Kitabı oxu: «Чикагская школа социологии. Сборник переводов. Том 1»

© ИНИОН РАН, 2023

* * *

Предисловие ко второму, расширенному изданию

Первое издание этой книги вышло в свет почти десять лет назад и, насколько можно судить, было встречено с интересом. Опыт чикагской социологии столетней давности до сих пор не оставляет нас равнодушными и резонирует с чем-то важным в структуре современной социологической души.

Когда возникла идея переиздания этого сборника, с самого начала было ясно, что простого стереотипного его переиздания будет недостаточно. Работа по осмыслению и переосмыслению чикагского социологического наследия в российской и мировой социологии продолжается; выходят в свет новые статьи, монографии, сборники, исследуются архивные материалы; знание о Чикагской школе пребывает в состоянии постоянной реконструкции. Кроме того, продолжалась работа по переводу значимых текстов чикагцев на русский язык, и за прошедшие годы накопилось немало новых публикаций, разбросанных по разным журналам. Мы сочли, что будет резонным переиздать сборник так, чтобы он был соразмерен нынешнему уровню осмысления социологии Чикагской школы и накопленным на данный момент ресурсам. В итоге объем сборника вырос примерно вдвое, и он стал двухтомным.

Хотя структура книги, как она первоначально сложилась (предисловия к разделам, краткие аннотации, справочная информация и библиографические пояснения к каждому из публикуемых текстов), была сохранена, сам дух книги при этом несколько изменился. Если первое издание было сфокусировано на представлении идентичности Чикагской школы и ее внутреннего единства (пусть даже и хрупкого), то содержание настоящего издания подчеркивает уже не столько единство этой школы, сколько ее внутреннее разнообразие, множественность заключенных в ней возможностей. Кроме того, часть текстов представляют не столько Чикагскую школу как таковую (если понимать под ней ограниченное во времени образование), сколько ее ближайшую периферию – ближайшее прошлое, на фоне которого она выросла (ранние работы У.А. Томаса и Э.У. Бёрджесса), сторонние развития (статья Э.С. Богардуса), дальнейшие ее трансформации (поздние работы Р.Д. Маккензи, Э. Фэриса и Э.Ч. Хьюза). В этой более развернутой оптике Чикагская школа выглядит уже не столь монолитно и стационарно, зато становится видна – по крайней мере, через развертывание некоторых общих тем, проблем и понятий – как социология живая, постоянно обновляющаяся и трансформирующаяся во множестве направлений, какой она, собственно, и была.

Все переводы, добавленные в это издание, были еще раз сверены и, в меру необходимости, отредактированы, некоторые – весьма существенно. Все данные о соотношении переводов, включенных в этот сборник, с ранними их версиями приводятся в аннотациях, предваряющих каждый из текстов. Два перевода новые и нигде ранее не публиковались.

Вступительная статья к сборнику в библиографической ее части (но только в ней), конечно, за прошедшее десятилетие несколько устарела. тем не менее решено было оставить ее в том виде, в каком она была в первом издании, как своего рода исторический артефакт¹.

В заключение я хотел бы поблагодарить всех, кто так или иначе причастен к появлению этого нового издания, прежде всего Дмитрия Валерьевича Ефременко, без чьей поддержки и вдохновляющего воздействия я бы не взялся за эту работу, и Юрия Михайловича Резника, главного редактора журнала «Личность. Культура. Общество», неизменно поддерживавшего меня в публикации переводов старой социологической классики, некоторые из которых вошли в эту книгу. Я хотел бы также выразить благодарность всем коллегам и студентам, которые многие годы поддерживали добрым словом мою переводческую работу.

В.Г. Николаев

В.Г. Николаев²
Золотой век чикагской социологии

Эта книга продолжает серию публикаций, представляющих основные достижения чикагской социологии³. Наследие Чикагской школы значимо не только содержащимися в нем вкладами в социологическую теорию, которые неплохо освещены в критической литературе⁴, но и огромным и не вполне оцененным опытом эмпирических исследований, привлекающим с конца ХХ в. внимание ряда американских и европейских авторов⁵, но до сих пор плохо известным у нас. В книге представлен преимущественно этот опыт.

С золотого века чикагской социологии, охватывающего период с середины 1910-х до середины 1930-х годов, начинается в известном смысле современная американская социология и, поскольку облик социологии после Первой мировой войны определялся прежде всего тем, что происходило на американской сцене, современная социология как таковая.

Ни перед Р. Парком, ни перед его коллегами по факультету социологии и антропологии Чикагского университета⁶ не стояла задача создать какую-то особую школу. Они развивали социологию как таковую, понимая, что она должна стать эмпирической наукой, соответствующей критериям научности, как они тогда понимались. В начале ХХ в. ни в Америке, ни в Европе таковой не было. С одной стороны, сложилась традиция проблемно-ориентированных любительских социальных обследований, не ставящих собственно научных задач и не вписанных в какие-либо теоретические перспективы (в Чикаго она была представлена, например, обследованиями сотрудниц Халл-Хауса⁷). С другой стороны, были многочисленные теории спекулятивного характера, не соотнесенные с эмпирическими исследованиями. Эти две линии развития существовали совершенно независимо друг от друга, и их нужно было как-то соединить. Различные теоретические позиции, существовавшие параллельно и обособленно, нужно было как-то соотнести; идеи полипарадигмальности и теоретического плюрализма были чуждыми этой эпохе. Сборку единой науки из разрозненных эмпирических и теоретических компонентов мы и находим в работе тогдашних чикагских социологов.

Нередко эта сборка характеризуется как «эклектическая». Но подобная оценка вряд ли справедлива. Отчасти она является проекцией в прошлое тех политических размежеваний и конфликтов между «школами», «подходами», «парадигмами» и «направлениями», которые возникли уже после чикагцев и не были фоном для их научной работы. Более того, чикагская социология во многих отношениях предвосхищает лучшие поздние теоретические синтезы, образцовым примером которых служит теория Т. Парсонса. В чикагской социологии, при всей ее пестроте, мы находим высокую степень внутренней связности и согласованности в базовых принципах, придающую вписанным в эту традицию текстам особую, уникальную окраску и позволяющую читать их как части общего интеллектуального предприятия.

