Kitabı oxu: «Интеграция мигрантов: концепции и практики»
© Фонд «Либеральная Миссия», 2015
Введение
Интеграция мигрантов: измерения проблемы
Эта книга посвящена анализу европейского (и шире – западного) опыта интеграции иммигрантов. Для русского читателя, однако, такой опыт интересен лишь в той мере, в какой он может быть применен в России.
Очевидно, что сходство России с европейскими странами определяется ее принадлежностью к индустриально развитому миру. Россия, как и другие страны условного Севера, привлекает трудовые ресурсы из стран условного Юга. Кроме того, в Россию, так же как и в европейские государства, тянутся беженцы и соискатели убежища из экономически и/ или политически неблагополучных регионов. На этом, однако, сходство России с ее европейскими соседями (не говоря уже о Соединенных Штатах и Канаде) заканчивается.
Во-первых, Россия – новая страна иммиграции. Мы лишь недавно вступили в ту колею, в которой наши соседи и конкуренты находятся уже более полувека1. Неудивительно, что в российском обществе отсутствует согласие не только относительно необходимости интеграции мигрантов, но и относительно необходимости самой иммиграции. Значительная часть элит, ссылаясь на высокий градус антимиграционных настроений среди граждан, отстаивает точку зрения, согласно которой России нужно отказаться от внешней миграции (сделав исключение для относительно небольшого числа высококвалифицированных специалистов). Если масштабное привлечение иностранных работников и рассматривается как приемлемая возможность, то только в формате временной миграции. Иными словами, иммигранты допускаются лишь в качестве «гастарбайтеров»2. На таком фоне системное принятие решений в политико-правовой сфере, которые создавали бы условия для интеграции новоприбывшего населения, мягко говоря, затруднено.
Во-вторых, основные потоки людей, въезжающих в Россию, образуют выходцы из постсоветских стран. Четыре пятых российской иммиграции – это миграции в пределах бывшего СССР3. Это значит, что большинство внешних мигрантов в российском случае составляют люди, еще недавно принадлежавшие к единому социокультурному пространству. По мере отдаления от момента распада этого пространства различия между россиянами и гражданами постсоветских государств, конечно, будут расти, но пока они не столь велики, как различия между принимающим населением и иммигрантами на Западе.
В-третьих, Россия – страна, которая по целому ряду параметров не вписывается в образец «национального государства» в том виде, в каком он сложился на протяжении последних полутора столетий в Западной Европе. Будучи в прошлом империей, Россия является в гораздо большей мере полиэтничной (многонациональной), чем даже самые неоднородные в этническом отношении европейские государства. Бельгия с ее тремя, Швейцария с ее четырьмя языковыми сообществами (и даже Испания, в которой сосуществуют пять языковых групп) меркнут на фоне российского этнокультурного разнообразия (более ста народов). Но суть дела не в многообразии населения как таковом. Суть дела в том, что в России – ни на уровне гражданского общества, ни на уровне элит – не решен вопрос о природе российского государства. Чем является современная Российская Федерация – нацией, союзом народов (с русским народом как государствообразующим), империей (пусть и с приставкой пост-)? Острые размежевания вокруг этих определений не только не смягчились за время, отделяющее нас от момента распада СССР, но и усилились после известных украинских событий.
Непроясненность российской политической идентичности проявляется в том, как наши граждане относятся к мигрантам из постсоветских стран. С одной стороны, среди россиян распространено скептическое отношение к суверенитету государств, возникших в результате Беловежских соглашений 1991 г. В их воображении жив образ России как цивилизационного центра, границы которого совпадают если не с пределами Российской империи, то с пределами Советского Союза. С другой стороны, большинство сегодняшних российских граждан болезненно относится к тому, что в Россию прибывают на работу и на жительство люди из бывших советских республик. Отторгая этих людей, россияне активизируют дискурс национального государства, с четко очерченными и строго охраняемыми границами. Но националистический дискурс никак не соответствует имперскому сознанию. Если Россия – имперский центр, то она должна быть готова к тому, что в центр потянутся обитатели периферии. Более того, существенная черта империй – культурная открытость и, как следствие, терпимость к различиям. Непохоже, чтобы эта черта была свойственна общественному сознанию в сегодняшней России.
Словом, дебаты вокруг проблем интеграции мигрантов нам еще предстоят. Возможно, это случится совсем скоро. Но не исключено, что процесс осознания превращения России в страну иммиграции затянется, и общественная дискуссия будет отложена4. Как бы то ни было, развернутая экспозиция положения дел, сложившегося в данной сфере у наших соседей по европейскому континенту, – вещь полезная.
* * *
Перемещения людей из стран бывшего третьего мира в страны первого мира являются лишь частью транснациональных миграционных потоков. Миграции внутри азиатского, африканского и южноамериканского континентов составляют не менее трети всего потока глобальных миграций5. Работники из Непала и Афганистана едут в Арабские Эмираты, беженцы и трудовые мигранты – из Ботсваны в ЮАР, лаосцы и камбоджийцы в массовом порядке иммигрируют в Таиланд и т. д. Однако по целому ряду причин эти процессы не сопровождаются заметными публичными и академическими дискуссиями на тему интеграции мигрантов. Иное дело – миграции из азиатских и африканских регионов в Западную Европу и из Латинской Америки в США. Здесь проблематика инкорпорирования нового населения в принимающее общество обсуждается и на телевидении, и в газетах, и в ученых журналах.
Существует три источника массового притока в страны условного Севера (Запада) переселенцев из стран условного Юга (Востока).
Источник первый: демонтаж империй. После того как европейцы отказались от своих заморских владений (это произошло около 1960 г.), начинается приток населения из бывших колоний в бывшие метрополии. Это постколониальная миграция.
Источник второй: нехватка трудовых ресурсов в ситуации послевоенного экономического бума (1950–60-е). Непреднамеренным следствием присутствия «гостевых рабочих» стал массовый въезд в Европу иностранцев по линии воссоединения семей. Зачастую можно услышать недоуменный вопрос: почему такому въезду не был поставлен заслон? Ответ: потому что такой заслон был бы возможен только в условиях апартеида. Однако conditio sine qua non либерального государства – отношение к людям как к обладающим достоинством существам. Иностранные трудящиеся, приехавшие в страну по приглашению и отработавшие на ее благо пять-десять и более лет, имеют такие же основания на человеческое к себе отношение, как и местные трудящиеся. Как писал в свое время Карл Поланьи, «мнимый товар под названием “рабочая сила” невозможно передвигать с места на место, использовать, как кому заблагорассудится, или даже просто оставить без употребления, не затронув тем самым конкретную человеческую личность, которая является носителем этого весьма своеобразного товара». Мысль, что и говорить, не слишком близкая господствующему ныне сознанию. «Распоряжаясь “рабочей силой” человека, – продолжает Поланьи, – рыночная система в то же самое время распоряжается неотделимым от этого ярлыка существом, именуемым “человек”, существом, которое обладает телом, душой и нравственным сознанием»6.
Источник третий: социальные катаклизмы, влекущие за собой появление беженцев. Здесь вновь заявляет о себе гуманитарный императив политики либеральных демократий. Подобные явления – элемент структуры, именуемой современным миром. Последний же представляет собой единую социально-экономическую систему, хотя и разделенную на две сотни «национальных государств». Это значит, что все, что происходит на периферии этой системы, связано – иногда косвенно, а иногда и прямо – с тем, что происходит в центре.
В самом деле, государства Севера довольно часто бывают непосредственно вовлечены в политические события в государствах Юга: в качестве патронов непопулярного режима или, напротив, в качестве сил, организующих государственный переворот, в качестве поставщиков оружия одной из воюющих сторон и т. д. Поэтому в новейшей истории постоянно возникали ситуации, когда допуск на свою территорию людей, боровшихся с неугодным Западу политическим режимом (например, сторонников иранского шаха после его свержения в 1979 г. или противников Саддама Хусейна в Ираке в 1980–90-е годы) был не чем иным, как моральным долгом западных держав. Не говоря уже о том, что гражданские войны в «развивающихся» странах часто случаются не без влияния центров силы в развитом мире. Например, война в Югославии в начале 1990-х годов стала последствием признания Германией суверенитета Словении и Хорватии. Прием Германией сотен тысяч хорватских беженцев был своего рода признанием ответственности страны за ее позицию по Югославии. Несколько миллионов беженцев из Афганистана и Ирака стали прямым следствием авиационных ударов 2002–2003 гг. и последующей оккупации этих стран войсками НАТО. И если события 2011 г. в Тунисе и Египте («арабская весна») были скорее результатом внутренних противоречий этих обществ, то беженцы из Ливии вряд ли бы устремились в Европу, если бы не натовские бомбардировки.
