уколовой: «Вера стимулирует разум к непрерывному познанию бесконечности бытия во всех его проявлениях».
Очень надеюсь, что эти страницы станут для вас не только поводом к размышлению, но и приглашением к собственному внутреннему диалогу – и к поиску ответа на вопрос, задаваемый в самом начале каждой нашей встречи: «Кто вы?»
Владимир Легойда,
автор и ведущий программы «Парсуна» на телеканале «СПАС», главный редактор журнала «Фома», профессор МГИМО, профессор Университета «Сириус»
Константин Антонов. Именно в христианстве прощение становится вещью ультимативной
Константин Михайлович Антонов – религиовед и историк философии, доктор философских наук, профессор и заведующий кафедрой философии и религиоведения Богословского факультета ПСТГУ.
Вместо предисловия: первый вопрос ведущего «Парсуны»
Легойда: Константин Михайлович, как вы сегодня в таком предельно философском смысле отвечаете на вопрос: кто вы?
Антонов: Хороший вопрос. Очень трудно свести себя к какой-то базовой роли. Пожалуй, одним словом я не смогу себя обозначить. Даже развернутым определением не смогу. Их много. Несколько последних лет у меня было сложное самоопределение – я говорил, что я историк философии, который организует религиоведение на богословском факультете.
* * *
Вся русская философия, мне кажется, про то, что человек стремится найти реализацию своих познавательных и жизненных стремлений во Христе. И это касается не только тех людей, которых мы называем русскими религиозными философами. Даже современный человек, который этого как бы априори не имеет, в какой-то момент понимает, что его поиск заканчивается там. Просто считается, что религиозный философ должен быть больше, чем философ, – помните, у нас говорили: «Поэт в России больше, чем поэт»? А больше, чем философ, – это уже не философ.
Но это не совсем так. Он философ. Но философ как бы особого стиля, появляющийся на сцене в какой-то конкретный исторический момент. Я бы сказал, даже Фома Аквинский, может быть, не был религиозным философом. И не потому, что он не был религиозным человеком или в его философии не было религии. Просто чтобы быть религиозным философом, надо родиться в Новое время или в какую-то похожую на него эпоху.
«Л: Мне всегда казалось, что Киреевский был философом колоссального потенциала, не реализованного в силу трагических событий его жизни.
А: Ну, я о нем книжку написал. Он потому и удобен для начинающего историка философии, что мало написал. Когда человек написал 20 томов…
Л: Сложновато.
Елена Вартанова. Страстность то и дело заставляет журналиста, защищая одних, обвинять других
Елена Леонидовна Вартанова – журналист, социолог и педагог, декан факультета журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова.
Вместо предисловия: первый вопрос ведущего «Парсуны»
Легойда: Елена Леонидовна, как бы вы ответили на такой глубинный вопрос: кто я?
Вартанова: Одним словом на такой вопрос не ответить – главным образом потому, что человек многолик. Во мне живут и советская девочка, и русская женщина, заботница и радетельница, любящая своих родных и друзей, свою профессию, малую родину, ищущая ответы на вечные вопросы. Я родилась в Сергиевом Посаде, который тогда назывался Загорском. И мое подсознательное стремление понять духовный мир, проникнуть в сущность духовных ценностей – оттуда, из советского детства, рядом с Троице-Сергиевой лаврой. И когда у меня родился сын, я назвала его Сергеем.
* * *
Сейчас сложились две модели журналистики, и определяются они личностью журналиста или, в более широком смысле, – коммуникатора. Одна – объективизированная, когда журналист не сострадает. Он наблюдает, комментирует, анализирует, но не вовлекается в созданный им сюжет. И это определенный уровень мастерства. А есть другая традиция, я ее называю российской, вышедшей из «Шинели» Гоголя. В ней заложено сострадательное отношение к людям, особенно к «маленькому» человеку. Журналисты, исповедующие такой подход к профессии, переживают трудности вместе со своими героями, что нередко приводит к эмоциональному выгоранию. К тому же для журналиста, который так глубоко входит в тему, может оказаться сложным непредвзято показать и оценить другую сторону. А профессионал, ответственный журналист, безусловно, должен представлять разные точки зрения – даже те, с которыми он не согласен.
«Л: А литература может менять жизнь?
В: Конечно, она и меняет.
Л: А вот Андрей Сергеевич Кончаловский говорит, что искусство не меняет и не может поменять жизнь.
В: Меняет. Если понимать под изменением развитие. Мы развиваемся вместе с книгами, вместе с фильмами, вместе с музыкой. И что-то в нас меняется. Я уверена, подлинное искусство, которое создает истинную красоту, меняет мир. Не всегда спасает, но, бесспорно, делает его лучше.»
В России журналистика и публицистика – две стороны одной профессии. Страстность, эмоциональность журналиста то и дело заставляют, защищая одних, обвинять других. Но жизнь сложна, полна красок и полутонов, и, рассказывая о ней аудитории, нельзя ее упрощать, не всегда можно использовать только черный и белый цвета.
Я выросла в Советском Союзе, но все-таки в православном культурном пространстве. И то, к чему нас призывали, когда мы были октябрятами-пионерами-комсомольцами, искренне воспринималось как убеждение, что надо делать все, чтобы людям было хорошо. И надо на это работать, отдавать себя людям. Мне кажется, это очень близко к православному пониманию жизни.
К нам приходят абитуриенты с искренней верой в высокие идеалы профессии, не разочарованные, не знающие о существовании подводных камней редакционной политики. Может быть, это и не совсем правильно, но такая у нас идеалистическая профессия. Пусть чаще в теории, чем на практике. Но когда молодые люди решают посвятить себя журналистике, они чаще всего идут в профессию не за деньгами. Все понимают, что журналистика – это не про зарабатывание денег. Значит, приходят они к нам с идеалистической идеей – рассказывать людям правду и попытаться своей работой, своими публикациями, своим отношением изменить мир, навести в нем порядок.
«Л: Говорят, можно притвориться каким угодно – умным, добрым, злым, но нельзя притвориться интеллигентным. Это так?
В: Боюсь, у нас такие ловкачи все-таки есть, особенно в публичном пространстве. А вот притвориться добрым – действительно трудно.
Л: Трудно?
В: Добро в делах. Вы, конечно, можете сколько угодно гладить по головке детей или чесать за ухом собак, но…
Л: То есть вы признаете только деятельную любовь?
В: Да, любовь должна быть деятельной.»
Конечно, в какой-то момент они начинают испытывать разочарование – обычно на третьем курсе. А после окончания бакалавриата даже задаются вопросом, правильно ли выбрана профессия. Но первые два года образования все-таки помогают нам сформировать у студентов серьезное фундаментальное понимание мира, основанное на знании литературы, произведений великих писателей, этики, философии, истории, основ журналистики. И мы можем сразу, с первого курса, подвести их к пониманию ответственной журналистики, к тому пониманию, на которое впоследствии они должны ориентироваться в своей профессиональной деятельности. Конечно, мы прекрасно понимаем, что ждет наших выпускников в условиях рынка, в условиях современного цифрового медиабизнеса, но очень важно, чтобы они всегда стремились соответствовать высокой планке, которую мы ставим в Московском университете.
Нам часто говорят: ваши студенты – вчерашние школьники, у них нет никакого жизненного опыта, и писать они не умеют. Но помочь им научиться писать должны мы, поэтому на творческом конкурсе мы стремимся выявить у них чувство языка. Технологически же абитуриенты сегодня даже более продвинутые, чем преподаватели. Поэтому я не могу сказать, что у них нет опыта. Они просто живут в новой реальности. Да и взрослые журналисты нередко думают не о стиле, не об изяществе речи, а о скорости передачи информации.
Я стараюсь уменьшить зависимость от гаджетов. Мне кажется, очень важно научить наших детей и всех, кто попал под влияние технологической революции, самоконтролю за использованием гаджетов и девайсов. С другой стороны, как я могу обойтись без них, если на компьютере пишу статью и просматриваю научные журналы, благодаря базам данных выхожу в какие-то новые информационные пространства, собирая материал? Надо разумно подходить к ситуации тотальной цифровизации, не становясь полностью зависимой от технических устройств.
Мне трудно говорить о прощении, потому что я стараюсь не обижаться на людей. Просто не пускаю какие-то эмоции и слова внутрь себя, смотрю на них немножко со стороны, хотя, наверное, кто-то может счесть это за равнодушие.
Мне действительно сейчас уже не так важно, что обо мне думают. Я стала больше обращать внимание на свой внутренний мир и на тех людей, которых люблю. Их немного осталось – кто-то ушел из жизни, с кем-то развели обстоятельства. У меня маленький мир, который я берегу. И если мои друзья посмотрят на меня косо, я расстроюсь. А сама я стараюсь их не обижать, все им прощаю, родным, любимым. А люди вне моего мира не очень меня ранят. Я понимаю, что они имеют право на свое собственное мнение. Но себя я «подгрызаю» довольно часто. Так что, если говорить о прощении, то, наверное, сложнее всего прощать себя.
Для меня учитель – это Ясен Николаевич Засурский. Наша первая встреча произошла, когда я пришла на факультет журналистики Московского университета подавать документы. День был дождливый и прохладный, и я увидела интеллигентного человека в темном плаще и берете, который что-то увлеченно обсуждал с грузчиками. (Это теперь я знаю, что хозяйственные хлопоты занимают примерно треть рабочего времени декана.) И через минуту он уже поворачивается к нам, абитуриентам, спокойно поправляет очки, и я понимаю, что это – легендарный Засурский.
Воплощение созидательной силы и доброты – вот что отличало Ясена Николаевича. При этом он мог быть твердым и принципиальным, особенно когда отстаивал свою точку зрения или защищал интересы факультета. Он всегда оставался терпимым и внимательным к людям.
Когда я впервые зашла в кабинет Ясена Николаевича и увидела в окне Кремль, я оценила, что со мной произошло: «Боже мой, это же вершина счастья – быть рядом с таким человеком и в таком месте!» Благодаря ему я осталась на факультете. Если вы помните, в советское время в аспирантуру нельзя было поступить, не имея рабочего стажа. А он позвал несколько девушек с нашего курса и сказал: «Вам надо поступать в аспирантуру, вы можете стать учеными, преподавателями. Я вас приглашаю остаться на факультете – лаборантами, техническими работниками». Он поверил в нас, молодых, и, когда я через восемнадцать лет стала первым за двадцать пять лет доцентом, защитившим докторскую диссертацию, пришло осознание, что я оправдала его надежды.
1 августа 2021 года его сын прислал мне сообщение: «Ясен Николаевич умер». В это невозможно было поверить. Ясен Николаевич ушел в вечность, но остался с нами, в наших сердцах. Как та часть жизни, которую никаким образом не отнимешь.
