Kitabı oxu: «Голубая стрела»

Name: Голубая стрела
Author: Владимир Черносвитов
ISBN: 978-5-00222-779-2

Владимир Черносвитов

Şrift:

Серия «Тайный фронт»

«Голубая стрела»

Кошечка показала коготки

Едва Кузнецов успел снять фуражку, повесить ее на вешалку и вытереть платком лысую бугристую голову, дверь приоткрылась и с порога раздался голос старшего лейтенанта Егорьева:

– Разрешите, товарищ подполковник?..

Распахивая окно, Кузнецов через плечо добродушно покосился на офицера:

– Разрешаю…

За окном влево и круто вниз спускалась длинная лестница. В свете утреннего солнца ее каменные ступени казались белыми-белыми. По обочинам лестницы сбегали, заворачивая к невидимому отсюда морю, две шеренги веселых близнецов-кипарисов. Вдали клубился парковой зеленью склон горы – со штрихами аллей и яркими вкраплинами светлых зданий санаториев. Воздух был хрустально прозрачным и, как парфюмерный магазин духами, насыщен утренне-сочным ароматом зелени и моря.

– А все же у нас в тайге воздух лучше, – подумал вслух Кузнецов. – И вообще…

И, круто повернувшись, – коренастый, небольшого роста – снизу вверх взглянул на высокого Егорьева:

– Докладывайте.

– В два часа ночи наши «слухачи» засекли работу неизвестного радиопередатчика. С интервалом в три минуты он дважды послал в эфир одну и ту же шифровку, после чего умолк.

– Записать успели?

– Да. Вот…

Егорьев, подойдя к столу, раскрыл папку, которую до этого держал в руке, и подал подполковнику бумажку, покрытую черточками и точками.

– Запеленговать рацию, – продолжал старший лейтенант, – тоже успели. Линия пеленга шла через бухту, пересекая мыс Хорас, и уходила в море. Бухта была абсолютно чистой – передатчик, видимо, прятался где-то на мысе…

– Постойте. Почему вы немедленно не доложили мне об этом? – уколол Егорьева взглядом подполковник.

Старший лейтенант спокойно выдержал взгляд начальника:

– Не видел необходимости, товарищ подполковник. Я, как оперативный дежурный, на свою ответственность принял решение: поднял шифровальщика, приказал ему немедленно взяться за дешифрование радиограммы, а сам с лейтенантом Мякиным выехал на мыс Хорас.

Глаза подполковника подобрели.

– И что же там?

– На гребне Хораса мы обнаружили свежие следы автомобиля «Москвич»: машина свернула с шоссе, через двести метров остановилась на линии пеленга, простояла там, судя по следам от масла, капавшего из картера, минут десять, затем развернулась и ушла обратно. Пассажир или пассажиры из машины не выходили.

– Не глупы. Ну, а машина свою «визитную карточку» оставила?

– Да, товарищ подполковник: левое переднее колесо имеет незначительную «восьмерку», а протектор правого заднего – оригинальную выщербину. Вот я сфотографировал ее отпечаток.

– Хорошо. Дальше?

– Дальше я приказал лейтенанту Мякину разыскать по имеющимся приметам этот «Москвич», а сам вернулся и…

– Радиограмма дешифрована?

– Нет еще, товарищ подполковник, – вздохнул Егорьев, будто сам был повинен в этом, – шифр сложный, посмотрите сами, какие группы. Да и на каком языке – неизвестно.

– Дешифровать – это сейчас самое важное. Немедленно передайте по «ВЧ» копию шифровки в шифровальный отдел.

– Отправлено, товарищ начальник. Вернулся с Хораса, смотрю – шифровальщик наш уже взмок весь от старания, а ключа не найдет. Ну, и отправили в отдел.

– Правильно. Все правильно. Но…

Подполковник быстро обошел стол, сел в кресло и, разглядывая бумажку с перехваченной шифрограммой, поморщился, сильно потер ладонью лысину. Потом спокойно и серьезно сказал Егорьеву:

– Сложное положение. Понимаете, Василий, начинаются учения флота. А тут «стучат» черт знает что, – ткнул он ногтем в шифровку. – От срока ее расшифровки, возможно, зависит очень много, а расшифровать, пожалуй, сможет только отдел…

– Или сам автор, если мы его «очень попросим».

Кузнецов невесело улыбнулся.

– Вы полагаете, что сейчас, когда по всему побережью снуют тысячи машин, Мякин так легко и быстро отыщет этого «Москвича» с протекающим картером?

– Он уже сорок минут наблюдает за этим «Москвичом», Сергей Сергеевич, – отпарировал Егорьев.

Подполковник чуть покраснел, и глаза его вновь стали колючими. Зная его вспыльчивость, старший лейтенант поторопился объяснить:

– Товарищ подполковник, я же не закончил доклад. Оставив Мякина на мысе и условившись о связи, я вернулся на дежурство и вскоре получил срочное донесение от нашего сотрудника. Вот, пожалуйста, – Егорьев подал начальнику листок бумаги, добавив: – Речь идет о женщине, которая вызвала у нас подозрения.

Кузнецов прочитал:

«С. К. вчера вечером выехала на своей машине и остановилась у бульвара. На мой вопрос ответила шуткой, что едет на прогулку с «интересным инкогнито» на два – три часа, «Интересным инкогнито» оказался неизвестный в военно-морской форме. С. К. имела при себе кожаный чехол фотоаппарата-зеркалки, но есть подозрение, что вместо фотоаппарата в нем находился какой-то другой прибор или аппарат. Ни через три часа, ни позже домой она не вернулась. Учитывая возможную важность этого, срочно сообщаю о замеченном».

Проследив, как начальник пробежал глазами строчки, Егорьев продолжал:

– Я понимаю, товарищ начальник, что этого еще мало для выводов, но время подстегивало: сопоставив это донесение с тем, что произошло ночью, я нашел взаимосвязь и на свой страх и риск…

– Ясно, – перебил его Кузнецов, весь подавшись вперед. – Ну, и как? Удалось?

– Так точно. Номер машины наблюдаемого лица давно известен, это во сто крат облегчило розыск: к утру машина уже была обнаружена в автотуристском пансионате в Аштауле, куда она прибыла в четыре часа, имея на заднем протекторе выщербину. Все сходится, остается только вопрос: что предпринять с наблюдаемым лицом, но это я уже без вас не решился делать.

– Моряк тоже приехал в пансионат?

– Никак нет.

– Хозяйка машины спит?

– Нет, она повозилась с машиной, заправила ее и вышла из пансионата не то купаться, не то на базар. До вашего решения я приказал держать женщину и машину под наблюдением.

«Молодец, далеко пойдет!» – с удовлетворением подумал подполковник, вглядываясь в умное лицо Егорьева с непокорной прядью волос, свисающей на высокий лоб. И тут же Кузнецову стало как-то горько: вот ночь принесла несколько серьезных и весьма важных вопросов, и молодой офицер в отсутствие начальства толково и оперативно разрешил их так же, как сделал бы это сам Кузнецов. Значит, он, начальник, тут не так уж и нужен, коль подчиненные обходятся без него! А он-то считал!

Кузнецов совсем упустил из вида, что именно он воспитал таким Егорьева – передал ему свою сообразительность, привил самостоятельность в действиях, смелость в решениях. Семя упало на благодатную почву, и пройдет два-три года, поднакопится у Егорьева опыт, знание жизни, переживет ошибки и неудачи – и тогда действительно сможет обойтись без своего учителя.

По широкому лицу Кузнецова с суровыми складками по углам рта пробежала улыбка.

– Видите, Василий, не зря мы подозревали эту кошечку, вот и показала коготки. Что с ней делать, говорите? Брать ее надо немедленно! Раз она так решительно сорвалась с места, значит, обратно она уже вряд ли вернется. Хотите отдохнуть после дежурства?

– Ну какой же тут отдых, Сергей Сергеевич? – обиделся Егорьев.

– Добро. Тогда сейчас же поезжайте к Мякину и тихо, спокойно задержите эту особу. Задание ясно, товарищ старший лейтенант?

– Так точно. Разрешите выполнять, товарищ подполковник?

Минутой позже высокая фигура Егорьева в белом кителе и безупречно отутюженных флотских брюках мелькнула за окном кабинета и скрылась среди деревьев.

На старте «Голубая стрела»

Среди ровной, как стол, томительно скучной, выжженной солнцем степи этот ничем не отгороженный участок меньше всего походил на аэродром. Ни огромных ангаров, ни застекленных диспетчерских вышек, ни полосатых конусов-ветроуказателей, ни даже самих самолетов тут не было; одно приземистое и широкое здание с камуфлированной под степь грязноватой желто-зеленой крышей, два глинобитных домика да редко расставленные по периметру невысокие железобетонные колонны – вот все, что находилось здесь. Тем не менее это был аэродром и притом – особо охраняемый.

Невидимые лучи, испускаемые скрытыми в колоннах аппаратами, зорче всякого часового днем и ночью сторожили территорию от незваных гостей. Стоило кому-нибудь хоть ползком пересечь линию луча, как в ту же секунду от караульного помещения отъезжала машина с автоматчиками и мчалась точно к тому (месту, где это случилось. Контрольно-пропускной пункт был вынесен за три километра на единственную дорогу, связывающую этот аэродром с главным аэродромом Н-ского гвардейского военно-морского авиасоединения. Кругом простиралась степь без деревца, без кустика. Минуя КПП, невозможно было незаметно приблизиться к запретной территории.

Солнце бросало на степь еще только свои первые лучи, когда на крыльцо глинобитного дома вышел офицер среднего роста и отнюдь не могучего телосложения. Проведя рукой по редеющим волосам, тронутым сединой на висках, он надел флотскую фуражку, прищурился на небо и через плечо позвал:

– Сергей!

– Иду, иду, – раздалось в ответ, и, что-то дожевывая на ходу, из дома вышел другой офицер – черный, как жук, остроносый, с подвижным, веселым лицом. – Пошли…

Стоявший неподалеку авиационный механик с особым старанием приветствовал проходивших мимо офицеров. Как же! Несмотря на скромные звания капитанов, оба они были известными летчиками-испытателями, специально приехавшими сюда для испытания новой машины. Дмитрий Петров и Сергей Сергеев! Механик вчера лично слыхал, как на старте один летчик в споре с другим, – а летчики любят поспорить, – сказал: «Мне сам капитан Петров говорил», – и тем положил конец спору.

Сергеев и Петров неторопливо шагали по растрескавшейся бурой земле, скудно поросшей сухой и жесткой, как проволока, травой. Того пряного аромата, какой царит над степью весной, не было уже и в помине. По дороге к аэродрому мчались автомашины, оставляя позади себя густую едкую пыль.

– А что это мы с тобой, друже, как отшельники, здесь день и ночь торчим? – глядя на проезжавших, подумал вслух Сергеев. – Большинство наших в городе живет.

– А зачем? Здесь – ближе к делу, – пожал плечами Петров.

– Ну все-таки… Там – театр, курзал, пляж…

– …погребок, – в тон другу шутя подсказал Петров, и оба рассмеялись: Сергеев был непьющим. – А вообще – верно. Вот закончим испытания – вызову телеграммой жену с ребятами и недельку побултыхаюсь с ними в море.

– Соскучился уже по своим карапузам?

– А что ж, они ведь у меня…

– Лучше всех ребят в мире!