Не столь многочисленную, но тем не менее значимую группу мигрантов с Юга на Север представляют собой соискатели политического убежища7. Это активные борцы с тем или иным репрессивным режимом, которые были вынуждены покинуть свою страну и которых в случае отказа в убежище ждут пытки и, скорее всего, смерть. Прием соискателей политического убежища также считается моральным обязательством благополучных государств. К сожалению, на практике выполнение этого обязательства страдает большой долей избирательности, если не сказать лицемерия. Так, в годы холодной войны соискатели убежища из стран с левыми режимами (Куба, Польша до 1989 г. и т. д.) имели гораздо больше шансов его получить в западных странах, чем соискатели того же статуса из государств с правыми режимами (Чили при Пиночете, Турция при военных режимах и т. д.).
Итак, вопрос о приеме мигрантов – часть проблемы ответственности первого мира за то, что происходит на земном шаре.
Как сюда вписывается Россия (в годы холодной войны являвшаяся частью второго мира) – вопрос, который на нижеследующих страницах будет присутствовать лишь имплицитно.
* * *
Несколько слов о замысле и структуре этой книги.
Мы начинаем с обсуждения концептуальных вопросов. Критическому осмыслению подвергаются ключевые понятия – понятие «интеграция» в первую очередь. Логически интеграция представляет собой противоположность «дезинтеграции» и «сегрегации». «Интеграция мигрантов» в первом из данных контекстов означает такое включение новоприбывшего населения в существующее общество, которое не нарушает целостности последнего. Во втором из контекстов «интеграция мигрантов» предполагает, что принимающей стране удается избежать разделения общества – пространственно-географического, коммуникационного и культурно-символического – на изолированные друг от друга сообщества (или, выражаясь в других терминах, замыкания мигрантского населения в изолированных от местных жителей анклавах, в пресловутых мигрантских гетто).
Смысл слов, используемых для обозначения интересующих нас проблем, зачастую далек от ясности. Эта неясность иногда обусловлена различиями в национальных контекстах. Так, в Северной Америке до недавнего времени был в ходу термин «ассимиляция»; в американском и канадском контексте данный термин не сопровождался негативными коннотациями. Ассимиляция здесь не означала отказа от культурной идентичности, связанной со страной, в которой мигранты жили до прибытия в Новый свет. Однако под влиянием европейских дебатов термин «ассимиляция» впал в немилость, и там, где американские авторы говорили об ассимиляции мигрантов, они стали говорить об их интеграции. Вместе с тем, по убеждению многих критиков, сам термин «интеграция» имплицитно содержит в себе элемент ассимиляции. В поисках более нейтральных обозначений ряд авторов предложили употреблять термины «абсорбция», «включение», «инкорпорирование». Мы также будем прибегать к альтернативным терминам. Однако вряд ли имеет смысл полностью заменять ими термин «интеграция». Главное, что, используя этот термин, мы отдаем себе отчет в его многозначности и проблематичности.
Точно так же обстоит дело и с понятием «мигранты». Само его использование таит в себе две опасности. Во-первых, используя это понятие, мы начинаем рассматривать совершенно разных людей в качестве членов одной группы. Во-вторых, подводя различных индивидов под эту категорию, мы невольно их стигматизируем. Воображение рисует смутное облако из потенциальных опасностей (болезней, преступлений, терактов), за которым невозможно разглядеть живых людей.
Еще более явной стигматизация становится тогда, когда в ход идут выражения «нелегальные мигранты» или «нелегалы». Ситуаций, когда человек вынужден работать без оформления надлежащих документов, великое множество. Однако сам термин «нелегал» автоматически помещает его в ряд преступников. Поэтому лексика, которую избирают участники общественных дискуссий, имеет принципиальное значение для характера самих дискуссий. Там, где одни говорят о «нелегальной иммиграции» и «незаконных мигрантах», другие предпочитают вести речь о «нерегулируемой иммиграции» и «недокументированных мигрантах»8. В российском случае выбор слов особенно важен. В силу открытости границ с постсоветскими государствами большинство российских внешних мигрантов прибывают в страну легально, так что эпитет «нелегал» к ним неприменим. Другое дело – трудовая деятельность без соответствующего разрешения. Но здесь опять-таки надо выяснить, почему человек оказался в серой зоне – по своей вине или потому, что его туда вытолкнули заинтересованные инстанции9.
Среди концептуальных аспектов проблематики интеграции для меня особую важность имел вопрос о соотношении культурных и структурных факторов процесса включения мигрантов в принимающее общество. На мой взгляд, в российской литературе зачастую совершается методологическая ошибка, связанная с гипостазированием выражения «культурная дистанция». Авторы, оперирующие этим понятием, понимают под ним некую статичную данность. Предполагается, что именно непреодоленная (непреодолимая) культурная дистанция ответственна за провал интеграции. Если мигранты замыкаются в своих анклавах, сводя к минимуму контакты со старожилами, то это происходит в силу их стремления удержать свою культурную самобытность. По моему убеждению, здесь нужна принципиально иная логика. То, что именуют культурной дистанцией, не есть проблема сама по себе. Она становится проблемой в результате неудачи в интеграции. Иными словами, основной источник таких явлений, как самоизоляция, геттоизация, анклавизация мигрантов, следует искать не в субъективных особенностях последних10, а в объективных осложнениях в ходе интеграции. По приезде дистанция между мигрантами и старожилами может быть даже меньшей, чем она становится со временем, если что-то вдруг пойдет не так. Сначала – неудача в трудоустройстве, карьере, социальном признании и т. д., затем – компенсация этой неудачи посредством подчеркивания культурных особенностей. Люди переезжают в другую страну не для того, чтобы пестовать там свою культурную идентичность. Если же они на новом месте избирают такую стратегию поведения, то объясняется эта стратегия прежде всего неснятой структурной дистанцией11.
Проблематика интеграции мигрантов чрезвычайно многомерна. С одной стороны, мигранты выступают в качестве объекта управления, а их интеграция – в качестве результата усилий специально занятых этим институтов. Это административный аспект интересующей нас проблематики. С другой стороны, мигранты – субъект социального действия. Различные индивиды и группы из числа новоприбывшего населения вступают в контакт с индивидами и группами из числа старожильческого населения. Анализ взаимодействия этих индивидов и групп выводит нас к политическому аспекту интеграции мигрантов. Каждому из этих аспектов посвящен отдельный раздел настоящей книги (причем раздел, трактующий политическую сторону дела, предшествует разделу, рассматривающему административную сторону). В промежутке между этими разделами книги помещена часть, сосредоточенная на нормативных и культурных аспектах интеграционной проблематики.
Нет нужды излагать здесь содержание дальнейших страниц. Отметим лишь, что тема интеграции мигрантов поднимается там и тогда, где и когда с ней возникают проблемы. Когда в этой сфере все идет своим чередом, подобные вопросы общество не волнуют. Приезжающие из-за границы люди постепенно вписываются в жизнь принимающего общества – и адаптируясь к нему, и трансформируя его. Ситуации «провала интеграции», о которых любят поговорить популисты, уместно рассматривать как то, что оттеняет многочисленные случаи успешной интеграции. Озабоченность старожилов тем, что интеграция новоприбывшего населения пробуксовывает, свидетельствует о том, что этот процесс идет.
Часть I
Интеграция мигрантов: концептуальное измерение
Глава I. Проблематичность исходных понятий
Иммигранты, мигранты и феномен международных миграций
В обыденном языке слова «иммигрант» и «мигрант» употребляются как синонимы. Это противоречит толковым словарям. Последние велят называть иммигрантами граждан одного государства, прибывших на постоянное (или долговременное) жительство на территорию другого государства, а мигрантами – людей, сменивших место жительства в пределах территории государства, гражданами которого они являются. В нижеследующем изложении тем не менее оба термина будут использоваться как взаимозаменяемые.
Основная причина, побудившая меня пойти на такую вольность, носит методологический характер. Дело в том, что само различие между «внутренними» и «внешними» мигрантами возникает тогда, когда мы смотрим на феномен миграции сквозь государствоцентричную призму. Однако если посмотреть на него из перспективы мировой экономики, то миграции населения – как внутри, так и поверх государственных границ – элемент глобальной трудовой мобильности. Это в первую очередь перемещения работников из мирового Села в мировой Город, обусловленные урбанизацией. Кроме того, это социально-географическая мобильность высококвалифицированных специалистов. А они ищут (и часто находят) работу независимо от территории своего актуального жительства. Таким образом, мигранты – это любые работники, которые трудятся не в том месте, в котором родились и выросли, будь то их родное село, родной город или родная страна12.
