Kitabı oxu: «Странные куклы»

…А прихоти твои нельзя нам исполнять;

Да, между нами ведь признаться,

Коль ты имеешь право управлять,

Так мы имеем право спотыкаться.

И можем иногда, споткнувшись —

как же быть, —

Твое величество об камень расшибить.

Д. Давыдов

1

Городок у нас маленький. Скучный. Бандиты, из тех, кто выжил, стали с ленцой. Возраст, наверное. Полиции ловить некого. Отношения с бандитами давно определены, и, похоже, они устраивают все стороны. Власть набирается из тех и других. Я не знаю, как они договариваются, но интереса это выяснять, у меня нет. Конечно, время от времени появляются залётные представители каких-то партий и пытаются организовать себе у нас место работы, но, думаю, живут они в нашем городе поступлениями из их центра. Народ у нас интересующийся, но не настолько, чтобы кого-то содержать за свой счёт.

Перспектив с работой – никаких. Уже пошёл первый год нового века, а жизнь после распада страны так и не меняется. Один завод ЖБИ от времён СССР, плюс отдельные цеха, обслуживающие оборудование завода, ну, и всякие мелочи, типа шиномонтажа и кафешек, открытых родственниками бандитов и силовиков.

После школы – безвременье. Закончил я школу неплохо. Учителя у нас были въедливые. Атмосфера школы, как я понимаю, осталась надсадно-требовательной со времён Союза. Бывшие ученицы, отучившись в больших городах, возвращались опять в нашу школу, окунались в её атмосферу, и начинали считать, что если они поступили в институт, закончили его и устроились на работу, то, значит, учили их правильно, и надо продолжать учить так же, как учили их самих. Наверное, они правы.

Хорошо, что в армии меня послали учиться водилой. Хотя бы, сезонная работа есть. Я человек любознательный, и работа мне нравится. В нашем городке приезжие снимают одно из заводских помещений, и в нём на осенне-летний период устраивают приём ягод и грибов. Я езжу по деревням, скупаю ягоды и грибы у деревенских и привожу их на базу. Со мной ездит один парень из их охраны на случай нападения. Но нападений, пока, не было. Народ знает, что охрана всё равно вытрясет у первого попавшегося местного всю информацию, и налётчикам не поздоровится. Даже до государства доводить не будут.

2

Эта странная история началась не на выезде, а прямо в городе. После работы по дороге домой я решил зайти купить беляш, и пошёл от нашей базы к центру города, где есть палатки с горячей едой. Улочки у нас, ближе к центру, сплошь из сталинских домов и хрущёвок. Дворы проходные: одно название, что дворы. Шёл. Что-то думал. Увидел, что навстречу мне по противоположной стороне улицы бежит человек. Это был странный человек. Не бомж, но одет он был как-то ненормально. Вроде бы, одето на нём было всё, что нужно, но создавалось впечатление, что это актёр, сбежавший из театра. На бегу развивался плащ, в руке – широкополая шляпа. Да мало ли, кто в чём у нас в лес ходит? Но этот был в городе чужак – точно: чужеродностью от него пёрло на всю округу. За ним бежал круглый полицейский. Вместо того, чтобы запутать толстяка во дворах и схорониться где-нибудь за гаражами, чужак бежал по улице и повернул только на перекрёстке. Вслед за ним старательный полицейский, ничуть его не догоняя, сделал то же самое. Этого кругляша я знал в лицо. Он дежурил на площади возле палаток. На площадь я, как раз, и шёл. Может, там проясниться, что это за побегушки. Странно. Площадь, как всегда, была недвижима в ленивой тишине. Изнывающие от скуки тётки в лотках, листающие журналы. Редкие прохожие. …Ладно… Купил беляш с чаем и встал за лоток, организовав себе этим пространство для перекуса. Между лотком и стеной дома на земле лежал ящик чужака. Это сразу было видно. Нету у нас в городе таких людей, чтобы ходить с таким ящиком. Что-то похожее носят художники или рыболовы, но эта штукована не вписывалась ни в одну из подсобных принадлежностей. Сундучком этот ящик назвать было нельзя. По периметру когда-то лакированных деревянных поверхностей шли деревянные резные накладки. Ничего экзотического в них не было, но они придавали ящику декоративный вид, и было понятно, что эта вещь не для хозяйства. К ящику был приделан ремень, на котором он носился, а закрывался ящик на щеколды, какими раньше закрывали двери, только маленькие. Так… чужие вещи я не беру… Если уйду, то кто-то его рано или поздно найдёт и заберёт. Я медленно жевал и ждал, когда ко мне придёт решение. Если чужака повяжут, то за ящиком придёт полиция, и больше этот ящик никто не увидит, включая этого дядьку. Если за ящиком придёт чужак, то раньше, чем через несколько часов этого не случится. Я дожёвывал. Но, посмотреть-то можно?! Я нагнулся и открыл щеколды. Денег и порошков там не было. Это сразу сбило моё напряжение. Там были какие-то куклы царских времён. Почему царских, я сказать не могу: впечатление такое. Может, стилизация. Не знаю. Я захлопнул ящик, закрыл его и стал думать дальше. Зачем он мне? Незачем. Оставить? Заберут. Вышел из-за лотка и обратился к лоточнице.

– Тут я видел, мент кого-то погнал. Мужик платить не хотел, что ли?

– Да, нет. Этот у меня купить чего-то собирался. Пока в вещах ковырялся, Даня со скуки решил у него документы проверить. А этот и припустил.

– С вещами?

– Не поняла. Он в сторону от окна сиганул.

– Дай на чём писать и ручку.

Я написал на подсунутой бумаге свой адрес ручкой, которая только что участвовала в вычислении астрологического теста.

– Если мужик вернётся, пусть ко мне за шмотками зайдёт.

3

У меня внутри в чае плавали куски беляша. Это настраивало на философские размышления. Я шёл домой и думал: зачем я взял эту дрындаду? Для того дядьки это, наверное, семейная реликвия. От нашего города на автобусе до железнодорожной станции недалеко. Заехал по вызову к какой-нибудь умершей двоюродной бабушке, забрал родовую вещь, и добирался обратно к себе. Может, должник, или за что-нибудь в розыске. В собственном благородстве я себя убедил, но всё равно к этому примешивалось и другое. Даже беглого взгляда в ящик было достаточно, чтобы увидеть в открывшемся под крышкой пространстве мир, который совершенно отличался от нашей бытовухи. В этом мире были свои связи. Не знаю, о чём я говорю, но этот маленький мир был большим… или самодостаточным.

Когда пришёл домой, залез в ванную, а потом пошёл ужинать по-настоящему. Мать оставила. Мать дежурила сменами, а отец повёз продукцию с завода, так что в квартире я был один. Да, если бы и не один, то свой угол у меня есть. Раньше с дедушкой и бабушкой жили. Площадь квартиры позволяет не пересекаться, если не хочется. Пока ел, включил компьютер. Как бы назвать то, что хочу найти? Коллекция кукол? Навылезает всё, кроме нужного. Царские куклы? Царских кукол не бывает. Дореволюционные куклы России? Набрал. Как и ожидал, там вообще про всё. Надо конкретнее.