– Ну, лучше не лучше, а родней… Выкатывают мою пташку, – кивком головы указал Петров.

Из большого здания, наполовину врытого в землю, по скошенному въезду тягач тащил на буксире новенький самолет. Со стороны казалось, будто автомобиль вытаскивает из тела земли пронзившую ее насквозь большую металлическую стрелу. Наконец самолет показался весь и покатился по ровному месту, свысока поглядывая стеклянными глазами на автомобиль-буксировщик.

Сдвинув фуражку набок, Сергеев жадно оглядел самолет и подмигнул Петрову:

– Сила и красота!.. Ничего, мой тоже скоро выкатят, полетаем парой. Ну, я пошел в сборочный. Не взлетай без меня – я приду на старт.

– Добро!

Приятели разошлись: Сергеев направился к приземистому зданию, а Петров зашагал дальше – к взлетной полосе. Позади послышались торопливые шаги. Петров оглянулся: его догонял инженер-майор – начальник технической группы, которой командование доверило сборку первых самолетов новейшей конструкции.

– Дмитрий Дмитриевич, здравствуйте. Летим, значит? Волнуетесь?

– Здравствуйте… Немножко, – спокойно улыбнулся Петров.

– А я злюсь: уже и начальство приехало и комиссия, а Дудника нет!.. Вот он, слава создателю! – облегченно вздохнул инженер-майор, весьма выразительно погрозив щеголеватому инженер-лейтенанту, обогнавшему их на почтительном расстоянии слева.

На командном пункте было людно и чувствовалась общая деловая взволнованность. У спецмашин и внутри них возились, проверяя аппаратуру, радисты, операторы и другие специалисты; под новеньким, только что натянутым тентом переговаривались члены комиссии; в старой беседке, покрытой латаным, выгоревшим брезентом, толпились техники. Среди них, уже успев натянуть комбинезон, стоял как ни в чем не бывало и Дудник.

Ретивые на «подначку» товарищи подтрунивали над ним, но добродушно: при своем щегольстве и любви погулять Дудник оставался хорошим специалистом и за это его уважали.

Капитан Петров доложил по-уставному, поздоровался с членами комиссии, в которую входил и сам, и отошел в сторону с начальником метеослужбы – обсудить прогноз и сводку метеорологической обстановки.

Началась работа. «Голубую стрелу» – так назывался новый самолет – тщательно осмотрели и проверили инженеры и техники. Потом заправили торпедоносец горючим, запустили и стали «гонять» двигатели на разных режимах; останавливали, осматривали, снова запускали и снова глушили…

Через два с половиной часа после этого на аэродром примчался серый «Зим». Из автомобиля вышел высокий, грузный моряк с адмиральскими погонами на плечах и значком депутата Верховного Совета СССР на кителе. Он дружески тряхнул руку председателю комиссии генералу Соколову, познакомился с генералом – конструктором «Голубой стрелы», ответил на приветствие офицеров.

– Душа и гроза военморов, адмирал Кулагин, – шепнул Петрову один из офицеров.

Густым, рокочущим баритоном адмирал сказал председателю комиссии:

– Насилу вырвался: флот вышел на учения, дел больших и малых куча… Однако к вам не приехать не мог. Покажете новинку? Вот эта и есть? Интересно!..

С пронзительным шумом, изрыгая могучий, раскаленный поток газов, на взлетной полосе стояла и подрагивала от сдерживаемого стремления вперед изящная боевая машина. Обжигающее дыхание «Голубой стрелы» чувствовалось уже на расстоянии.

– Около сопла температура такая, что, если неосторожно сунуться, «поджарит» и сдует, как былинку! – улыбнулся Кулагину генерал.

Оглядев самолет со всех сторон, адмирал восторженно воскликнул:

– Здорово! Но я ведь моряк и в тонкостях авиации не силен, так уж вы отрекомендуйте мне свое детище, – попросил он конструктора.

Тот с улыбкой пожал плечами.

– Детище не мое, коллектива! Нам удалось повысить запас прочности – теперь машина должна выносить громадную перегрузку. Главное же – другое.

Животрепещущим вопросом в авиации являлась проблема дальности и скорости полета реактивных самолетов – дело упиралось в большой расход горючего и ограниченность его запаса в полете.

Наши ученые решили эту проблему. Они разработали особое химическое соединение – газ, который накачивается в обыкновенный стальной баллончик, подключаемый к двигателю. В полете содержимое этого баллончика микроскопическими дозами впрыскивается в камеру сгорания как дополнитель к горючему, что дает поразительный эффект: температура горения топлива повышается в несколько раз.

Следовательно, бортовой запас горючего значительно возрос, сохранив прежний вес и объем, что сделало возможным пропорционально увеличить время беспосадочного полета и по мере надобности повышать скорость: инженер Андреев снабдил двигатель новой огневой трубой повышенной жаропрочности,

– Послушайте, так ведь это – колоссальное достижение!

– Совершенно верно, – подтвердил генерал.

* * *

…Чуть сдвинув со лба белый байковый подшлемник, капитан Петров подошел к самолету, сопровождаемый остальными членами комиссии, инженерами и командованием соединения, и по дюралюминиевому трапику взобрался в кабину.

Худощавое спокойно-приветливое лицо Петрова стало деловым и строгим. Закрыв колпак кабины, он опробовал рацию, педали, штурвал управления и запустил двигатели. Проверив мат шину на земле, летчик вырулил на старт и запросил разрешение на взлет. Руководитель полетов дал «добро». Петров пристегнул себя к сиденью, улыбнулся, кивнул головой стоявшему близ самолета Сергееву и сосредоточил внимание на приборной доске.

Когда специфический шум двигателей достиг предельно высокой, звенящей ноты, «Голубая стрела» чуть «клюнула» – это Петров отпустил тормоз, – пронеслась по аэродрому и легко взмыла в воздух.

В тесной кабине реактивного самолета летчика окружает множество приборов. Петров должен был тщательно следить за показаниями каждого из них. Не прошло и двух секунд, как «Голубая стрела» была уже далеко от аэродрома. Петров сориентировался, проверил послушность машины рулям и, «вежливо» заложив вираж, начал первую «коробочку».

По радио запросили: «Стрела», «Стрела», я – «Лук». Сообщите, как себя чувствуете, как ведет себя «стрела», как – «самовары»?» Петров улыбнулся, обнажив справа три золотых зуба – след аварии военных лет, ответил: «Я – «Стрела». Самочувствие хорошее, «стрела» и «самовары» ведут себя отлично».

На командном пункте все невольно вздохнули. Конструктор подошел к радиолокатору и тронул оператора за плечо:

– Как наблюдается цель?

– Слабо, товарищ генерал. Прямо не знаю, что это такое, – сконфуженно ответил тот, уступая место у экрана. – Вот посмотрите сами.

Генералы, члены комиссии и полковник, руководивший полетами, по очереди посмотрели на экран, затем многозначительно переглянулись.

– Ничего, ничего, продолжайте наблюдения. Вы не виноваты: это так и должно быть, – усмехнулся генерал оператору.

Капитан Петров освоился, поверил в новую машину и начал выведывать ее «характер», возможности, маневренность. Но с земли его одернули, приказав вернуться в горизонтальный полет. «Голубая стрела» стала стремительно выписывать над морем и берегом гигантскую «восьмерку».

– «Стрела» поет, товарищ полковник, – доложил радист.

– Что, что? – не понял и сердито удивился полковник. – Точно докладывайте.

– Есть! Капитан Петров поет марш летчиков.

– Теперь – ясно. – Полковник оглянулся на членов комиссии и вместе с ними улыбнулся. – Ну что ж, это – хороший знак.

Солнце пекло вовсю. Над степью дрожало марево, слабые порывы ветра не освежали, а опаляли людей. Петров уже налетался, «слазал на высоту» и сейчас снижался. На земле ждали его радиоинформации о высотно-скоростном полете, но вдруг голос оператора ударил всех, как электрическая искра:

– Товарищ полковник! На экране – вторая цель! Курс… Третья цель! Еще две! Еще!..

Отстранив оператора, полковник на миг прильнул к экрану.

– Что за черт!.. Включить второй радиолокатор! Радист, запросить Петрова!

Конструктор, побледнев, метнулся к председателю комиссии. Генерал крепко взял его за руку:

– Спокойно. И не будем мешать полковнику. Здесь он хозяин.

– Товарищ полковник, весь экран забит беспорядочно движущимися целями! – доложил оператор другой радиолокационной установки.

– Товарищ полковник, «стрела» не отзывается! – как эхо прозвучал за ним голос радиста.

Полковник решительно приказал:

– Передать истребителям сигнал «зэт» и координаты 47–95. Продолжать вызов «стрелы».

– Есть!.. Сигнал передан, товарищ полковник.

Полковник машинально взглянул на часы.

Прошло всего несколько секунд.

Конструктор опустился на скамейку и, ломая спички, стал прикуривать горящую папиросу.

– Сейчас выяснят, у нас было обусловлено… – ни к кому не обращаясь, начал и не договорил полковник.

Около получаса прошло в томительном ожидании и тишине, которую нарушали лишь скупые, приглушенные фразы да монотонный голос радиста: «Стрела»… «Стрела»… «Стрела»…»

Затем пришло сообщение от истребителей: «Море затянуто сплошной дымкой. В воздухе» в квадратах 46–94, 5, 6; 47–94, 5, 6 и 48–94, 5, 6, никого не обнаружено».

Полковник с тревогой посмотрел на капитана Сергеева и вполголоса приказал шифровальщику:

– Закодируйте и немедленно оповестите по радио командование, корабли и береговые части флота и МВД о пропаже самолета и летчика капитана Петрова…

День происшествий

Занимаясь текущими делами, подполковник Кузнецов ловил себя на том, что мысли его все время возвращаются к подслушанной радиошифровке.

Кому предназначалась радиограмма? О чем она извещала адресата? Узнать последнее как можно скорее Кузнецов считал сейчас главным. Но, стремясь к этому, он не забывал и обо всем остальном.

Что известно о той особе, которая фигурировала в донесении агента и ездила в «Москвиче» оставившем следы на мысе Хорас? Не так уж много. Молодая, бездетная женщина, довольно миловидная, этакого спортивного типа блондинка, приехала в курортный город на своей машине, сняла комнату, прописалась и вскоре поступила на работу библиотекарем. Жила скромно, но не отказывалась от знакомств, любила вечерами погулять в курзале, потанцевать, принять гостей у себя дома. Но репутацию свою берегла, и даже самые вольные языки соседок не могли объявить ее поведение предосудительным и непорядочным. Однако работники госбезопасности обратили внимание, что в числе знакомых новой горожанки оказались преимущественно моряки-офицеры и их жены. В этом ничего предосудительного не было, но Кузнецов, скептически относился к случайностям и заинтересовался библиотекаршей.

Если женщина поделилась своим секретом с другой женщиной, то это уже не секрет. Библиотекарша жила ранее в пригороде Москвы и состояла в «свободном браке» с неким профессором Ивановым, которому годилась скорее в дочери, нежели в жены. Профессор подарил ей «Москвича», нежил и холил ее, но вскоре умер, так и не собравшись сделать ее своей законной женой. Квартира в Москве и сберкнижка профессора прошли мимо рук его возлюбленной. С горя она села в свой «Москвич» и уехала. «Теперь хочу по-настоящему выйти замуж. Только чтобы за офицера…» – как-то призналась она соседке.