Таким образом, противодействие обыденного языка различению между мигрантами и иммигрантами таит в себе глубокий смысл. Ведь те, кто с точки зрения страны въезда являются иммигрантами, выступают как эмигранты с точки зрения страны выезда. Но они в любом случае являются мигрантами. Язык стихийно отбрасывает лишнее. Более того, язык улавливает тенденцию, которую социологи миграции называют транснационализмом. Транснационализм представляет собой как раз такую перспективу анализа, которая преодолевает центрированность исследовательского взгляда на нациях-государствах. В самом деле, в сегодняшнем мире физическое перемещение из одной страны в другую не несет с собой последствий, с какими оно было сопряжено еще полвека назад. Если в прежние времена эмиграция означала практически полный разрыв с родиной, то сегодня это не так. Во-первых, после окончания холодной войны, когда почти все государства заявили о своей приверженности демократии, эмиграция превратилась из экзистенциального решения (иногда, впрочем, навязанного) в рутину13. Во-вторых, современные средства коммуникации, от телефона до интернета, позволяют поддерживать связь со страной исхода после отъезда, а современные средства транспорта делают возможными достаточно регулярные посещения родственников и друзей. Но дело даже не в том, что мигранты, однажды покинув страну, могут туда вернуться (на время или навсегда). Дело прежде всего в том, что в наши дни мигранты выстраивают сети взаимодействия поверх национально-государственных границ. В этом смысле они живут в особом – транснациональном – пространстве14.
Помимо собственно методологических соображений, есть еще одна причина, побуждающая использовать термины «мигрант» и «иммигрант» как синонимы. Она лежит в области социальной психологии и связана с особенностями восприятия новоприбывшего населения. Для коренных жителей того или иного региона все приезжие (как иностранцы, так и сограждане) будут мигрантами. Особенно если они отличаются от них внешне. Так, в глазах петербургских школьников любой новенький в классе, если он откуда-то приехал, воспринимается как мигрант – независимо от того, прибыл он из Карелии или из Киргизии15. Да и напряженные отношения между жителями областей Центральной России и выходцами с Кавказа не зависят от того, являются кавказцы гражданами Российской Федерации или гражданами государств Закавказья.
Миграция и методологический национализм
Перспектива анализа, которую мы обозначили выше как государствоцентризм, в специальной литературе получила другое имя: методологический национализм16. Молчаливое допущение методологического национализма заключается в том, что нация (нация-государство, национальное государство) рассматривается как единственно возможная и естественная форма деления мира, а также как единственно возможная и само собой разумеющаяся единица анализа.
Однако такой способ «нарезки» политических границ (когда они проходят по национальному, а не, скажем, династическому или конфессиональному признаку) отнюдь не является «естественным». Ему не более двухсот лет. До того, как мир был поделен на нации-государства, он был поделен между империями. А перемещение в пределах империй не воспринималось как нечто анормальное. Не говоря уже о том, что границы между династическими государствами были пористыми и, стало быть, более проходимыми, чем между современными национальными государствами17.
Равным образом не является само собой разумеющейся нациоцентричная оптика в социальных исследованиях. Правда, формирование социологической науки пришлось как раз на тот период, когда национальное государство утвердилось в качестве господствующей формы политической организации. Соответственно, национальная рамка рассуждения казалась естественной и Конту, и Дюркгейму, и Веберу. Хотя были и исключения. Так, британский географ Эрнст Георг Равенстайн выпустил в конце 1880-х годов трактат, посвященный изучению «законов миграции»18. Феномен миграции он рассматривал как перемещения из перенаселенных сельских регионов в недостаточно населенные урбанизированные регионы – не проводя различий в том, происходят ли эти перемещения внутри одного государства или между государствами. Но подобный подход не был востребован, а потому не получил развития в социологическом мейнстриме. В его рамках оседлость, пребывание в пределах государственных границ были приняты за норму, а пересечение этих границ – за отклонение от нормы.
Почти столетие спустя ход мысли Э.Г. Равенстайна был продолжен в неомарксистской социологии. В частности, в теории Иммануила Валлерстайна миграция – это перемещения рабочей силы с периферии мировой экономической системы в ее ядро. Глобальные миграции представляют собой столь же необходимый элемент функционирования мировой экономики, сколь и перемещения капиталов, товаров и услуг. Стало быть, миграция нормальна и естественна, и увидеть ее в таком качестве нам мешают нациоцентричные очки19.
Если же снять эти очки, мы увидим, что массовые миграции, которые мы склонны связывать с глобализацией последних трех-четырех десятилетий, в сравнимых масштабах происходили и раньше20. В частности, в период между серединой XIX века и началом Первой мировой войны перемещения работников охватывали мировые пространства и вовлекали колоссальные людские массы21. Поскольку тогдашние центры капиталистического накопления (Бразилия и Аргентина, США и Канада, Франция и Англия) испытывали острую нехватку рабочих рук, предприниматели в этих центрах на регулярной основе нанимали сотни тысяч мигрантов. Это было поистине всемирное – глобальное, как сейчас выражаются, – передвижение человеческих масс. Из Италии, Португалии, Испании, а также в ту пору бедных Германии, Бельгии и Швеции – во Францию и Северную Америку; из Ирландии и многих стран континентальной Европы – в Англию; из Японии – в Бразилию и Аргентину; из Китая, а также стран Центральной и Восточной и Южной Европы (от Германии и Польши до Греции, Италии и Турции) – в США. Характерно, что в этот период многие государства пошли на такую меру, как отмена паспортно-визового режима22.
Есть, впрочем, авторы, которые преодолевают нациоцентричный взгляд на феномен миграции, не будучи ни марксистами, ни профессиональными социологами. Умберто Эко, например, предложил отличать феномен миграции от феномена иммиграции так же, как мы отличаем природные явления от политико-правовых. В понимании Эко, иммиграция – категория юридическая. Она описывает пересечение государственной границы определенным числом индивидов, а потому поддается замерам и регуляции. Миграция же – это имя процесса, сравнимого со стихийным бедствием. Ее, как землетрясение или наводнение, невозможно ни просчитать, ни отрегулировать23. Люди вовлекаются в миграцию потому, что там, где они жили, бушует гражданская война, голод, хронически нет работы и т. д. Они снимаются с места, пополняя миллионные потоки беженцев, соискателей политического убежища и, разумеется, трудовых мигрантов.
Итак, критический взгляд на методологический национализм показан не только по теоретико-методологическим, но и по нормативно-этическим причинам. Он позволяет преодолеть позицию, выраженную в бытовой максиме «где родился, там и пригодился». Многие десятки миллионов людей в сегодняшнем мире, как выяснилось, совсем не пригодились в той стране, в которой родились. Их подтолкнула к эмиграции либо безысходная безработица, либо политическая нестабильность, либо то и другое вместе. Вместе с тем внушительные массы бывших советских людей, мигрировавшие в поисках заработка и/или лучшего будущего для своих детей в пределах собственной страны – внутренние мигранты в СССР – оказались в положении внешних мигрантов после его распада. Таджики, узбеки и киргизы, на которых сегодня в России зачастую смотрят как на нежелательных иммигрантов, не виноваты в том, что страна, гражданами которой они являлись до 1991 г., перестала существовать24.
Иммигранты и репатрианты
Симптоматичны и трудности, которые возникают в ситуации с репатриантами (соотечественниками). Следует ли приравнять их к прочим мигрантам или применительно к соотечественникам подобное словоупотребление неуместно? В иммиграционных законодательствах целого ряда стран, в частности Германии, Испании, Португалии, Греции, Италии, существуют специальные положения в отношении к co-ethnics, то есть лиц одной этнической принадлежности с большинством населения принимающего государства. Если переселяющийся, скажем, из Аргентины в Италию индивид имеет итальянское происхождение, то он (она) не рассматривается как иммигрант. Он считается репатриантом, то есть человеком, вернувшимся на родину. В отношении такого человека действует особый режим приема в гражданство. Достаточно представить документ, подтверждающий, что один из родственников в третьем поколении (дед или бабка) были родом из Италии.