Я люблю свое прошлое, но я никогда его не воспеваю. Для меня главное – идти дальше. Загорск, Хотьково, другие места, в которых я познавала свою Родину, – для меня не источник воспоминаний, а источник силы. Поэтому, если мне хочется поднять настроение, я сажусь в машину и еду, например, в Хотьково, чтобы прикоснуться душой к Покровскому монастырю, одной из древнейших обителей Руси, связанной с именами родителей преподобного Сергия Радонежского.
Я возвращаюсь к прошлому, в свой родной Сергиев Посад, чтобы пойти дальше. Прошлое было счастливое. И оно неотделимо от этого города, где строились заводы, где жили мои родители-инженеры – папа был главным конструктором оптико-механического завода, мама работала там же – и где можно вернуться к истокам нашей самобытной культуры и эстетики русских церквей.
И вот я еду в Сергиев Посад – и, как в детстве, жду, когда появятся горы. Подъем, спуск – и наконец вот она, лавра. Каждый раз разная, новая. К этому невозможно привыкнуть.
И знаете, у меня удивительная история: в какой бы квартире я ни жила потом, из окна обязательно была видна церковь. Как так получалось? И сейчас на нашу подмосковную дачу около Пушкина смотрит церковь преподобного Сергия Радонежского.
Вместо послесловия: последний вопрос ведущего «Парсуны»
Легойда: Представьте себе, что вам говорят: «Елена Леонидовна, сейчас в школах вводятся медиаклассы, давайте-ка мы ЕГЭ по журналистике забабахаем. Вы готовы возглавить группу, которая будет его разрабатывать?» «Согласиться нельзя отказаться» – где вы поставите точку?
Вартанова: Двумя руками «за».
Легойда: За?!
Вартанова: Конечно.
Легойда: ЕГЭ? По журналистике?
Вартанова: Если понимать журналистику шире – как медиа. А если будет ЕГЭ по медиа, значит, наши дети будут защищены от нежелательного информационно-психологического воздействия, смогут развивать свой творческий потенциал, не унижая и не обижая других.
Книги, которые рекомендует прочесть Елена Вартанова
1. М. В. Ломоносов. Рассуждение об обязанностях журналистов при изложении ими сочинений, предназначенное для поддержания свободы философии
2. Г. де Мопассан. Милый друг
3. В. Пелевин. Generation «П»
4. М. Маклюэн. Понимание медиа. Внешние расширения человека
5. Е. Л. Вартанова. Теория медиа: отечественный дискурс
6. В. А. Матвеев. Империя флит-стрит
7. Н. И. Живейнов. Капиталистическая пресса США
8. С. И. Беглов. Четвертая власть: британская модель
9. Г. Шиллер. Манипуляторы сознанием
Фильмы, которые рекомендует посмотреть Елена Вартанова
1. «Журналист». Реж. С. Герасимов
2. «Призрак». Реж. Р. Полански
3. «День выборов». Реж. О. Фомин
4. «Здесь курят». Реж. Дж. Райтман
5. «Телесеть». Реж. С. Люмет
6. «День сурка». Реж. Г. Рэмис
7. «Generation П». Реж. В. Гинзбург
Ольга Дмитриева. Я теряюсь, когда встречаю ребенка, у которого нет мечты
Ольга Александровна Дмитриева – директор московской Шуваловской школы № 1448.
Вместо предисловия: первый вопрос ведущего «Парсуны»
Легойда: Ольга Александровна, здесь и сейчас как вы ответите на вопрос: кто я?
Дмитриева: Дмитриева Ольга, мама, педагог, православная женщина.
* * *
Время, когда школьное образование называли «услугой», сделало свое дело. Я не обобщаю, но ряд деток воспринимают тебя как репетитора: нужно что-то от тебя получить – мы получаем, а дальше можно с тобой и не здороваться. Вот когда много лет назад я впервые пришла работать учителем начальных классов, я чувствовала отдачу, какую-то беспредельную веру в меня. Я чувствовала, что мне верят, даже если я ошибаюсь: и родителями, и детьми слово «учитель» воспринималось как слово с большой буквы. Сейчас я не могу этого сказать. Но я очень надеюсь, что мы это переломим. И я верю, что все-таки вернется воспитание в школы, я, честно говоря, ставлю на это.
Все-таки учитель – это такая профессия, где ты все время делаешь домашнее задание. Ты должен постоянно развиваться вместе с технологиями, вместе с ребятами, которые часто бывают умнее тебя, ну и в первую очередь развиваться как личность.
«Л: А учитель в ученика должен верить?
Д: Обязательно.
Л: И в чем это выражается?
Д: Ты не должен ставить на ребенке клеймо. Иногда мне говорят: «Ольга Александровна, ну все, нет сил!» И приводят пацана. Ну, шебутной, ну, хулиган, но хороший. Все-таки надо делать ставку на лучшее в ребенке и постараться это развивать.»
Вы же знаете, есть мода на раннее развитие, когда трехлетки удивляют нас какими-то энциклопедическими знаниями и говорят на пяти языках. И вот сидят они перед тобой такие смышленые и рассказывают какие-то вещи, о которых ты понятия не имеешь, все виды динозавров перечислят… И в этот момент ты чувствуешь, что где-то что-то упустил. Но я все-таки хочу напомнить: да, в принципе и медвежонка можно научить кататься на коньках, но у трехлетнего ребенка психика все равно на три года, и это надо учитывать. Поэтому я всегда с осторожностью советую родителям: не нужно торопиться. Все-таки лучше придерживаться золотой середины, не надо перебарщивать с этим ранним развитием.
Что меня расстраивает? Я иногда теряюсь, когда встречаю ребенка, у которого нет мечты. Пытаешься подсказать: может быть, ты об этом мечтаешь? Даже из серии «не хочу учиться, а хочу жениться». А в ответ – пустой взгляд. Вот это меня расстраивает. Мне кажется, это страшно, когда тебе не к чему стремиться, когда ты свою жизнь замыкаешь на физиологических потребностях и больше у тебя нет смыслов, нет желаний, нет цели в жизни. Это такое существование без компаса. Слава Богу, таких немного…
Я всегда говорю родителям, что самое главное в воспитании – это честность. Честно взгляни и на себя, и на своего ребенка. Нет, если хочешь обманываться – твое дело, но иногда этот самообман очень дорого потом стоит. Это как с диагнозом: когда ты знаешь, чем болен, ты хотя бы знаешь план лечения. Так и тут: важно как можно раньше увидеть в ребенке какую-то червоточинку, честно обратить внимание, что да, он упрямый, да, он соврал. Если же родители находят этому какие-то оправдания, мол, «ой, да нет, Ольга Александровна, это вы что-то перепутали, он не такой, я же его лучше знаю», я говорю: «Это ваше право, пожалуйста». Но лучше все-таки прислушиваться к таким звоночкам.
Моя мама рассказывала, что мы в первом классе полгода писали палочки. И в школу мы пришли не читающими. А сейчас дети приходят читающие, пишущие, считающие – они знают чуть ли не логарифмы. Я говорю: зачем вы бежите в программе? Там каждый день новая тема и такой объем информации, что понятно: ребята не справляются с перегрузкой, и что-то у них просто вылетает – им бы запомнить что-то самое необходимое. А в последние годы еще эта тренировка для сдачи ЕГЭ… Но я надеюсь, что это все-таки будет меняться.
Когда моей старшей дочке было десять лет, мы поехали в Питер, и я ее повела в Эрмитаж. «Доченька, смотри, это же Ван Гог! Доченька, смотри, какая картина!» – говорю я в полном восхищении и вижу грустное лицо своей дочери. И ни одной мысли в глазах. Водила-водила ее по залам, а она тихо так: «Мам, а мы скоро кушать пойдем?» И тут я честно себе сказала: все, Дмитриева, признайся себе, что ты – сапожник без сапог, упустила своего ребенка. И я смирилась, думаю: ну, вот такая она, зато человек хороший. А через четыре года, в 14 лет, она вдруг говорит: «Мам, знаешь, а я тут всякие ретрофильмы посмотрела и очень полюбила историю России. Я единственная девочка в классе, которая „Войну и мир” прочитала». И она действительно прочитала всю классику. В итоге получилась очень тонко чувствующая, образованная девочка.
Это я к тому, что не нужно здесь сравнивать – нет никаких норм, обязывающих: в десять лет ты должен знать вот это и это. В свое время знание придет, оно накопится, просто каждый ребенок воспринимает информацию в своем темпе – кто-то сейчас «в спячке», но потом он раскроется. А кто-то – такой вундеркинд – очень рано начал, а потом не показывает никаких выдающихся способностей. Поэтому надо позволить ребенку идти в собственном темпе. И не надо сравнивать его с другими.
А еще причина какого-то инфантилизма ребят в том, что мы пытаемся уберечь наших деток от страданий. Я вижу, что и я часто делала такую ошибку с первым ребенком: мне хотелось раскрыть над ним волшебный зонтик, чтобы все стрелы от него отлетали, чтобы никакого зла он не видел. Но когда ты воспитываешь дочку как принцессу, это плохо.
«Л: Рэпом интересуетесь?
Д: Честно – да, держу руку на пульсе. Я интересуюсь современной музыкой, слушаю интервью с теми людьми, которые молодежи интересны, чтобы понять, что их так зацепило. И иногда даже понимаю.
Л: То есть вам это нужно?
Д: Я стараюсь. Иногда что-то меня коробит, но я пытаюсь понять, почему ребятам это нравится.»
И если я увижу, что дети в столовой кидаются хлебом, конечно, я расскажу им о блокадном Ленинграде, подберу фотографии, которые не травмируют их психику. А когда я читаю им рассказ Толстого «Лев и собачка», мне хочется, чтобы они сопереживали. И десять лет назад все детки плакали. А сейчас читаю и думаю: может, со мной что-то не так? У деток пустой взгляд, лишь одна девочка слегка нахмурилась. А ведь мы готовим их к взрослой жизни. И если мы их не научим страдать, переживать, справляться с трудностями, они будут к этому не готовы.
Уважаемые взрослые, у вас что, легкая жизнь? Вам что, не больно, вы не страдаете? Но чтобы бороться с этим, надо душу свою тренировать. А во взрослую жизнь выходит ребенок, над которым все время был зонтик: он не видел ничего плохого, не сталкивался ни с какими грустными моментами. И он чувствует себя абсолютно беспомощным. Отсюда уход в инфантилизм, а иногда и в какие-то более страшные вещи.
Но, бывает, родители говорят: «Мы запрещаем давать нашим детям контент про негатив и страдания». И это самое плохое, что вы можете сделать для своего ребенка. Жизнь – она разная, надо потихонечку учить держать удар, встречаясь с какой-то несправедливостью, с какой-то подлостью.
«Л: У Юрия Павловича Вяземского в произведении «Шут» герой говорит: «Я педагог по призванию, а он – по недоразумению». Вы бы с таким разделением согласились?
Д: Соглашусь. А еще есть люди, которые пошли в учителя, чтобы иметь некую власть.