Кузнецов навел справки. Действительно: Софья Ковальская ранее проживала в Люберцах, где по дарственной записи Иванова госавтоинспекция оформила на ее имя автомобиль «Москвич».

Что же, замужество – стремление естественное, а выбирать мужа каждый волен по-своему. Тем не менее Кузнецов решил не выпускать из виду библиотекаршу. И тогда у старшего лейтенанта Егорьева появилось «наблюдательное дело С К». Долго оно не давало никаких результатов, но вот…

Конечно, прямых улик против Ковальской пока никаких нет. Возможно даже, что «фотоаппарат» был оставлен ей каким-то лицом, которое впоследствии воспользовалось ее машиной для выезда к месту радиопередачи, – всякое бывает.

А если это дело непосредственно ее рук, то целесообразным было бы не арестовывать сейчас Ковальскую, а проследить, куда и к кому она приведет. Но иногда обстоятельства вынуждают поступаться представляющимися возможностями ради достижения целей первозначимой важности. В данном случае такой целью была расшифровка радиограммы.

Дешифровать ее могли шифровальный отдел и сам отправитель. Как сразу заметил Кузнецов, шифр был весьма тяжелым, и когда с ним справятся в отделе, предугадать нельзя.

Подполковник хорошо изучил психологию женщин-шпионок: если умело подойти, то внезапно «проваленная» и арестованная молодая женщина, как правило, истерически-шумно и со слезливым отчаянием сразу выкладывает все, что знает. Кузнецов на это и рассчитывал.

Взвесив мысленно все «за» и «против», подполковник по привычке крепко потер ладонью голову и сказал сам себе: «Да, арест сейчас нужен. Сидеть в неизвестности и ждать от дешифровальщиков «погоды» мы не имеем права…»

Старший лейтенант Егорьев и лейтенант Мякин вошли в кабинет начальника как раз в тот момент, когда Кузнецов нетерпеливо взглянул на часы. Подняв глаза на пришедших, подполковник свел брови.

Егорьев сделал неопределенный жест рукой, но прежде чем он успел вымолвить слово, лейтенант Мякин набрал воздуху и, будто бросаясь с обрыва в воду, одним духом доложил:

– Товарищ подполковник, Ковальская скрылась из-под моего наблюдения.

В кабинете повисло предгрозовое затишье, только слышалось, как электровентилятор на столе Кузнецова шелестел резиновыми крыльями.

Подполковник вышел из-за стола, мимоходом плотно затворил дверь и подошел к Мякину. Посмотрел в упор:

– Вы делаете определенные успехи, лейтенант. На той неделе ринулись на глупейшее задержание, сегодня ловкая бабенка обвела вас вокруг пальца и скрылась. А пустой автомобиль от вас не скрылся?

Сарказм вопроса не дошел до лейтенанта.

– Никак нет. Автомобиль я задержал и на нем приехал сюда.

Подполковник побагровел:

– Вы… вы…

Высказать свое мнение о Мякине Кузнецову помешал звонок телефона. Подняв трубку, подполковник махнул рукой на лейтенанта: «Идите», – и, окончив короткий разговор, обратился к Егорьеву:

– Ваше мнение.

– Либо она сразу же выехала, либо дотемна будет прятаться. Дорог здесь всего две, днем они легко контролируются – автобусом ехать опасно. На горах каждого человека тоже за две мили видно. Дождавшись ночи, она с меньшим риском может предпринять попытку уехать или – пешком через перевал.

– Логично… А все-таки давайте предупредим, чтобы на обоих шоссе встретили и проверили утренние автобусы… – Кузнецов посмотрел на часы: – Еще успеют. Второе. Короткую дорогу через перевал закроем «на ремонт» и весь автотранспорт пустим по береговому шоссе – для облегчения контроля. В-третьих, предупредим погранзаставы о возможном «альпинисте».

Подполковник взялся за телефон спецсвязи и, в ожидании ответа, держа трубку возле уха, сказал Егорьеву, как бы вспомнив:

– К сожалению, все мои попытки сделать из Мякина оперативника тщетны. Передайте делопроизводителю, чтобы заготовили приказ о переводе лейтенанта на канцелярскую работу. Иначе его «деятельность» государству, да и мне тоже, дорого обойдется, – невесело усмехнулся он.

* * *

…Войдя в кабинет начальника, дежурный офицер попятился, но Кузнецов жестом остановил его и, закончив разговор по телефону, спросил:

– Ну, что у вас? Давайте.

– Информационное сообщение, товарищ подполковник. В районе у полковника Скворшина военный пост ВНОС засек «цель», не отвечающую на позывные. Два наших истребителя настигли нарушивший государственную границу и пытавшийся уйти обратно самолет иностранного типа, молочно-белой окраски, без опознавательных знаков. Будучи настигнутым, нарушитель не подчинился указаниям истребителей и обстрелял их, после чего был сбит. Машина вспыхнула в воздухе и упала в море. Летчик не выпрыгнул.

– Тоже весело, – мрачно заметил Кузнецов. – Очень жаль, что не выпрыгнул: Скворшину нужно было бы побеседовать с ним. У вас еще что-то есть?

– Так точно. К вам приехал начальник заставы «Береговая» капитан Кушнир.

– Просите его сюда…

Мускулистый брюнет с голубыми глазами, не теряя попусту времени, рассказал о том, что привело его сегодня к подполковнику.

* * *

Заступив на пост наблюдателя за морем, ефрейтор Бабаев оглядел влево и вправо от себя и берег. Пограничник обратил внимание на двух «могильников»: орлы упорно кружились над ущельем «Опасным». Ефрейтор сообщил об этом на заставу. Группа солдат, высланная оттуда, обнаружила на дне ущелья изувеченный падением человеческий труп. Учитывая особые обстоятельства, капитан распорядился тело не извлекать и не осматривать, а сам поехал к Кузнецову.

– Пошлете кого-нибудь на место происшествия, товарищ подполковник? – закончил капитан.

– Час от часу не легче! – буркнул себе под нос Кузнецов. – Нет, дорогой сосед, не пошлю – сам поеду.

«Там самолеты нагличают, тут люди радируют, скрываются, разбиваются. И все это, как по заказу, именно в день начала учений флота! Еще какое-нибудь ЧП – и будет «полный набор», – тревожно подумал Кузнецов, звонком вызывая дежурного.

– Старшего лейтенанта Егорьева, майора медицинской службы Веселова и моего шофера с машиной – быстро!

* * *

На море зыбь балла на три. Но с высоты тропы, вьющейся по склонам береговых гор, вода казалась лениво-спокойной, бесшумной и безобидно пестрящей «беляками». Даже громада проходящего близ дизель-электрохода «Слава» воспринималась глазом, как крохотная модель на синем стекле.

От спуска без вспомогательных средств предостерегало само название ущелья – «Опасное». Пока солдаты готовили веревки, Кузнецов успел коротенько опросить дежурившего на посту наблюдателя ефрейтора Бабаева и его предшественника: ни тот, ни другой никаких криков о помощи не слыхали. Бдительность пограничников не оставляла сомнений.

Захватив необходимое, капитан Кушнир, майор медицинской службы Веселов, Кузнецов и Егорьев спустились в ущелье.

Дно его составляли серо-зеленые известняки. Местами они были покрыты грязными песками, намытыми дождевыми потоками, местами усеяны большими и малыми глыбами камней, свалившихся с гор. Одним концом ущелье обрывалось в море. Белопенный прибой яростно бился о камень, взметал каскады брызг и наполнял ущелье шумом.

Внизу было намного прохладнее, чем наверху, а воздух насыщен влагой и солоновато-иодистым запахом моря. К этому запаху вдруг примешался другой – сладковатый и тошный. Кузнецов остановился: у большого камня в луже загустевшей крови лежал вниз лицом труп женщины.

– Тщательно осмотрите все, – округло повел рукой Кузнецов, обращаясь к Егорьеву.

Быстро окончив статический осмотр, Кузнецов с майором перевернули труп. Лицо женщины было обезображено, легкое платье – порвано. На коленях, бедрах, торсе и руках свежели ссадины, кровоподтеки и рваные раны. Машинально посмотрев вверх, майор Веселов покачал головой.

– Да-а, с такой высоты упасть…

– Завидного мало, – согласился Кузнецов, тщетно пытаясь найти хоть что-нибудь, указывающее на личность погибшей. – Вы сможете прямо здесь произвести вскрытие? Нам дорого время.

– Можно, как исключение, – согласился майор.

Кузнецов закурил и, сощурясь, стал озирать склоны ущелья. Затем направился к обрыву, заглянул вниз, осмотрелся по сторонам, в раздумье задал начальнику заставы несколько вопросов.

Подошел старший лейтенант Егорьев. Одна брючина у него была порвана, локти и колени – в земле. На лице написаны радость и досада.

– Это Ковальская, товарищ подполковник. Мадам сорвалась вниз оттуда, – указал он на то место, где тропинка, огибающая ущелье по склону горы на большой высоте, прижималась к самому обрыву.

– Человеческих следов в ущелье не обнаружено, а на склоне и внизу найдено вот это, – протянул Егорьев начальнику франтоватую гребенку с фальшивыми камушками, кожаный футляр фотокамеры с каким-то увесистым радиоаппаратом в нем вместо зеркалки и женскую сумочку.

Кузнецов первым делом открыл сумочку. В ней лежали зеркальце, платок, серебряная пудреница, губная помада, деньги, ключ от автомобиля и удостоверение шофера-любителя, вложенное в технический паспорт «Москвича», принадлежащего С. Ковальской. С фотографии в удостоверении на Кузнецова глядело хорошенькое лицо белокурой женщины.

Подполковник нахмурился и отправился к майору.

– Полейте, пожалуйста, – кивнул тот Егорьеву на банку со спиртом и подставил ковшичком пригоршни. – Ну, что я могу сказать, товарищ подполковник? Женщина лет двадцати восьми, нормального телосложения. Рост сто пятьдесят девять сантиметров. Носила обувь тридцать шестого размера, преимущественно на высоких каблуках. Характер перелома ноги и ребер подтверждает падение с большой высоты. Все увечья на теле, конечностях, голове и лице нанесены тяжелыми тупыми и неправильно-ребристыми предметами, какими могли быть камни, встретившиеся на пути в момент скользящего падения. Множественные повреждения внутренних органов, травмы в правой височной и затылочной области являются смертельными каждое само по себе. В силу быстрой последовательности этих повреждений определить их очередность в данных условиях не представляется возможным. Следов насилия и борьбы на теле не обнаружено. Ну, что еще… Да, может, вам пригодится: погибшая ела сегодня мясо, шпроты, булку и овощи.

– Может быть, пригодится, – подтвердил Кузнецов и повернулся к старшему лейтенанту: – Ваши соображения?

Егорьев потряс «фотоаппаратом».

– Радиопередача осуществлялась при помощи вот этой штуки, которая подключалась к приемнику, установленному в «Москвиче» Ковальской, и превращала его в передатчик. Роль «интересного инкогнито» во всей этой истории еще требует своего выяснения, но, учитывая, что «фотоаппарат» находился у Ковальской, «Москвич» с радиоустановкой – тоже, я предполагаю, что передачу вела она лично, а не кто другой.