Это влечет за собой очевидный парадокс. Люди, которые фактически являются иммигрантами, юридически таковыми не являются. И наоборот, те, кто не относится к иммигрантам де-юре, являются таковыми де-факто. Например, так называемые аусзидлеры (Aussiedler – переселенец) в Германии. Это выходцы из СССР, а также Румынии, Польши и других стран Восточной Европы, переехавшие в ФРГ в рамках программы по возвращению соотечественников, действовавшей вплоть до начала 1990-х. Многие из них, будучи немцами согласно документам, были далеки от немцев Западной Германии по культуре и навыкам поведения. С точки зрения местного населения они такие же иммигранты, как и все остальные иностранцы. Они в большинстве своем так же плохо знают немецкий язык и испытывают такие же трудности с адаптацией к социокультурному окружению, как и приезжие без немецких корней. Так кто же эти люди на самом деле: члены нации, временно находившиеся за пределами национальной территории (именно таковыми они предстают в законодательстве, а также в риторике националистов) или иммигранты?
Россия после 1992 г. столкнулась с похожей проблемой. Кем являются выходцы из РСФСР, которые в 1960–70-е отправились жить в одну из советских республик, а после распада СССР потянулись обратно? Казалось бы, ответ ясен: соотечественниками, в отношении которых должен действовать режим максимального благоприятствования при переселении. Но тогда почему закон о поддержке соотечественников так долго не принимался (а после его принятия так плохо работает25)? И почему местное население в тех областях, куда прибывали русские переселенцы из Закавказья и Средней Азии, подчас встречало их с не меньшей враждебностью26, чем мигрантов из «этнически чуждых» регионов?
Где пролегает граница между местным и приезжим населением?
Граница между «коренным населением» и «мигрантами» представляется очевидной лишь на первый взгляд. Во-первых, многие из тех, кого относят к коренным жителям той или иной страны, строго говоря, таковыми не являются. Либо они сами, либо их ближайшие предки сюда когда-то приехали (иммигрировали)27. Во-вторых, есть немало людей, которых никому в голову не придет считать иммигрантами, хотя по формальному признаку их следует отнести именно к этой категории. Согласно дефиниции, принятой Международной организацией по миграции (МОМ), иммигрант – это гражданин одного государства, который более года проживает на территории другого государства. Под это определение подпадает, к примеру, Арнольд Шварценеггер. Мегазвезда шоу-бизнеса и бывший губернатор, который сегодня всеми воспринимается как стопроцентный американец, юридически стал таковым в достаточно позднем возрасте28. С формальной точки зрения и гордость британского рока Фредди Меркури, и сооснователь компании Google Сергей Брин, и английский историк сэр Исайя Берлин, и победитель «Евровидения» от Норвегии Александр Рыбак, и великий французский философ Жак Деррида, и успешный писатель Эдуард Багиров являются иммигрантами первого поколения29.
Еще более проблематично выражение «иммигранты второго поколения» (когда имеют в виду детей иммигрантов). Под эту категорию подпадают, к примеру, Николя Саркози и Барак Обама30.
Наконец, существует еще одно обстоятельство, усложняющее проведение границы между «нами» и «понаехавшими». Как, к примеру, определить национальную принадлежность таких известных в своих странах личностей, как Омид Нурипур, Ньямко Сабуни или Айян Хирси Али?31 По убеждению большинства их сограждан, Омид Нурипур – немец (иранского происхождения), Ньямко Сабуни – шведка (африканского происхождения), а Айан Хирси Али – голландка (того же происхождения). Однако найдется немало живущих рядом с ними людей, для которых ни сегодняшнее гражданство названных персон, ни их самоидентификация недостаточны для того, чтобы включить их в круг соотечественников.
Все это, разумеется, лишь самые очевидные, бросающиеся в глаза случаи. Но они позволяют высветить одну принципиальную проблему. С какого момента человек, с формальной точки зрения являющийся иммигрантом, перестает быть таковым в глазах людей, окружающих его на новой родине? Что он должен предпринять, чтобы перестать восприниматься как чужой? Существует ли набор свойств, обладание которыми достаточно для того, чтобы считаться интегрированным?
Глава 2. Что означает «интеграция мигрантов»?
Под выражением «интеграция мигрантов» понимают, по крайней мере, три разных вещи.
Во-первых, ассимиляцию. В этом случае от мигрантов ожидают полного растворения в населении принимающей страны. Они должны отказаться от всего, что каким-либо образом отличает их от принимающего сообщества. Слово «интеграция» в данном случае выступает фиговым листком – или, как выразился Зигмунт Бауман, «политкорректным обозначением» – ассимиляции.
Во-вторых, под интеграцией может пониматься культурная адаптация мигрантов к новому для них окружению. В этом случае от них не ожидают отказа от любых проявлений культурной принадлежности, связанных со страной происхождения. Для описания процесса культурной адаптации социологи и политики используют два термина – аккультурация и аккомодация. Первый термин, как правило, более или менее тождествен ассимиляции32. Те, кто предпочитает второй из этих терминов, стремятся подчеркнуть, что приспособление мигрантов к новой культурной среде хотя и предполагает изменения в их ценностях и нормах, не требует от них смены идентичности.
В-третьих, интеграция мигрантов может означать их структурную адаптацию к новой среде, а именно такую степень включенности в жизнь принимающей страны, когда они практически не отличаются от большинства местного населения по объективным (социально-экономическим) показателям. Культурные показатели при этом отодвинуты на второй план. Единственный из значимых параметров культурного свойства в этой связи – владение языком. Однако в рамках данного подхода уровень владения языком также непринципиален. Предполагается, что, коль скоро индивид сумел успешно вписаться в рынок труда, он обладает необходимой языковой компетенцией.
Примечательно, что в публичном и академическом обиходе Соединенных Штатов вместо слова «интеграция» обычно используют слово «ассимиляция». Вплоть до недавнего времени американские политики и ученые вообще обходились без термина «интеграция». Он вошел у них в оборот лишь под воздействием европейских дискуссий.
Легкость, с какой в Америке говорят об ассимиляции мигрантов, объясняется просто. В американском контексте ассимиляция не подразумевает отказа от этнической или религиозной идентичности тех, кто ассимилируется. Она означает функциональное вовлечение мигрантов и их потомков в четыре основные сферы общества – занятость, систему социальной защиты (welfare), жилищную сферу и образование33.
Иными словами, ассимиляция в ее американском понимании – это абсорбция нового населения вместе с приносимым этим населением культурным разнообразием. (Мы оставим пока за скобками вопрос о том, сколько разнообразия допускалось после прохождения мигрантов через плавильный котел Америки)34.
Такая традиция словоупотребления разительно отличается от Европы, где за термином «ассимиляция» тянется шлейф негативных коннотаций.
Перед нами, как не раз подмечали наблюдатели, своеобразный парадокс. В Европе, где слова «ассимиляция» старательно избегают, именно к ней стремятся, а в Америке, где это слово до сих пор в ходу, мигрантам оставляют довольно широкий простор для выбора.
Чем объясняется предпочтение, которое в Европе отдается термину «интеграция»? На первый взгляд – соображениями чисто репутационного свойства, а именно стремлением выглядеть более восприимчивыми к разнообразию. Но чем объясняется само это стремление? Эндрю Фэвелл полагает, что оно обусловлено европейским историческим наследием. В отличие от Соединенных Штатов, где нация строилась на территориальной основе, нации в Европе формировались на этнокультурной основе. Интегрирование того или иного политического образования в культурную целостность происходило посредством «национализации» меньшинств. Нациостроительство в Европе представляло собой более или менее насильственное поглощение населения периферийных регионов определенным властным центром (каталонцев, валенсийцев и галисийцев – кастильским центром в Мадриде; саксонцев, швабов и баварцев – прусским центром в Берлине, валлийцев и шотландцев – английским центром в Лондоне и т. п.). Поэтому европейцы мыслят национальную интеграцию сквозь призму институтов и структур, которые в состоянии объединить разнородное население, превратить его в культурное (если не этническое) единство. Соответственно, интеграция мигрантов воображается как продолжение того же процесса. Ее цель – еще раз проделать то же, что было проделано в эпоху нациостроительства, а именно присоединить новое население к этнокультурному ядру. Отсюда и беспокойство европейских политиков по поводу того, что настоящей интеграции мигрантов (читай: их этнокультурной ассимиляции) никогда не произойдет35.
Поэтому нельзя не отдать должное проницательности Зигмунта Баумана: то, чего на самом деле хотят европейцы, – это именно ассимиляция. Но слово «ассимиляция» не произносится – из суеверного страха, что желанной цели не удастся достичь.