Своей уникальной композицией чикагская социология 1920–1930-х годов обязана прежде всего Р.Э. Парку, ее признанному интеллектуальному лидеру. Но не только ему. Идеи Парка развивались в тесной связке с проводимыми в эти годы исследованиями, и многие элементы общей теоретической рамки более детально и основательно прописаны не в его трудах, а в трудах его сподвижников. Сама эта рамка развивалась постепенно, по ходу дела, в ответ на проблемы и вызовы, возникавшие в процессе проведения исследований. Многие идеи возникали и прорабатывались в ходе дискуссий на университетских занятиях, очень непохожих (судя по воспоминаниям тех, кто в них участвовал) на учебные занятия, какими мы их знаем сегодня.

Общая теоретическая рамка, рассеянная по разным текстам Р.Э. Парка, Э.У. Бёрджесса, Л. Вирта и многих других авторов и придающая чикагской социологической традиции внутреннюю связность, может быть в общем виде охарактеризована как многомерная⁸. Она опирается на достаточно отчетливо сформулированные допущения относительно природы человека, социального порядка, человеческого поведения / действия и социального взаимодействия. В соответствии с ними любое коллективное образование рассматривается как упорядоченное на нескольких уровнях: экологическом (и демографическом), экономическом, политическом, культурном, социально-психологическом. Каждый из этих порядков мыслился как предмет отдельной дисциплины, но целостное видение социального процесса предполагало соотнесение знаний, получаемых с разных дисциплинарных точек зрения; такое соотнесение было задачей социологии как общей науки. Социология как специальная наука у чикагцев образовалась из суммы перспектив, не «занятых» утвердившимися академическими дисциплинами. В ее состав вошли человеческая экология, изучающая экологический порядок (позже из нее выделилась как отдельная дисциплина демография), социальная психология, изучающая культурные и социально-психологические факты (позже она превратилась в символический интеракционизм), а также «социальная организация», сфокусированная на всестороннем синтетическом изучении различных институтов. Эти три науки стали специализациями на факультете социологии Чикагского университета, развивающимися каждая в своем русле. Соответственно, в рамках чикагской традиции сформировались и развивались несколько типов исследований, изначально связанных друг с другом общей теоретической рамкой, но позже разделившихся: экологические (включая демографические) исследования, интеракционистские социально-психологические исследования (имевшие в 1920-е годы во многом антропологический характер) и целый ряд близких по духу комплексных исследований различных групп и институтов (занятий и профессий, семьи, шаек, досуговых учреждений, расовых и этнических гетто, организованной преступности, выборов, газет и т. д.).

Социология мыслилась чикагцами как эмпирическая наука (настолько, что специальное занятие разработкой теории и методологии рассматривалось как бесплодное дело, не заслуживающее траты времени и сил). Превращение социологии в эмпирическую науку было смоделировано Парком по образцу психологии, которая в XIX в. стала в полном смысле слова наукой благодаря утверждению в ней экспериментального метода и появлению лаборатории. В случае социологии своего рода лабораторией был признан город; проведение собственно экспериментов, однако, не требовалось, поскольку совместное существование людей само по себе виделось как эксперимент⁹.

Так эмпирическая социология стала у чикагцев городской социологией. Программа эмпирических исследований была предложена Р.Э. Парком в его ранней большой статье «Город: предложения по изучению человеческого поведения в городской среде» (1915)¹⁰. Корни многих знаменитых чикагских исследований 1920–1930-х годов обнаруживаются в тех или иных разделах этой работы. Большинство исследований проводилось в Чикаго как образцовом крупном современном американском городе, часть исследований – в других городах и даже не только в городах¹¹.

Поскольку быстроразвивающийся крупный современный город был не просто площадкой для проведения исследований, но и мыслился как арена, на которой развертываются все основные социальные процессы, в том числе специфически современные, и на которой все больше раскрывает и выражает себя человеческая природа, то городские исследования чикагцев всегда были в той или иной мере исследованиями общества как такового, современности и модернизации как таковых, человеческой природы как таковой¹². В лучших их образцах ясно и недвусмысленно присутствовали эти акценты.

Эмпирические исследования чикагцев были ориентированы на тесную связь с практикой и были проблемно-сфокусированными. Так, исследования естественных ареалов, сообществ и соседств стали фундаментом для нового районирования Чикаго (во многом сохранившегося по сей день). Целый ряд исследований проводился в тесной связке с работой всевозможных комиссий (по расовым отношениям, по трудовым отношениям, по работе с детьми и подростками-правонарушителями и т. д.). Предполагалось, что социология не только может, но и должна приносить реальную и ощутимую пользу людям – как конкретную, так и, в более широком смысле, просветительскую.

Тематически это были очень разнообразные исследования. В них была широко представлена собственно городская тематика: внутренняя структура города, городские сообщества, многообразие городских культурных миров и образов жизни. Сюда можно отнести исследования города как мозаики миров (Х.У. Зорбо, «Золотой берег и трущобы», 1929¹³), еврейского гетто и прочих видов гетто (Л. Вирт, «Гетто», 1928¹⁴), негритянских сообществ (Ч. Джонсон, «Негр в Чикаго», 1922¹⁵), общины хлыстов (П. Янг, «Пилигримы Русского городка», 1932¹⁶) и т. д. Интенсивно исследовались всевозможные городские институты: городская семья (Э.Р. Маурер, «Семейная дезорганизация», 1927¹⁷; Э.Ф. Фрейзер, «Негритянская семья в Чикаго», 1931¹⁸; работы Э.У. Бёрджесса, Л. Котрелла и др. о семье и браке¹⁹), занятия и профессии (Ф.Р. Донован, «Продавщица», 1929²⁰; Э.Ч. Хьюз, «Рост института: Чикагское агентство недвижимости», 1979 [1928]²¹), газеты (Х.М. Хьюз, «Новость и интересная история», 1940²²; Р.Э. Парк, «Иммигрантская пресса и ее контроль», 1922²³) и кино (исследования влияния кино на разные аспекты поведения горожан, 1930-е годы²⁴), гостиницы (Н.С. Хейнер, «Гостиничная жизнь», 1936²⁵), танцевальные залы (П.Г. Кресси, «Таксидэнс-холл», 1932²⁶) и др. Многочисленные работы были посвящены расовым отношениям, меньшинствам и национализму (Ч. Джонсон, Э.Ф. Фрейзер, Л. Вирт, Р.Э. Парк, Э.Б. Рейтер, Э.В. Стоунквист). В исследованиях чикагцев была обильно представлена криминологическая проблематика. Сюда относятся исследования преступности и молодежной делинквентности (К. Шоу и др., «Ареалы делинквентности», 1929²⁷; К. Шоу, «Обирающий пьяных: история делинквентного подростка, рассказанная им самим», 1930²⁸; К. Шоу, «Естественная история делинквентной карьеры», 1931²⁹; К. Шоу и др., «Братья по преступлению», 1938³⁰), шаек (Ф.М. Трэшер, «Шайка», 1927³¹), проституции (У. Реклесс, «Порок в Чикаго, 1933³²), организованной преступности (Дж. Ландеско, «Организованная преступность в Чикаго», 1929³³). Работа Р. Кэван «Самоубийство» (1928)³⁴ около двух десятилетий считалась образцовым социологическим исследованием суицида и даже затмила по значимости классическую работу Э. Дюркгейма. Немалое значение имели и чикагские исследования различных форм коллективного и массового поведения, таких как публики и толпы (Р.Э. Парк, «Толпа и публика», 1972 [1904]³⁵), шайки (Ф.М. Трэшер³⁶), профсоюзное движение и забастовки (Э.Т. Хиллер, «Забастовка», 1928³⁷), расовые бунты (Ч. Джонсон, «Негр в Чикаго», 1922³⁸) и революции (Л. Эдвардс, «Естественная история революции», 1927³⁹). Наконец, важное место в научном наследии чикагцев занимают исследования современной / городской личности (Э.У. Бёрджесс и др., «Личность и социальная группа», 1929⁴⁰; Н. Андерсон, «Хобо», 1923⁴¹; Э.В. Стоунквист, «Маргинальный человек», 1937⁴²).