В итоге намечается такая картина. Закончив передачу, Ковальская уехала в Аштаулу, поставила в пансионате автомобиль и отправилась завтракать. Подкрепилась и тут заметила внимание к себе со стороны лейтенанта Мякина. «Потерять», «забыть» или просто выбросить куда-либо опасную улику – «фотоаппарат» – в людной Аштауле слишком рискованно. Ковальская вынуждена была до поры до времени оставить его при себе. Увильнув от Мякина, она не уехала на автобусе, как мы допускали, а отправилась по береговой горной тропе для того, вероятно, чтобы прежде всего избавиться от улики, бросив «фотоаппарат» в ущелье или в море. И, может быть, именно бросая «фотоаппарат», – женщины не мастаки бросать, – она оступилась и упала.

– Всего вероятней это случайность. Следов борьбы на теле нет, а на самоубийство, да еще таким способом, эта особа вряд ли решилась бы. Да к тому у нее и особых причин еще не было, – пожал плечами капитан Кушнир.

– На самоубийство подобные особы, действительно, редко идут, – согласился Кузнецов. – Ну, что же, нам здесь делать больше нечего. Вы, товарищ капитан, распорядитесь насчет тела? Зыбь утихает, я думаю, лучше будет не тащить наверх, а принять его в шлюпку.

Выбравшись на тропу, он черкнул в блокноте несколько фраз, вырвал лист и вручил Егорьеву. Прочитав задание, тот с удивлением уставился на Кузнецова.

– Ясно? Выполняйте, – улыбнулся подполковник. – А чего вы сюда прикатили? – обратился он к дежурному офицеру.

– Вас догонял, да вот не захватил малость, товарищ подполковник. Только вы уехали – поступило спецсообщение…

Дежурный бросил на седло мотоцикла свои перчатки и, приблизившись к начальнику, тихо закончил:

– При странных обстоятельствах во время испытания в воздухе пропала «Голубая стрела» вместе с летчиком.

Кузнецов изменился в лице:

– Этого только и не хватало! Ну и денек!..

Происшествие в воздухе

Петров чувствовал себя в воздухе прекрасно, «Голубая стрела», как живая, понятливо и чутко отзывалась на каждое движение летчика.

«Голубая стрела» во всех отношениях показала себя отлично. В душе испытателя пели радость и гордость за коллектив замечательных специалистов, воплотивших в этой быстрорежущей небо металлической стреле свои мечты.

Огромное воздушное пространство над аэродромом было сегодня запретным для полетов всем самолетам, кроме «Голубой стрелы». Петрову незачем было поминутно осматриваться и наблюдать за воздухом. Он мог спокойно сосредоточиться на поведении машины, внимательно следить за приборами, что и делал, время от времени переговариваясь с землей, отвечая на вопросы членов комиссии или сообщая им свои впечатления и замечания насчет «Голубой стрелы».

Выписывая огромную восьмерку над сушей и морем, летчик с уважением поглядывал на укрепленный в кабине небольшой баллон с нарисованной на нем голубой стрелой: время полета для обычных машин этого типа уже истекло, а указатель расхода горючего свидетельствовал, что «Голубая стрела» сожгла всего одну пятую своей заправки!

Голубая стрела на баллоне не была случайностью. Ее изображение имелось на всех деталях, блоках и узлах – она удостоверяла принадлежность именно к этой модели самолета. Оберегая рождение машины от посторонних глаз, ее делали по частям в разных концах страны. Какой-либо завод получал «немой» чертеж, по которому изготовлял деталь, клеймил ее стрелой, ставил номер и отправлял по назначению. Таким образом, даже если на заводе таился враг, то он никак не мог узнать, для чего предназначалась эта деталь.

Из разных областей по воздуху, воде и суше эти детали и части свозились на Н-ский аэродром, где в большом приземистом камуфлированном здании особо доверенные специалисты собирали их воедино. Так была собрана «Голубая стрела», так заканчивалась сейчас сборкой «Голубая стрела-2» – самолет-дубль, облетывать который поручили капитану Сергею Сергееву. Новые машины были окрашены не простой, а экспериментальной краской, она пока еще не совсем скрывала самолет от всевидящего ока радиолокатора, но уже значительно ослабляла отражение импульса.

* * *

А «Голубая стрела» все летала и летала… «Замечательная машина— окончательно влюбился в нее Петров. – Эх, Наташенька, вот бы посмотрела, какой твой папка самулек оседлал!» – мысленно обратился он к дочурке, которая вместо «самолет» выговаривала «самулек» и рисовала папку обязательно верхом на фантастическом летательном аппарате, похожем на три сросшихся огурца.

Петров радировал на землю: «Машина ведет себя отлично. В технических возможностях и надежности ее уверен. Хочу пойти на высоту». После небольшой паузы (видимо, на аэродроме совещались), получив в ответ «добро» председателя комиссии, летчик включил кислородный аппарат и стал набирать высоту. С высотой Петров постепенно форсировал двигатели – скорость «Голубой стрелы» все возрастала.

Вдруг с самолетом что-то произошло: машину начало трясти – летчику показалось, будто кто-то рванул из его рук штурвал управления. Стиснув зубы, Петров вцепился в него обеими руками. В тревоге бросил взгляд на приборы: указатель скорости лихорадило на скорости звука и – ни туда ни сюда! Уяснив причину, Петров обеспокоился: выдержит ли «Голубая стрела» этакую трясучку? Ощущение было таким, словно безрессорную колымагу мчат по булыжникам ретивые кони – вот-вот оборвутся внутренности!

Напрягая все силы, Петров едва удерживал самолет в прямолинейном полете: машина стала упрямой, плохо слушалась рулей. На секунду сняв со штурвала одну руку, сбавил скорость, самолет успокоился. Петров выровнял его и повел на снижение. Выключив кислородный аппарат, он сдвинул со лба шлем вместе с влажным подшлемником и вытер рукавом лицо. Потом стал осматриваться.

И море и землю застилала дымка. Петров включил радиолокатор: заскользив по экрану панорамного индикатора, голубоватый луч стал вырисовывать контурную карту кромки берега. «Где же это я? Ага, над Малыми глубинами, как будто…»

Не будучи уверенным в точности мгновенной ориентировки, – он ведь был не здешним летчиком, – Петров задержал взгляд на экране радиолокатора. В этот момент «Голубая стрела», как раненая птица, содрогнулась и, накренясь, резко пошла вниз.

Капитан Петров не успел ни ощутить, ни осознать, что произошло – на мгновение он потерял сознание, а придя в себя, ужаснулся: вместо правой плоскости из тела самолета торчали какие-то металлические лохмотья! «Голубая стрела» стремительно и беспорядочно падала.

Голову стискивал какой-то обруч, в глазах плыли радужные круги. Превозмогая тупую апатию, летчик поставил ноги на «стремена» сиденья, рванул справа у бедра красный рычаг и…

«Голубая стрела» врезалась в воду прежде, чем Петров повис в воздухе на стропах. Как катапульта выбросила его вместе с сиденьем из машины, как он опустился на парашюте, – Петров помнил смутно. Окончательно он пришел в себя, когда оказался в воде. Спасательный жилет сработал безотказно. Подтянув за шкертик привязанную к поясу и автоматически уже надувшуюся лодочку, летчик влез в нее, выплескал воду и растянулся на яркооранжевом шелку, тщетно силясь сообразить, что же произошло с «Голубой стрелой».

Петров не видел, не знал, что на него со стороны солнца с большой высоты спикировал самолет молочно-белой окраски без опознавательных знаков. Выбросив в воздух тысячи листов металлизированной бумаги, хищник настиг «Голубую стрелу» и прицельно ударил по ней из пушки короткой очередью. «Голубая стрела» рухнула вниз.

* * *

Защищенный от радиолокаторов множеством танцующих в воздухе листов металлизированной бумаги, неизвестный летчик полетел по спирали, наблюдая за «Голубой стрелой». Приборы точно засекли место ее падения в воду. Воздушный пират, досадуя, что не может пользоваться микрофоном, торопливо выстучал ключом в эфир радиошифровку с точными координатами и ринулся прочь.

Воровски сбив над чужой территорией невооруженный самолет, неизвестный авиабандит стал спасать свою шкуру. Он понимал, что сию минуту здесь появятся советские истребители. Пользуясь защитой от радиолокаторов, пират рванулся не прямо к границе, а в сторону – параллельно ей. Расчет его был прост: немедленно умчаться из района места происшествия в неожиданном для погони направлении, а там уже проскочить границу и – поминай как звали!

Человеку, сидящему за штурвалом самолета-пирата, было жутко. Пересечь первоначально советскую границу ему помог буксировщик, отвлекший внимание ПВО на себя. А вот удастся ли сейчас вырваться обратно – вопрос!..

* * *

…Невдалеке от места падения Петрова находился район боевой подготовки кораблей флота. Тяжело переживая аварию машины, летчик за себя не беспокоился ничуть: он знал, что корабли или самолеты не замедлят прийти к нему на помощь.

Действительно, едва Петров устроился в своей лодочке, как поблизости, вспахивая обводами синюю зыбь, показалась рубка подводной лодки. Она, видимо, уже нацелилась уйти под воду, но, заметив ярко-оранжевое пятно, взяла курс на потерпевшего аварию. Через минуту лодка была рядом – над крохотным мостиком показались голова и плечи офицера средних лет. Сняв фуражку, он помахал ею летчику.

– Не пострадали?.. Слава богу!..

Двое матросов, один маленький, в синем берете, другой рослый, в бескозырке с золотым тиснением «Черноморский флот», ловко и бережно помогли Петрову выбраться из вертлявой «резинки». На мостик он взошел сам. Капитан третьего ранга – командир лодки – улыбнулся Петрову со всей радостью, какую только могло выразить его властное, выбритое до синевы лицо.

– Прошу, – крепко пожав руку спасенному, указал он вниз и, спустившись следом, задраил за собой рубочный люк.

В районе Малых глубин

Струя воды из брандспойта с силой хлестала по якорной цепи, смывая с нее ил и грязь. В лучах солнца искрились тысячи брызг, веселые ручейки бежали по светлой крашеной палубе. Чистая, поблескивающая цепь, роняя капли воды, сматывалась лебедкой брашпиля.

– Якорь чист! – громко доложил на мостик боцман Агеев.

С высоты мостика капитан-лейтенант Карев придирчиво оглядел еще раз весь корабль и передвинул ручку телеграфа левой машины на «малый вперед». Сторожевой пограничный корабль «БО-555» стал отходить от стенки, направляясь к выходу из бухты Незаметной.

На береговом посту подняли сигнал «добро». «БО» ускорил ход, и вскоре зеркально-гладкая вода бухты сменилась сине-зеленой зыбью моря.

Кроме капитан-лейтенанта Карева, на мостике находились вахтенный офицер – штурман корабля лейтенант Кокорин, заместитель командира корабля по политической части майор Сушко и двое сигнальщиков.

Корабль стало мерно покачивать – шли лагом к волне. Горизонт терялся за легкой дымкой, которая в непосредственной близости не ощущалась совершенно и не мешала волне играть яркими, теплыми бликами солнца. Очень высокий, худощавый Карев с наслаждением вдохнул всей грудью морской воздух и тут же, согнав с лица благодушие, приказал Кокорину:

– Товарищ лейтенант, боевая тревога!

– Есть, боевая тревога! – лихо, с удовольствием отчеканил тот, надавив кнопку.

По всему кораблю раздался громкий, требовательный сигнал. На палубу стремительно высыпали матросы в робах – пробарабанили ботинками по гулким листам палубы, быстро заняли свои места, расчехлили орудия.