Проблематика интеграции мигрантов в западной академической литературе
Западная академическая литература по интеграции мигрантов весьма неоднородна. Бросается в глаза прежде всего контраст между европейскими и североамериканскими авторами. В США и Канаде проблематика инкорпорирования приезжих в принимающее общество рассматривается в перспективе снизу вверх. Исследуется то, как это включение происходит на уровне социального взаимодействия. В частности, социологи наблюдают за тем, существует ли сегрегация по месту жительства, каковы показатели местного и новоприбывшего населения с точки зрения структуры занятости, заключаются ли и как часто смешанные браки и т. д. В европейской литературе господствует иная перспектива: сверху вниз. Интеграция мигрантов рассматривается здесь как вопрос по преимуществу политико-административный. Соответственно, предметом исследования выступают программы интеграции, разрабатываемые тем или иным государственным ведомством. Более того, эти исследования, как правило, привязаны к процессу принятия административных решений и ведутся по заказу госструктур. Есть, правда, исследования, которые инициируются неправительственными организациями. Однако и в том, и в другом случае оказывается, что европейские авторы, пишущие об интеграции, зачастую являются людьми ангажированными. Они вовлечены или в некую государственную, или в некую «активистскую» структуру. Перед нами, таким образом, не столько исследователи, сколько исполнители заказа, будь то заказ административный или «партийный»36.
Как бы то ни было, многие из ученых, обращающихся к интересующей нас теме, указывают на проблематичность самого выражения «интеграция мигрантов». В самом деле, употребляя это выражение, мы исходим из целого ряда молчаливых допущений. Мы воображаем принимающее сообщество как некую целостность. При этом мы молчаливо подразумеваем, что эта целостность оказывается под угрозой в результате иммиграции. Далее, мы полагаем, что в основе упомянутой целостности лежит некий нормативный консенсус (общие ценности). Такое представление восходит к Эмилю Дюркгейму, а систематическое воплощение оно получило благодаря Толкотту Парсонсу.
Однако со временем теоретическая социология отошла от подобного способа мыслить общество. Одним из первых, кто подверг критике образ общества как целого, «интегрированного» на основе общих ценностей, был Майкл Манн. Размышляя о причинах «социальной сплоченности» (social cohesion), Манн приходит к выводу, что они лежат отнюдь не в консенсусе по поводу ценностей. Такой консенсус невозможен, во-первых, в силу глубоких различий в ценностных ориентирах отдельных индивидов, а во-вторых, потому, что разные социальные классы придерживаются разных ценностей. То, что удерживает общество как целое, – это скорее общее пространство конфликта. Что же касается готовности низших классов принять нормы, исходящие от высших классов, то она обусловлена не нормативными, а прагматическими мотивами. Подчиненные соглашаются не бунтовать против status quo не потому, что считают его легитимным, а потому, что не видят для себя альтернативы37.
Объектом полемики для Манна выступала, конечно, парсоновская концепция общества. Тем примечательнее, что другой важный в нашем контексте автор был учеником Парсонса. Это Никлас Луман, который предложил мыслить социальную реальность не в качестве единой системы, а в качестве совокупности систем. Отдельные системы – хозяйственная, политическая, культурная (всего их в лумановской теории двенадцать) – обладают и собственной структурой, и собственной логикой. Ни одна из систем не может претендовать на центральное место. У современных обществ, по Луману, «нет ни центра, ни высшей точки». Применительно к нашей теме это значит, что каждая из систем включает в себя индивидов (акторов, агентов действия) лишь в том или ином отношении, но никогда не «целиком».
Сходным образом рассуждает и такой корифей современной социологии, как Пьер Бурдье. У него речь идет не об обществе как неком целом, а о совокупности полей – экономического, политического, бюрократического и т. д. Правила игры, действующие внутри одного из полей, не могут быть механически перенесены в другие. Каждое поле организовано по-своему. Соответствующим образом выглядит и интеграция новоприбывших индивидов: они интегрируются в то или иное поле, а не в общество как таковое.
Исходя из такой позиции, нельзя не переосмыслить и понятие интеграции. Оно обретает теперь множество смыслов. Да, интеграция означает включение (в общество), а ее отсутствие – исключение (из общества). Но включение и исключение мигрантов не есть нечто абсолютное. Мигранты в одно и то же время и включены, и исключены. Будучи исключены в одном качестве, они включены в другом. Все зависит от того, о какой системе (или о каком из полей) идет речь. В качестве целостных индивидов мигранты исключены, но как агенты той или иной системы (или игроки того или иного поля) они включены38.
Мысля в такой перспективе, мы перестаем представлять мигрантов как некую сущность. Мы начинаем вести речь не о мигрантах вообще, а об индивидах и группах с определенными позициями и индикаторами (образование, доход, занятость, политическое участие и т. д.)39. Иными словами, мы начинаем сопоставлять не две субстанции – общество, с одной стороны, и мигрантов – с другой, а более конкретные и более измеримые величины.
Отсюда следует достаточно неожиданный вывод. А именно: абсолютно неинтегрированных мигрантов не существует. Такое явление, как «неинтегрированный мигрант», невозможно со структурной точки зрения. С момента, когда индивид попадает на территорию той или иной страны, он уже в некотором отношении интегрирован – в экономическую цепочку, в круг родственников и знакомых, в «этническую сеть» или в землячество, в систему социальной поддержки со стороны государства или НПО (если речь идет о беженцах) и т. д.
Между прочим, с точки зрения реальной включенности в общественные отношения мигрант (если он является, например, высококвалифицированным специалистом) может оказаться даже более интегрированным, чем иные представители местного населения. В самом деле, у кого показатели интегрированности в общество выше – у имеющего частную практику врача из Ливана или у бомжа из числа коренного населения?
Еще один шаг, сделать который приглашает современная социальная наука, состоит в следующем: интеграция есть практическая категория. Интеграция принадлежит к числу понятий, которые часто применяются с целью анализа, но при этом являются категориями практики40. Они используются различными агентами социального действия – чиновниками, политиками, общественными активистами – с вполне конкретными целями. Особенно охотно к понятию «интеграция» прибегают правые популисты, пытающиеся сделать тему мигрантов и их «нежелания интегрироваться» главной в повестке дня.
Функционируя в сфере политики, термин «интеграция» является частью политики. А политика есть сфера, в которой идет борьба за власть, в том числе за власть над «именами». За монополию на называние. Считать ли того или иного индивида/группу людей достойными равного обращения или, напротив, отказать им в полноправном доступе к социальным ресурсам на основании их «недостаточной интегрированности»? Ответ на этот вопрос зависит не столько от объективных показателей интеграции, сколько от субъективной оценки – разной у разных участников политического процесса.
И наконец, важный сдвиг в теоретической социологии и политической науке, который мы должны учитывать при обсуждении нашей темы, связан с переосмыслением понятия «культура».
Если со времен Гердера культуру было принято представлять в качестве устойчивого органического целого41, то в течение последней трети XX века это представление постепенно вытеснялось другим. Культуру стали представлять в виде дискурсивного поля, на котором сосуществуют (то сотрудничая, то конкурируя друг с другом) различные нарративы42. Иными словами, произошел сдвиг от субстанциалистского понимания культуры к процедурному ее пониманию.
Тема интеграции мигрантов в европейских публичных дебатах
В общественно-политических дискуссиях Западной Европы выражение «интеграция мигрантов» появляется не ранее 1980-х годов. До этого времени сам вопрос о включении приезжих в национальное сообщество либо казался неактуальным, либо сознательно отвергался. Неактуальным он казался прежде всего потому, что в странах, сделавших в 1950-е ставку на трудовую иммиграцию, публика и элиты исходили из иллюзии временности этого явления. Предполагалось, что после официального прекращения найма иностранной рабочей силы (1973–1974) «гостевые работники» вернутся на историческую родину. Правда, в ряде стран имела место постколониальная иммиграция, ставшая достаточно заметной в 1960–70-е годы. Однако тема интеграции выходцев из бывших колоний тогда практически не обсуждалась. Почему? Похоже, что это было связано со спецификой тогдашней идеологической ситуации43. В ту пору подобная тема не приветствовалась ни на левом, ни на правом фланге политико-идеологического поля.
Для правых разговоры об интеграции мигрантов были равносильны призыву к размыванию этнокультурных границ нации. С их точки зрения, для мигрантов существовало лишь две опции: либо полная ассимиляция, либо депортация.
Левые не принимали выражение «интеграция мигрантов» по другой причине. Они усматривали в самой этой теме проявление социальной инженерии, или, используя лексику М. Фуко, дисциплинарную практику: навязывание обществу со стороны правящего класса некоего унифицированного образца поведения. Так, в частности, обстояло дело во французских дискуссиях 1970–80-х годов. Позиция левых во Франции того времени сводилась к риторическому вопросу: как можно требовать интеграции в общество от человека, который уже живет в этом обществе?