Многие из этих исследований до сих пор привлекают внимание своей оригинальностью и плодотворностью, а заключенный в них опыт служит предметом критического изучения и переосмысления. Некоторые развитые в них концепции и подходы и сегодня сохраняют свою жизнеспособность (как, например, концепция новости или концепция маргинального человека).

Особое внимание сегодня привлекает методология этих исследований. Одна из проблем в данном случае состоит в том, что в чикагской традиции методология (также как и теория) не была предметом специального интереса. Многообразие методов и процедур сбора данных определялось не какими-то эксплицитными правилами, а скорее общими представлениями об изучаемом предмете, исследовательскими нуждами и попросту обстоятельствами. Была задача в чем-то разобраться, и для достижения этой цели использовались все доступные способы.

Отчасти это многообразие методов досталось чикагцам в наследство от традиции социальных обследований. В зачаточном виде почти все эти методы, от статистики и анкетного опроса до городской этнографии, можно найти в этой традиции (у Ч. Бута, в чикагских обследованиях Халл-Хауса, в Питтсбургском обследовании и т. д.). Однако в социологии Чикагской школы все они получают более дисциплинированное и находчивое применение.

Чикагские социологи пользовались в своих исследованиях разного рода статистикой, собираемой как Бюро переписи населения, так и социальными службами, полицией, государственными, муниципальными, общественными организациями. Для того, чтобы можно было проводить более обоснованные и надежные сравнения разных районов города, по их инициативе в Чикаго были введены более мелкие переписные участки. Широко практиковался и самостоятельный сбор статистических данных, когда готовые статистические сводки отсутствовали (как, например, статистика гостиничного населения у Хейнера или статистика посещаемости городского центра в разные времена суток). В 1920-е годы методы статистического анализа данных практически не применялись, но уже во второй половине 1930-х – при активнейшем участии Э.У. Бёрджесса и У. Огборна – получили применение факторный анализ, корреляционный анализ и т. п. (например, в исследованиях эффективности условно-досрочного освобождения заключенных).

Разновидностью статистического метода, отличительной для чикагской традиции, стала картография. Известно, что в эти годы без карт невозможно было защитить ни одну диссертацию. Картографирование в исследованиях городов применялось и раньше (еще со времен Ч. Бута), но никогда прежде не было такого тематического разнообразия карт. На карты разных видов (точечные, штриховые и т. д.) наносилось буквально все: демографические данные, преступность, подростковые правонарушения, шайки, самоубийства, притоны, цены на землю, разные виды танцевальных заведений, кинотеатры и т. д. Помимо наглядного представления статистических данных по районам карты служили основой для дальнейших углубленных исследований: они визуализировали территориальное (экологическое) распределение изучаемых феноменов и проблем и позволяли выявить места их высокой концентрации для последующего качественного исследования их in situ. Предполагалось, что условия, благоприятные для этих феноменов и проблем, присутствуют в этих районах в наиболее выраженном виде. Так, исследование мира шаек проводилось в местах сосредоточения шаек (Ф.М. Трэшер⁴³); исследование социальных факторов самоубийства проводилось в районе с самым высоким уровнем самоубийств (Р. Кэван⁴⁴); глубинному изучению факторов подростковой делинквентности и роста преступных карьер предшествовало изучение территориального распределения правонарушений и выявление «ареалов делинквентности» (К. Шоу и др.⁴⁵); для исследования своеобразия современной городской личности выбирались места, в которых были сильнее всего выражены характеристики современного крупного города, например гостиницы (Н.С. Хейнер⁴⁶).

Образцовые чикагские исследования чаще всего строились по такой модели: сначала проводилось экологическое исследование распределения изучаемого явления, в котором выделялись места его концентрации, а далее следовало исследование «на месте», в котором решались задачи понимания и объяснения. Решение последних предполагало непосредственное знакомство с изучаемым фрагментом социальной реальности. Известно наставление Р.Э. Парка: «Вам говорили идти и порыться в библиотеке, накапливая тем самым кучу заметок и вбирая слой глубоко въевшейся книжной пыли. Вам говорили выбирать проблемы там, где вы сможете найти заплесневелые штабеля рутинных записей, базирующихся на тривиальных формах, подготовленных усталыми бюрократами и заполненных смущенными претендентами на помощь, придирчивыми благодетелями или равнодушными клерками. Это называется “запачкать ваши руки в реальном исследовании”. Те, кто вам это советует, люди мудрые и почтенные; резоны, которые они приводят, очень ценны. Но нужна еще одна вещь: непосредственное наблюдение. Пойдите и посидите в холлах роскошных гостиниц и на порогах ночлежек; посидите на диванах Золотого берега и на кроватях в трущобах; посидите в Концертном зале и на представлении бурлеска в “Стар энд Гартер”. Короче говоря, джентльмены, идите и запачкайте ваши штаны реальным исследованием»⁴⁷.