Л: А вы с такими, как директор, сталкиваетесь?
Д: Бывает.
Л: И вы терпите их? Или увольняете?
Д: Если я понимаю, что это профнепригодность, которая может покалечить психику ребенка, – пытаюсь убедить, что этому человеку не стоит работать в школе.»
Знаете, мне понравилась фраза, что хороший человек – тот, который может на себе остановить цепочку зла. И я к себе это очень часто применяю. Кто-то истрепал мне нервы на работе: первое, что хочется, – сорвать на ком-то зло. Тут я беру паузу: подышала, подумала – не хочу распространять эту волну, потому что, если я буду срываться на учителей, учителя – на детей, дети – на родителей, эта цепочка зла будет бесконечна.
Особенно я стараюсь быть терпеливой и с пониманием относиться к родителям. И вообще мне кажется важным, чтобы в образовании работали учителя, у которых есть дети или внуки, – чтобы они не отрывались от земли.
Я люблю родителей, я их жалею, наверное. Мне кажется, им трудно: жизнь сложная, стрессов много, и независимо от того, один у них ребенок или больше, я чувствую у них порой какую-то беспомощность. И эта беспомощность иногда выражается в агрессии по отношению к нам, учителям. Мне кажется, это ужасно. Я вообще не люблю это разделение: родители по одну сторону баррикад, школа – по другую. Нет, я всегда говорю: мы же вместе делаем одно дело, давайте договариваться.
А вообще, педагоги – люди очень ранимые, это все-таки особая категория. Иной раз не подберешь нужное слово, не похвалишь, как-то не поддержишь – они очень болезненно это воспринимают.
Когда ты делаешь замечание, ты должен быть предельно корректен, и ни в коем случае нельзя переходить на личности. Это раньше на родительских собраниях можно было при всех сказать: виноваты Иванов, Петров, Сидоров. Сейчас – ни в коем случае. Ты не можешь назвать при всех фамилию «проштрафившегося». То есть проблемы конкретного ребенка ты решаешь с конкретной семьей, и это, наверное, правильно. И надо подбирать слова.
Но не должно быть и безнаказанности, мы должны учить ребят жить по правилам. И вообще, мне кажется, большая ошибка последнего времени – ставить ребенка во главу угла. Вот поставишь его в центре, и все взрослые вокруг него вращаются, и учитель тоже. А потом получается, что сорокалетние умные люди не могут поставить на место и заставить жить по правилам семилетнего пацана. Почему вдруг такая беспомощность?
Искусственно создавать дистанцию между учителем и учеником – это плохая история. Я за общение, за дружбу. Понятно, что она все равно должна быть в каких-то рамках, потому что мы разные по возрасту, по культуре. Но что тут важно? И твой ребенок, и ученик – он должен понять, что ты в первую очередь человек.
Я раньше тоже была такая «идеальная мама», и я должна была оставаться «идеальной» и на работе, и дома. Но в какой-то момент я поняла, что морально не справляюсь и что это неверно. Дети видят мою «идеальность» и думают: о-о-о, ну мы-то до уровня мамы никогда не дотянем! И теперь я и своим детям, и ученикам не боюсь показаться расстроенной, мне может быть больно, я могу растеряться, я живой человек, и я это показываю и комментирую. И если это не скажется на качестве занятий, на вопрос: «Ольга Александровна, вы сегодня, кажется, чем-то расстроены?» – я скажу: «Да, ребята, к сожалению, у меня сегодня был тяжелый день, и я немножко расстроена».
Я за искренность. А дистанция – она все равно есть. С учетом возрастных особенностей. Да и опыт у тебя побольше. Естественно, ты, когда дружишь или просто общаешься с детьми, ты это учитываешь. Но не стоит эту дистанцию создавать искусственно.
Не надо стесняться быть нормальным человеком, который в принципе может ошибаться: это спасает от страхов. Вера дает мне свободу – от страха сделать ошибку, от страха, что тебя осудят, от страха потерять что-то, от страха заболеть. И когда я это осознала, я поняла, что все, что нас сковывает в жизни, – это страх, и мы в плену нашего страха. И когда ты от него освобождаешься, приобретаешь невероятную свободу.
И все-таки в нашей жизни мы готовимся и к труду, к тому, что ничего не дается легко и нужно какое-то усердие, какое-то преодоление себя, воля. Когда тебе в окно хочется посмотреть, а ты должен буковки писать. Вот этому важно научить ребенка. Да, конечно, нужно поддерживать интерес к предмету. Но нужен какой-то баланс: приоткрыл это окошечко, но чтобы увидеть, что там, надо немножко потрудиться. Я против того, чтобы превращать педагогику в анимацию: мы только развлекаем, все так весело и интересно, ой, заскучал, бедненький, – все, ему скучно, давайте сменим тему. Ну да, выписывать буквы действительно скучно. Но труд, усердие – это важно. Можно, конечно, это обыграть: «Ой, смотри, какой ты молодец, какая у тебя буковка красивая – давай ее обведем, видишь, как здорово! А давай еще сделаем рядок». Но все-таки мы заставляем ребенка трудиться, без этого невозможно. Интерес – он придет. Но все детки разные: кому-то интересна география, кому-то еще что-то, а нужно дать им какой-то минимум, обязательный для образованного человека, нравится – не нравится, но нужно. Я, например, заставляла своих читать из-под палки – сначала плохо, со слезами, а выросли все читающие.
Вообще, мне раньше всегда казалось, что любовь – это как музыкальный слух, который всем дается с рождения. Но дальше у него есть огромное количество уровней, и если ты этим слухом не пользуешься, не развиваешь, то он остается в своем зачаточном состоянии.
А ведь доказано: музыке можно научить любого, и музыкальный слух можно и нужно развивать. То же самое с любовью: нужно упражнение для души. Любить можно научиться.
Мне раньше казалось, что я так люблю людей! А потом я поняла, что льщу себе. Конечно, хорошо любить приятных тебе людей, или нейтральных, или далеких от тебя. А вот кто действительно любит людей – это те, кто открывает хосписы, работает с людьми с зависимостями, с детками, у которых сложнейшие нарушения. Вот это любовь. А ты можешь так полюбить?
Вместо послесловия: последний вопрос ведущего «Парсуны»
Легойда: Представьте: директор выясняет, что какой-то класс в полном составе прогулял урок, но, оказывается, они дружно пошли вместо урока убирать мемориал героям Великой Отечественной войны. «Наказать нельзя похвалить» – где вы поставите знак препинания?
Дмитриева: Я бы и не наказала, и не похвалила. Я бы, безусловно, с ребятами поговорила, сказала, что это замечательно, что мы ухаживаем за памятниками, что это очень нужно, но в следующий раз, если решите это сделать, вы с нами посоветуйтесь, мы выберем более удачное для этого время и вместе с вами сходим. Поэтому не знаю, какой здесь знак препинания.
Книги, которые рекомендует прочесть Ольга Дмитриева
Педагогическая классика:
1. Януш Корчак. Как любить ребенка
2. В. А. Сухомлинский. Сердце отдаю детям
3. К. Д. Ушинский. Человек как предмет воспитания
4. А. С. Макаренко. Педагогическая поэма
5. Труды Л. С. Выготского и Ш. А. Амонашвили
Только счастливый родитель может воспитать счастливого ребенка! Для себя, своего развития и мудрости:
6. Эрих Фромм. Искусство любить
7. Виктор Франкл. Сказать жизни «да»
8. Эрик Берн. Игры, в которые играют люди. Люди, которые играют в игры
Классическая русская литература как надежная опора в деле воспитания. О вечных ценностях читаем всегда:
9. Ф. М. Достоевский, Л. Н. Толстой, А. С. Пушкин, А. П. Чехов, Н. В. Гоголь
Детская литература:
Воспитывая ребенка, нужно помнить, каким ты сам был в детстве! Посмотреть на мир глазами ребенка помогут детские писатели:
10. В. Ю. Драгунский, С. В. Михалков, С. Я. Маршак, В. А. Осеева
11. А. Г. Алексин («Безумная Евдокия»), Н. Н. Носов и другие
12. Валентин Распутин, «Уроки французского» – производит сильное впечатление на ребенка старшего возраста
Иван Есаулов. Вера – это страшный дар свободы
Иван Андреевич Есаулов – доктор филологических наук, профессор Литературного института им. А. М. Горького.
Вместо предисловия: первый вопрос ведущего «Парсуны»
Легойда: Хочу обратиться к вам с вопросом, с которого мы начинаем писать «парсуну» гостя: как вы сегодня, здесь и сейчас, отвечаете на вопрос, кто вы?
Есаулов: Я, так сказать, мышь мужского рода, который сидит в филологической норке, никого не трогает и занимается весьма мирным делом: описывает русскую литературу как часть русской культуры, которая базируется на православной вере. Вот, собственно говоря, и все. Но глубоко мною почитаемый Михаил Михайлович Бахтин всегда настаивал на том, что взгляд на себя сугубо изнутри неточен. И правда, в одном академическом институте, когда обсуждали мою кандидатуру, очень известный человек вдруг громогласно сказал: «Это же контрреволюция!» Поэтому, может быть, я и в самом деле филологический контрреволюционер.
* * *
Что такое вера? Это страшный дар свободы. И будет ли гарантированная награда или нет, я до конца не знаю. У меня нет такого билетика, который гарантирует спасение. Это совершенно нормальная ситуация, но очень тревожная. Да, вера делает человека свободным. Но ведь очень часто эта свобода оборачивается катастрофой. Даже в воцерковленных семьях, у потомственных, так сказать, левитов.
Мы не можем отказаться от своего места в истории, от своего места во времени. И вот эта дистанция, отделяющая нас от прошлого, – она может быть употреблена как во зло (посредством постмодернистских игр), так и во благо. Человек, находящийся во временном потоке, как правило, не способен его оценить не то что во всем масштабе, но даже в основном. Он может, конечно, угадывать, может строить гипотезы. Но он – часть этого процесса, поэтому какими бы бурными ни были события, все-таки подлинный их смысл выявится позже.
Пример истории, горестный для нас: почему с такой легкостью во время Первой мировой войны русский царь был сброшен с капитанского мостика? Каждому было понятно, чем это грозит, но современникам – очень высокоумным, очень просвещенным, блестящим деятелям Серебряного века – казалось: поскольку Россия так мощно вступила в XX век, то ничего ужасного от этой смены не произойдет, только лучше будет. Они верили в это. За исключением тех немногих, которые, находясь в церковной ограде, все-таки здраво на это смотрели и опасались того, что, к сожалению, и произошло.
Все наши авторы XVIII века были верующими православными людьми. Это во Франции эпоха Просвещения была с большой примесью атеизма. Но не у нас в России. Дело ведь не в том, есть в тексте церковь или только стаи галок на крестах, как в «Евгении Онегине» Пушкина. Мне кажется, корни нашей литературы Нового времени следует искать в древнерусской, православной словесности. Она вся, в сущности, призывает человека к спасению его бессмертной души.