Приняв рапорты, лейтенант доложил Кареву:

– Товарищ капитан-лейтенант, корабль к бою изготовлен!

Карев посмотрел на часы:

– Хорошо… Товарищ Сушко, пройдите по боевым постам.

– Есть! – приложил Сушко руку к виску и сбежал по трапу на палубу.

После короткого обхода механиков, радистов, комендоров Сушко вернулся на мостик и доложил командиру корабля, что на боевых постах все безупречно.

По знаку командира лейтенант объявил: «Отбой боевой тревоги. Второй смене заступить на вахту».

Даль задергивалась синей дымкой. Кокорин взял пеленг на едва видимый свинцовый силуэт Хораса и на более близкий мыс Фиолетовый. Корабль продолжал мерно покачиваться с борта на борт.

Карев приказал лейтенанту:

– Определитесь без береговых ориентиров, проложите курс и идите на линию дозора. Как будем выходить – доложите. Прокладку я проверю.

– Есть, – отдавая честь командиру, ответил Кокорин и широко улыбнулся. Эта постоянная улыбка убедительно свидетельствовала, что море, корабль, лейтенантские погоны и двадцать два года от роду – прекрасное сочетание.

Капитан-лейтенант Карев и майор Сушко направились вниз. На третьей ступеньке трапа командир обернулся. Лицо его оказалось почти на одном уровне с лицом лейтенанта.

– Поставь-ка акустика, – неофициально, вполголоса сказал он лейтенанту и, вдруг подмигнув его улыбке, пошел дальше.

Кокорин нагнулся к переговорной трубе:

– Открыть гидроакустическую вахту! Начать поиск в секторе шестьдесят градусов левого и правого бортов.

Искорки этакого мальчишества изредка проявлялись в отношениях между командиром корабля и лейтенантом. Карев был всего на шесть лет старше Кокорина, а кроме того, их связывала давняя дружба. Оба они были сыновьями офицеров, погибших на войне, оба учились в одном Нахимовском училище, затем год – в военно-морском (Кокорин пришел на первый курс, когда Карев закончил третий), встретились уже офицерами, а теперь служили на одном корабле, командовать которым не так давно стал капитан-лейтенант. Карев спрашивал службу со своего «корешка» строже, чем прежний командир, особенно – по штурманскому делу, в каком сам был мастак изрядный. Зато наедине, вне службы, Кокорин подшучивал над рано облысевшим Каревым, называя его «товарищ бывший блондин», чего никогда не позволил бы себе с прежним командиром.

Перешагнув через высокий порог двери в офицерский отсек, майор Сушко на ходу пожал капитан-лейтенанту руку:

– Спасибо.

– За что? – удивился Карев.

– За то, что поднатаскали меня по гидроакустике: сегодня я уже уверенно подошел к этому посту.

– Да полно, – сказал Карев.

Сушко был старше Карева и годами, и партстажем, и даже по званию, что в начале их совместной службы весьма смущало молодого командира корабля. Но теперь Карева и Сушко уже связывала хорошая, хотя и невысказанная дружба и взаимное уважение. Прежде майор служил в подразделениях береговой обороны. Не имея специального морского образования, он охотно перенимал знания у культурного, умного, видящего перспективу Карева, а тот в свою очередь многому учился у Сушко.

* * *

Слова русского флотоводца Макарова «в море – дома» как нельзя более относятся к советским морякам-пограничникам. Зимой и летом, в зной и в стужу, в штиль и сильную бурю, когда на береговых постах вывешиваются штормовые сигналы, запрещающие плавание, а все корабли укрываются в бухтах, выходят в море сторожевые корабли пограничного флота. С потушенными огнями идут они на линию дозора и патрулируют морские границы своего Отечества. День и ночь в боевой готовности не смыкают глаз матросы, старшины, мичманы и офицеры – скромные и отважные стражи морских рубежей Родины. Смело ведут они свои корабли, бдительно вглядываются вдаль, стерегут советские воды. Мины, «блуждающие» на пути наших пароходов, «рыбаки» с кольтами за пазухой, воздушные шары с мерзостными листовками, «унесенные ветром» шлюпки, а то и вылезающий из воды «курортник» – со всяким приходится сталкиваться морским пограничникам.

* * *

…Обсудив с Сушко план занятий личного состава, капитан-лейтенант Карев на полчаса прилег отдохнуть, затем поднялся на мостик. Погода по прежнему радовала: солнце, легкий морской бриз. Зыбь постепенно исчезала.

Засвистела переговорная труба из радиорубки. Карев выслушал доклад и скомандовал лейтенанту:

– Право на борт, курс сто двадцать!

Лейтенант громко повторил команду рулевому и вместе с майором подошел к командиру.

– Радио с берега: ориентировочно в квадрате 47–95 потерпел аварию военно-морской летчик капитан Петров. Мы идем на линию дозора через Малые глубины, – пояснил им Карев.

– Впритирку к району флотских учений, – подумал вслух Кокорин. – А зачем? Ведь их корабли скорее нас подойдут – там рядом.

– Эх, моряк! – прищурился на него командир. Лейтенант покраснел.

Вопреки ожиданиям в Малых глубинах военных кораблей не оказалось. На горизонте, правда, сигнальщик заметил силуэты двух кораблей, но и они скрылись. До пограничников донеслись лишь раскаты орудийных залпов. «БО» взял курс на линию дозора.

Прозвучала команда обедать. Свободные от вахты моряки заспешили в кубрик. Офицеры тоже направились в кают-компанию, но от борща их отвлек голос сигнальщика.

– Справа, курсовой двадцать. Яркий предмет на воде! Дистанция два с половиной кабельтова!

Через несколько минут на борт «БО» была поднята ярко-оранжевая надувная спасательная ло-дочка-«резинка». Конец шкерта размочалился в воде, и было непонятно, оборван он, отвязан или обрезан. Офицеры и «такелажный бог» мичман Агеев осмотрели шкертик так и сяк, но к единому мнению не пришли: пользовался летчик лодкой или упустил ее.

– Сам факт появления лодки на воде говорит за то, что в момент приземления, вернее – приводнения, летчик имел силы и был в сознании. Почему? Потому что лодка освобождается от своего чехла только после того, как парашютист отцепится от парашюта, – рассудил командир.

– Выходит, что летчик либо утонул, либо спасен? – спросил лейтенант. – Но о спасении его нам не сообщали.

– Однако и военных кораблей мы здесь тоже не видим. А они непременно были бы тут, если летчик еще не спасен, – заметил майор.

– Но если летчика подобрали, то подобрали бы и лодку, чего же добру пропадать? – хозяйственно решил боцман. – Вероятно, летчик оторвался от лодки, а потом уже не смог поймать ее на зыби и – утонул.

Лейтенант вдруг радостно воскликнул:

– А жилет? Спасательный жилет?.. Если летчик и потерял лодку, то все равно утонуть не мог.

– Верно, – согласился командир. – Может быть, он уже и впрямь спасен?.. Лодка еще ни о чем не говорит – мало ли что и как в море бывает.

– А почему же сообщений о спасении нет?

– Учения, – пожал плечами командир. – Возможно, летчика спасла подводная лодка, взяла на борт, а радировать пока не стала, чтобы «противник» не засек ее до выполнения задачи.

И официально приказал:

– Лечь на обратный курс, продолжать поиск человека. Сообщить на берег о находке и запросить – нет ли сведений о разыскиваемом.

Карев решил плотным зигзагом избороздить тот квадрат, в котором, учитывая волну и ветер, вероятнее всего мог находиться потерпевший аварию летчик. Но делать этого не пришлось – с берега поступила радиограмма, что капитан Петров спасен.

– Вот и отлично! – вместе со всей командой сердечно порадовался за неизвестного летчика Карев. – Лево на борт!..

«БО» развернулся, и средним ходом пошел параллельно и близ линии района учений флота, держа курс к государственному рубежу.

Корабль вошел в Малые глубины. Занимая площадь, равную примерно Финскому заливу, от берега далеко в море вдавался как бы полуостров, не достигший поверхности воды – резкая приподнятость дна. Этот подводный полуостров так и назывался Малые глубины, хотя глубина моря тут была сама по себе не так уж мала.

Корабль Карева пересекал своим курсом тот район Малых глубин, который близко примыкал, но не входил в зону учений кораблей флота.

Кок подогрел остывший было обед, и вестовой, балансируя на крутом трапе фарфоровой супницей, доставил ее в кают-компанию. Но в этот день наваристому борщу суждено было во второй раз остынуть на обеденном столе. Едва офицеры снова собрались в кают-компанию, переговорная труба с мостика голосом лейтенанта Кокорина доложила командиру: «Акустик подозревает подводную лодку. Эхопеленг изменяется влево».

– Боевая тревога! – приказал капитан-лейтенант и, буркнув «что за черт», поспешил наверх.

На палубе мчались по своим боевым постам матросы, раздавались команды старшин.

Словно невидимым прожектором, шаря под водой лучом ультразвука, акустик «нащупал» на дне «цель». Несмотря на то, что «цель» покоилась неподвижно на грунте, опытный акустик по металлическому тону эхопеленга заподозрил, что это не скала, не что-либо другое, а корабельный корпус. Когда командир поднялся на мостик, «БО» шел, имея «цель» слева на траверзе.

– Идти прежним курсом, держать «цель» в пеленге, – приказал Карев, скрываясь в рубке.

Не доверяя своей памяти, капитан-лейтенант быстро проверил в лоции: никаких затонувших судов в этой точке моря не было. Карев взбежал на мостик:

– Лево на борт! – и передернул ручки машинного телеграфа на «полный вперед». – Эхо?..

– Есть эхо! Пеленг – три-пять-два. Сближение, – отозвался акустик.

Затем последовал доклад:

– Пеленг – ноль. Сближение.

– Так держать! – приказал Карев рулевому.

Гребнистые всплески волн хлестали «БО» по железным «скулам» и разлетались брызгами. Корабль шел полным ходом. С мостика лейтенант и майор наблюдали за командиром и людьми, привычно застывшими в боевой готовности на палубе.

– Товарищ капитан-лейтенант, корабль изменил курс? – спросил снизу акустик.

– Нет. А что?

– Эхопеленг изменяется вправо, ноль-один-ноль.

– Перейти в режим шумопеленгования!

– Есть!.. – Короткая пауза, и акустик доносит: – Отчетливо слышу шум винтов подводной лодки!

Лейтенант с майором переглянулись: каков молодец акустик! Но что это за лодка? Почему она вылезла из района учений? Ошибка молодого командира? Или враг?..

Карев поднес к губам микрофон, и по всему кораблю разнеслось: «Атака подводной лодки! Атака подводной лодки!»

До лодки двести пятьдесят метров. Командир нахмурился, стиснул кулаки. Резко повернулся, приказал:

– Малую серию глубинных бомб по первому поясу изготовить!

Майор Сушко никогда не вмешивался в действия командира на мостике, но на этот раз, наблюдая, как на корме у бомбосбрасывателей матросы вставляют взрыватели в черные блестящие цилиндры, взял Карева за руку:

– Вы действительно бомбить собираетесь?

– Нет, салютовать буду, – зло усмехнулся Карев.

Сушко забеспокоился:

– Иван Юрьевич, вы что? Ведь лодка же почти в районе учений…

– Вот это меня и тревожит.