Парк и сам практиковал и прививал своим ученикам ознакомительные социологические прогулки по городу. Описание одной из таких прогулок (из центра Чикаго в трущобы и другие районы Ближнего Норт-Сайда) можно найти в первой главе книги Х.У. Зорбо «Золотой берег и трущобы»⁴⁸.

Использовались чикагскими исследователями и более систематические виды этнографического наблюдения, невключенного и включенного. Так, Ф.М. Трэшер, изучая чикагские подростковые шайки, поселился неподалеку от мест их высокой концентрации, чтобы наблюдать их в естественной среде (на улице)⁴⁹. Н. Андерсон, исследуя странствующих рабочих (хобо), регулярно бывал в районе, в котором они временно селились, с тем чтобы наблюдать их повседневную жизнь; это позволяло ему по случаю вступать с ними в беседы на улице, в кафе, на лавочках в парке, и эти свободные беседы (интервью) дали важный материал для его книги «Хобо»⁵⁰. Х.У. Зорбо несколько месяцев снимал жилье в Ближнем Норт-Сайде, чтобы наблюдать жизнь изучаемых им районов города изнутри⁵¹. П.Г. Кресси в целях изучения внутреннего мира таксидэнс-холлов стал завсегдатаем подобных заведений, что позволило ему не только напрямую прочувствовать их атмосферу, но и собрать нужную информацию через разговоры с танцовщицами, клиентами и хозяевами этих заведений⁵². В отдельных исследованиях (правда, редко) использовалась также визуальная этнография. Так, Трэшер собрал коллекцию фотографий шаек, и некоторые из них были включены в его монографию⁵³.

Наблюдения у чикагцев были практически неотделимы от интервью. Судя по всему, интервью протекали свободно и без заранее подготовленных списков вопросов. Как они проводились и документировались – неизвестно, но в публикациях чикагцев присутствуют многочисленные выдержки из них.

Начиная с новаторского исследования У.А. Томаса и Ф. Знанецкого «Польский крестьянин в Европе и Америке»⁵⁴, чикагцами широко применялся анализ личных документов. Это были очень разные документы. Например, в основу исследования самоубийства у Р. Кэван были положены два дневника девушек-самоубийц (хотя использовались и другие материалы)⁵⁵. Широко использовались биографии и автобиографии; иногда они собирались через интервью, иногда – писались людьми на заказ. На автобиографических материалах и сопоставлении их с другими данными построены, например, книги К. Шоу «Обирающий пьяных»⁵⁶ и «Братья по преступлению»⁵⁷. Много таких материалов мы находим и в других работах чикагцев, хотя там они играют вспомогательную роль (образцовый пример – автобиографический нарратив «приютской девушки» в книге Зорбо «Золотой берег и трущобы»⁵⁸). К категории биографических материалов причислялись и газетные истории, особенно в жанре исповедей и «криков души».

Не менее важную роль во многих исследованиях играли документы самых разных организаций (полиции, судов, благотворительных организаций и душеспасительных миссий, всевозможных комиссий и т. п.), публикации в прессе и газетные архивы. Например, внимательное изучение подшивок и архивов чикагских газет за 25-летний период позволило Дж. Ландеско, когда он исследовал историю чикагской организованной преступности, обнаружить несколько важных имен, не фигурирующих в полицейских картотеках в силу тесных связей полиции с преступным миром⁵⁹.

Если взять для сравнения нынешнее состояние социологии, то и здесь мы находим многообразие применяемых методов в связи с решением разных познавательных задач. Но в случае чикагской социологии они были вписаны в целостную и понятную теоретическую рамку, и сделано это было очень изобретательно и элегантно. Этим во многом и определяется ценность золотого века Чикагской школы сегодня.

Том 1: Теория и метод социологии

Хотя для чикагской традиции, построенной на принципах прагматизма, характерны теснейшее переплетение теории, методологии и исследования и вытекающее отсюда равнодушие к чистому теоретизированию, мы можем найти у ее представителей немало текстов, имеющих рамочный характер, в которых представлены различные компоненты их теоретических схем, а также содержательные обобщения. Теория и метод в этих текстах почти не разделены, поскольку такие компоненты теории, как понятия, модели и т. д., имеют с прагматистской точки зрения сугубо инструментальный характер и, соответственно, могут быть в равной степени истолкованы как компоненты метода. Вниманию читателя предлагается несколько таких текстов.

Эта подборка не претендует на репрезентативность. В нее не входят многие тексты, которые имели бы приоритетное право сюда попасть, но уже опубликованы в других изданиях этой книжной серии (имеются в виду прежде всего сборники работ Р.Э. Парка и Л. Вирта). Не включен сюда также и Г. Блумер, занимающий отдельное место в социологии и тоже достаточно хорошо представленный в имеющихся переводах. Вместе с тем эта подборка дает общее представление о разных линиях теоретического развития, которые во времена Парка были частью единой системы координат, но впоследствии разделились и развивались уже независимо друг от друга.

Небольшая совместная статья Р.Э. Парка и У.А. Томаса – важный документ их недолгого тесного сотрудничества, во многом задавшего общие очертания социологии Чикагской школы.

Статья Томаса о первично-групповых нормах объемно представляет его ви́дение социологии на момент вынужденного ухода из Чикагского университета; взгляды и концепции Томаса оказывали большое влияние на чикагских социологов на заре формирования Чикагской школы и продолжали оказывать после, в пору ее становления и развития.

Заключительная глава из книги «Функция социализации в социальной эволюции» отражает общий дух чикагской социологии до формирования Чикагской школы и ярко показывает раннего Э.У. Бёрджесса, сыгравшего в развитии этой школы большую и важную роль. Две другие работы Бёрджесса, представленные в подборке, стали классикой: в одной разрабатывается его знаменитая экологическая модель роста города, в другой – интеракционистская модель изучения семьи.

Статья Э.С. Богардуса иллюстрирует одну из важных (хотя и не самых известных) линий развития, встроенных в чикагскую социологию, – перевод понятий (в данном случае парковского понятия социальной дистанции) из эвристической и интуитивной формы в количественно измеримую.

В статьях Р.Д. Маккензи мы обнаруживаем в чистом виде экологический подход к изучению социальных феноменов, впоследствии превратившийся в отдельную социальную науку (человеческую экологию), а позже, у Э. Хоули, в самостоятельную социологическую парадигму. В нашей подборке представлены три статьи Маккензи, являющиеся, пожалуй, наиболее значимыми среди всего им написанного.