Конечно, русская литература мирового уровня, которая называется у нас «классической», создана грешниками: и Достоевский грешник, и Пушкин, и Гоголь. Но грешниками, которые все-таки знают, что они – грешники, но есть и святость. Для меня это принципиально. И дело здесь не в отражении каких-то повседневных реалий. Как говорили некоторые критики, народность не в сарафане, а в духе народа. И русская классическая литература, мне кажется, выразила – очень часто в подтексте – вот этот православный дух народа, такое его мирочувствование. И это главное.
Тургенев воспринимал потерю и затем отсутствие веры как личное несчастье. В его произведениях, в тех же «Записках охотника», вопреки ложному о нем представлению, как раз показан верующий русский человек, целая галерея этих людей. Но сам он мучился от этого своего неверия и ничего с собой сделать не мог. Конечно, его очень жаль, когда он пишет в финале «Первой любви»: «…мне стало страшно за Зинаиду, и захотелось мне помолиться за нее, за отца – и за себя». И мне кажется, что мы и должны за него помолиться. Раз он это осознавал как такую потерю.
Я считаю, что мы, филологи, должны быть более смиренными. Как, на каких весах может филолог определить личную веру того или иного писателя? Это уже покушение на Суд. Но разве дело филолога судить? Мы работаем с текстами. А «определять» итоговые судьбы писателей, и самонадеянно отправлять их, фигурально выражаясь, в рай или в ад, и писать об этом… Знаете, у меня это просто вызывает возмущение.
У советской литературы иная доминанта, чем у русской классической. Но говорить, что вся она безрелигиозная, я бы не стал. Просто она бессознательно ориентируется на рождественский архетип – конечно, в советском изводе, – а не пасхальный.
Скажем, «Алеша Бесконвойный» Шукшина. Прекрасный текст. Герой, фронтовик, все время пытается что-то «самое главное» о человеческой жизни вспомнить, он своей эксцентричностью как бы крайне своеобразным образом, но продолжает традицию русского юродства. Там гимн не работе, а бане. Но что такое баня? В русской традиции это телесное очищение, а затем, в воскресенье, – в храм. Для героя Шукшина баня – священнодействие. Но зачем оно? Он пытается понять, что будет там, за пределами смерти: лежит в этой своей бане и думает. Никто ему не сказал. Он человек, которого лишили русской культурной памяти. И сам Шукшин мучился, и герои его мучаются и не понимают почему.
Мерить катехизисом литературу нельзя. Это другая область. Надо мостики наводить. Достоевский писал, что народ плохо знает катехизис. Но выйдет поп, скажет: «Господи и Владыко живота моего» – и в этом все православие. С точки зрения катехизиса это неправильно. Но с образной, художественной это имеет свой смысл.
«Л: Вот когда я говорю «вера», у вас какой огонек загорается?
Е: У меня – сразу несколько огоньков.
Л: А со словом «церковь»?
Е: Старец Зосима – разве нет?»
Или Сервантес. «Дон Кихот» был создан как пародия – таким его видел автор, субъективно, в малом времени его жизни. Но там, может быть, помимо его воли, имеются более глубокие смыслы. Что общего у русского писателя Достоевского с испанцем Сервантесом?
Скажем, в «Божественной комедии» Данте ярусы ада, ярусы чистилища, ярусы рая. А в монастырской поэмке Ивана Карамазова этих ярусов нет: вот оно – спасение, и рядом вот она – погибель. Потому что нет «промежуточного» чистилища. И у Сервантеса что-то похожее.
Вспомним «луковку», ухватившись за которую человечество может спастись. С догматической точки зрения это – метафора. Я, конечно, не знаю и не могу знать, все ли грехи отпустятся. Это не гарантировано. Но надежда на эту луковку все-таки имеется. И я всей душой с Достоевским.
Вот и Сервантес, который сам был воином и, наверное, убивал, создал произведение, в котором все-таки лик Христов проявился и в грешных людях. Значит, не все безнадежно. Значит, надежда есть.
Я не всегда был филологом. После школы я год проработал в Ачинске на глиноземном комбинате. Я был таким книжным мальчиком, хотя и занимался спортом. И, конечно, в 17–18 лет такого рода погружение во взрослую жизнь было для меня довольно травматичным – Ачинск был город довольно криминогенный. Но мне просто хотелось проверить, могу ли я.
Я очень поздний ребенок, отец у меня 1909 года рождения, он еще застал Российскую империю. И мне хотелось вырваться из семейной опеки. Я считаю, что эта своеобразная закалка в дальнейшем мне помогла. Скажу откровенно, я без нее даже не знаю, как и выжил бы, – такие непростые катаклизмы были у меня в жизни. Но тогда, оказавшись во «взрослой» жизни, я уже через месяц подумал: «Боже мой, что я здесь делаю?! Я уже все понял».
«Л: А вы можете выключить в себе филолога?
Е: Ой, боюсь, что это уже все. К сожалению. Поэтому я так слабо разбираюсь в современной литературе.
Л: Чтобы в неловкое положение никого не ставить?
Е: Ну, когда ныне живущие писатели хотят, чтобы о них написали, я отвечаю искренне: «Знаете, я бы мог написать, но в принципе вам это не понравится». – «А почему вы так уверены?» – «Ну, потому что я обычно описываю произведения людей, которые уже умерли».
Л: И сразу…
Е: …сразу мир и дружба.»
Для меня кротость и смирение – очень близкие понятия. Это то, чего мне ужасно не хватает. Мне отец, который до войны всегда говорил: нужно терпение и смирение. А потом на него было два доноса, и он должен был уехать в Сибирь и полностью поменять жизнь, потому что он побывал в плену. Но со мной он обо всем этом не говорил, ведь по возрасту я годился ему во внуки и к тому же был очень нетерпелив, несмиренен. И всегда с ним полемизировал. Это было ужасно. У нас совершенно не совпадали картины мира. Подростком я исходил из таких, знаете, книжных советских представлений о «должном».
Михаил Пришвин в 1933 году назвал «Капитанскую дочку» своей Родиной. Историческая Россия обрушилась, он видит, как взрывают храмы, и пишет в дневнике: «Наконец-то дожил до понимания „Капитанской дочки”. Моя Родина – не Елец, где я родился, не Петербург, где я наладился жить, моя Родина – эта повесть Пушкина „Капитанская дочка”». И главный стержень там, конечно, милость. Причем эта милость объединяет Пугачева и Екатерину. Понимаете, не законнически оправдать, а помиловать. Это для меня важный нюанс.
У нас, к сожалению, популярна версия Юрия Михайловича Лотмана, который противопоставил народ и дворянина Гринева, хотя они живут – в последней глубине своей – одними и теми же русскими христианскими ценностями, что и понял Пришвин, когда эти ценности были обрушены.
Как-то в одном интервью я сказал, что, желая похвалить Достоевского, говорят, что он – наш современник. А я протестую. Да еще захотел ли бы он быть нашим современником? Вы что, этим поставили ему «пять» в гордыне своей? А ведь вполне возможно, что то, что показано у него в «Бесах», на самом деле еще только будет. Это, конечно, антинигилистический роман. Так его и восприняли современники. У нас публика верила в прогресс, а Достоевский не верил – и был прав. Но, помимо этого, там много других смыслов. И многие из них не укладываются в наше «малое» время, а не только во время современников Достоевского. И может быть, даже не наши дети, а наши внуки увидят воочию, что имел в виду автор, когда писал этот роман.
Там ведь и Шатов – народ, и Верховенский – народ, и Ставрогин – тоже народ. Мне кажется, нельзя говорить о народе, сводя его к простонародью. А те люди, которые строили Россию, – они не народ? Это тот же самый наш народ, просто разные его ярусы. И верят эти ярусы по-разному. И жизнь, в том числе и церковную, воспринимают по-разному. И не надо неграмотной бабушке подсовывать двенадцать книг Иоанна Златоуста. Это надо понимать: русский мир – он разноцветный, он устроен разнообразно, как разнообразна сама народная жизнь.
Вот и Островский показывает не только и не столько «мир русского купечества» – я на этом стою! – а мир русского человека. Иначе его не ставили бы сейчас в театре. И Пушкин показывает не «мир дворянства своей эпохи»: в том же Онегине читатель должен увидеть себя, а не говорить – вот, мол, какие они были неправильные, «лишние», эти дворяне. И без подобного вживания не будет и понимания.
Вместо послесловия: последний вопрос ведущего «Парсуны»
Легойда: Относительно недавно я познакомился с книжкой современного итальянского педагога и дантолога Нембрини, которая в русском переводе называется «Данте, который видел Бога». Там есть такая мысль: «Жизнь становится адом, когда я пригвождаю тебя к твоему злу. Я вижу в тебе тот или иной изъян и распинаю тебя на нем. Это и есть ад. Мы распинаем друг друга на наших недостатках, на нашей ограниченности и скудости». «Согласиться нельзя возразить» – где вы поставите знак препинания?
Есаулов: После первого слова.
Книги, которые рекомендует прочесть Иван Есаулов
1. В. Н. Аношкина-Касаткина. Православные основы русской литературы XIX века. Москва, 2011
2. О. А. Бердникова. Так сладок сердцу Божий мир: Творчество И. А. Бунина в контексте христианской духовной традиции. Воронеж, 2009
3. И. А. Есаулов. Категория соборности в русской литературе. Петрозаводск, 1995
4. И. А. Есаулов. Пасхальность русской словесности. Москва, 2004, 2020
5. Б. Н. Тарасов. Куда движется история? (Метаморфозы идей и людей в свете христианской традиции). СПб., 2001
6. В. Н. Захаров. Имя автора – Достоевский: Очерк творчества. Москва, 2012
Андрей Золотов. Мне иногда кажется, что очередной юбилей Моцарта будут организовывать сальеристы
Андрей Андреевич Золотов – профессор, вице-президент Российской академии художеств. Заслуженный деятель искусств, профессор (с 1999 года преподает в Высшем театральном училище им. М. С. Щепкина при Малом театре России). Почетный профессор Московской консерватории им. П. И. Чайковского, Московского академического художественного института им. В. И. Сурикова и Художественно-промышленного университета им. Строганова, искусствовед, автор книги «Сад Дебюсси. Эпические мгновения из жизни искусств».
Вместо предисловия: первый вопрос ведущего «Парсуны»
Легойда: Как вы знаете, я всегда прошу гостя представиться. Как бы вы ответили на вопрос, кто вы?