– Я все понимаю, но нельзя же так! Надо немедленно запросить штаб флота, выяснить…

– Мне некогда выяснять, лодка сейчас нырнет на глубину, прижмется к обрыву Малых глубин и увильнет. Я обязан действовать, а не…

– Верно. Но ведь может же быть ошибка – всего каких-то полторы мили! Молодой командир – просчитался и выскочил из района… А мы погубим людей, корабль. Наших людей!

– Советский офицер не может ошибиться в курсе!

Майор взглянул на морщины, тяжело залегшие по углам рта и на переносье Карева, и отступил, приложив руку к фуражке.

Корабль настиг лодку как раз в тот момент, когда она подоспела к обрыву Малых глубин. Настала решающая минута: или – или. Лейтенант, майор и даже сигнальщик, затаив дыхание, впились взглядами в командира. Тот на миг зажмурился, потом решительно, с силой надавил кнопку. На корме взвыл ревун, вспыхнула синяя лампа.

– Бомбы – товсь!

– Первая!..

Смертоносные цилиндры сорвались в белопенную закипь за кормой. Из моря с ревом взметнулись столбы воды.

– Вторая!..

С гидроакустического поста доложили, что шум винтов прекратился, а эхопеленгационный контакт с лодкой потерян.

…На поверхности воды расплывалось большое пятно. С борта «БО» люди напряженно вглядывались в сине-зеленую зыбь, подернутую и сглаженную радужной пленкой соляра и масла. Пленку рябили пузырьки. Из-под воды вырвался большой пузырь воздуха, всплыли какие-то обломки, предметы.

Среди них было извлечено что-то блинчато-круглое и доставлено на борт командиру корабля. В руках Карева оказалась мокрая матросская бескозырка. Капитан-лейтенант посмотрел на ленточку: «Черноморский флот».

– Отбой боевой тревоги, – хрипло сказал Карев лейтенанту и, ссутулясь, ни на кого не глядя, ушел в офицерский отсек. За ним пошел замполит.

На палубе повисла тяжелая тишина.

– Своих накрыли… Эх! – с горькой досадой вздохнул кто-то из матросов.

Под водой

С воздуха капитан Петров не раз видел подводные лодки и даже атаковал и топил их еще во время войны. Относительно близко, с берега, тоже как-то рассматривал, но внутри никогда не бывал. Несмотря на все только что пережитое, он спускался внутрь лодки не без любопытства.

Теснота, обилие приборов, густое переплетение электро- и воздухопроводов, масса всяких маховичков, ручек, краников, вентилей – все это отдаленно напоминало летчику внутренность большого самолета.

Однако Петров не успел почти ничего рассмотреть: проведя его сквозь центральный пост управления, командир лодки пригласил летчика в свою крохотную каюту и затворил дверь.

– Прежде всего познакомимся. Капитан третьего ранга Османов, – представился он Петрову и весело улыбнулся. – А теперь нужно переодеться в сухое. Что бы вам предложить?.. Ага!

Моряк извлек из шкафчика фуфайку, брюки, клетчатый пиджак и бросил на койку.

– Прошу. Недавно были за границей, купил кое-какое барахлишко. Пожалуй, великовато вам будет, но уж не обессудьте, капитан.

– Да что вы. Спасибо… Но хотелось бы прежде всего сообщить своим, что я спасен.

– Сообщить?.. Конечно! Тем более, что мы сейчас пойдем на погружение. На какой волне ведется прием?

– Семнадцать и две десятых, – ныряя в фуфайку, сказал Петров.

Османов вышел из каюты и очень скоро вернулся. Приоткрыв дверь, позвал Петрова:

– Товарищ капитан, может, сами сообщите? Рация настроена.

– Сам? Ну что же… – Петров пошел с командиром лодки к рации. Капитан третьего ранга вдруг остановился, что-то соображая. Улыбнулся Петрову.

– Только, знаете, о чем я попрошу вас? Не говорите, что вы на лодке. Ведь мы здесь на учениях… Понимаете? Подслушают «синие» – задачу не выполню, оценку получу плохую. Скажите, что на сейнер попали. А потом объясним.

– Понимаю.

Петров взял микрофон.

– «Лук», «Лук»… Я – «Стрела», я – «Стрела»… Слышите меня? Прыжок с парашютом прошел благополучно. Меня подобрал рыболовецкий сейнер, чувствую себя нормально. Здоров. Скоро буду… Вот тут капитан подсказывает – часа через четыре – пять будем в Аштауле…

– Все? Ну, вот и замечательно, – произнес Османов и скомандовал: – Срочное погружение!.. Штурман, ведите корабль…

Вернувшись с Петровым в каюту, моряк гостеприимно усадил его в единственное маленькое кресло, а сам сел на койку. Потом он извлек из шкафчика бутылку и две рюмки, налил, протянул летчику:

– За встречу! Весьма рад, что именно мы нашли вас.

– А вы искали?

Капитан третьего ранга блеснул откровенной улыбкой.

– По правде говоря, нет. Всплыли на короткое время, чтобы принять радиограмму, смотрим – вы на своем апельсиновом крейсере шпарите, так сказать, под флагом стрэгл фор лайф… Вы по-английски понимаете?

Петров изрядно читал по-английски, прилично понимал, но говорил плохо и, будучи скромным человеком, энергично замотал головой: нет.

– Что же так? Каждый моряк должен знать английский язык.

– Какой же я моряк, – засмеялся Петров.

– Все равно, форму носите… Я, например, три языка знаю. Впрочем, у нас на флоте даже матросы владеют языком. Возьмите хоть мою лодку. Команда сплоченная, дружная, все – отличные специалисты. И на культуру нажимаем. Между делом английский освоили. А здорово у них получается. Вот, посмотрите…

Капитан третьего ранга взял микрофон и объявил:

– По лодке! Перейти на иностранный язык.

«Здорово! Молодцы!» – восхитился Петров, но тут же представив себе, каким рискованным стал бы полет, если бы экипаж самолета вдруг перешел с родного языка на любой другой, забеспокоился:

– Вы что же, и под водой так пойдете?

Османов расхохотался.

– Дорогой, да мы уже двадцать минут как погрузились!..

В каюту протиснулся старший лейтенант – штурман. Небрежно козырнув, спросил:

– Товарищ капитан третьего…

– Отставить!

– Ах, да, – спохватился штурман и заговорил не по-русски.

– Дайте сюда радиограмму, – прервал его Османов и заглянул в поданную бумагу: – Так… Квадрат – эпсилон-девять, подквадрат – шесть. Ну, и что же? Координаты указаны без ошибок, а в точности установления их летчиком мы сомневаться не имеем никаких оснований. Следуйте точно в подквадрат шесть и ложитесь на грунт.

Капитан Петров понял сказанное и удивился. Странными показались ему эти квадраты и сам разговор о них на «непонятном» для гостя языке! Петров простодушно спросил Османова:

– На каком это языке вы объяснялись?

– На английском же. Штурман мой сомневается в координатах, переданных нам самолетом-разведчиком. На учениях штаб «красных» разработал свою координатную сетку района, а мы привыкли к общепринятой на флоте – ну, и путается штурман…

У Петрова отлегло от сердца. Османов потрепал его по колену и встал с койки:

– Соловья баснями не кормят. Закусите и ложитесь отдохнуть. Я же пойду, а то как бы и впрямь штурман чего не напутал. Кстати, вы на подводной лодке никогда не плавали?

– Да нет, как-то не приходилось.

– И не жалейте: в общем-то дрянная у нас служба. Но потом я покажу вам все же кое-что интересное. Добро?..

Командир лодки ушел. Петров последовал его совету и принялся за консервы. Но еда не шла в горло. Отодвинув тарелку, летчик минутку посидел в задумчивости, затем лег на койку. Полет и авария действительно утомили его.

Под водой лодка шла очень спокойно. По корпусу разносилось легкое жужжание электромоторов, щелкали механизмы, изредка слышались отрывистые слова команды, шаги, шипенье воздуха в бесчисленных вентилях и клапанах. Незаметно для себя Петров задремал.

Проснулся он от прикосновения чьей-то руки. Кругом царила тишина. Электромоторы не работали, сама лодка, чуть накренившись, находилась в состоянии полного покоя. Над летчиком склонился штурман: «Товарищ капитан, пойдемте…»

Рядом со штурманом стоял еще один офицер – плотный блондин с красным лицом, которого Петров мимоходом видел в центральном посту.

– Помощник командира лодки капитан-лейтенант Власов, – отрекомендовался он летчику хрипловатым голосом.

Петрова повели по лодке. В отсеках почти все с любопытством оглядывались на летчика, но он не замечал этого – шел, сосредоточив внимание на том, чтобы не расшибить лицо о всякие трубопроводы, рычажки и краники, не застрять в узких округлых дверях с высокими порогами.

В носовом отсеке у горизонтально расположенных толстых труб стояли командир лодки и два матроса. Тут же в трусах, тельняшке и спасательном жилете поверх нее копошился, проверяя в тесноте какое-то снаряжение, мускулистый мужчина лет сорока.

– Вот это – торпедный аппарат, основное оружие подводной лодки, – похлопал по трубе капитан третьего ранга, обращаясь к летчику. – Вам, вероятно, приходилось читать или видеть в кино, как этот аппарат используют для выбрасывания на поверхность разведчика или связного, который сообщает об аварии лодки, и так далее?.. Ну, вот. А сейчас мы вам покажем, как это делается в действительности.

Мужчина в тельняшке стал натягивать на лицо маску, похожую на противогазную. Резиновым гофрированным шлангом маска соединялась с небольшим прямоугольным мешком, по бокам которого виднелись два металлических баллона. Вся эта система держалась с помощью лямок на груди моряка.

– Перед вами человек в легководолазном костюме, – пояснил летчику Османов. – Сейчас мы этого водолаза через торпедный аппарат выпустим в воду.

– Для чего? – спросил Петров, с интересом наблюдая за подготовкой водолаза.

Офицеры-подводники переглянулись и расхохотались. Петров уловил в этом смехе скрытую насмешку над собой и чуть покраснел.

– Вы не обижайтесь, – все еще посмеиваясь, успокоил его Османов. – Просто мы вспомнили случай, когда такой же вопрос был нам задан в иных обстоятельствах одной особой. Мы тогда подошли к своей плавбазе, а на базу прибыла… Готовы? Начали! – прервав себя, скомандовал Османов матросам.

Ни рассказа, ни ответа на вопрос Петрова так и не последовало.

Один из матросов присоединил к наушникам в маске водолаза телефонный провод, другой обвязал его талию тоненьким прочным тросом. Водолаз надел «груза», сумку, – видимо, с инструментами – и прикрепил сильный аккумуляторный фонарь.

Потом он неловко залез в тесный цилиндр торпедного аппарата. Матросы задраили крышку.

…Изнутри глухо прозвучал один удар. Османов предложил Петрову приложить ухо к трубе. Летчик расслышал тихое шипенье и бульканье. Потом в трубе вторично стукнуло, послышалась какая-то возня, и все стихло.

– Ну, вот, водолаз уже вышел. Видите, как все просто, – улыбнулся Петрову Османов. – Теперь пойдем к телефону, в центральный пост. К сожалению, у нас там так тесно…

Петров понял вежливый намек и вернулся в каюту. Офицеры остались явно довольны его догадливостью, они заметно волновались.