Я человек начитанный – бабушка постаралась. Она была не из пролетариев. Приехала в наш город по распределению, встретила моего деда и осталась здесь навсегда. Раньше, ведь, не только ЖБИ работал. Как я сейчас понимаю, у неё был в отношениях со мной коронный приём в целях моего самообразования. Когда мы с ней о чём-то спорили, то она, как бы в пылу аргументации, восклицала: «Ты, как Базаров. Отрицаешь очевидные вещи и изобретаешь велосипед». Фраза такого плана внедрялась в середину монолога, и её объяснения вопроса шли дальше. Когда, мне казалось, она забывала о своём высказывании, я у неё спрашивал, кто такой Базаров. Бабушка, не отвлекаясь от своих текущих дел, говорила: «Тургенев. Отцы и дети». По возрасту я ещё не знал кто такой Тургенев, так как мы в школе его ещё не проходили, и я лез в библиотеку узнавать, как писатель воплотил мою черту характера в своём нетленном произведении. В отличии от многих, у меня сформировался навык чтения, и, с покупкой компьютера, я окунулся в мир, который был мне интересен: компьютер сделал меня не играющим, а исследующим. Вообще-то я хотел поступать учиться дальше перед армией, но первая юношеская любовь сломала эти планы. Не хотел уезжать на четыре или пять лет от своей любви. А, так как, поступать думал на исторический, то ещё и в армии трубить после этого. Данный процесс завершился благополучно, чему поспособствовала армия, и я сейчас совершенно свободен и полон планов на будущее.

4

Ну ладно. Надо исследовать содержимое ящика. Ящик перенёс из прихожей в свою комнату, зачем-то закрыл дверь, поставил его на тумбу у кровати и открыл крышку.

Первое неустойчивое отношение к внутреннему пространству ящика подтвердилось: куклы были действительно очень странные. Ведь, что такое кукла? – образ, который показывает сам себя. Здесь же, никто себя не показывал, а все чего-то хотели. Я не понял, из чего они были сделаны: из папье-маше, крашеного дерева или крашеной глины. Для меня это было не важно. Они все были неспокойны. Пастушок с дудкой вместо того, чтобы, полуприкрыв глаза, вслушиваться в свою мелодию, смотрел прямо перед собой. Собирал стадо? Кого-то завлекал? Женщина с миской на коленях сидела, как будто бы на земле и смотрела вверх, подняв голову. Нищенка? Так же, подняв голову, стоял кузнец в фартуке и с молотом на плече, хотя, по идее, должен был смотреть на свои невидимые изделия. Кукла человека в камзоле стояла, разведя в стороны руки от локтей. В одной руке была какая-то шкатулка, а в другой – мешочек с монетами. Что мешочек был с монетами было очевидно: такие мешочки были на рисунках в книгах про пиратов. Что-то предлагал? Или – или? Охотник стоял, опираясь на длинное ружьё. Философ, да и только. С таким же успехом он мог бы опираться на профессорскую кафедру. Путник с коробом за плечами хитро улыбался. Это с коробом-то? Фрейлина в маске держала в руке ещё одну маску на тонкой палке, которую обычно прикладывают к лицу на балах в фильмах. Спасибо, что из декольте ещё одна не торчала. Более-менее вменяемыми были мужик на мешке и военный. Мужик – то ли купец, то ли вор, а вот военный точно был военным. Фигура олицетворяла человека в парадном мундире, и ничего странного в ней не было. Со своей вменяемостью военный выглядел неестественно на фоне остальных фигур, и только добавлял общую сумятицу в эту компанию. Там лежала ещё одна кукла, но это не считается. На обрубок палки была одета женская одежда, и получалась тётка без лица. Эта добавка в коллекцию явно появилась позже, и была не к месту. Куклы объединялись только стилем: они противоречили друг другу и сами себе своими же образами себя самих. Какой полоумный мог такое изваять? Создавалось впечатление, что кто-то сидел в камере-одиночке, и мастерил фигурки из своих снов. Зачем всё это? Непокой… непокой… Ночью снилась война имперских времён. Чугунные пушки и дым. Я подношу фитиль к затвору. Потом награждение перед строем. Чувство свершений и правильности.

5

На следующий день работал с маетой на душе. Наш город… Безразличие ко всему от безнадёги. Пиво, сериалы, лайки. Думать не о чем – заглушил телевизор. Пикники, зимняя рыбалка. Всё со стаканом. Подальше от этой жизни в свой мир. Для чего всё это? Поступил бы где-нибудь на заочное, отучился и свалил бы отсюда, но зимой только приработок: или водитель на заводе заболел, или автомеханик в запое. Платить нечем. Беспросвет… Куклы сраные.

После ужина достал из ящика вояку. Повеяло готовностью к свершениям и риску. Со стороны спрятанных кукол ощущалось давление… Так. Все места в городе забиты. Вообще все. У бандитов общак. Как поделена область никто не знает. Возможно, оптовые базы на железной дороге держат. Быки больше не нужны: если кого-то нужно опустить, приглашают со стороны. Сейчас надо в документах соображать. Я в документах – ноль. В моей фирме таких, как я – каждый первый. Не разговор. Есть риэлтерское агентство. Чем живут – непонятно. Все объявления выкладывают на нашем городском сайте. Может, пенсионеров без интернета ищут? Магазины. Бабы торгуют, мужья возят и грузят. Салоны красоты и прочая мелочь. Бесперспективно. Партии. Никто ничего в этих партиях не смыслит. Откуда у них деньги? С какой должности ставленник партии начинает жить за её счёт? Какая структура?..

– Ну что, вояка? Выясним, как под них подкопаться? Ну, да. А ты, что хотел? Врага нужно знать в лицо.

Я сел за комп. Ответов не было. На форуме увидел фразу: «за такой ответ 10 лет, а за вопрос – 20». Пошёл по обходному пути. Набирал «штатный сотрудник партии», «формы расчёта с сотрудниками». От того, что я нарыл – обалдел.