Золотов: Это едва ли не самый сложный вопрос. Я вот уже сколько лет сам себе его задаю: а, собственно говоря, кто я такой, чем занимаюсь? Но если для дела, то прежде всего я писатель, с важным добавлением – писатель об искусстве. В первую очередь это музыка и изобразительное искусство, а также театр и литература. И, наконец, я – импровизатор. Помните, у Пушкина в «Египетских ночах»: «Но уже Импровизатор чувствовал приближение Бога». Это дивная строка… Я высочайше ценю фильм выдающегося русского кинорежиссера Михаила Швейцера «Маленькие трагедии», в который вошли мотивы «Египетских ночей».
* * *
Я общался с замечательными священниками, в том числе с протоиереем Всеволодом Шпиллером. И никто из них никогда меня ни во что не втягивал, не толкал, не убеждал, мы нормально разговаривали – и все. Человек очень драматичной судьбы, священник Александр Киселев – он меня и крестил, – бывал у нас дома, замечательно общался с моим отцом Андреем Ивановичем Золотовым, ветераном Великой Отечественной войны, майором, членом партии с 1926 года. Когда освящали нашу квартиру, отец даже помогал священнику – он все знал: что, куда, как. С детства. Это просто в нем было. Удивительно! У этого поколения было какое-то очень свободное, ощущение существа жизни, существа взаимоотношений. А формы – они были то такие, то другие, но существа дела это не затрагивало.
Помню, после развенчания культа личности прихожу я домой, а мой отец у книжного шкафа на коленях выбрасывает брошюры с речами политических деятелей, которые я для порядка покупал. Я говорю: «Ты чего, это же история». А он посмотрел на меня «содержательно» и говорит: «А… Отменено». И в этом «отменено» – спокойно, без раздражения – было какое-то величие.
Сейчас вопрос веры для культуры, для искусства, на мой взгляд, едва ли не главнейший, и по этой линии идет разделение. Помните великое «верю – не верю» Станиславского? Был в моей жизни период, когда я относился к этому как к красивой формуле. Но я уже давно понял: нет, это исчерпывающее высказывание, касающееся не только сценических или вообще всякого рода искусств. Вопрос: я верю или не верю? Вот и все. Вот вы – актер, композитор, художник – создаете произведение, и я чувствую, что за этим есть нечто. Либо я понимаю, что за этим ничего нет, кроме определенного профессионального мастерства и желания показать свои физиологические возможности, помноженные на профессионализм.
Опыт приходит, талант – ну, тут уж что Бог дал, но его можно пестовать и развивать. Но ради чего? Ну написали вы книгу, но почему я должен ее читать? Я совершенно не обязан это делать, у меня много других дел. Однако я читаю Астафьева и Распутина, Михаила Рощина и Леонида Зорина. Но если я читаю вашу книгу, я должен верить, что не зря потрачу на это часть моей жизни, понимаете?
Надежда и вера способны исполняемому вами произведению подарить то, чего в нем даже нет. Если вы его так осмысливаете, так додумываете, значит, в нем что-то было, что вы сделали его своим. Евгений Александрович Мравинский, этот гениальный человек и великий дирижер XX столетия, своей внутренней религиозностью и художественной страстью освятил все, что делал.
Почему во всем мире так любят и ценят русское искусство? Потому что в нем можно увидеть, почувствовать, найти, уловить то, чего нет ни у кого другого. Посмотрите на портрет Тургенева работы Репина. Какая мне разница, кто он, написал ли он «Отцы и дети» и все остальное или нет? Передо мной сидит мужчина со своей колоссальной трагедией. Не знаю, бывали ли вы в Буживале, но я просто вижу этот домик, где он жил, и рядом женщину, которая так на него повлияла, – ужас, ужас! Но это, конечно, мое восприятие.
Произведение искусства должно быть убедительно. Оно должно вас захватить, задеть, иначе ничего не получается. Мравинский часто говорил: «Тут у меня не все додумано». Он был очень верующий, глубоко чувствующий человек. Так вот он утверждал, что точность и есть убедительность. При этом не обязательно то, что вам не нравится, – плохо, а то, что нравится, – хорошо. Но мы имеем право на свою оценку, только не надо ее всем навязывать.
Свиридов часто употреблял такое понятие, как чувство восторга. Он даже мне говорил: вот, у вас есть чувство восторга, но это надо в себе хранить, это с годами проходит. Что он имел в виду? Это не – ах, ах, как все замечательно! Наоборот. Чувство восторга – это открытость к восприятию. Я готов вас понять, я хочу вас понять, вы мне интересны. Мне кажется, лучше и в духе возвышать окружающих людей, даже если потом, может быть, придется сказать: ну да, я ошибся.
Я говорю студентам: «Вы должны ощущать себя великими людьми». Не потому, что вы лучше других. Просто надо воспитывать и вообще ощущать в себе масштаб личности, голос развивать. Сегодня ведь все друг друга видят и не слышат. Я уже не могу – за редчайшим исключением – по голосу узнать того или иного артиста. А появляется на сцене Соломин в «Горе от ума» – и все, сразу все меняется. Почему? Не потому, что он такой замечательный, известный, я его в кино видел. А потому, что он с собой что-то приносит. Он выходит на сцену не из кулис, а из какой-то особой жизни, из жизни своего героя…
«Л: А может произведение искусства быть гениальным, если оно не дает надежду, а отбирает?
З: Сложный вы человек, Владимир Романович.
Л: Это не я, это в сценарии написано.
З: Скорее всего, гениальное произведение, даже если кажется, что отбирает, наверное, все-таки не отбирает. А если оно лишает надежды, то оно не гениальное. Может быть, очень талантливо сделанное, но… Вообще, со словом «талант», тем более «гений», надо обращаться очень осторожно. Я, например, в лучшем случае говорю: человек с чертами гениальности.»
Великодушие – это способность любить и прощать. А прощение связано с пониманием. Это не механический процесс. Вы как бы перевоплощаетесь в этого человека, стараетесь понять, почему он это сделал. И что это все-таки в нем не главное. Представьте, вы давно с кем-то общаетесь, у вас уже сформировалось какое-то мнение об этом человеке, и вдруг какой-то неожиданный всплеск негатива против вас. Вам это очень больно, вы этого не ожидали, вы этого даже понять не можете. Но значит, что-то в вас не то и не так, что дало ему повод не так вас понять, но повод-то дали вы. Не на совсем же пустом месте накатил на него этот негатив против вас.
Начальника лучше иметь одного. Причем такого, с которым легче договориться. Или такого, который меньше тебя понимает в твоем деле. Но пугает тенденция иметь повсюду менеджеров – какие-то они немножко устрашающие, эти управленцы. Потому что сути дела не ведают, или недостаточно ведают, или ведают не с той стороны.
Обязательно ли любить искусство? Да не обязательно. Можно ли обойтись без него? Можно. Только с ним лучше. Душа становится более воспитанной. В моей книге о Свиридове есть один текст – замечательное высказывание нашего великого композитора «О назначении искусства в России». И начинается оно словами: «Искусство несет в себе божественную тревогу. Правда, оно обречено на непонимание или недостаточное понимание в обществе, в этом беда и искусства, и общества. Но искусство «обречено» и на сердечную любовь множества людей, миллионов отдельных личностей, сливающихся в представлении о целом народе».
А дальше – о том, что Александру Блоку принадлежит простая, но глубокая мысль: для того чтобы создавать искусство, надо уметь это делать.
По мысли Георгия Васильевича Свиридова, дело художника – создание самого искусства, создание шедевра. Качество созданного, долговременность воздействия – вот единственное мерило ценности искусства. И это мерило вечно и едино.
Вот редкостно ценная мысль Свиридова: «Роль искусства в России, его художественная и нравственная функция немного иные, чем в других мировых пространствах. Мы склонны придавать искусству совершенно особенное значение, мы верим в его духовное предназначение, возвышающую и преобразующую силу. Влияние России на мир ощущается многими прежде всего как нравственное, культурное, художественное влияние, влияние возвышающее. Воздействие же мира на Россию – всегда испытание».
Так что искусство несет в себе божественную тревогу!
Тут одна очень известная дама «из мира искусства» – я сам слышал – сказала, что искусством будет то, что мы назовем искусством. Вот это уже очень опасно.
Любовь – это таинственная сила, которая позволяет многое понять, многое простить, верить и в то же время не потерять уважения к самому себе. Любовь одухотворяет, прибавляет сил во всех ситуациях. Она обладает удивительной жизненной энергией, грандиозной жизненной силой. Любовь держит людей вместе даже на расстояниях, равных вечности. Любовь – это ниточка между нами. Святослав Теофилович Рихтер как-то рассказывал, как посетил Марию Каллас в Париже незадолго до ее кончины. И, провожая его до двери, она сказала: «Не теряйте нить между нами». Это замечательно!
Но любовь в каком-то высшем смысле – чувство трагическое. То, что в ней открывается, требует соответствий. Но соответствий может не быть, а любовь все равно есть.
Мы очень часто говорим об ответственности. Нам ее не хватает во всех областях жизни. Так вот, любовь – это и ответственность, и вина. Как у Твардовского: «Мать-земля моя родная, ради радостного дня ты прости, за что – не знаю, только ты прости меня!» Вот это «прости, за что – не знаю»… Не за то, что дорогу не там перешел или деньги взял и забыл отдать. «Прости, за что – не знаю» – это удивительное состояние и есть любовь.
Но творчество может питать и ненависть. Или скорее страх. Конечно, моцартовского полета не будет, но можно создать что-то очень профессиональное. Очень многое в искусстве создано из состояния нелюбви, из понимания того, что любви тебе не дано. Свиридов в наших беседах оперировал понятием «сальеризм». Он очень распространен в художественной среде. Мне иногда даже кажется, что очередной юбилей Моцарта будут организовывать и проводить сальеристы.
У Мравинского есть в дневниках такие поэтические заметочки, или нотатки – может быть, это стихотворение в прозе, – и некоторые он мне читал своим особенным, выразительным голосом. Одна была такая: «Одиночество в молчании на часок – радость. Одиночество в молчании надолго – удушье, тюрьма. Одиночество в молчании навсегда – могила. Но там не будет времени, там не будет навсегда».
Я своим студентам говорю: кого бы вы ни читали, какого бы великого писателя – Толстого ли, Достоевского, кого угодно, – это не значит, что он прав. Вы должны понять, что он хотел сказать, почему именно в этот момент ему хотелось это сказать и как он это сказал. А если еще это солидарно с вашим ощущением – тогда совсем замечательно.
В Послании апостола Павла к Римлянам есть такие слова: «Во время долготерпения Божия, к показанию правды Его в настоящее время, да явится он праведным и оправдывающим верующего во Иисуса». Слово «время» тут даже напечатано особым шрифтом. Вот и нужно, чтобы настоящее время укладывалось во время долготерпения Божия, а не выпадало бы из него… Не надо идти «в ногу со временем». Нет, надо идти в то время. Тогда все будет хорошо.