В Великобритании на подозрительность левых по отношению к государственной машине накладывалась проблематика антирасизма. Интеллектуалы левой ориентации были не только готовы изобличить государственные институты в неизжитом расизме, но и усмотреть в иммигрантских культурах очаги культурного сопротивления капитализму.
Наблюдатели обратили внимание на следующую особенность британского публичного дискурса той поры. Это либеральный консенсус, который объединял и левых и правых. Частью этого консенсуса было стремление удержать на периферии общественного внимания такие острые темы, как притязания меньшинств (от ирландцев в Северной Ирландии до выходцев из Индостана в Лондоне), с одной стороны, и ксенофобские настроения среди местного населения – с другой. Поэтому любой кабинет министров, будь он лейбористский или консервативный, объявлял своим приоритетом «гармонизацию этнических/расовых отношений»44.
Тональность и направление публичных дебатов заметно изменились в конце 1980-х. Толчком к изменению послужило прежде всего «дело Рушди».
В 1988 г. в Великобритании был опубликован роман писателя индийского происхождения Салмана Рушди «Сатанинские стихи», в одной из глав которого в оскорбительном для мусульман духе был изображен пророк Мухаммед. Это вызвало возмущение в исламском мире, а многими было истолковано как сознательная провокация. В феврале 1989 г. иранский духовный лидер аятолла Хомейни выпустил фетву, в которой призывал правоверных предать смерти автора скандального романа. В результате возникла политическая и культурная коллизия, которая расколола британское общество и получила широкий резонанс в других западноевропейских странах. Большинство британцев не усмотрели в публикации романа Рушди никакой проблемы, зато видели проблему в чрезмерно эмоциональной, по их мнению, реакции на эту публикацию со стороны мусульман. Британские мусульмане, напротив, сочли роман Рушди проявлением неуважения к своим религиозным чувствам (и, шире, к своей культурной идентичности), о чем некоторые из них публично заявили, выйдя на демонстрации. И хотя участники демонстраций не солидаризировались со столь крайней позицией, как позиция иранского аятоллы (и вообще не считали Хомейни непререкаемым авторитетом45), в глазах европейцев сами эти демонстрации символизировали наметившийся в обществе водораздел. Если это и не был водораздел между приверженцами христианства и приверженцами ислама (в силу индифферентности многих европейцев к религии), то это был водораздел между теми, кто почувствовал себя оскорбленными романом Рушди, и теми, для кого свобода выражения – ценность, без сомнения, более высокая, чем уважение чьих-либо религиозных чувств.
Столь же важное символическое (и, если угодно, политическое) значение имело так называемое дело о платке (foulard affaire), которое развернулось во Франции в том же 1989 г. В государственной школе в небольшом городе под названием Крей три ученицы отказались выполнить требование руководства школы и снять головной платок, указывающий на принадлежность к исламу (хиджаб), за что были исключены из школы. За исключением последовала апелляция родителей, а за ней – длительное разбирательство и горячие общественные дебаты. В ходе дебатов высказывалось опасение, что платок на голове девочек представляет собой символ религиозного прозелитизма, несовместимого ни со светским характером школы, ни с Конституцией Французской Республики. Кроме того, сторонники запрета хиджаба утверждали, что его ношение продиктовано не свободным выбором учениц, а волей отца или других мужчин – членов семьи. Тем не менее тогда было решено разрешить ношение хиджаба в школах и отменить решение дирекции об исключении девочек. Власти рассудили, что, во-первых, признаки прозелитизма в ношении платка отсутствуют и, во-вторых, усмотреть здесь проявление несвободного выбора нельзя – уже по той причине, что отец двух из трех исключенных учениц был евреем и вряд ли мог навязать дочерям символ исламской религии (новый виток общественно-политических дебатов по тому же вопросу начнется пятнадцатью годами позже, и на сей раз решение властей будет вынесено в пользу запрета)46.
Как бы то ни было, дискуссии вокруг «дела Рушди» и «дела о платках» высветили проблему, имеющую множество аспектов – и социально-психологический, и социально-культурный, и культурно-политический. Некоторые даже были готовы усмотреть здесь геополитический аспект (а именно проявление глобального противостояния двух «цивилизаций» – европейско-христианской и исламской), но столь радикальный взгляд на вещи большинством участников дискуссий не разделялся47.
Таков фон, определивший изменение характера публичных дебатов на рубеже 1980–90-х годов. В левом лагере намечается поворот к идеологии ассимиляционизма, а в правом – движение в сторону идеологии, получившей название «дифференциализм»48. В речах тогдашнего лидера «Национального фронта» Жана-Мари Ле Пена и его сторонников акцент смещается с «уважения к республиканским ценностям» на «уважение к различиям». Если прежде главным предметом озабоченности националистов во Франции была способность местного общества переварить массы приезжих, то теперь они выносят на первый план вопрос о сохранении культурной идентичности. Акцент при этом ставится на сохранении культурной идентичности «коренных французов», которые – так же как и иммигранты – имеют право на различие. На практике это означает отказ от контактов с представителями из иных культурных сред, прежде всего с мигрантами из исламского мира49.
Для публичных дебатов 1990-х характерно увлечение идеями культурного плюрализма (мультикультурализма). Однако флирт с мультикультурализмом продлился недолго и уже в 2000-е сменился разочарованием50.
Интеграция мигрантов в европейском официальном дискурсе
Упомянутый в предыдущем параграфе сдвиг в понимании культуры коснулся не только европейских академических дискуссий. Он затронул и язык, которым пользуется бюрократия. Говоря о культуре, европейские чиновники все чаще апеллируют не к этническому, а к политическому смыслу этого понятия. Культура той или иной страны, входящей в Евросоюз (и тем более культура Европы в целом), мыслится не столько как совокупность традиций и обычаев определенного народа (то есть нечто партикулярное), сколько как совокупность норм и ценностей, связанных с универсальной традицией гуманизма и просвещения.
Спикеры парламентов и правительств исходят из того, что принадлежность к европейской культуре характеризуется прежде всего верой в неотчуждаемые права человека и приоритет индивида над притязаниями каких-либо коллективов. А коль скоро это так, то вопрос о культурной идентичности – это вопрос индивидуального выбора. Каждый человек сам волен определять, к какой культурной традиции он принадлежит. Он может выбрать себе культуру – причем совсем не ту, которой «принадлежит» по рождению. Никто не вправе навязывать индивиду определенный образ мыслей или образ жизни (то есть определенную идентичность). А если такое навязывание имеет место, то оно должно быть отвергнуто как несовместимое с базовыми ценностями либеральной демократии. Ведь подобная практика означает нарушение автономии индивида, его права на личное достоинство, на выбор определенного представления о благе и т. д.
Отсюда вытекает то важное следствие, что приобщение к культуре принимающих стран, которое ожидается от мигрантов («культурная адаптация»), необходимо трактовать как приобщение к политическим ценностям либеральной демократии, а не как адаптацию к ценностям той или иной этнически укорененной культуры. Эти ценности – равенство, уважение к закону и т. п. – есть ценности универсальные, восходящие к всеобщим моральным императивам, а не партикулярные, связанные с той или иной национальной историей.
Универсалистская интерпретация культуры была главной причиной, по которой разработчики Европейской конституции решили воздержаться от упоминания христианства. Несмотря на многочисленные призывы, звучавшие на стадии обсуждения, включить в преамбулу этого документа пассаж о христианстве как основе культурно-исторической традиции континента (или, в другой редакции, отсылку к «иудео-христианскому наследию» Европы), эти предложения приняты не были. Текст Конституции ЕС выдержан в нейтральном духе. Эта нейтральность сигнализирует и о приверженности современной Европы принципам секуляризма, и об ее открытости культурным изменениям. Просматривается и сигнал, посылаемый неевропейской части человечества: Европейский союз не есть закрытый клуб, членство в котором обусловлено принадлежностью к определенной религии.
Не последнюю роль здесь играет и месседж в отношении населения иммигрантского происхождения. Европа берет на себя обязательство обращаться с новоприбывшими жителями как с равными, независимо от культурной идентичности последних51. Более того, предполагается, что процесс формирования идентичностей будет происходить в ситуации взаимодействия различных культурных установок. Примечателен в этой связи доклад Федеральной комиссии по иностранцам, выпущенный в Германии в 2000 г. В разделе, посвященном интеграции новоприбывшего населения, недвусмысленно заявлено, что единой немецкой культуры не существует и что немецкое общество состоит из «множества сосуществующих жизненных стилей»52. Отсюда делается вывод, что требовать от иммигрантов ассимиляции (в «немецкую культуру») нельзя53.