Снились тягостные сны. Мамзель снимала маски, и под ними оказывались новые с разными цветами и узорами. Я знал, что под очередной маской окажется следующая, но не мог оторваться от её движений, а дама с кокетливой улыбкой снимала, снимала и снимала. От бесцельного мельтешения мутило. Кузнец своим молотом крушил всё вокруг, как скандинавский бог Тор. Была ли у него цель? Казалось, что он расчищал для чего-то место, но сумасшедшие тоже косят траву для посадки НЛО. Нищенка, глядя на меня снизу, в тихой истерике спрашивала: «Тебе некуда идти? Тебя не ждут? Ты сидишь в своей квартире и проклинаешь безвыходность? Это называется безвыходность»? Подразумевалось, что моя ниша – это уровень небожителя по сравнению с её положением. Я видел, как она упивалась своим горем вместо того, чтобы оторвать от себя взгляд, посмотреть вокруг и попробовать что-нибудь изменить. Пастух играл, глядя на меня в упор. Страх гипноза держал тело в напряжении. Фрукт в камзоле протягивал шкатулку мне, и когда я делал движение, чтобы её взять, он прятал шкатулку за спину и протягивал мне с улыбкой монеты. Когда же я, из вежливости, пытался их взять, то повторялось то же, что и со шкатулкой. Путник предлагал мне идти с ним, обещая где-то там прекрасную жизнь, и было видно, что он врёт. Что я ему был нужен для каких-то его скрытых целей. Мужик на мешке оценивал, стоит ли со мной иметь дело. Можно ли меня использовать. Было видно, что он мог дать то, чего мне не хватало, но впоследствии направить меня по узкому пути, о котором я пока не имел представления, так, чтобы потом иметь выгоду для себя. Охотник просто стоял и ждал. Ждал, когда дичь сама выбежит на него, чтобы удобно и без суеты срубить её наповал. По настрою он был сродни хирургу с той разницей, что хирург резал для того, чтобы сохранить жизнь, а этот – для того, чтобы лишить жизни и этим расчистить себе путь в будущее. Снилось что-то ещё, но что – я не запомнил.

Проснулся уставшим и разбитым. На работе медленно приходил в себя, и, вместе с этим, наполнялся чем-то новым. Мне, как будто бы, была показана изнанка жизни, которую раньше я не мог увидеть просто потому, что никто с этой стороны на жизнь не смотрел. Как будто бы куклы олицетворяли собой постыдные, и потому неосознанно заблокированные самим человеком для самого себя механизмы его поведения в жизни. Как только я это понял, чувство маеты, усталости и постыдности прошло. Пришла уверенность, что я всегда это знал, но скрывал от себя для того, чтобы в собственных глазах быть хорошим, а значит, неуязвимым для окружающих. Я соблюдал чужие правила, которые не устанавливал, чтобы тупо выжить. Какая же я овца. Причём, тупая. Механизмы выживания оправданы самим выживанием. Чего же тогда в них постыдного? Всё уже давным-давно вживлено в каждого почти с рождения, и работает само по себе механически. Характер, как повадки животных, диктует стиль жизни. Нет у меня в запасе другого характера. Как же я мог этого не видеть? Появилась внутренняя свобода, позволяющая выходить за грань неосознанных барьеров. Оказалось, что ограничений нет ни в чём, ни по какому поводу. Только я могу ставить ограничения, если они мне нравятся. Мне дороги родные и, в целом, нравятся люди. Это и есть те ограничения, которые не ущемляют моей свободы. Остальное – чушь собачья.

6

Домино, шахматы, карты и нарды несопоставимы по своим правилам. Тем не менее, любой понимает, что эти игры из одной области. Выигрыш в них зависит от стратегии и тактики. Эти куклы представляли собой уникальную игру. Играть было не с кем и не во что, но отнести их к чему-то другому, кроме этого, я не мог. В ящике жила бригада провокаторов.

Дома включил комп и набрал «магические куклы». Там всё сводилось к тому, что куклы служили сачками для ловли силы. Это и без сайтов каждый ощущал. Похоже, эта бригада наловила силы столько, что её было некуда девать. Потоки из ящика преобразовывали меня без моего участия. Чтобы не свихнуться, нужно было, как я понимал, сливать эту энергию наружу. Выбросить этот ящик я был не в силах. У меня в голове уже созрел план действий, и причиной этого плана были куклы.

Так как график работы у меня скользящий, я пошёл в отделение далеко не самой главной партии по адресу, которой нарыл на нашем городском сайте. Их секция, ячейка, или, как их там, находилась в большом купеческом доме на улице, примыкавшей к площади, и занимала комнату на первом этаже. Постучал в дверь. Вошёл. Всё, как принято в таких случаях – за столом на стене – фото президента и лидера партии. В углу Российский флаг, на столе небольшой партийный вымпел и вентилятор. За окном стояла жара. Одежда представителя состояла из шлёпанцев, парусиновых штанов и светлой рубашки на пуговицах с воротником и короткими рукавами – ёрш представительства с демократизмом. Похоже, что после моего стука представитель прервал какую-то операцию на мониторе. Он привычно заулыбался и показал рукой на стул.

– Присаживайтесь. С чем пожаловали?

– Александр, – ответил я, кивнув.

– Валентин Геннадьевич, ответил он, и откинулся на спинку стула.

Об этом Валентине Геннадьевиче я перелопатил в инете всё, что только возможно. Это был журналист со стажем. После того, как он заработал себе среди своих писак имя, ему удалось убедить руководство этой партии в том, что ей будет выгодно держать журналиста в качестве штатного сотрудника в своём представительстве. Место у нас от центра отдалённое и малоперспективное. Партийцам деньги на ветер выбрасывать не хотелось, и человек, чья профессия создавать шум в одиночку, их устраивала. Они отослали его к нам на выселки с окладом, а он, вместо того, чтобы рысачить по родному краю за материалом для своих статей, сидел у нас в городе в своём кабинете и принимал жалобы недовольных текущим социальным положением дел, для переработки их в литературный материал с позиции платящей партии. Да ещё как журналист подрабатывал. Пока устраивало это всех. Я был уверен, что – пока. Договор был у него с краевой секцией, и любая проверка сверху могла оказаться для него последней. Дело в том, что членов партии не прибавлялось.

– Мне бы хотелось стать членом вашей партии, сказал я. – Я прочитал программу, и согласен с тем, что вы хотите сделать для страны. Я работаю водителем, и по роду своей деятельности езжу по деревням. Деревни бывают разные, и в некоторых есть зажиточные предприниматели. В основном – магазины, конечно, но есть и фермы.

– Да, это интересно.

– Как мне кажется, на заводе вступать в вашу партию боятся. Хозяева ЖБИ приверженцы ведущей партии, так как через партию они налаживают деловые связи, а для инакомыслящих найдётся множество поводов быть уволенными с работы. Значит, формировать ячейку надо вне завода.

Представитель внимательно слушал. Он соображал, что мне от него надо. Без образования претендовать на его место нереально. Может быть, он думал, будто я не знал о том, что платить мне никто не будет в любом случае? Но сейчас мне было неважно, что он думал. Мне было нужно в кратчайшие сроки получить партбилет.

– В ваших словах есть смысл – сказал он осторожно – но вы знаете, что в любой партии нужно платить членские взносы?

Я улыбнулся.

– Конечно. Но я надеюсь компенсировать своё минимальное финансовое участие в общем деле, своим трудом.

– Хорошо. Пишите заявление. Паспорт вы взяли? Вот образец заявления.