Вместо послесловия: последний вопрос ведущего «Парсуны»
Легойда: Вы, конечно, прекрасно знаете и помните все сложности, которые возникали по линии искусство – религия, начиная со скандальной выставки «Осторожно, религия» и вплоть до постановки оперы «Тангейзер» в Новосибирске. И вот представьте, вы – заместитель министра культуры, к вам приходят и просят провести выставку известных художников, а вам ясно, что у верующих она вызовет серьезный протест. И только в вашей власти разрешить эту выставку или как-то убедить их отказаться от нее. Где вы поставите точку: «Разрешить нельзя запретить»?
Золотов: После «нельзя»: разрешить нельзя, запретить.
Книги, которые рекомендует прочитать Андрей Золотов
1. Н. В. Гоголь. Выбранные места из переписки с друзьями, глава 14 «О театре, одностороннем взгляде на театр и вообще об односторонности»
2. Томас Манн. Доктор Фаустус
3. Чингиз Айтматов. И дольше века длится день (издание, где прибавлена новая глава «Препоручение Богу»)
4. И. Е. Репин. Далекое близкое
5. А. Г. Габричевский. Морфология искусства
6. Н. А. Дмитриева. Краткая история искусств
7. П. П. Муратов. Письма об Италии
8. Г. Г. Нейгауз. Об искусстве фортепианной игры. И собрание его статей, составленное Яковом Мильштейном
9. А. А. Золотов. Сад Дебюсси. Эпические мгновения из жизни искусства. Книга-критика в двух частях, 2021
10. А. А. Золотов. Чистая музыка из русской жизни. К Свиридову: избранные страницы, 2015
Лев Карахан. Мы живем в эпоху, когда человек восторжествовал, но потерял смысл
Лев Маратович Карахан – кинокритик, киновед, журналист, редактор, продюсер.
Вместо предисловия: первый вопрос ведущего «Парсуны»
Легойда: Я хотел бы вас попросить – по уже сложившейся традиции – представиться, ответить на вопрос: кто вы?
Карахан: Не буду вас обманывать, я видел ваши передачи и к этому традиционному у вас вопросу в принципе был готов. Мне бы хотелось остаться Львом Караханом. Потому что если я скажу «мыслящий тростник» или «человек дождя», то где-то близко будет и «Чингачгук Большой Змей».
* * *
Вера – это то, что внутри тебя, она не поддается сиюминутным воздействиям, это нечто устойчивое. Это то внутреннее притяжение, которое всегда с тобой, как притяжение Земли. Произведение искусства может эту веру испытывать, но это не значит, что оно может ее поколебать. Я думаю, запретных тем не существует, все зависит от уровня их художественного разрешения. Скажем, с евангельскими сюжетами связано очень много такой «олеографии» (особый способ печатания картин масляными красками на бумаге. – Прим. ред.), когда есть впечатляющая картинка, но нет вообще никакого понимания, что, по сути, на этой картинке происходит. У Мела Гибсона, например, была попытка предложить свою версию евангельского сюжета. Достаточно, кстати, распространенную. Но дело же не в самих испытаниях, которые на наших глазах в муках переживает Иисус! Гибсон в фильме «Страсти Христовы» делал акцент исключительно на плотских, физических страданиях Спасителя. При этом в стороне оставалось главное: «Аз есмь Истина». И это, конечно, невероятно обедняет образ Христа.
Когда моя жена, Татьяна Иенсен, делала с протоиереем Максимом Козловым книгу «400 вопросов», она всех опрашивала: а какой бы вопрос задали вы? И наш сын Алексей, тогда еще подросток, сказал: «А что бы сам отец Максим спросил у Христа, если бы Его встретил?» Не помню точно, но смысл ответа был в том, что встреча со Христом, с Истиной сама по себе уже снимает все вопросы.
Вот эта абсолютная ясность в понимании мира, к которой мы можем только стремиться, и должна, по-моему, всегда хотя бы брезжить в тех случаях, когда кто-то решается говорить о Христе. Иначе мы придем к настоящему произволу, который и по сей день во многом подогревает достаточно вольное обращение с Истиной, спровоцированное в том числе и такими великими писателями, как Толстой или Чехов. Ведь они очень сложно искали свой путь к Истине на рубеже XIX–XX веков, когда вера пошатнулась. А их влияние и по сей день чувствуется в представлениях современного человека о вере.
Чехов для этих представлений особенно важен. Мы вообще, мне кажется, недооцениваем и не понимаем до конца ту гигантскую роль, которую он сыграл в формировании современного интеллигентского сознания.
Мои бабушки всегда повторяли знаменитые чеховские «та-ра-ра-бумбия, сижу на тумбе я» или «а Епиходов кий сломал», но это – так, внешнее. На самом деле некоторый общий расхожий атеизм, который был им свойственен, пришел как раз вместе с Чеховым, потому что вся его «теория малых дел», на которой основана сама по себе замечательная чеховская этика, связана с уходом от общих вопросов или с попыткой дать на них конкретные, как говорил Чехов, «практические» ответы. Но общие вопросы – это и есть вопросы об Истине и об истинности того, во что мы верим. И когда мы ограничиваем этот разговор чисто практическими ответами, мы обедняем наше понимание и нашу веру.
Не надо искать у Чехова каких-то христианских смыслов. Чехов достаточно ясно в свое время сказал, что вид «интеллигентного верующего» его изумляет. Не в хорошем смысле, естественно. Надо отдавать себе отчет в том, что интеллигентность и вера в Бога были для него несовместимыми понятиями. Это не умаляет достоинств Чехова-художника, но мы часто пытаемся приспособить его к сегодняшнему дню, особенно когда возникает некая потребность в компенсации духовного голода. А Чехов на самом деле сыграл в свое время огромную роль в том, чтобы, исключив метафизику, сделать веру исключительно вопросом этики.
Безусловно, советский кинематограф – великий, это не требует доказательств. И больше всего он связан с надеждой. Потому что категории прошлого и даже настоящего были подчинены категории будущего. Если же говорить о сегодняшнем дне и о современном кинематографе, то именно категория будущего в значительной степени редуцирована. Я недавно читал сборник интервью замечательного поэта и публициста Ольги Седаковой, и мне очень близка оказалась мысль: чтобы надежда вообще каким-то образом появилась в твоем сознании, тебе надо понимать смысл существования.
А сегодня борьба со смыслом является чуть ли не самой главной задачей. Меня тронула одна цитата, которую я нашел в интернете. Знаменитая лютеровская формула «На том стою, не могу иначе» в постмодернистском контексте иронически перефразирована так: «На том стою, могу иначе». Вот и уходит смысл. А строчку Пастернака – «Во всем мне хочется дойти до самой сути» – тогда тоже нужно поменять: «Во всем мне хочется уйти от самой сути». Постмодерн сегодня – это уже давно не теория и не радикальное искусство. Это – быт.
Мне кажется, эпоха постмодерна вовсе не закончилась, хотя многие стараются ее похоронить. Делают это скорее из нежелания признавать, что это не стиль и не конкретное эстетическое явление. Это мировоззрение, которое является логическим продолжением Нового времени, поставившего человека на место Создателя. И сегодня это, безусловно, имеет продолжение: человек восторжествовал, но в конце концов потерял смысл, истину.
«Вера, надежда, терпение, прощение, любовь» – это важнейшие категории из молитвы Оптинских старцев. Вера, потому что надежда; надежда, потому что терпение; терпение, потому что прощение; и прощение, потому что любовь. Между этими категориями очень легко поставить «потому что». Получается такое единое молитвенное пространство. Где-то внутри этого пространства и стоит искать ключевые жизненные смыслы.
Когда-то в молодости я думал, что все дело в самоосуществлении. То есть ты должен проявиться до такой степени, чтобы не было, как говорил Николай Островский, «мучительно больно за бесцельно прожитые годы». Но что, собственно, я собирался «самоосуществлять» и что такое я сам — эти важнейшие вопросы оставались за скобками.
Другое дело, что терять время действительно не стоит. Сейчас есть такое понятие – прокрастинация. Это то, что, к сожалению, мучает всех нас: промедление, откладывание, подмена главного. Прокрастинация – это и откладывание на потом личного покаяния, с которым так просто опоздать. Только избавляясь от необязательного, побочного, вступаешь на какой-то осмысленный путь, и начинается ощутимое внутреннее движение.
Возвращаясь к началу разговора, если еще не поздно, я бы назвал себя «человек идущий». Таким, во всяком случае, я бы хотел быть. Потому что, когда ты попадаешь в поле прокрастинации, движение прекращается. И движение к истине в том числе. Ты же не можешь раз и навсегда постичь истину, ты всегда движешься по направлению к ней. Это процесс. Часто пытаешься просто воссоздать в себе какой-то уже знакомый опыт постижения мира, но очень важен труд новых открытий на новых жизненных рубежах, в постоянно меняющихся обстоятельствах.
Давным-давно, когда еще учился в университете и сдавал русскую литературу, начитавшись Достоевского, я увидел интересный сон. Пылающими буквами как бы в воздухе было написано: «Выиграешь время – потеряешь дух, потеряешь время – выиграешь дух». Я, конечно, был озадачен. Поначалу думал: это к тому, что не надо никуда спешить. Но чем дольше живу, тем яснее понимаю, что речь шла скорее об историческом времени, и если ты слишком связан со своим историческим временем, если не знаешь времени внутреннего, то тогда и теряешь дух. Становишься, как говорил апостол Павел, «совопросником века сего».
Не так давно я написал большую статью про фильм американского режиссера Терренса Малика «Скрытая жизнь», который был показан в каннском конкурсе 2019 года. Фильм рассказывает про австрийского крестьянина Франца Егерштеттера, который во время Второй мировой войны отказался служить в нацистской армии и был казнен. Ну хорошо, пусть он ревностный католик, верующий и воцерковленный, но все равно психологически очень трудно понять, почему он так поступил. Наверное, самое главное в нем – это как раз высокий внеисторизм внутреннего существования. Ты не связан с конкретикой времени, и, хотя ты из него не выпадаешь, но по отношению к нему самостоятелен. Вот это очень важно. Тогда внутренняя жизнь в каком-то смысле защищена от того, что происходит вне тебя.
Эпоха постмодерна – это экзистенциальные каникулы на пороге бездны. Собственно, экзистенциализм исторически к этому и привел. Одно из самых проникновенных описаний драматичного экзистенциального опыта – это рассказ Толстого о его «арзамасском ужасе». Он же думал, что встретился со смертью, и ощутил абсолютную невозможность опереться на что-либо внутри себя. Это тот случай, когда, выпадая из исторического времени, не обретаешь себя, а оказываешься в полной пустоте.
«Л: Что такое артхаус в литературе?
К: Хороший вопрос.
Л: Наконец-то, да?
К: И не уверен, что я на него так прямо отвечу, потому что вообще вся литература – артхаус.
Л: Вся?
К: Я думаю, да. За исключением такой «подножной беллетристики».
Л: А «Три мушкетера» Дюма – это артхаус?