Работы Э. Фэриса представляют в сравнительно чистом виде социально-психологическую составляющую чикагской социологии, тесно связанную с идеями Дж. Г. Мида и реализовавшуюся позже в качестве самостоятельной парадигмы в символическом интеракционизме Г. Блумера. Эти статьи, при кажущейся порой их простоте, затрагивают целый ряд фундаментальных вопросов и содержат оригинальные и до сих пор интересные разработки целого ряда важных понятий, таких как «акт» («действие»), «установка», «первичная группа» и т. д.

В работах Э.Ч. Хьюза мы можем найти продолжение и развитие той многомерной социологии, за которую ратовал Р.Э. Парк. Его подход к изучению институтов заключает в себе оригинальное соединение экологической, антропологической и социально-психологической перспектив и в наибольшей степени сохраняет интегративную интенцию, которая характеризовала чикагскую традицию в пору ее раннего расцвета. В предложенную подборку включены несколько ключевых текстов Хьюза об институтах, а также работы, в которых раскрывается связь институтов с индивидуальными биографиями, карьерами и человеческими Я.

В подборках статей Маккензи, Фэриса и Хьюза представлены, таким образом, три кита, на которых держалось уникальное своеобразие Чикагской школы: человеческая экология, социальная психология и эмпирически фундированное многомерное изучение институтов (или «социальной организации»).

Эрнест Уотсон Бёрджесс
Функция социализации в социальной эволюции (заключение)

Книга «Функция социализации в социальной эволюции» (1916) – это опубликованная докторская диссертация Э.У. Бёрджесса, ближайшего сподвижника Р.Э. Парка по Чикагской школе. По тексту этой книги можно увидеть, что представлял собой Бёрджесс как социолог (в первую очередь теоретик) на момент знакомства с Парком. Прежде всего, это один из ранних образцов развернутого теоретического осмысления «социализации» (в широком смысле, скорее близком к зиммелевскому «обобществлению», чем к узко понятому процессу формирования личности). При более пристальном рассмотрении, однако, оказывается, что Бёрджесс ставит и решает в книге ряд вопросов фундаментального характера – о роли нормативного порядка в человеческой эволюции и, в частности, в современном обществе, о совмещении нормативного порядка с индивидуализмом и инновациями, о соединении детерминизма и свободы воли и т. п.⁶⁰ Эта работа наряду с последующими позволяет взглянуть на Бёрджесса как на оригинального и довольно глубокого теоретика. Ниже приводится заключительная глава из книги, в которой содержатся основные выводы и обобщения.

Перевод сделан по источнику: Burgess E.W. Conclusion // Burgess E.W. The function of socialization in social evolution. – Chicago (IL): Univ. of Chicago Press, 1916. – P. 232–237. Впервые был опубликован в журнале: Социальные и гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная литература. Сер. 11: Социология: РЖ / ИНИОН РАН. – 2003. – № 3. – С. 153–158. Для настоящего издания он заново сверен и отредактирован.

Социализация – главный фактор человеческого прогресса. Анализ ее характера и значимости был главной задачей этого очерка. Как бы мы ни подчеркивали (а мы должны это делать) влияние географической среды или роль наследственности в определении как характеристик этнических групп, так и индивидуальных различий темперамента и менталитета в пределах групп, все же проблема научного объяснения человеческой эволюции решается при этом лишь частично. Социализация, или соучастие персон в ментальном единстве групповой жизни, является, как мы увидели, действенной детерминантой прогресса. Напротив физической среды мы помещаем среду социальную. Физическая среда дает условия для социальной жизни; социальная среда с ее орудиями мышления и техникой выполняет функцию действенного контроля над средой. В противовес физической наследственности мы подчеркиваем социальную наследственность. Физическая наследственность с ее хромосомами, единичными детерминантами и законами господства и сегрегации определяет физические характеристики и умственные способности человека; социальная наследственность наделяет его социальным капиталом человечности. Но что социальная среда и социальная наследственность, как не аспекты процесса социализации? С каждым шагом в человеческом прогрессе и личностное, и социальное развитие и достижение все меньше и меньше зависят от непосредственного давления географической среды или врожденного физического и умственного оснащения человека и все больше определяются природой и степенью его участия в процессе социализации. Социализация, повторим еще раз, – это центральный процесс в социальной эволюции.

В данный момент нет нужды давать детальный обзор наших данных, свидетельствующих о главенствующей роли социализации в развитии человека. Внутреннее единство нашего тезиса подтверждается динамической ролью, играемой процессом социализации в материальной эволюции, в социальном прогрессе и в личностном развитии. Наш нынешний действенный контроль над природой есть лишь объективное выражение той функциональной организации человеческих разумов, уходящей в глубь веков и охватывающей все континенты, которую мы назвали социализацией. Наш нынешний социальный порядок, пусть во многом несовершенный, наши нравственные кодексы, стандарты поведения и идеалы – социальный организм в самой жесткой его форме и самых пластичных его тенденциях – всего лишь преходящая стадия в социализации. Наконец, степень развития личности, будем ли мы измерять ее техникой контроля над вещами и людьми, эстетической утонченностью и эмоциональной развитостью или ритмом действия и реакции в социальной жизни, тоже являет собой показатель социализации индивида.

Но тогда это исследование роли социализации в социальной эволюции имеет практическое значение. Зависимость открытия и изобретения от социализации ведет нас к отказу от доктрины экономического детерминизма. Географические влияния лишь в общих чертах обусловливают человеческую деятельность и только в крайних случаях ее определяют. Главенствующими силами являются социальная среда, социальная наследственность, социальная организация – одним словом, социализация. Таким образом, вместо экономического детерминизма мы имеем психический и социальный детерминизм.

Говоря о социальном детерминизме, мы подразумеваем нечто большее, чем то, что вкладывал Уорд в свое понятие «социальный телезис». Ибо Уорд, как мы видели⁶¹, думал, что общество может лишь ускорять, но не направлять ход социальной эволюции. Социальный детерминизм есть конструктивная фаза процесса социализации; он обозначает оценку социальных тенденций и вытекающее из нее направление движения общества в сторону высшего человеческого благосостояния. Признание процесса социализации означает, что социальная эволюция в будущем станет не порождением экономики, а скорее продуктом этики. В непонимании этого факта, как показал проф. Эллвуд⁶², кроется ошибка Маркса.