Правда, столь благожелательное отношение к культурному плюрализму было свойственно официальному дискурсу далеко не всех европейских государств. Да и в Германии, пошедшей по пути поощрения разнообразия дальше многих своих соседей (по крайней мере, на уровне риторики), в 2000-е годы тональность речей чиновников меняется. После событий 11 сентября 2001 г. немецкая бюрократия, как и бюрократия многих других западноевропейских государств, постепенно разворачивается в сторону идеологии «гражданской интеграции».
Интеграция как процесс и как административно-политическая практика
Говоря об интеграции мигрантов, нельзя забывать, что перед нами многомерное явление. В этой проблематике следует выделить два уровня: процесс (протекающий более или менее стихийно) и политику (осуществляемую с большей или меньшей степенью последовательности, но, во всяком случае, сознательно). Таким образом, выражение «интеграция мигрантов» обозначает, с одной стороны, определенную совокупность административных мероприятий, то есть усилий государства и его аппарата по включению новоприбывшего населения в институты страны. С другой стороны, интеграция мигрантов – это объективно протекающие процессы интегрирования, то есть нечто, происходящее независимо от чьих-либо субъективных усилий.
Приоритет, безусловно, принадлежит именно этой стороне. Как отмечал Никлас Луман, в условиях современных обществ верить в возможность «оркестрованной сверху» интеграции – наивность. Для этого современные – функционально дифференцированные – общества слишком сложны.
Итак, перед нами своего рода коллизия: административные решения vs. самоорганизация общества. Следствие этой коллизии – расхождение двух процессов: управляемой интеграции (то есть результата продуманных, опирающихся на определенную концепцию усилий, предпринимаемых ответственными госорганами) и интеграции непреднамеренной, которая происходит помимо чьих-либо усилий.
Ученые, изучавшие этот процесс, обратили внимание на следующий парадоксальный феномен. Интеграция мигрантов представляет собой непреднамеренный результат их действий. Отдельные индивиды могут вовсе не ставить перед собой такой цели, как интеграция в жизнь принимающей страны54. Более того, они субъективно могут даже сопротивляться такой интеграции. Подобная стратегия поведения характерна, в частности, для тех, кто планировал провести в стране иммиграции некоторое время, после чего вернуться на родину. Так, многие десятки (если не сотни) тысяч турок, заключавших в начале 1960-х годов трудовое соглашение с немецкой фирмой, и в мыслях не имели остаться в Германии навсегда. Их мечтой было заработать достаточную сумму денег, чтобы затем, вернувшись в Турцию, открыть свое дело, построить дом или просто использовать накопленные средства на благо семьи. Но жизнь распорядилась иначе, и они «застряли» в Германии до конца жизни55. (Предоставим читателю самому провести аналогии с таджиками и азербайджанцами в России.)
Различие между управляемой и непреднамеренной интеграцией имеет, впрочем, и другой аспект. Он заключается в том, что управление процессами интеграции – в той мере, в какой они вообще поддаются управлению, – обычно происходит в рамках институтов, созданных для иных целей56.
Так, иностранцы, в массовом порядке привлекавшиеся во Францию в течение последней трети XIX столетия (особенно после поражения Франции в войне с Пруссией в 1871 г.), были нужны этой стране прежде всего в качестве солдат. Соответственно, институтом их социализации – и последующего «превращения во французов» – выступала армия. Равным образом совсем не с целью интеграции мигрантов создавались в Западной Европе и институты социальной защиты (welfare state). Между тем вовлеченность в эти институты в значительно большей мере обеспечивает социальное включение мигрантов, чем специально созданные для этой цели министерства, агентства и комиссии. Скажем, система дошкольного образования, существующая в Швеции (бесплатные ясли и детские сады), охватывает более 80 % всех живущих в стране детей начиная с самого раннего возраста. Это позволяет обеспечить владение шведским языком подавляющим большинством молодежи мигрантского происхождения (хотя понятно, что сама эта система первоначально создавалась без адресации к мигрантскому населению). Другой пример: законы о защите труда, действовавшие в ряде государств континентальной Европы и Скандинавии в течение четырех послевоенных десятилетий. Потеряв работу, гостевой рабочий имел такое же право на пособие по безработице, как и коренной житель. Получение пособия (равно как и наличие социального жилья и ряда других льгот) удерживало его от маргинализации, или, говоря проще, от того, чтобы скатиться на дно общества. Если выплата пособия по безработице или нетрудоспособности может быть возложена на работодателя, то прочие расходы несет в основном государство. Понятно, что это означает немалую нагрузку на бюджет. Тем не менее до недавнего времени в западноевропейских странах существовало политическое согласие относительно оправданности данных расходов. В основе этого консенсуса лежало убеждение в том, что отказ от таких расходов чреват тяжелыми социальными последствиями, то есть в конечном итоге обойдется обществу еще дороже.
Тезис о коллизии между «преднамеренной» (организуемой чиновниками) и «стихийной» интеграцией уместно заострить. В частности, имеет смысл подчеркнуть, что бюрократическая машина как таковая не слишком хорошо приспособлена к работе со сложной социальной материей. Формальные предписания и инструкции в принципе не способны охватить общественную реальность во всем ее многообразии.
Так, в 1970-е годы в школах ряда западноевропейских стран существовали уроки на родном языке для детей мигрантов57. В Германии и Австрии это были уроки на турецком для выходцев из Турции, а во Франции и Нидерландах – на арабском для выходцев из Марокко. Но дети из Турции нередко происходили из курдских семей, и турецкий они едва понимали, а марокканские дети, которые вполне могли оказаться берберами, не всегда понимали арабский.
Кроме того, выяснилось, что сама инициатива проводить уроки на языке страны происхождения не поддерживалась большинством мигрантского населения. Детьми – потому, что они не хотели быть белыми воронами в своем классе. Родителями – потому, что они стремились к максимальным успехам своих чад в школе (обучение же по специальным программам этому препятствовало)58.
Еще одна иллюстрация того же тезиса: поддержка государством (в частности, в Нидерландах и Швеции) создания мигрантских организаций по национальному признаку то есть по признаку общей страны происхождения. В результате членами одной организации оказывались представители групп (этнических, идеологических или конфессиональных), отношения между которыми традиционно являются напряженными, если не враждебными. Таковы, в частности, отношения турки vs. курды, левые vs. исламисты, алевиты vs. сунниты и т. д.
Неприспособленность бюрократической машины к работе с тонкой социальной материей позволяет поставить вопрос о непреднамеренных следствиях административных решений. В том числе о результатах, обратных тем, которых хотели достичь, принимая данные решения.
Так, стремясь преодолеть социальную уязвимость мигрантов, связанную с их этнической и расовой принадлежностью, власти ряда государств (уже упомянутых Нидерландов и Швеции, а также Великобритании59) способствовали созданию этнических организаций. Однако, по мнению многих наблюдателей, эта практика привела к результатам, прямо противоположным намерениям властей. А именно к еще большей социальной уязвимости выходцев из мигрантской среды. Финансовая и инфраструктурная помощь «этническим меньшинствам» (по сути – определенным группам, выделенным на основе бюрократических критериев) побуждала людей, приписанных к этим меньшинствам, замыкаться внутри узкого сообщества. В результате был дан дополнительный толчок анклавизации и «добровольной сегрегации» мигрантов и их потомков.
В специальной литературе подобные явления описываются в категориях расиализации и этнизации. Эти понятия обозначают такой (объективный) процесс и такой способ его (субъективного) истолкования, когда отношения между людьми (то есть в конечном итоге между группами интересов) предстают как отношения между расами/этносами. В той мере, в какой социальные конфликты воспринимаются самими их участниками как конфликты, порожденные расовыми/этническими различиями, они расиализируются (этнизируются)60. Дополнительный вклад в этот процесс вносит то обстоятельство, что наблюдатели (социологи, журналисты и т. д.) также интерпретируют имеющиеся конфликты в расово-этнических терминах.
Глава 3. Национальные контексты
Национальные особенности в обсуждении проблематики интеграции иммигрантов
То, как различные государства обращаются с иммиграцией и иммигрантами, разнится в зависимости от целого ряда обстоятельств. Это обстоятельства исторического и культурно-политического свойства.
Исторические обстоятельства связаны в первую очередь с тем, какую роль играли иммиграционные процессы в формировании той или иной нации. Кроме того, они связаны с особенностями иммиграционного опыта, накопленного конкретной страной.