К: Дюма впускал в себя очень много литературных стереотипов того времени, поэтому это весьма пограничная вещь.
Л: Такой артхаус-мейнстрим?
К: Да, арт-мейнстрим.»
И вот постмодернизм сделал великую вещь – он позволил отгородиться от бездны, от пустоты, в которых так легко пропасть. Ведь что такое экзистенциальные каникулы? Я об этом не раз писал и говорил на лекциях. Это значит, тебе не надо прыгать с обрыва и вообще искать себя в «бытии к смерти», как говорил Хайдеггер. Не нужно уходить от мира, чтобы стать самим собой. Можно прекрасно существовать, зависнув на неопределенно долгое время на краю.
Есть такая новозеландская забава – банджи-джампинг, когда люди прыгают с мостов или с телевизионной башни. Можете себе представить прыжок с Останкинской башни? Но это же чистая игра с бездной: ты прыгаешь, а тебя резиночка подбрасывает обратно. В этом и состоит главный соблазн постмодернизма – превращение смерти и смертельного риска в аттракцион. Сегодня мы уже не замечаем, что, по сути, живем в огромном парке развлечений. И, в общем-то, нам неплохо удается отгородиться от бездны, на пороге которой мы находимся. Мы даже научились взаимодействовать с ней. Внутренне мы ни на что не опираемся, но нам уже и не надо забивать голову вопросами об истине, тем более учить наизусть Символ веры.
Настоящий художник – это тот, у кого есть чувство меры. Эстетики без чувства меры быть не может. Даже эстетики отвратительного. Потому что, когда отвратительное перехлестывает через край, это перестает быть искусством. Так же, впрочем, как и прекрасное должно знать меру.
Почему в истории кино что-то остается ее незыблемым фактом? Есть экспертное сообщество, которое дает первую оценку, но, даже если оценки расходятся, все равно есть то, что очевидно и тем, кому картина не нравится. То есть эта мера заложена внутри фильма, и если ты ее не принимаешь, восстаешь против нее, но ты – разумное существо, неизбежно понимаешь, что мера в этом произведении все-таки есть. Таким образом и возникает критерий. Другое дело, что есть целый корпус недооцененного, забытого кинематографа. Например, Барнет с его потрясающей «Окраиной», долгое время остававшийся в тени таких гигантов, как Эйзенштейн, Довженко, Пудовкин – этой классической триады отечественного кино.
Я недавно показывал «Калину красную» своим студентам во ВГИКе и понял, что это кино, которое тоже недорасшифровано, хотя недооцененным его не назовешь. Все воспринимают эту картину сквозь призму стереотипов: «Калина красная» – советское кино. Да никакое оно не советское! Именно в этом фильме у Шукшина возникает невероятной силы противодействие базовым представлениям советского кино, его навязчивому коллективизму и социальной демагогии вообще. Егор Прокудин – это, по-моему, прежде всего попытка понять себя в отчаянном экзистенциальном опыте.
Существует устойчивая легенда о том, что со своей «заочницей» Любой Прокудин наконец нашел свое счастье. Но этому счастью в «Калине красной» уделено… ну, две-три минуты. Потому что ровно в тот момент, когда мы видим эту «идиллию», появляются бандиты из его прошлого, и мы понимаем, что дни героя сочтены. Более того, он к этому готов, потому что ему не на что внутри себя опереться. Его трагедия в том, что он ищет праздника вовне, а внутри у него праздника нет. Прижившись у Любы, он ведь тоже не обретает желанного равновесия. Вот в чем весь ужас. Даже в момент раскаяния, когда он видит свою мать, которую не видел много лет, он все равно не находит отдохновения в душе. Это такое сухое раскаяние, которое внутри не дает устойчивого накопления. И когда Люба говорит: «Давай уедем», он спрашивает: «Куда?» Это формула, которую все мы знаем: от себя не уедешь. Но дело и в том, что Прокудин никак не может пробиться к себе, как говорил Шукшин, «вернуться к себе». Более того, когда Прокудин стоит на берегу реки, он говорит: «Может, уж лучше было не родиться?» Такая невероятная для советского кино фраза. Но ее просто не услышали.
И все, что происходит потом, – это в каком-то смысле осознанное движение Прокудина к смерти. Он же понимает, что его убьют, но не сопротивляется, идет навстречу приехавшим к нему бандитам. А ведь он умеет сопротивляться, он не слабенький мальчик, он очень опытный, сидевший человек. Но он идет, как агнец на заклание, потому что не знает, чем ему жить внутри себя, – вот в чем вся проблема. Он не находит этого мотива. И для самого Шукшина это была грандиозная проблема. И «Калина красная» – это невероятная исповедь Шукшина.
Кончаловский сначала снимал фильм «Монстр», а потом назвал его «Грех». Казалось бы, «монстр» – вот он, а где же «грех»? В этой мраморной глыбе и есть. Именно с ней связан опыт мучительного бессилия, который переживает в фильме герой – Микеланджело. Ведь у Кончаловского мы не видим гения в свете его гениальности. Даже рядом со своим великим творением – статуей Давида во Флоренции – Микеланджело выглядит не как творец-победитель, а как растерянный, утративший жизненные ориентиры несчастный человек. Глыба мрамора неподвластна ему, потому что Микеланджело у Кончаловского не может прежде всего внутренне освоить тот масштаб, с которым глыба заставила его соприкоснуться. Справедливости ради надо сказать, что на самом деле именно из такой мраморной глыбы, за работу с которой никто не брался, Микеланджело и сотворил своего грандиозного Давида.
«Л: Для вас терпение – это противопоставление историческому времени?
К: Конечно, это то, что в нас противостоит длительности, хронологии, в которую мы погружены. На самом деле мир – это же и мгновение, и вечность одновременно…
Л: И без этого невозможна любовь как открытость?
К: Конечно.
Л: Вот и у нас возникло единое пространство.
К: Это же хорошо. Особенно в том случае, если примером нам служит молитва Оптинских старцев.»
Растерянность гениального художника в фильме «Грех» – это, конечно же, растерянность главным образом самого автора фильма, который в уже достаточно степенном возрасте находит мужество в этой растерянности открыться, как в своей греховности. Но вот попытка от греховности избавиться не показалась мне обнадеживающей. Ведь Микеланджело в фильме исповедуется в том, что его творения – не иконы и молиться на них нельзя, не Всевышнему, а другому художнику – Данте. Великому творцу, но не Богу. А чтобы вернуться к Богу, «парнасской веры», как назвала ее Ольга Седакова, веры в искусство, по-моему, недостаточно. Непонимание без прямого обращения к Богу так и остается непониманием или в лучшем случае недоумением – мраморной глыбой, монстром.
Любовь – это настолько затертое понятие, что, когда говорят, что Бог нас любит, я, честно, уже не понимаю, о какой любви идет речь? Я недавно прочел «Самопознание» Николая Бердяева, описывающее его экзистенциальный религиозный опыт. Отказываясь от выморочной понятийности современного мира, Бердяев приходит к понятиям «творчество» и «любовь», которые должны проявить свою экзистенциальную сущность. Но и, опять же, я не понимаю, о какой любви, о каком творчестве идет речь? Я никак не могу соприкоснуться с хоть какой-то конкретикой этих уже ставших обиходными понятий. И тогда я начинаю расшифровывать эти «затертые» понятия через что-то близкое и понятное моему опыту, на свой страх и риск.
Мне кажется, любовь – это открытость, это внутренняя незащищенность. Я когда-то даже придумал такой термин – «прозрачные доспехи». В них мы вроде бы чувствуем себя защищенными и очень боимся от них избавиться. Но если мы от них все же избавляемся, это и есть любовь и открытость.
Мы очень часто не понимаем, что и Бог для нас невероятно открыт. Другое дело, что мы не можем к этой открытости пробиться, не можем сами снять с себя доспехи. А на открытость можно ответить только открытостью. Но пока мы подходим к этому со своими стереотипами, мы остаемся в доспехах, нам даже руку трудно протянуть – на нас наши латы давят.
При этом любому мало-мальски мыслящему человеку очевидно: то, что кажется нам защитой, на самом деле защитой не является – доспехи-то прозрачные, сквозь них всего тебя видно. И всем остальным, и уж тем более – Богу. И только упрямое непонимание того, что есть человек, позволяет ориентироваться на его доспехи как нечто сущностное. Хотя на самом деле это – поза, если хотите – парсуна. Что-то очень торжественное и невероятно значительное, вне зависимости от того, что внутри. Ведь почему приемы иконописи использовались в светском портрете? Чтобы придать значительность тому, кто может такой значительностью и не обладать.
Вместо послесловия: последний вопрос ведущего «Парсуны»
Легойда: У Сергея Фуделя в воспоминаниях есть такой фрагмент: «У нас, маловерных, есть одна тайная мысль: в Церкви, конечно, хорошо, но как же все-таки быть с Диккенсом, Рафаэлем, Пушкиным и Шопеном? <…> Сергей Дурылин как-то мне сказал: „Нельзя на одной полке держать Пушкина и Макария Великого”». Собственно, мой к вам вопрос: «Держать нельзя убрать» – где вы поставите знак препинания?
Карахан: «Казнить нельзя помиловать» – это же в любом случае приговор, а мне кажется, вся суть нашего с вами сегодняшнего разговора сводится к тому, что не надо никого ни к чему приговаривать, надо дать возможность развития. Если мы с вами воспользуемся знаками препинания в этой формуле, мы таким образом ограничим возможность движения… Давайте оставим эту фразу без знаков препинания, пусть она будет поводом для движения.
Книги, которые рекомендует прочесть Лев Карахан
Мой список книг о кино – не академический топ-лист, который можно использовать в качестве апробированного учебного пособия. Называю только те работы, которые когда-то произвели впечатление на меня самого и помогли приблизиться к пониманию киноискусства. Не все перечисленные в моем списке книги дались легко. Их понимание подчас требовало и времени, и настойчивости, и усилий. Но оно того стоило! Называю книги не в порядке убывания или возрастания их значимости, но в произвольном порядке.
Список:
1. Михаил Ромм. Беседы о кино
2. Анри Базен. Что такое кино?
3. Сергей Добротворский. Кино на ощупь
4. Франсуа Трюффо. Кинематограф по Хичкоку
5. Майя Туровская. Герои безгеройного времени
6. Виктор Демин. Фильм без интриги
7. Андрей Тарковский. Мартиролог
8. Федерико Феллини. Делать фильм
9. Юрий Норштейн. Снег на траве
10. Александр Дорошевич. Стиль и смысл
11. Зигфрид Кракауэр. Природа фильма
Татьяна Касаткина. На пути ко Христу нам придется учиться чувствовать чужие раны как свои
Татьяна Александровна Касаткина – филолог, культуролог, религиовед, писатель. Доктор филологических наук, заведующая Научно-исследовательским центром «Ф. М. Достоевский и мировая культура» ИМЛИ им. А. М. Горького РАН.