Что Маркс, однако, подчеркивал, и притом довольно верно, так это что появление рабочего класса в мире действия должно вылиться в революцию. Его ошибка кроется в слишком грубой концепции социального изменения, а именно в его слепоте к тонким процессам социализации. Он мечтал о достижении социальных целей с помощью насилия, о взятии грядущего социального царства силой. Он недооценил силу ментального прорыва пролетариата в мир мышления, до сих пор действенно оберегаемый от масс. Исследование социального прогресса в Англии, которое мы предприняли, дает истолкование классовой борьбы с точки зрения социализации. Все, что мы нашли, указывает скорее на интеллектуальное, а не на физическое разрешение конфликта. Ибо все социальные порядки, согласно нашему анализу, держатся на реконструкции ментальной установки, требуют такой реконструкции и характеризуются особым типом социализации.

Какое бы основополагающее значение ни имели денежные ценности для реализации человеческих ценностей⁶³, именно в человеческих ценностях находят воплощение устремления людей. С тех пор, как ушла в прошлое примитивная демократия, человеческая природа при каждом социальном порядке искажалась, подстраиваясь под особые требования эффективности, исходящие от промышленных деятельностей этого порядка. С реализацией демократии в нынешнюю эпоху стало возможно реконструировать наш социальный порядок так, чтобы он больше соответствовал фундаментальным импульсам человеческой природы.

Во всяком случае, во взаимной игре причин и следствий осуществление социализированного порядка неразрывно связано с социализацией личности. Идентификация индивида в мышлении и симпатии с непрерывным развитием человечества будет приумножать тенденции к социальному управлению человеческой эволюцией. В будущем мы можем надеяться достичь социального контроля, сопоставимого с нашим нынешним действенным физическим контролем над природой. Этот контроль над людьми вовсе не завоевывается ценой потери индивидуальной свободы и счастья. На самом деле, как мы считаем, обуздание наших социальных сил придет в наиболее действенной его форме через увеличение свободы и счастья человека. Если здесь и есть парадокс, то ключ к его разрешению спрятан в социализации персоны. Социализация индивида означает, что он сознательно приводит свои цели и устремления в гармонию с продвижением координированного благосостояния всех членов общества. То, что персона – центр инициативы и изобретения, что соперничество с собратьями высвобождает «резервные запасы энергии», означает с точки зрения социализации, что индивид будет признан активным агентом социальной реконструкции. Действуя так, он реализует свое лучшее Я. Его максимально полное участие в запасе знания, в высочайших достижениях игры и искусства, а также в генерализованных и специализированных социальных деятельностях имеет результатом как развитие личности, так и радость и счастье в жизни.

Таким образом, фактор социализации существенно потеснил значимость факторов географической среды и врожденных умственных способностей для материальной эволюции, для социального прогресса и для развития личности. Социализация стала преобладающей силой социальной эволюции. Теперь, когда мы это установили, главная цель нашей работы достигнута.

Но есть еще другая, дополнительная цель, скорее методологическая, чем практическая. Мы предприняли попытку сформулировать содержание термина «социализация». Для прогресса социологического мышления мы сочли желательным разработать связную организацию понятия «социализация».

Беглый обзор социальной и социологической литературы выявляет необходимость такой попытки. В противовес терминам «физическая среда» и «физическая наследственность» желательно иметь определенное единое понятие. С этой целью термин «социализация» здесь и анализировался. «Социальная среда», «социальная наследственность», «образование», «воспитание», «социальный капитал» и множество других выражений, которые сегодня в ходу, – все это аспекты процесса социализации, и все они приобретают более определенное и динамическое значение, если признать эту связь. Старый спор о сравнительном влиянии наследственности и среды на человека теряет свою двусмысленность и невнятность, если ясно определить выпадающую из поля зрения середину, то есть социальные влияния, и признать социализацию решающим фактором.

У социологов часто встречаются указания на процесс социализации с тех пор, как Зиммель ввел в оборот этот термин⁶⁴, и вместе с тем по большей части этот процесс так и не получил надлежащего места в социологической системе. Спенсер «проторил путь» своим еще довольно сырым анализом этого процесса, обозначив его механическим термином «сверхорганическая эволюция»⁶⁵. Уорд пошел в неправильном направлении, когда утверждал, что «достижение»⁶⁶ – центральный факт человеческой ассоциации. Гиддингс был ближе к истине, но всерьез сузил свое объяснение работы социальных сил, когда в своих ранних работах слишком узко ограничил внимание «сознанием рода»⁶⁷. Смолл, в свою очередь, сосредоточил анализ на основном аспекте человеческой эволюции в своем ясном и доскональном описании понятия «социальный процесс»⁶⁸. Мы можем указать здесь, что если социальный процесс – это форма человеческой ассоциации, то социализация – это ее продукт.

В реальном анализе социализации отдельные социологи также тяготели к переоценке одних аспектов социализации в ущерб другим. Социализация персоны происходит не только с когнитивной стороны (Уорд⁶⁹), не только с аффективной стороны (Росс⁷⁰ и Гиддингс⁷¹) и не только со стороны воления (Уорд⁷²), но это всестороннее развитие всех этих аспектов Я в свободном и полном участии персоны в социальной мысли, социальном чувстве и социальном действии.

Этим прояснением основной и дополнительной задач диссертации мы завершаем наше исследование. Надлежащее признание масштабов и места социализации в социальной эволюции должно сыграть свою роль в оживлении социального мышления и в просвещении социального действия.

В заключение мы можем переформулировать наш тезис и аргумент. Социализация персоны состоит в ее всестороннем участии в мышлении, чувствовании и деятельностях группы. Короче говоря, социализация – это «свободное развертывание личности в условиях здорового товарищества»⁷³. Общество, рассмотренное в этом аспекте, есть необъятное совместное дело, состоящее в продвижении личностного развития. Не социальная организация является целью социализации; цель и функция социализации – развитие персон. Связь тут даже еще теснее: личность почти целиком заключена в социализации, в этом ментальном взаимодействии персоны и ее группы. Человек приходит к осознанию того, что при достижении своих интересов должен одновременно достигать функциональных связей со всеми другими людьми. В этом достижении правильных связей со своими собратьями, в этой способности встроиться «в бесконечно утонченную и сложную систему кооперации»⁷⁴ и состоит развитие личности.