– А это долго делается?

– Сейчас быстро – интернет.

«С дохлой овцы, хоть шерсти клок», видимо, думал он. Наверное, в его глазах я был странным персонажем. Ещё одним отчаявшимся человеком, который начинает метаться в поисках заработка, где только можно.

7

Период ожидания членства я использовал для встреч под пиво с бывшими одноклассниками, у которых, каким-то образом, приятели были связаны с бандитами. А, так же, пробивал информацию в инете о том, кто рулит секцией партии в нашем областном центре.

Собственно, мне были нужны не бандиты, а бандит. Один из главных в нашем городе. О других я ничего не знал, а об этом знал, что он построил рядом с автовокзалом трёхэтажный торговый центр, и сетевые магазины не могли составить ему конкуренцию в том плане, что на этих этажах было всё, что нужно для жизни. Арендаторам он не давал поднимать цены выше, чем у сетевиков, и в маленькие магазины ходили только из-за лени и усталости. Бандитом можно было назвать его уже с натяжкой по-старинке. Он за торговлю платил налоги. Если он что-то захватывал, или выбивал конкурентов из ниши, то всё это проходило тихо, и никто об этом не распространялся. В нашей стране, в данное время, так ведут себя все, от госструктур до бизнесменов, поэтому данный участник делового мира среди других особенно не выделялся. Мне нужна была с ним встреча. Я – водила, и без очень внятного повода, он на меня даже смотреть не станет. Для этого мне был нужен партбилет.

Куклы на меня действовали непредсказуемо. В своём мыслительном процессе, чувствах, бытовых реакциях я стал всё больше усматривать действия кукол. Когда меня подрезали на дороге, мне хотелось разнести водителя с его машиной, как это делал кузнец из сна, а обдумывая беседы с приятелями одноклассников, ловил себя на том, что веду себя как франт в камзоле: на словах предлагал то, или иное, а на деле, не подкреплял свои слова поступками. Правда, поступками пока было ничего подкрепить нельзя, нужно было сначала стать членом партии. В происходящем меня настораживало то, что я всё реже мог найти в себе чувства без влияния кукол. Пока ничего предпринимать по данному поводу я не собирался. Тот я, который учился, собирался поступать в институт и служил в армии, не решился бы на ту авантюру, которую задумал я теперешний.

На работе, зная почти всех сдающих мне сырьё в лицо, я по-новому видел, как люди продавали свой труд начальникам в моём лице. Интонации нищенки перекликались с готовностью идти до конца вояки. Поля черники и брусники описывались с горящим взглядом путника и одновременно с оценивающим взглядом мешочника. Раньше я в таких описаниях видел романтику, а в поправках к измеряемому весу – педантичность хозяина. Всё оказалось не так с начала до конца. Какой же я был наивный мальчик. Были попытки завлечь и выгадать от нищеты и надрыва. Огород и подработка, как в средневековье. С тупой методичностью. Не разгибаясь. Не задумываясь дальше, чем на год вперёд. В толпе сдающих, иногда проскакивали шутки, и вся толпа реагировала на них нестройным смехом. Люди хотели и умели сбрасывать напряжение. Даже шутил народ по необходимости. Всё диктовалось неосознанным и привычным напряжением животного выживания.

И ещё – сны. Их уже невозможно было назвать снами в обычном понимании этого слова. Волны снов выплёскивались в обыденный мир, и диктовали своё мировоззрение и поведение. Они уничтожали мою прожитую жизнь своим психоанализом. От моего юношества и детства оставалось всё меньше живого. Понимание мотивов поступков моих родителей и дедушки с бабушкой разрушало чарующую атмосферу семьи, которой я был пропитан с детства. Солнечные зайчики на стенах, гремящая посуда на кухне, согласие с тем, что так и должно быть. Безопасность, насыщенная мелочами.

8

Мне как будущему историку в школе при чтении «Войны и мира» Льва Толстого запомнился персонаж, которого звали Василий Денисов. Запомнился потому, что при разборе романа в классе был назван его прототип – Денис Васильевич Давыдов. Этот Давыдов был партизаном из дворян. Для меня понятие дворянин-партизан было равносильно понятию олигарх-слесарь. Рассказывая о нашей Великой Отечественной Войне, образы партизан нам описывали как ушедших в леса колхозниках и рабочих, а так же, как бежавших военнопленных родом из тех же колхозников и рабочих. Людей, выбирающих из двух зол, меньшее. Образ дворянина сюда не вписывался ни под каким соусом. В моём подростковом возрасте никаких компьютеров не было, и я настырно ходил по библиотекам и выпытывал у библиотекарш, какие книги существуют на тему Войны 1812-го года. Одна не старая работница вспомнила, что у них есть в серии ЖЗЛ то, что мне нужно. Это была книга Геннадия Викторовича Серебрякова «Денис Давыдов». Попадание было не стопроцентное из-за того, что книга была художественной, а не документальной, но выбирать не приходилось, и я был вынужден довольствоваться чужим мнением вместо того, чтобы составить своё, основываясь на фактах. Остальное было делом техники: я притащил в эту библиотеку какой-то детектив и по-тихому предложил его обменять на нужную мне книгу. Библиотекарша для порядка повздыхала и сделала обмен – детективы тогда были на вес золота.

Вспомнилась мне данная история в связи с тем, что, как раз сейчас мне очень хотелось перечитать её ещё раз. Мне нужна была поддержка. Очень. Я боялся. Не было никакого сомнения в том, что я полностью слился с воякой из ящика, и это мне нравилось. С его помощью я отважился на почти невозможное в нашем городе. Какое-то животное чутьё мне говорило, что делиться моими планами нельзя ни с кем. Всё рискованно, шатко, эфемерно. Какая-то отчаянная удаль, не подкреплённая ничем. Но, ведь, этот Давыдов существовал реально, и на Наполеона нападал реально. Нападал он на войско, но подразумевался-то Наполеон. Свалить из города при очевидной опасности я мог всегда. Паспорт, водительские права, шмотки и загашник с деньгами. Первая попавшаяся попутка до железнодорожной станции. В большом городе работу водилы с общагой найти можно. В армейские условия после армии не хотелось бы, но сама возможность спасти свою шкуру была. Кроме того, исследуя биографию Давыдова, я наткнулся на эпизод, когда к ним в семью приезжал Суворов. Он предрёк военную карьеру Денису и штатскую карьеру его старшему брату. Старший брат, Евдоким, вопреки предсказанию, стал военным. Таким военным, что ему надо ставить памятник и писать о нём книгу. Если гений Суворов ошибся, то уж наше местное ворьё и подавно ошибается, оставляя для других лазейки. Это, в какой-то степени, вдохновляло. Короче говоря, книга мне сейчас была нужна, и я стал её перечитывать.

От редкого Семеновского леска знакомо пахнуло влажной листвяной прелью и грибами.