Вместо предисловия: первый вопрос ведущего «Парсуны»
Легойда: Я хотел бы вас попросить вначале сказать о себе то, что вы считаете здесь и сейчас самым главным.
Касаткина: Я филолог. Я занимаюсь вещами, которыми занимаются философы и богословы, но занимаюсь ими как филолог. То есть я смотрю на неявные смыслы, которые донесены непрямым образом.
* * *
Мои сомнения не связаны с Тем, в Кого я верю. Они связаны исключительно с теми, с кем вместе я верю. Сомнения возникают тогда, когда христиане рядом со мной не просто оказываются слишком мало христианами (это обычно и терпимо, мы все не такие, как должны бы быть), а когда они начинают утверждать, что в таком виде они как раз и есть христиане. Когда начинают утверждать свое искажение как идеальную норму. Вот тут могут возникнуть очень тяжелые сомнения.
Что же касается Того, в Кого я верю… В Советском Союзе, как вы, наверное, помните, Евангелия не было. И если ты рос в безрелигиозной семье или в семье, где бабушки еще были верующими, но старались не слишком это выпячивать, у тебя было ощущение, что вместо неба над головой крышка и никакого выхода нет.
И, однако, сколько себя помню, я знала, что реальность совершенно несводима к тому, обо что можно стукнуться лбом. Что есть Тот, Кто на меня смотрит. Вот только подтверждения этому не было. Пока я вдруг в 11 лет не прочла роман «Идиот». Я нашла в Достоевском человека, который думает так же. Это было совершенно потрясающее чувство. Я перестала чувствовать свою неполноценность, когда все думают одним образом, а я думаю по-другому. И на этом мои проблемы с верой закончились.
Вот мы говорим, что надеемся на Бога. А ведь еще очень важно, что Бог на нас надеется. На каждого из нас. Мы чаще говорим: «Помоги, Господи!» А я думаю, – возможно, это прозвучит наивно или нагло, – что иногда можно бы и спросить: «Господи, чем я могу Тебе помочь?» Потому что все-таки здесь мы Его руки, других-то нет. И все, что Бог делает на земле, Он делает через нас. И так или иначе, хотим мы или не хотим, мы все равно в этом участвуем. Но когда мы не хотим, мы, как правило, участвуем страдательным образом. А можно ведь участвовать и действенно. И кому-то это удается. Вот Федору Михайловичу Достоевскому удавалось.
Я думаю, критерием подлинности искусства является способность передать в точности то, что автор желал передать. То есть искусство – это все-таки в первую очередь ремесло. Вопрос в том, что именно автор желал передать.
Конечно, если мы говорим о христианском искусстве или о философском искусстве, об искусстве, которое будет жить долго, потому что будет нужно человеку, то это искусство, которое дает надежду. Правда, тут хорошо бы еще понять, что такое надежда. Впрочем, христиане это знают, потому что они надеются не на что-то, чего нет, а на то, что точно есть. Вернее, на Того, Кто точно есть.
Надежда – это всегда уверенность в бытии, просто это бытие еще не проявлено. Может быть, оно в зародыше. Как мы надеемся на образ Божий в другом человеке? Мы точно знаем, что он там есть. Но он может быть скрыт за такими слоями, что задыхается там, внутри. И я думаю, что надежда – это уверенность в присутствии Бога в человеке, даже когда этого совсем не видно.
Все-таки главное свойство искусства – менять и, может быть, убирать те колеи, которые в человеке проложены социумом. Тропы, которые протоптали много поколений и которые заставляют его проживать какой-то «день сурка»: родился, вырос, женился, родил, помер…
Искусство выводит человека из этих ловушек повседневности. И заставляет его начать мыслить в других масштабах, в других категориях. Достоевский, еще совсем молодой, писал о том, что благодаря его творчеству, может быть, когда-нибудь вслед за его душой выйдет из плена и мрака другая душа – душа его читателя. Данте, кстати, в одном из писем говорил примерно то же самое. То есть – я пройду этот путь, потому что моя душа не приемлет той тюрьмы, в которой она оказалась, и опишу этот путь. И может быть, вслед за мной им пройдет и выйдет на свет еще и другая душа.
У Достоевского Макар Девушкин говорит про пушкинского «Станционного смотрителя»: «Это читаешь, будто сам написал». То есть ты прочитал, и это в тебе срезонировало. Но это совершенно не значит, что ты услышал что-то новое. Мы вообще больше любим подтверждения, чем что-то новое. А между тем те тексты, о которых вообще стоит говорить, – они всегда могут сообщить гораздо больше того, что мы готовы, узнавая себя, из них почерпнуть. И может быть, они дадут нам ответы на те вопросы, которые нами даже еще не сформулированы, а только стучатся в сердце.
Достоевский очень интересно рассматривает работу произведения искусства, которая, как он говорит, может оказаться сродни священному воспоминанию детства. То есть какому-то проницающему душу событию, которое однажды произошло, но, может, в тот момент не сработало и даже забылось. Но потом, когда ты окажешься в какой-то критической ситуации, оно тебя спасет, впервые развернувшись внутри этой ситуации во всех своих целительных смыслах. И благодаря ему ты посмотришь на эту ситуацию совершенно другими глазами.
И произведение искусства – это такая штука, которая в облатке сюжета может лежать очень долго. А потом ты вдруг двадцать лет спустя бьешь себя по лбу и говоришь:
«Боже, так он же вот про это вот говорил!» То есть это еще такая долгоиграющая, долгодействующая вещь. И в этом смысле она может сработать и без перечитывания. То есть она однажды залегла в наше сознание, лежит там до востребования и ждет лишь внешнего сюжета, в котором она впервые развернется внятно для нас и совершенно удивительным образом.
«Л: А что нам сделать, чтобы понять друг друга?
К: Наверное, нужно просто говорить.
Л: Говорить?
К: Да. Нас совсем не слышно в обществе. Я думаю, любая хорошая проповедь – это исповедь. О вере, о любви, о своей внутренней и внешней христианской жизни. Мы можем только показать людям, что такое христианин. Все, больше мы ничего не можем.»
Меня всегда поражало, что мы говорим: Страшный суд. А вот европейцам это слово совершенно неведомо. У них просто Последний суд. Я даже как-то спрашивала итальянцев: а вам страшно думать о Последнем суде? Помню, был довольно большой зал, но из двухсот человек нашлось всего около двадцати, которым было страшно. То есть у них какое-то совершенно другое чувство конца. А нам именно страшно, мы ощущаем это как ужас. Так вот, я думаю, Последний суд может превратиться в полное и всеобщее торжество, если мы все простим свои обиды и мучения. То есть это такой процесс, когда каждый, кого обидели, унизили, расстреляли, молится за своих мучителей – и тогда все всем прощается. Ну просто нет другой позиции, с которой можно прощать. Ведь Христос может прощать только с Креста. Вот Он и прощает. Его бьют, а Он прощает. И если мы решаемся в этом следовать за Ним – тогда Последний суд становится торжеством соединенного человечества.
Что такое Последний суд? Это совершенно новый способ бытия, когда все вместе. Вот как он в Откровении Иоанна Богослова описан, этот город, который сложен из камней, которые – мы. И там нет храма, потому что Бог обитает с нами. То есть это какая-то другая, новая, бесконечная вселенная, где каждый каждого чувствует, где все одушевлено. И «мы будем – лица, не переставая сливаться со всем», как говорит Достоевский, то есть – падут все границы между восприятиями, но сохранятся все личностные центры. И еще он говорит о том, что нение – это объединение восприятий).
«Л: Если, как вы утверждаете, текст понимается со второго, а то и с третьего-четвертого прочтения, то до автора мы чаще всего просто не добираемся.
К: Да. Если мы не ставим себе специально такую цель. Но мы же и до собеседника, как правило, не добираемся, если не ставим себе специальную цель. Мы вообще очень поверхностно друг с другом общаемся. И, как правило, общение такое «зеркалящее».
Л: Ну да, вот, я «об тебя пообщался с собой».
К: В этой капсуле своего «я» нам скучно, но мы не умеем из нее выходить. И я думаю, одна из задач преподавания литературы в школе – научить выходить из этой капсулы. Это очень важный навык.»
У Достоевского в «Братьях Карамазовых» есть совершенно замечательный момент, когда после того, как Митенька протащил Снегирева за бороду, сын его, мальчик Илюшечка, говорит: «Папа, все-таки не мирись: я вырасту, я вызову его сам и убью его!» И Снегирев отвечает: «Грешно убивать, хотя бы и на поединке». А Илюшечка тогда говорит: «Да, я его повалю, как большой буду, я ему саблю выбью своей саблей, брошусь на него, повалю его, замахнусь на него саблей и скажу ему: мог бы сейчас убить, но прощаю тебя, вот тебе!»
То есть я не могу тебя простить, пока ты не почувствовал то, что чувствую я, – здесь это вот так буквально, наивно, материально выражено мальчиком. Потому что должен возникнуть канал, по которому это прощение до тебя дойдет. То есть ты должен почувствовать и пережить вот эту мою нанесенную тобой рану как свою. И тогда я смогу ее залечить.
Ведь прощением мы прежде всего сами исцеляем свою рану. Я вообще любую свою рану могу залечить только прощением того, кто ее нанес. Никакого другого способа нету. Пока я ее не закрыла прощением, она живет как язва в душе и теле и все разъедает. Поэтому можно цинично сказать, что ты заинтересован в прощении: ты сам не излечишься, пока не простишь, – но ведь обидчик не обязательно получит прощение. Твое прощение дойдет до обидчика только в том случае, если он сможет эту рану ощутить и пережить как свою, – а до этого он ведь в твоем прощении и не ощущает нужды.
Наша главная проблема в том, что мы не можем выйти из взаимодействия друг с другом. Мы все плотнейшим образом связаны. Мало того, как только мы делаем шаг ко Христу, мы сразу одновременно делаем шаг ко всем. И никак иначе к Нему двигаться невозможно. Поэтому придется учиться чувствовать чужие раны как свои. А что делать?
Любовь – это именно то, что соединяет. А разделяет нас то, что заставляет чувствовать возможность сделать себе хорошо за счет другого. Как Адам ответил Богу: Жена, которую Ты мне дал, она дала мне от древа, и я ел. То есть: накажи ее, я ни при чем. И вообще, Сам виноват, Ты же мне ее дал – это, так сказать, подразумевается. Но если уж Тебе кого-то надо наказать, то вот она. А мне от того, что она будет страдать, плохо не будет. Вот это ощущение: я выиграю от ее проигрыша, мне будет хорошо за счет того, что ей будет плохо, – многие богословы называют вторым грехопадением. То есть произошло нечто тектоническое: я уже не чувствую ее боли. Тут перед нами разрушенная любовь. Потому что любовь – это как раз то, что заставляет нас чувствовать боль другого как свою, и больше своей.
Pulsuz fraqment bitdi.