Одно только изумляло и даже озадачивало летчика: в такие, видимо, серьезные и ответственные минуты, моряки продолжали говорить между собой на иностранном языке. Уж не боятся ли, как бы Петров не понял их? Странно! Ведь он – офицер, коммунист.

Летчик уже сознательно стал прислушиваться к разговорам, доносившимся через приоткрытую дверь каюты, расположенной рядом с центральным постом.

По видимому, Османов следил за продвижением в воде водолаза и руководил им.

– Ну что?.. Ну что?.. – то и дело спрашивал штурман у командира.

Тот отмалчивался, но через некоторое время воскликнул:

– Есть! Нашел!

Кто-то захлопал в ладоши.

– Цыц! – прикрикнул Власов.

Снова долгие паузы, редкие, скупые и неразборчивые фразы командира. Судя по интонации, он злился и торопил водолаза.

Внезапно прозвучал сигнал электрофона, и испуганный голос старшего лейтенанта известил командира:

«Слышен шум винтов корабля! Похоже – типа «БО».

В лодке наступила абсолютная тишина. Петров выглянул из каюты. Османов с суровым, властным лицом, Власов и штурман с округлившимися глазами, стояли и глядели на низкий подволок центрального поста. Петрову показалось, что и он различает над лодкой шум винтов.

Часы громко отсчитывали секунды.

– Прошли, – успокоительно заметил Османов и снова приник к телефону.

– Что он там? – хрипловато спросил помощник.

– Нашел! Снимает баллон со стрелой!

Петров почувствовал невероятное смятение, заметался по каюте. Все его смутные до этого ощущения чего-то необычного и странного на лодке вылились в чудовищное подозрение.

– Корабль развернулся на сто восемьдесят и идет на нас, – доложил кто-то Османову.

– Тревога! Все по местам!

В лодке все пришло в движение. Заработали электромоторы, засуетились люди, кто-то крикнул: «Господин командир! А водолаз?»

– Черт с ним! Быстро!.. Полный вперед!..

Лодка чуть приподнялась со дна, рванулась вперед, потом в сторону.

Петров еще не успел дать себе отчет в происшедшем, как где-то поблизости от подводной лодки прогрохотали взрывы. Потом раздался страшный удар, от которого все попадали с ног. Электричество погасло.

В лодке началось что-то невообразимое. Проклятья на разных языках, вопли, искаженные лица в острых лучах фонарей, хриплая ругань Власова – все слилось в одном порыве животной паники.

«Трах! Трах!» – резанули по ушам два пистолетных выстрела.

– По местам! Постреляю сволочей! – рявкнул Османов.

Вспыхнуло аварийное освещение.

– Задраить двери! В отсеках осмотреться!..

Вторая серия глубинных бомб снова потрясла лодку.

– Имитировать попадание! Воздух, соляр, масло, обломки – живо! Советские вещи и обмундирование – за борт… Шевелитесь, ослы! Еще воздух… Прекратить всякое движение! Кто стукнет – голову размозжу!..

Лодка с выключенными моторами стремительно погружалась на глубину.

И тогда, как бы очнувшись, капитан Петров схватил металлическую денежную шкатулку в каюте командира и стал яростно бить ею по железной палубе. Лодка загудела, как колокол. Кто-то рванул летчика за руку и выбил шкатулку. Петров увидел перед собой перекошенную физиономию Османова.

– Ты что, смерти захотел? – с заметным акцентом прошипел тот и, резко выдохнув, обрушил кулак на лицо офицера. Петров отлетел на койку, упал, ударившись затылком о стальной угольник, потерял сознание.

Османов вышел в центральный пост и сел на разножку у штурманского столика. Лицо его еще подергивалось, но он уже хладнокровно уставился в карту и подумал вслух:

– Где же теперь искать этого болвана? А его надо найти.

На острове Одиноком

«Девятая» волна ударила о большой камень, высоко рассыпалась солеными брызгами и, как котенка, сбросила Гудзя с камня в воду. Он вынырнул, отфыркнулся и в три-четыре взмаха доплыл до берега. Убежав от настигающей волны, Гудзь загоготал от удовольствия и похлопал себя по мокрой груди, потом быстро побежал через остров к остаткам разбитого еще в войну маяка.

Остров был небольшой, в любом направлении имел не более полусотни метров. С одной стороны он оканчивался относительно отлогим, удобным для купания берегом, а с противоположной – круто спускался в воду.

Гудзь вошел в оставшийся от маячной башни нижний этаж и первым делом заглянул в котелок – на самодельном очаге булькала и распространяла вкусный запах уха. Гудзь поспешно оделся, натянул гимнастёрку с погонами сержанта-пограничника и застучал сапогами по каменным ступеням.

Лестница вывела его на площадку уцелевшего междуэтажного перекрытия. Площадка была окружена обломками стены и напоминала цирковую арену. У наибольшего из обломков прилепилась будка с окошками для кругового обзора. Рядом с ней стоял на треноге оптический прибор.

По площадке прохаживался второй сержант-пограничник. Был он невысок, плечист, чуть кривоног, однако молодцеватая подтянутость делала его как-то выше и стройнее. На чистой, выгоревшей от солнца гимнастерке сияли пуговицы и знак «Отличный пограничник», простые кирзовые сапоги блестели. В руках сержант держал бинокль, но, судя по тому, как вглядывался он в синий простор моря, его узкие глаза не очень нуждались в дополнительной оптике.

– Кафнутдинов! Пошли уху рубать, готова, – позвал его Гудзь.

– Зачем рубать – твоя уха деревянный? Уху кушать надо, – показал в улыбке белые, как сахар, зубы Кафнутдинов, и тут же загорелое лицо его стало серьезным. – А кто меня подменит?

Гудзь махнул рукой.

– Подумаешь, на десять минут отлучиться! Все равно, смотри не смотри, ничего не увидишь – одно море…

– Зачем так говоришь? А еще сержант! Службу надо нести, как полагается. Поставили тебя смотреть – смотри…

Гудзь сбежал по лестнице вниз.

Кафнутдинов пожал плечами ему вслед и продолжал свое дело. Но Гудзь вскоре вернулся, осторожно неся две полные миски, нож, ложки и зажатый подмышкой хлеб. Дружески подмигнул товарищу:

– Коль так, давай тут пообедаем. Сначала ты поешь, я буду наблюдать, потом поменяемся.

– Так можно, – согласился Кафнутдинов.

Гудзь быстро принес из будки скамейку —

вместо стола, пригласил сержанта:

– Садись, кушай, пока горячая.

Кафнутдинов молча улыбнулся в ответ и с аппетитом принялся за еду, а Гудзь в это время стал наблюдать за горизонтом.

Крохотный остров Одинокий действительно одиноко торчал из воды миль на семь от берега в районе Малых глубин. Застава «Приморская» использовала островок для своего пограничного пикета. Катер доставлял сюда трех пограничников: старшего пикета, радиста и сигнальщика, которые трое суток несли службу на Одиноком, а затем сменялись. Каждый из состава пикета имел и дополнительные обязанности: радист и старший – наблюдателей, а сигнальщик – повара.

В этот день на островке осталось два человека: сигнальщик рядовой Липов внезапно заболел, и идущий к берегу пограничный катер забрал его с собой. Вечером пикет должен был смениться.

…Когда Кафнутдинов вернулся на пост наблюдения, Гудзь занял его место за импровизированным столом.

– С берега не сообщали, нашелся капитан Петров? – спросил Кафнутдинов. – Не знаешь? Почему не знаешь?

– Питание берегу: на исходе… Связь держу только по графику. Скоро узнаем…

Радист поднял голову и от неожиданности бросил ложку.

– Смотри, человек в море! – взволнованно крикнул он.

Не прошло и двух минут, как Гудзь, сидя в надувной лодке, уже греб изо всех сил по направлению к утопающему.

С трудом вытянув на берег обмякшее тело человека, он втащил его в первый этаж башни. В силу необходимости Кафнутдинов на время покинул свой пост и сбежал по лестнице к радисту.

Тот стоял около расстеленной плащ-палатки и сгибом локтя вытирал мокрое лицо. У ног Гудзя лежал без сознания плотный мужчина в ботинках, трусах, флотской тельняшке и спасательном жилете поверх нее.

– Наверно, летчик… капитан Петров, – еще не отдышавшись, высказал свое предположение Гудзь. Сержант Кафнутдинов метнул на радиста горячий взгляд:

– Растирать человека надо! – и отбежал к аптечке.

Нашатырный спирт подействовал безотказно. Мужчина мутным взором посмотрел на склонившихся над ним пограничников, потом взгляд его стал осмысленным.

– Где я? На берегу?

– Живой, совсем живой! – обрадовался Кафнутдинов. – Это он вас вытащил, – указал сержант на Гудзя.

– Спасибо… – слабо улыбнулся спасенный. – Летчик я… капитан Петров.

Он попытался приподняться на локте и бессильно упал.

– Лежите, пожалуйста. Скоро доктор будет, чай будет – все будет.

Кафнутдинов отошел к лестнице и поманил к себе Гудзя.

– Ты сейчас же радируй на заставу. А я пойду… В журнал еще записать надо…

– Потом все заодно запишем.

– Полагается сразу… Ну, смотри за ним.

Кафнутдинов ушел наверх. Гудзь подошел к рации.

– Там в лодке мой баллончик остался, – встрепенулся спасенный, – принесите его, пожалуйста, это очень важная вещь.

– Не пропадет, – заверил капитана Гудзь. – Но, коли важный… – пограничник вышел из помещения.

Тогда спасенный, легко поднявшись, по-кошачьи скользнул за ним, выглянул из дверей и метнулся назад – к рации. Схватив проволочку, зубами содрал изоляцию и накоротко замкнул клеммы батарей питания. Разрядив таким образом батареи, он выбросил проволочку и вернулся на свое место.

А Гудзь тем временем подошел к шлюпке, вынул из нее синий баллон со стрелой и вернулся с ним в башню. Спасенный лежал в том же положении, закрыв глаза. Гудзь склонился над ним:

– Как самочувствие, товарищ капитан?

– Лучше. Сил вот только нету. Грузный я для жилета оказался – пришлось плыть все время. Хорошо еще догадался, пока силы были, брюки да китель сбросить, а то вовсе утонул бы.

Гудзь помог спасенному подняться, довел до постели, уложил, укрыл шинелью.

– Ось так добре будет…

Налил из закипевшего котелка кружку чая, открыл консервы, поставил у изголовья.

– Подкрепитесь, товарищ капитан.

– Спасибо. Хорошие вы ребята. Вот на берег попадем – я уж в долгу не останусь. Далеко до берега-то?

– Далековато. Миль семь с гаком.

– Как же добраться?

– Вечером катер придет, сменяемся мы.

Гудзь подошел к рации, попробовал поработать ключом, щелкнул выключателем. Контрольный «глазок» не загорелся. Радист пожал плечами, стал проверять контакты подключения питания, предохранители. Найдя причину отказа рации, Гудзь с недоумением и досадой уставился на батареи, буркнул что-то себе под нос и пошел наверх.

Кафнутдинов с автоматом поперек груди тщательно обшаривал в бинокль горизонт. Солнце давно миновало зенит и светило уже под углом к воде. Утихающая зыбь играла в его лучах зелеными, синими, фиолетовыми и желтыми оттенками, резала глаза ослепительными бликами.