Денис Давыдов, ехавший вдоль самой опушки так, что ближние ветки мягко шуршали по киверу, почуяв этот тонкий и грустный аромат ранней осени, памятный с самого детства, непроизвольно придержал коня и вдруг почти неожиданно для себя понял, что спешить, собственно, некуда. Отправляться к полку, бывшему в арьергарде Коновницына за Колоцким монастырем, не имело смысла. Надо было где-то здесь, вблизи главной квартиры, дождаться столь важного для себя решения светлейшего. Князь Багратион обещал всячески поддержать перед Кутузовым просьбу Давыдова о посылке под его командой в неприятельский тыл летучего отряда.

Мысль о сем дерзком военном предприятии владела Денисом давно, чуть ли не с самого начала кампании. Ему памятны были сообщения об успешных действиях испанских гверильясов¹, против которых были бессильны лучшие наполеоновские маршалы. Эти сообщения он всегда читывал с восторгом. Да и собственный кое-какой опыт у Давыдова тоже имелся: во время Северной войны с малым авангардом Кульнева он за год трижды прошел Финляндию из конца в конец и сам убедился, как страшен был для шведов урон, который они тогда чинили средствам сообщения и тылам неприятельской армии. Тактика, какой они пользовались в ту пору, и была, по сути, самой что ни на есть партизанскою: тайные стремительные рейды и внезапные налеты на шведские гарнизоны и транспорты.

Окончательно утвердился Давыдов в этой сокровенной мысли после разговора с добрым приятелем своим и сотоварищем брата Евдокима по кавалергардскому полку поручиком Михаилом Орловым, который со специальной парламентерской миссией успел дважды побывать у французов и даже встречался с Наполеоном.

Пробыв в общей сложности во вражеском стане около двух недель, лихой и сметливый кавалергардский поручик сумел узнать многое. Сведения, им привезенные и изложенные в «Бюллетене особых известий», были поистине бесценны.

9

Партбилет, наконец-то, мне привезли. Валентин Геннадьевич пытался меня поздравлять, но это у него плохо получалось. Пытался говорить о нужности каждого человека стране, о том, что, вот так, незаметно, создаётся новая формация людей, но мы оба понимали, что это был ритуал, и, мне показалось, что это понимание нас немного сблизило. Теперь мне предстояло сделать нечто полезное для партийной структуры, чтобы был повод наладить связь с региональным начальством через голову Валентина.

Денис Давыдов был зван к Багратиону в его квартиру, наскоро размещенную в полутемном овине при Колонком монастыре. Разговор состоялся добрый. Князь Петр Иванович, уже извещенный, что отступление наконец-то прекращено и наши войска твердо встают на позиции для генерального, так давно желанного им сражения, был по сему случаю в отличнейшем расположении духа, возбужден, порывист и деятелен. Ответив на приветствие, тут же спросил:

– А сельцо-то Бородино, как мне сказывали, брат Денис, вроде бы твое родное гнездо?

– Да уж куда роднее… Именье батюшки моего! Здесь я, можно сказать, и вырос и ощутил первые порывы сердца к любви и к славе, – с невольною грустью откликнулся Давыдов.

– Понимаю, – голос Багратиона зарокотал мягче, – однако ж и горжусь вместе с тобою, что судьба определила место сие к решающей битве во избавление России от грозного нашествия. Пусть же родные веси твои послужат нетленной ратной славе отечества нашего!..

В одну из деревень мы с охранником приехали к обеду. Мне не надоедало за городом. Казалось, что деревни разными делает ландшафт. Каким бы однообразным он ни был, неровности места всегда создавали отличие пространства, в котором существовали избы, огороды и обязательные тропинки за заборами участков. За домами поляна набекрень, естественная ложбина, промытая весенней водой из леса, соотношения распахнутости околицы и деревьев, начинающегося зелёного массива. Было ощущение, что дома подстраивались под всё это естественным образом. Лёва, как всегда, играл в игры на телефоне. Я пошёл покупать еду в магазин к, намеченному мной для разговора, хозяину этого магазина. Как и ожидалось, он был на месте. Поздоровался, оглядывая прилавок и настраиваясь на разговор. Хозяин-продавец, чтобы чем-то заполнить ожидание моих просьб, сделал вид, что поправляет ящики под полками. Я кожей почувствовал, как в этот момент вместо меня наружу вылезла физиономия куклы путника. Кольнул ужас. Взял себя в руки. Открыл рот, и меня понесло.

– Приветствую… Да-а-а, ничего не меняется. В других деревнях в твоих магазинах так же?

Вопрос был задан мной для того, чтобы раскрыть мужика для контакта.

– А, что изменится-то: спросил угрюмо дядька.

– Ну да – подхватил я – бандитов не подвинешь. Хотя, я тут разговаривал с одним знакомым, он вычитал в интернете, что через партию можно связи наладить: у него вообще был край. Не через основную партию, а через мелкую – в которой за людей держаться.

Хозяин, молча, смотрел на меня. Я продолжал вдохновенно врать.

– Говорит, «ворон ворону глаз не выколет». Среди списка партийцев нашёл поставщиков, списался, они ему ответили.

Мужик всё так же смотрел на меня, но отчуждения я у него больше не видел.

– Они ему по-свойски процент снизили, чтобы компенсировать бензин из-за дальности, и у него сразу ассортимент стал непохожий на соседей. Вставал вторым, а то и третьим в торговых точках, но люди всё равно к нему пошли. Сейчас в хрен не дует. Навара с каждой точки немного, но за счёт количества дело пошло стабильно. А это самое главное. Сейчас уже думает о перерабатывающем цехе.

Моя последняя фраза явно задела дядьку за живое. Чувствовалось, что он об этом не раз думал, но отказывался от этой мысли из-за бесперспективности.

– А к кому он подался? – спросил хозяин.

Я достал партбилет.

– Хочу пойти учиться за их счёт – объяснил я.

Вот тут мной была сказана истинная правда. Я не стал ему говорить, что до такой возможности мне ещё «начать, да кончить», но это действительно было правдой.

– Партвзносы, как две пачки сигарет – с нас всё равно взять нечего.

– А где они находятся?

Я объяснил, и дал телефон Валентина.

Выйдя из магазина, сделал ему звонок сам.

– Валентин Геннадьевич? Это Саша говорит. Тут к вам, возможно, подъедет мелкий бизнесмен. Его интересуют деловые связи через партию. Вы уж подготовьтесь, пожалуйста, к такому разговору.

– Я готов к любым темам – сухо ответил он, наверное, мысленно, морщась от общения с таким партнёром, как я.

– Когда он приедет?

– Не знаю. Может, вообще не приедет. Но я сделал всё, что было в моих силах.

– Понятно.

– Всего доброго.

Когда я подходил к машине, охранник, сидя в тени грузовика, доедал, взятую с собой из дома еду.

– Ты чего так долго? – спросил он.

– Рассказывал хозяину, как через партию можно о поставках товара договориться.