Неслучайно в социально-политической литературе принято деление современных государств на иммиграционные: США, Канада, Австралия и Новая Зеландия – и национальные, к каковым относят, в частности, страны Западной Европы (хотя, разумеется, все современные государства по умолчанию суть национальные государства, или нации-государства)61.
Все мигранты, прибывавшие в Новый Свет на протяжении двух столетий, хотели стать американцами. Не англичанами, а именно американцами. И шотландцы, и шведы, и немцы, и норвежцы (и, разумеется, англичане – в силу политических разногласий с английской короной). Поскольку Америка – это новая нация, основанная на общности ценностей и общности «мечты», ассимиляция в американскую нацию не была насильственной. То, какая часть этнокультурного опыта той или иной группы (религия, язык и т. д.) будет удержана, – предмет выбора, а не дискуссий. Вот почему так называемая дефис-идентичность (hyphen identity) – «американец n’ского происхождения» (итальянского, ирландского, еврейского, греческого, польского и т. д.) – реальность публичного пространства. Но «француз n’ского происхождения» – вещь невозможная. Точнее, она возможна лишь в приватной сфере. В публичной сфере есть только «французы»62.
Различия в характере нациостроительства повлекли за собой различия в устройстве публичного пространства. В европейских странах воспоминания об этническом происхождении мигрантов вытесняются в приватную сферу, тогда как в США этого не требуется. Признаки этнокультурной отличительности вполне легитимно присутствуют в публичной сфере. Поэтому меньшинства здесь «видимы», тогда как в Европе они в известном смысле «невидимы». Неслучайно столь сильно отличается судьба евреев и итальянцев, мигрировавших во Францию и в Северную Америку. В американских городах до сего дня сохранились и еврейская и итальянская общины – со своими организациями, лидерами, символами, праздниками и т. д. Ханука, например, широко отмечается в США (не имея, впрочем, статуса национального праздника). И хотя Little Italy (итальянские кварталы) в Нью-Йорке сегодня представляют собой туристический аттракцион (поскольку выходцы из этих кварталов давно переселились в разные районы, сообразно своему достатку), американцы итальянского происхождения заметны в общественной жизни. Во Франции же потомки и итальянских и еврейских мигрантов в большинстве своем утратили признаки, указывающие на их этническое происхождение. Кому придет в голову, скажем, считать Ива Монтана итальянцем? Этнические корни многих знаменитых французов спрятаны столь далеко, что о них знают лишь в узком кругу63.
Франция, правда, представляет собой особенный случай. Якобинская традиция придала французской приверженности к ассимиляционизму черты одержимости64. Здесь не признается даже термин «меньшинство». Франция отказалась присоединиться к Европейской конвенции о защите языков национальных меньшинств, мотивируя свой отказ тем, что во Франции нет национальных меньшинств.
И все же очевидно, что другие страны Европейского континента65 тяготеют скорее к французскому, чем к американскому пониманию «национальной интеграции».
Канада и Австралия, относимые к иммиграционным странам, несмотря на все свои отличия от США66, обнаруживают гораздо больше общих черт с Соединенными Штатами, чем с европейскими государствами. Можно назвать четыре параметра их специфичности.
1. Для них характерна установка на прием мигрантов на постоянное жительство. Эта установка проявляется, в частности, в системе квот на получение грин-карты в США и в балльной системе для лиц, желающих иммигрировать в Канаду и Австралию.
2. В государствах этой группы действует более мягкое законодательство о гражданстве, чем в Европе. Главная особенность этих законодательств заключается в том, что оно предусматривает так называемое право земли, или право почвы (jus soli)67. Факт рождения на территории страны является основанием для получения гражданства. В США это до сих пор единственное и достаточное основание. В Канаде и Австралии введены некоторые ограничения, однако они принципиально не изменили того правового положения, благодаря которому дети иммигрантов автоматически становятся гражданами. В Европе единственным государством, где до недавнего времени действовало безусловное право земли, была Ирландия68. Даже во Франции, где со времен Третьей республики существует облегченный режим натурализации иммигрантов, действует так называемое двойное право земли (на практике означающее автоматическое вступление в гражданство внуков родившихся на территории страны иностранцев).
3. В общественно-политическом пространстве иммиграционных стран организации, создаваемые мигрантами, играют гораздо более заметную роль, чем в обществе и в политике национальных государств Западной Европы.
4. Принципиальное различие между иммиграционными странами Нового Света и национальными государствами Старого Света заключается также в том, кто выступает основным агентом интеграции. В Европе таким агентом является по преимуществу государство, тогда как за океаном – рынок и общество (церковь, профсоюзы и неправительственные организации).
Что касается влияния особенностей иммиграционного опыта конкретной страны на то, как она обращается с иммиграцией и иммигрантами, то здесь существенным является различие между постколониальной и трудовой иммиграцией.
Одно дело – бывшие империи и совсем другое дело – государства, не имевшие значительных колониальных владений (или утратившие таковые в относительно давние времена)69. Страны с имперским прошлым (Франция, Великобритания, Нидерланды) вводят для своих бывших подданных особый режим въезда и предоставления гражданства – от автоматического получения паспорта бывшей метрополии до облегченных правил натурализации70. Присутствие на территории государства иммигрантов из бывших колоний – суринамцев в Нидерландах, магрибинцев во Франции, индийцев, пакистанцев, бангладешцев и афрокарибцев в Великобритании – рассматривается как более или менее неизбежное (по крайней мере, так обстояло дело в течение первых десятилетий после деколонизации). Страны без имперского прошлого имеют дело лишь с въездом людей, не связанных с ними историческими узами. Это в основном трудовые мигранты, которые, как предполагается, прибывают на время. Отсюда различие между миграцией с целью расселения на постоянное жительство (migration for settlement) и трудовой миграцией (labor migration), принятое как с социологической литературе, так и в языке бюрократии. Правда, это различие на практике релятивизируется, поскольку значительная часть трудовых мигрантов, многократно продлевая вид на жительство, в конечном итоге остается в принимающей стране навсегда. Кроме того, все государства, относящиеся к благополучному золотому миллиарду, принимают определенное число беженцев (refugees) и соискателей политического убежища (asylum seekers). Если в случае беженцев еще можно ожидать их возвращения в страну исхода, то в случае соискателей убежища – если ходатайство о предоставлении политического убежища удовлетворено – принимающие страны имеют дело с потенциальными новыми гражданами71.
Теперь настало время остановиться на особенностях политической культуры и институционального устройства конкретных стран. Как эти особенности сказываются на отношении их обществ и государств к иммиграции и иммигрантам?
Принципиальное обстоятельство, которое следует отметить в данной связи: рассматривает ли государство иммигрантов как отдельных индивидов или как членов определенных сообществ. Иными словами, обращается ли государство с новоприбывшим населением как с совокупностью индивидов или как с совокупностью «меньшинств». В первом случае взаимодействие между институтами принимающей страны и иммигрантами строится по модели «государство/ индивиды». Во втором случае между государством и иммигрантами признается посредник в виде религиозной или этнической общины. В большинстве западных стран утвердился первый из данных подходов. Однако в ряде государств (Канада, Великобритания, Нидерланды и Швеция) получил распространение второй подход72.
Другое существенное обстоятельство, определяющее способ обращения той или иной страны с иммиграционной проблематикой, связан с устройством государственно-церковных отношений. В частности, с тем, каков в данном государстве правовой статус религии и каков исторический контекст взаимодействия институтов государства и церкви. Одним государствам свойственно строгое следование принципу секуляризма, тогда как другие не слишком последовательны в его проведении. В сегодняшних Соединенных Штатах, например, государство подчеркивает свою равноудаленность от всех конфессий73, а во Франции принцип секуляризма приобрел наиболее радикальный облик. Он называется здесь лаицизмом и означает не просто отделение государства от церкви, но и «очищение» публичной сферы от какого-либо присутствия религии74. В то же время в целом ряде современных европейских стран существует государственная религия75, а там, где такой институт формально отсутствует, определенная церковь является привилегированной фактически. Наконец, есть государства, которые провозглашают себя патроном всех действующих на его территории религий (точнее, тех, которые государство признает). Например, в Бельгии считаются официальными шесть конфессий: католицизм, протестантизм, православие, англиканство, иудаизм и ислам (получивший такой статус в 1974 г.). Образуемые представителями этих конфессий ассоциации пользуются финансовой и инфраструктурной поддержкой властей.
То, как устроены отношения между государством и религиозными организациями, имеет особое значение прежде всего для выходцев из мусульманских стран76.
Pulsuz fraqment bitdi.