Море было пустынным. Вдалеке часа два тому назад прошел рыболовецкий сейнер – и все. Но на душе у пограничника почему-то росло беспокойство, и он настороженно всматривался в просторы глухо рокочущего моря.

Заслышав шаги, Кафнутдинов обернулся.

– Не мог передать радиограмму, батареи совсем сели, – доложил Гудзь и, заметив на камне журнал, добавил: – Там еще баллончик у меня лежит, который при спасенном был, запишем?

– Какой еще баллончик?

– Ось такий, – показал руками Гудзь, – металлический, синий, с блакитной стрелкой…

– Безобразия! – вскипел вдруг Кафнутдинов, заговорив с заметным акцентом. – Почему сразу не сказал про баллончик? Почему ушел от задержанного?..

– Да что ты расшумелся, Кафнутдиныч? Какой он задержанный, он – спасенный. Человек назвал себя, рассказал, кто он, что он, все правильно. А ты…

– Прекратить разговоры, товарищ сержант! Шагом марш бегом на место и держать глаз на задержанном все время!

– Слушаюсь!

Через некоторое время Кафнутдинов с высоты своего поста наблюдал, как спасенный тихо прогуливался по острову, а Гудзь, сидя на камушке, следил за ним взглядом.

Новый знакомый оказался веселым и простецким человеком: рассказал Гудзю несколько забавных историй из своей летной жизни, пару армейских анекдотов.

Спасенный, насвистывая, подошел к берегу, остановился, поставил ногу на камень и долго созерцал море, как бы любуясь им. Заодно он осмотрел шлюпку, что покачивалась на волне у берега, и искоса взглянул на пограничника. Тот сидел, рассматривая белые прожилки в маленькой темносерой гальке.

Зевнув, спасенный побрел обратно к башне. Гудзь поднялся и направился туда же. Его остановил окрик с вышки:

– Товарищ сержант! Что за беспорядок, почему весла в лодке оставили? А если волна унесет?

Гудзь с удивлением посмотрел вверх на Кафнутдинова: весла у них всегда хранились в шлюпке наготове, но промолчал и, взяв весла, поспешил догнать своего подопечного.

В круглом, как юрта, помещении летчик снова растянулся на постели. Гудзь, стесняясь открыто наблюдать за офицером, стал возиться с аппаратурой и время от времени посматривал на летчика. Тот вроде как задремал.

Проверяя и протирая аппаратуру, Гудзь раздумывал о сегодняшнем событии на островке и о своем к нему отношении. С одной стороны, сержант понимал правильность позиции, какую занял Кафнутдинов, но, с другой стороны, осуждал старшего пикета за «солдафонство». Конечно, коль скоро пограничники вытащили из воды неизвестного человека, то, независимо от того, есть у него документы или нет, пограничники не должны оказывать ему доверия, а обязаны обходиться с ним, как со всяким задержанным. Но ведь в данном случае задержанный был вовсе не задержанным, а спасенным и вполне определенным лицом, назвавшим свое имя, звание, профессию, которые точно соответствовали сведениям, полученным пикетом от начальства. Есть ли основания не доверять офицеру? Нет, конечно, Кафнутдинов малость того – перегнул…

От таких размышлений Гудзя вернуло к действительности неприятное ощущение чужого пристального взгляда. Сержант резко обернулся: спасенный явно направлялся к тому месту, где на табурете лежало оружие его спасителя. У Гудзя захватило дыхание. А летчик, потирая ладонью горло и морщась, взял кружку, зачерпнул из бочонка пресной воды, неторопливо напился и улыбнулся сержанту.

– Проклятая соль. Наглотался морской воды, теперь горло дерет – страсть! Гудзь почувствовал облегчение.

Снаружи раздался крик Кафнутдинова:

– С юга у острова всплывает подводная лодка!

Летчик поспешил к входу, но радист опередил его и, схватив оружие, заслонил собой дверь:

– Товарищ капитан, не полагается.

Тот пожал плечами и отступил усмехаясь. Гудзь встал в дверях так, чтобы можно было наблюдать и за летчиком и за тем, что происходило снаружи.

Подводная лодка всплыла почти у самого берега. На мостике появилась фигура офицера. Золотом сверкнули погоны капитана третьего ранга. Подводник приветственно махнул фуражкой:

– Здравствуйте, орлы-пограничники! Вы тут из моря никого не вытащили?

– Здравия желаем!.. Есть, вытащили, товарищ капитан третьего ранга! – весело отозвался Гудзь.

– Капитан Петров здесь!.. – сразу закричал летчик.

Дробь каблуков по каменным ступеням прервала его. С вышки сбежал Кафнутдинов:

– Прекратить разговоры! Запросить парольный отзыв лодки!

Старший пикета занял место Гудзя, а тот схватил флажки, выбежал из помещения на берег и не очень быстро замахал ими. Офицер-подводник некоторое время иронически наблюдал за тем, как «пишет» Гудзь, а потом сердито оборвал его:

– Ну чего вы мне тут под носом размахались? Ослепли, что ли? Не валяйте дурака и быстро давайте сюда товарища капитана – нам некогда!

Резкий командирский окрик поколебал Гудзя. Он вопросительно оглянулся на Кафнутдинова.

– Не отвечать. Повторить сигнал запроса, – приказал тот.

Гудзь снова замахал флажками. Моряк закричал обозленным голосом:

– Да вы что – смеяться вздумали? На гауптвахту захотели? Смотрите – у меня не долго…

Он нагнулся и бросил в рубочный люк два – три слова. И сейчас же на верхнюю палубу выскочили три матроса с резиновой лодкой. Один из них насадил шланг на носик баллона с сжатым воздухом – лодка надулась, и ее столкнули за борт.

– Не подплывать, стрелять буду! – предупредил Гудзь.

– Вот как? Посмотрим, – усмехнулся капитан третьего ранга и, сойдя с мостика, Приготовился сесть в шлюпку. Один из матросов спрыгнул в «резинку» и протянул руку своему капитану. Гудзь замешкался.

– Огонь! – приказал Кафнутдинов.

Гудзь дал короткую очередь – надувная лодка запузырила, матрос выпрыгнул из нее обратно. Командир с грубой руганью вернулся на мостик.

– Ой, будет нам лышенько, Кафнутдинов! – испугался Гудзь. – Пожалуется начальству – мы же виноватыми станем.

– Пусть! – упрямо отрезал Кафнутдинов. – А на остров все равно не пущу никого. Устав знаешь? Ну и все.

Отработав задний ход, лодка чуть отошла и стала бортом к острову. Кафнутдинов окинул глазом ее обводы и стиснул зубы до желваков на щеках: вздернутый нос, скошенная рубка, гладкая без пушек и пулеметов палуба подсказали сержанту, что перед ним – иностранная подводная лодка последней конструкции.

С лодки просемафорили: «Приказываю немедленно доставить офицера на корабль или не препятствовать подходу нашей шлюпки за ним. Иначе буду действовать со всей строгостью устава».

– Пиши: «Нет, точка, спуск шлюпки запрещаю», – распорядился Кафнутдинов.

Пока Гудзь передавал флажками команду, подводная лодка снова стала носом к острову. С ее кормы матросы спустили на воду вторую «резинку» и начали садиться.

Пограничник опять дал короткую очередь – предупредительную. Тогда откинулся носовой люк, на палубу лодки высунулся ручной пулемет и резанул по пикету огневой строчкой. Гудзь успел упасть за камень. Растерянно оглянувшись на Кафнутдинова, возмутился:

– Да что же это такое?

– Это враг! – зло отозвался Кафнутдинов.

Летчик заметался по помещению:

– Мерзавцы! Вот мерзавцы… Товарищи сержанты, слушай мою команду! Дайте мне оружие. Дайте оружие – слышите?

– Назад! – скомандовал ему Кафнутдинов и закрыл дверь. Оставив летчика взаперти, он поспешил на помощь товарищу.

Дважды пытались подводники под прикрытием пулемета высадиться на остров, и оба раза пограничники не дали шлюпке отойти от борта лодки.

– Эх, радист! Весь год говорил, много раз говорил, а когда надо – замолчал! Зачем рацию не берег? – желчно упрекнул Гудзя Кафнутдинов.

Подводная лодка вдруг двинулась вдоль берега. Сержанты переглянулись, ища друг у друга объяснения этому маневру. Гудзь первым нашел его, пронзительно закричал и ринулся из-за камня куда-то вправо к берегу. С лодки по радисту хлестнула очередь. Гудзь упал и, пригибаясь, побежал зигзагом. от камня к камню.

Кафнутдинов посмотрел в том направлении, куда устремился товарищ, и яростно выругался по-татарски: прячась меж камней, пробирался к берегу спасенный пограничниками «летчик». Он опередил Гудзя, стало ясно, что радист уже никак не может перехватить врага на берегу. Понял это и сам Гудзь, но сгоряча сделал ошибку: когда «летчик» прыгнул в море, пограничник тоже бросился с берега и саженками поплыл наперерез врагу.

– Глупый, потеряет башка! Следом надо, следом! – невольно воскликнул Кафнутдинов, стремительно выдвигаясь к тому месту, откуда бросился в воду враг.

«Беглец» неудачно избрал это место: тут из воды торчали камни, и лодка не решалась подойти совсем близко к берегу. «Летчику» предстояло проплыть несколько десятков метров, а плыл он медленно. Зоркие глаза Кафнутдинова мгновенно нашли причину этой медлительности: одна рука врага была занята синим баллоном!

Гудзь непременно перехватил бы «летчика», но он подплывал к нему со стороны, и этим не преминули воспользоваться пираты – они открыли по пограничнику огонь без риска попасть в своего.

Завязалась беспощадная дуэль: с лодки били по Кафнутдинову и плывущему Гудзю, а Кафнутдинов строчил по «летчику» и прикрывал своим огнем товарища. Длилось это секунды – Гудзь вдруг вырвался из волны чуть не по пояс. Кафнутдинов заметил, что лицо товарища залила кровь. Теряя силы, связист поплыл к берегу. Его голова то исчезала, то вновь появлялась в волнах. Не раздумывая, Кафнутдинов мгновенно скинул сапоги, обмундирование и бросился в море.

Своей привязанностью к баллону «летчик» выдал его ценность. Баллон не должен достаться врагу! Чемпион округа по плаванию, сержант Кафнутдинов стремительно настигал, «беглеца». Близ пограничника юркнули в воду несколько пуль, но потом стрелять прекратили: Кафнутдинов точно следовал за врагом и подводные пираты могли угодить в своего, тем более, что лодку покачивало на волне. Тогда с лодки тоже бросился пловец и поплыл навстречу «летчику».

Пограничник настиг врага. Ударив «летчика» кулаком по голове, Кафнутдинов вместе с ним ушел под воду. Недостаток воздуха выгнал их на поверхность. Враг старался вырваться, сержант – удержать его. Вода забурлила от их схватки. Совсем рядом Кафнутдинов увидел перекошенное злобой лицо противника и, схватив врага за тельняшку, замахнулся ножом. Однако «летчик» опередил пограничника и, упершись рукой в его подбородок ударил сержанта баллоном в лицо. Баллон отлетел в сторону. Но Кафнутдинов из последних сил стиснул руками горло врага. Сцепившись, они снова погрузились…

В момент схватки посланец с лодки во-время подхватил синий баллон и, нимало не беспокоясь о «летчике», торопливо поплыл обратно.

Pulsuz fraqment bitdi.