– Какую партию?

Я ему тоже показал билет. Лёва напрягся. Он не понимал, как ему реагировать.

– Зачем это тебе?

– Для учёбы. Хочу учиться за их счёт.

Лёва такую сторону жизни не знал совсем, поэтому от обзываний воздержался.

– Им же платить надо. Делать чего-то.

– Вот я сейчас это и делал. А платить – копейки.

– И чего тебе от этого?

– Связи. Может, работа. Может, совместительство… Кстати, на выборах тоже охрана нужна.

– Ну – хрен знает. А можно, чтобы не вступать, а на выборах охранником быть?

– Не знаю. Сходи, поговори.

Через неделю я узнал, что заявление о вступлении подали оба. Валентину звонить и спрашивать об этом не стеснялся: я слёту сделал то, что он, со своим подвешенным языком, не смог сделать за всё своё пребывание в нашем городе.

Следующий шаг заключался в том, чтобы заявить о себе в регионе. Тут была нужна выверенность каждого слова.

Соображения Дениса относительно партизанских действий противу французов князь слушал внимательно, чуть прищурив свои огненно-быстрые глаза, как будто вглядываясь куда-то в даль из зыбкого полусумрака монастырского овина. Давыдов же, сразу уловив подлинный интерес славного боевого генерала к его словам, все более воодушевлялся:

– Неприятель идет одним путем, и путь сей протяжением своим вышел из меры; транспорты его жизненного и боевого продовольствия покрывают пространство от Гжати до Смоленска и далее… Что делают толпы казаков при авангарде? Оставя достаточное число их для содержания аванпостов, надо разделить остальное на партии и пустить их в середину каравана, следующего за Наполеоном. Они истребят источник силы и жизни неприятельской армии. Откуда возьмет она заряды и пропитание?.. К тому же обратное появление наших посреди рассеянных от войны поселян ободрит их и обратит войсковую войну в народную…

– А ведь ты дело говоришь, – раздумчиво произнес князь, и брови его столкнулись у резкой поперечной складки на переносье. – Нынче же пойду к светлейшему и изложу ему твои мысли!

Письмо я озаглавил: «Работа в Регионе». Это их избиратели, и, не читая, удалить письмо они, вроде бы, не должны. Затем дал стандартную шапку обращения к нужному мне лицу, и начал фантазировать текст. Для поддержки, куклы вытащил из ящика и поставил их за монитором полукругом. Здесь мне нужен был и пастух-гипнотизёр, и путник, и дама с масками. Надо было понять и ощутить персонажа, в которого я вживаюсь, а я не понимал, кто это такой – энтузиаст-партиец. Пока на ум приходили только пионеры из советских фильмов. По факту я был сейчас посредником, но кроме своего рвения ничего предложить не мог. Я писал, перечитывал и переписывал. Вдруг моё письмо стало неожиданным предложением.

«Благодаря статьям Валентина Геннадьевича, я ощутил надежду на изменение условий жизни в нашем городе. Как житель этого города, я понимаю ситуацию изнутри. Вижу чаяния и опасения простых жителей. Я не берусь судить о других городах региона, но знаю о связях силовых структур с уголовными элементами, хотя и не могу подтвердить это документально. В данной, замкнутой на себе системе отношений власть предержащих граждан, город не в состоянии развиваться как экономическая единица страны. Все попытки извне привнести живую струю развития в наше место заканчиваются грубым вытеснением новых представителей бизнеса в обход здоровой конкуренции. Ведущая партия не занимается сложившимся положением дел, так как управленцы принуждают простых жителей голосовать за их структуру, и допустимый минимум голосов город им обеспечивает из-за опасений рядовых жителей быть уволенными с работы. Наша партия, как и любая другая, имеет право вести в городе хозяйственную деятельность и заключать договоры с компаниями и предпринимателями. Будучи работником по найму, я мог бы использовать наработанные мной структуры для сбора лекарственных растений для фармацевтики. В нашем городе этим никто не занимается, поэтому я не вижу преград к данному занятию. Сильная сторона партии заключается в том, что мы можем огласить заранее, надвигающиеся события, и, мне кажется, местные монополисты это тоже понимают.

Я убедил предпринимателя и рабочего по найму вступить в наши ряды. И тот, и другой могут быть помощниками в деле занятости населения и финансовом укреплении партии нашего региона.

С уважением,

Александр.

Охренеть. Откуда взялась мысль про фармацевтику? Я же хотел написать о том, что надо Валентину собирать первую информацию о появляющемся у нас в городе каждом новом бизнесе и представлять этих людей через прессу народу, для того, чтобы их сразу не уничтожали местные ухари. Всё-таки, гласность делает местных менее наглыми. На самом деле, текст письма был прикрытием моего заявления о том, что я двух уже завербовал, и на меня можно рассчитывать в дальнейшем. Что я не лох, как другие.

Бригада провокаторов, молча, смотрела на меня из-за монитора. Я сделал короткий поклон в их сторону.

10

На серьезный бой, к коему себя внутренне готовил Денис, дело покуда вовсе не походило. Французские стрелки не спеша продвигались вперед, а казаки крутились перед ними и столь же неторопливо отходили к своим. До вражеских фланкеров, вытянувшихся в редкую цепь, было совсем недалеко, отсюда можно было даже различить их усатые смуглые лица. Ближе прочих к Давыдову оказался высокий и тощий француз в синем плаще и лохматой медвежьей шапке, показавшийся ему своим гордым и независимым видом офицером. Денису не терпелось совершить что-нибудь отчаянное и смелое. Он подскакал к казакам и крикнул срывающимся от волнения голосом:

– Братцы! А не отбить ли нам сего офицера, что от своих выдвинулся? Ежели дружно навалимся, глядишь, и захватим! А? Ну как, братцы?..

У казаков его предложение, к удивлению, никакого энтузиазма не вызвало.

– Да нехай себе едет, – ухмыльнулся один из них, – мы их не шибко тревожим, а они нас. Чего же на рожон-то лезть?

Давыдов, конечно, не выдержал и выскочил навстречу офицеру один и тут же пальнул в него из пистолета. Француз ответил из своего. Несколько других фланкеров выстрелили по Денису из карабинов.

Над ухом его с тонким и каким-то сверлящим посвистом пролетели первые пули. Это показалось не таким уж страшным и неожиданно разозлило Давыдова. Он выхватил саблю, начал ею яростно размахивать и, осыпая неприятельского офицера отборными французскими ругательствами, вызывать его на поединок, предлагая ему сразиться перед цепью. Фланкер ответил такою же бранью, однако вылетать навстречу столь задиристому русскому офицеру, видимо, не спешил.

Тут к Давыдову, горяча коня, подскакал казачий урядник. Лицо его было хмуро и недовольно.

– Не дело, ваше благородие, эдак-то ругаться, – сказал он. – Грех! Стражение – святое дело, браниться в нем все то же, что в церкви: бог убьет! Пропадете, да и мы с вами. Ступайте лучше туда, откуда приехали.