Эрнест Уотсон Бёрджесс
Рост города: введение в исследовательский проект

Эта статья имела программное значение для городских исследований Чикагской школы. В ней Бёрджесс не только разрабатывает знаменитую модель концентрических зон (позже многократно оспоренную на предмет ее универсальности), но и развивает основополагающие принципы и понятия так называемой «городской экологии» – приложения человеческой экологии к городским исследованиям. Динамическое ви́дение города как развивающегося образования, постоянно пребывающего в процессе нарушения равновесия и его восстановления, дезорганизации и реорганизации, воплощает ключевые особенности прагматистски ориентированной чикагской социологии.

Перевод сделан по источнику: Burgess E.W. The growth of the city: an introduction to a research project // Park R.E., Burgess E.W., McKenzie R.D. The city. – Chicago (IL): Univ. of Chicago press, 1925. – P. 47–62. Впервые был опубликован в журнале: Социальные и гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная литература. Сер. 11, Социология: РЖ / ИНИОН РАН; Центр социал. науч. – информ. исслед.; отд. социологии и социал. психологии. – 2000. – № 4. – С. 122–136. В первом издании он был воспроизведен с незначительными редакторскими изменениями. В настоящем издании текст воспроизводится без изменений по первому изданию.

Выдающимся фактом современного общества является рост больших городов. Нигде необычайные изменения, вызванные в нашей социальной жизни машинной промышленностью, не проявили себя так очевидно, как в городах. В США переход от сельской к городской цивилизации, хотя и начался позже, чем в Европе, происходил если не быстрее и всеохватнее, то уж, во всяком случае, более логично в своих наиболее характерных формах.

Все сугубо городские проявления современной жизни – небоскреб, подземка, универмаг, ежедневная газета и социальная работа – вещи типично американские. Менее бросающиеся в глаза изменения в нашей социальной жизни, те, которые в более грубых их проявлениях именуются «социальными проблемами» – проблемами, которые нас тревожат и выводят из себя, как то развод, делинквентность, социальные волнения, – проявляются острее всего в наших крупнейших американских городах. Глубокие «разрушительные» силы, вызвавшие эти изменения, измеряются ростом и экспансией городов. Об этом нам говорит сравнительная статистика Вебер, Бюхера и других ученых.

Эти статистические исследования, хотя имеют дело главным образом с последствиями городского роста, предельно рельефно обнажили отличительные черты городских популяций, в противовес сельским. Преобладание женщин над мужчинами в городах, в отличие от сельской местности, больший процент молодежи и людей среднего возраста, более высокая доля уроженцев других стран, растущая профессиональная неоднородность возрастают с ростом города и кардинально меняют его социальную структуру. Эти различия в составе населения служат показателями всех изменений, происходящих в социальной организации сообщества. В самом деле, эти изменения являются частью роста города и указывают на природу этих процессов роста.

Единственным аспектом роста, который адекватно описали Бюхер и Вебер, был довольно-таки очевидный процесс агрегации городского населения. Почти столь же очевидный процесс – процесс экспансии – был исследован с иной, весьма практической точки зрения группой специалистов, занимавшихся городским планированием, зонированием и региональными обследованиями. Еще более значима по сравнению с растущей плотностью тенденция городского населения становиться избыточным, распространяться вследствие этого на более обширные территории и вовлекать эти территории в более широкую общественную жизнь. В этой статье, следовательно, речь пойдет сначала об экспансии города, а затем о менее известных процессах городского метаболизма и мобильности, тесно связанных с экспансией.

Экспансия как физический рост

С точки зрения городского планирования, зонирования и региональных обследований экспансия города рассматривается почти всецело в терминах его физического роста. Транспортные исследования сосредоточились на проблеме развития транспорта в связи с распределением населения по всему городу. Обследования, проводимые Телефонной компанией Белла и другими службами, пытались предсказать направление и скорость роста города, дабы предвидеть будущий спрос на расширение их услуг. В рамках городского планирования размещение парков и бульваров, расширение проезжей части улиц, забота об административном центре города осуществляются в интересах будущего контроля над физическим развитием города.

К этой территориальной экспансии наших крупнейших городов ныне настойчиво привлекают наше внимание План изучения города Нью-Йорка и его окрестностей и создание Чикагской ассоциации регионального планирования, расширившей метропольный район города до радиуса 50 миль и включившей в него 4 тыс. кв. миль территории. В обоих случаях предпринимается попытка измерить экспансию, дабы справиться с изменениями, сопровождающими рост города. В Англии, где больше половины жителей живут в городах с населением 100 тыс. и более человек, К.Б. Фосетт дает такую живописную оценку влияния городской экспансии на социальную организацию:

«В последние десятилетия одной из самых важных и поразительных особенностей роста городских популяций у более развитых народов мира стало появление огромных городских агрегатов, или конурбаций, превосходящих по размеру и численности великие города любой предшествующей эпохи. Обычно они формировались путем одновременного расширения нескольких соседних городков, которые разрастались навстречу друг другу до тех пор, пока практически не сливались в одну непрерывную городскую территорию. Каждая такая конурбация вместе с тем имеет в своих пределах множество центров более плотного городского роста, большинство из которых представляют собой центральные районы тех разных городов, из которых она образовалась. Эти участки большей плотности соединяются менее плотно урбанизированными районами, которые поначалу были пригородами этих городов. Последние до сих пор застраиваются, как правило довольно несистематически и часто содержат много открытых пространств.

Эти большие скопления городских обитателей – новая особенность в расселении человека по поверхности планеты. На сегодняшний день имеется от 30 до 40 таких агрегатов, каждый из которых содержит более миллиона человек, тогда как еще столетие назад, если не учитывать крупные центры скопления населения на водных артериях Китая, их было от силы два или три. Такие скопления людей имеют огромную географическую и социальную значимость; они порождают новые проблемы в организации жизни и благосостоянии их жителей, а также в их различных видах деятельности. Немногие из них развили социальное сознание, сопоставимое с их величием, и полностью осознали себя как группировки людей, имеющих много общих интересов, чувств и мыслей»⁷⁵.

В Европе и Америке тенденция большого города к расширению нашла отражение в понятии «метрополис»; такого рода ареал выходит далеко за политические границы города, а в случае Нью-Йорка и Чикаго даже за пределы штата. Метрополис можно определить как ареал, включающий городскую территорию, обладающую свойством физической смежности, однако ныне он все больше определяется транспортными средствами, позволяющими деловому человеку жить в пригороде Чикаго, а работать в деловом центре, а его жене – совершать покупки в магазине Маршалла Филда и посещать представления гран-опера в Концертном зале.