Только тут Денис понял разумом свою пустую горячность и, устыдившись рассудительных слов казачьего урядника, уехал из цепи к Багратиону.

О Виталии Аркадьевиче, авторитете, хозяине торгового центра и непонятно чем ещё занимающемся субъекте, я за пивом узнал достаточно много. При своих встречах со знакомыми пытался выяснить, как он начинал подниматься. Этот человек ни разу не сидел. Уже одно это говорит о его незаурядности. Наверное, при других обстоятельствах он мог бы стать математиком или физиком. Не знаю, убивал ли он своими руками. Мне кажется, что вряд ли. Я достал из ящика кузнеца и мужика на мешке, поставил их перед собой на столе, положил подбородок на скрещенные на плоскости стола руки, и мы стали молча смотреть друг на друга.

Он… Детское и подростковое отчаяние, скрытое за страхом быть уличённым другими в своей слабости. Отчуждённость от своей боли. Ощущение непоправимости, которое перерастает в отчаянную решимость идти до конца, куда бы ни привели поступки. Понимание силы и надуманности преград. Он не был садистом – он был счётной машиной, у которой чувства использовались только для направления расчетов. Судя по его поведению, вытекающему из разговоров, мне показалось, что с возрастом он начал позволять своим чувствам занимать больше места в своей жизни.

У наёмного директора торгового центра я взял номер телефона и вручил одну из визиток, которыми я заблаговременно запасся у Валентина. Мы договорились, что я буду позванивать в торговый центр, и директор мне скажет, когда там окажется Виталий Аркадьевич. Должность директора занимала женщина не первой молодости. Вероятно, она в советские времена была бухгалтером или человеком из этой сферы, и видела в своей жизни всё, что мог увидеть такой специалист, переживший все этапы разрушения страны.

Общаться с ней мне было страшно. Ещё страшнее мне было встречаться с самим Виталием Аркадьевичем.

– А, Давыдов, – обрадовался тот, увидев его подле себя. – Дело есть для тебя, и весьма важное, от выполнения коего много зависит. Пулею лети к 5-му егерскому полку с моим приказом оставить немедля занимаемый ими лес и двинуться к Дитрихсдорфу, где избрана для арьергарда вторая позиция. Если сейчас сего не исполнить, то полк будет отрезан обходом и истреблен. Допустить этого никак нельзя! Понял? Действуй, братец!..

Давыдов помчался к егерям и четко выполнил поручение. Однако на обратном пути его начало мучить сомнение относительно того, не поспешил ли князь Багратион оставить место при Вольфсдорфе без сильного отпора неприятелю. Те же егеря, например, как он только что убедился, не сделали по французам еще ни выстрела. Да и так ли действительно им угрожает обход? Может, это лишь мнимое опасение Петра Ивановича?

У него тут же мелькнула дерзко-сумасбродная мысль: а что, если ударить передовою цепью встречь неприятелю? Увидев это, его поддержат и собирающиеся на опушке егеря. А там, глядишь, и Багратион, заметив перемену в обстановке, поддержит этот успех всем авангардом. Тогда уж и главнокомандующий повернет армию обратно… В конце концов, читал же Денис о том, что иногда волею случая отчаянный смельчак увлекал за собою войска и решал участь больших сражений!

Подъехав к цепи, которую он незадолго перед тем оставил, Давыдов снова увидел знакомого строгого урядника.

– А что, брат, ежели бы сейчас по французам ударить? – спросил он его.

– Для чего ж нет, ваше благородие, – проявил тот нежданную сговорчивость, – давеча мы одни были, а теперь вон и пехоту нашу видать, есть кому поддержать.

– Ну так ты уговори казачков, – обрадовался удаче Давыдов, – а я подобью к сему делу гусар и улан, их вон в рассыпном строю неподалеку тоже взвода два наберется…

Атака, как ни странно, удалась. Русская цепь, возглавляемая Давыдовым и казачьим урядником, дружно гикнула и со свистом и криком «ура!» обрушилась на французских фланкеров, видимо, уверовавших в свою силу и двигавшихся вальяжно и не ожидавших такого отчаянного налета.

Загремели выстрелы, засверкали клинки. Давыдов помнил лишь, что он мчался вперед во весь опор на своей бесноватой Мари, которая во время схватки почему-то начала неистово ржать, с кем-то сшибался, в кого-то палил из пистолета, по чьей-то лохматой шапке почти вслепую наотмашь рубанул саблей…

– Добрый день, Виталий Аркадьевич. Меня зовут Александр. У вас есть несколько минут времени? Думаю, что я не долго.

– Ну, это смотря для чего.

– Возможно, вам будет интересно взаимодействие с нашей партией для расширения вашего бизнеса. Дело в том, что, говоря простым языком, структура партии – это общак со всеми возможностями хозяйственной деятельности. Я могу дать вашим юристам ссылки на соответствующие законы о возможностях партий.

– И что вы за это хотите?

– Ничего… Люди, которых вы обеспечиваете работой, узнают о вашем вступлении в нашу партию, и, возможно, тоже захотят это сделать, чтобы морально быть ближе к вам.

– А мне, какой в этом интерес?

Я взял в руки приготовленный заранее лист бумаги и стал читать вслух.

Федеральный закон от 11.07.2001 N 95-ФЗ (ред. от 28.12.2016) "О политических партиях"

Статья 31. Хозяйственная деятельность политической партии

 1. Политическая партия самостоятельна в решении хозяйственных вопросов обеспечения своей деятельности, в том числе вопросов оплаты труда, предпринимательской деятельности, получения и использования денежных средств и иного имущества.

2. На работающих по трудовому договору (контракту) работников аппарата политической партии, ее региональных отделений и иных структурных подразделений распространяется законодательство Российской Федерации о труде и социальном страховании.

Политическая партия, ее региональные отделения и иные структурные подразделения вправе заключать с работниками аппарата политической партии срочные трудовые договоры (контракты) на срок, не превышающий срока полномочий руководящих органов политической партии, ее региональных отделений или иных структурных подразделений.

3. В целях создания финансовых и материальных условий для реализации целей и решения задач, предусмотренных уставом и программой политической партии, политическая партия, ее региональные отделения и иные структурные подразделения вправе осуществлять следующие виды предпринимательской деятельности:

а) информационная, рекламная, издательская и полиграфическая деятельность для пропаганды своих взглядов, целей, задач и обнародования результатов своей деятельности;

б) изготовление и продажа сувенирной продукции с символикой и (или) наименованием политической партии, а также изготовление и продажа издательской и полиграфической продукции;

в) продажа и сдача в аренду имеющегося в собственности политической партии движимого и недвижимого имущества.

4. Политическая партия, ее региональные отделения и иные структурные подразделения не вправе осуществлять виды предпринимательской деятельности, не указанные в пункте 3 настоящей статьи.