Экспансия как процесс

Изучением экспансии как процесса еще никто не занимался, хотя материалы для такого исследования и обнаружения разных аспектов этого процесса содержатся в городском планировании, зонировании и региональных обследованиях. Типичные процессы экспансии города, наверное, лучше всего изобразить с помощью ряда концентрических кругов, которые можно пронумеровать, дабы обозначить как последовательно идущие зоны городского расширения, так и типы районов, дифференцирующихся в процессе экспансии.

На этом рисунке представлена идеальная конструкция свойственных маленькому или большому городу тенденций к радиальному расширению из центрального делового района (на карте он помечен цифрой I). Центральную часть города обычно окружает переходная, или транзитная, зона, в которую проникают бизнес и легкая промышленность (II). Третью зону (III) населяют промышленные рабочие, бежавшие из зоны запустения (II), но желающие жить поближе к месту своей работы. За пределами этой зоны находится «спальная зона» (IV), образуемая комфортабельными многоквартирными домами или закрытыми районами частных домов, принадлежащих отдельным семьям. Еще дальше, за пределами самого города, располагается зона пригородов и городов-спутников, находящихся в получасе-часе езды от центрального делового района.

Рис. 1. Рост города

Рисунок ясно показывает основной факт экспансии, а именно тенденцию каждой внутренней зоны расширять свою территорию путем проникновения в следующую внешнюю зону. Этот аспект экспансии можно назвать сукцессией, или последовательностью; данный процесс был подробно изучен в экологии растений. Если эту схему применить к Чикаго, то все четыре указанные зоны были некогда заключены в пределах внутренней зоны, ставшей ныне деловым районом. Нынешняя зона запустения много лет назад не была зоной, в границах которой селятся сегодня вольнонаемные рабочие; в памяти тысяч жителей Чикаго еще живы воспоминания о том, как в этом районе находились особняки «лучших семей». Вряд ли необходимо добавлять, что ни Чикаго, ни какой-либо другой город не вписываются в полной мере в эту идеальную схему. Она усложняется такими факторами, как прибрежная полоса озера, река Чикаго, железнодорожные линии, исторические факторы размещения промышленности, относительная степень сопротивления сообществ внешним вторжениям и т. д.

Помимо расширения и последовательности общий процесс экспансии в городском росте заключает в себе антагонистические, но вместе с тем взаимно дополняющие друг друга процессы концентрации и децентрализации. Во всех городах имеется естественная тенденция к схождению линий внутренних и внешних транспортных перевозок в центральном деловом районе. В центре каждого крупного города мы ожидаем найти большие универмаги, высотные офисные здания, железнодорожные станции, большие гостиницы, театры, музей изобразительных искусств и городской концертный зал. Вполне естественно и почти неизбежно экономическая, культурная и политическая жизнь оказываются сосредоточены именно здесь. Связь централизации с другими процессами городской жизни можно приблизительно измерить тем фактом, что «Большую Петлю» (центральный деловой район Чикаго) ежедневно посещают более полумиллиона людей. В последнее время в лежащих за пределами города зонах выросли подчиненные деловые центры. Эти «центры-спутники», видимо, представляют собой вовсе не «долгожданное» возрождение прилегающих окрестностей, а скорее вовлечение нескольких локальных сообществ в более широкое экономическое единство. Вчерашний Чикаго, бывший скоплением сельских поселков и иммигрантских колоний, переживает процесс реорганизации и превращения в централизованную децентрализованную систему локальных сообществ, срастающихся в подчиненные деловые районы, над которыми зримо или незримо господствует центральный деловой район. Действительные процессы того, что можно было бы назвать централизованной децентрализацией, изучаются в настоящее время на примере развития торговых сетей, которые служат лишь одной из иллюстраций изменения, происходящего в самих основаниях городской организации⁷⁶.

Экспансия, как мы уже увидели, связана с физическим ростом города и расширением технических служб, которые сделали городскую жизнь не только сносной, но и удобной, даже приятной. Некоторые из этих основополагающих потребностей городской жизни возможны лишь благодаря колоссальному развитию коммунального существования. Три миллиона людей, живущих в Чикаго, зависят от единой системы водоснабжения, одной гигантской газовой компании и одной огромной электростанции. Между тем, как и большинство других аспектов нашей коммунальной городской жизни, это экономическое сотрудничество представляет собой пример кооперации, в которой нет и доли того «духа сотрудничества», который в ней обычно предполагают. Крупные муниципальные службы являются частью механизации жизни в больших городах и почти или вовсе не имеют значения для социальной организации.

Тем не менее процессы экспансии, и особенно ее темпы, можно изучать не только в физическом росте и развитии бизнеса, но и в вытекающих из них изменениях в социальной организации и личностных типах. Насколько рост города в его физическом и техническом аспектах сопровождается естественной, но адекватной перестройкой в социальной организации? Какой темп экспансии является для города нормальным, то есть таким, за которым могли бы успешно поспеть управляемые изменения в социальной организации?

Социальная организация и дезорганизация как процессы метаболизма

На эти вопросы, пожалуй, легче всего ответить, если мыслить городской рост как результат организации и дезорганизации, аналогичных анаболическим и катаболическим процессам в метаболизме живого тела. Каким образом индивиды инкорпорируются в жизнь города? Благодаря какому процессу человек становится органической частью своего общества? Естественный процесс усвоения культуры начинается с рождения. Человек рождается в семье, уже приспособленной к социальной среде – в данном случае к современному городу. В качестве естественного прироста населения, наиболее благоприятного для ассимиляции, можно, следовательно, принять преобладание рождаемости над смертностью. Но является ли это нормой для роста города? Определенно, современные города повышали и повышают численность своего населения с гораздо более высокой скоростью. Между тем естественный темп прироста можно использовать как мерило для расстройств метаболизма, вызываемых любым избыточным приростом, например расстройств, которые последовали за великим наплывом негров с Юга в северные города после войны. Аналогичным образом все города демонстрируют отклонения в половозрастном составе от стандартного населения, каковым является население Швеции, не затронутое в последнее время великими волнами эмиграции или иммиграции. Опять-таки эти заметные отклонения, как, например, любое значительное преобладание мужчин над женщинами или женщин над мужчинами, искаженные численные пропорции детей или взрослых мужчин и женщин в населении, являются симптомами аномалий в социальном метаболизме.