4.1. Не допускается заключение политической партией, ее региональным отделением и иным структурным подразделением сделок с:

а) иностранными государствами и иностранными юридическими лицами;

б) иностранными гражданами;

в) лицами без гражданства; (с гражданством можно)

Там были ещё пункты, но я их читать не стал.

7. Политическая партия, ее региональные отделения и иные структурные подразделения вправе осуществлять благотворительную деятельность.

Например, благоустройство нашего города… через определённых людей…

Я поднял глаза. После непродолжительного молчания Виталий Аркадьевич задал ожидаемый вопрос: «А почему я должен идти к вам, а не в другую партию»?

– Потому, что в ведущей партии все места забиты. У них там недра страны пилят и госзаказы. Там другие деньги крутятся. Соответственно, возможностей не пустить больше. Этого никто не знает, но государство финансирует партии из своего бюджета. Наша партия такая же официальная, как любая другая, поэтому она будет существовать при любой ситуации в стране. Через нашу партию вы можете расширить свой бизнес за пределы региона. Я в этом ничего не понимаю, но мне кажется, что, если выйти на прямые поставки продукции из-за рубежа, то это снизит себестоимость продукции и сеть вашего бизнеса может занять ведущее место в регионе. Если вы пойдёте в нашу партию, то это даст вам возможность баллотироваться на ближайших выборах, и, если вы их пройдёте, то в дальнейшем вы сможете общаться с представителями других партий.

Что, как вы понимаете, поднимет вас на другую ступень бизнеса.

– Это всё?

– Всё.

Он протянул мне руку.

– Спасибо.

Я почти бегом дошёл от торгового центра домой и уже по всем адресам региональной структуры разослал текст о том, что ведущий бизнесмен нашего города собирается стать членом нашей партии. Что я готов на все вопросы по данной ситуации ответить по телефону или при личной встрече. Пришла пора общаться на равных, а не «чего изволите».

На следующий день мне позвонил Валентин.

– Ну, здравствуй. Ты чего через голову прыгаешь? В армии не учили?

– Так ведь, результат неизвестен. Если не получится, то виноват буду я.

– А сообщить можно было?

– Вы бы ругаться стали. Думаю, он сразу в регион поедет, чтобы тут не светиться прежде времени.

– Понимаешь, что так не делается? Я тоже должен быть готов к таким поворотам.

– Вы сказали, что всегда готовы к любым темам в разговоре.

– Ты на день сможешь отпроситься с работы? Нас в центр приглашают.

– Да, смогу.

– Завтра сможешь?

– Да.

– Тогда завтра к десяти у меня в кабинете.

– Хорошо.

11

– Так это ты с аванпостными во фронте у французов столько шуму наделал? – радостно удивился Багратион. – И как только в голову тебе это пришло! Как нельзя кстати оказалась сия демонстрационная атака! Неприятель своею тяжелой кавалерией успел-таки обойти наших егерей. Еще бы чуть, и не было бы им выходу. Тут-то как раз и началась твоя пальба, чему я и сам поначалу подивился. А французы, видимо, тем паче. Они тут же порешили, что я перешел здесь в отпор всем авангардом, и, оставив егерей наших, кинули сюда свою конницу. Благодаря чему пятый полк вышел в полном составе, не потеряв ни единого человека, а неприятель все движение свое замедлил, видимо, до сей поры в том, что свершилось, еще никак не разберется… Так что – молодец! За дело, тобой учиненное, будешь представлен к награде! – заключил князь и, заметив, что улыбающийся Денис совсем посинел и продрог от холода, велел подать свою знаменитую лохматую бурку и уже с мягким рокотом в голосе добавил: – А это от меня. Взамен утраченной шинели. Бурка сия меня еще в Альпах от стужи спасала. Пусть теперь тебе послужит. Дарю! Ты ее, брат Денис, достоин!..

При встрече Валентин был неразговорчивым. Сухо протянул руку и проверил свои бумаги. Как я понимаю, он приготовил импровизированный отчёт начальству. Положение его было явно двойственным. С одной стороны, его ячейка, которой не было, привлекла в партию тяжеловеса. С другой – его личной инициативы в этом деле не было. Мы сели в его машину. Тронулись. Обсудить со мной общий план действий ему не позволяла гордость: умудрённый жизнью профессиональный публицист и парень-водитель в одной упряжке не смотрелись. Тем не менее, основной вопрос он мне задал.

– Чем ты его взял?

– Процитировал закон о хозяйственной деятельности политической партии и сказал, что, возможно, он сможет выдвинуться в кандидаты от партии.

– Я не мог с ним встречаться – это бы было похоже на подкуп.

Я понимал, что Валентин оправдывается, и мог бы сказать ему, что это было бы похоже на подкуп, если бы Аркадьич отказался, но я промолчал. Глупо наживать себе врага в начале задуманной мной истории.

Ехать нам предстояло несколько часов. Завоёвывать расположение Валентина у меня не было необходимости, и я позволил, приходящим ко мне образам, всплывать без всяких ограничений. Уже давно я не чувствовал себя отдохнувшим. Понятно, что все последние дни были на нервах, но и ночью отдыха тоже не было. Куклы, которых я во сне не видел, но чувствовал, насылали разные ветры, которыми окрашивались снящиеся мне ситуации. Истории сновидений окрашивались не цветами, а настроениями. Например, мне снилось, что я принимаю и взвешиваю ягоды. Расплачиваюсь за них. Люди могут пойти и набрать эти ягоды, а могут и не ходить. Они – хозяева своей жизни. Да, они бедные, но они свободны. А меня, если не буду работать, просто выгонят, и буду я эти ягоды собирать на еду наперегонки с кабанами. Позиция нищенки, что я обделённый и недооцененный, меня и заставила влезть во всю эту нынешнюю лихорадку. Эта позиция является правдой? Да. Или, вот ещё. Еду обратно, и перебрасываюсь словами с Лёвой о нашем новом положении. В качестве старшего товарища размышляю вслух о том, как Лёве можно стать работником в партии по договору. Охранником на зимний период у какого-нибудь партийного богатея, или отслеживающим порядок на их мероприятиях. Не хватает ли чего-нибудь в этой позиции? Нет. Такая позиция тоже правильна. Тогда вопрос: как может быть такое, что все позиции, проживаемые в сновидении, правильны, окончательны и полноценны? Почему позиций много, и каждая, при этом, единственная и верная? Почему в кукольности и театральности множественность не противоречит единственности? Я бы понял, если бы немного того, немного сего,.. но, ведь, каждая позиция занимает в ситуации всё пространство. Сил на размышления не было. По обочинам дороги лес перемежался с перелесками. Рябило в глазах. Я незаметно для себя заснул.

Проснулся уже в городе. Отсюда нас забирали в армию. Конечно, это не наш городок. Больше людей, больше машин. Какой-то неуловимый промышленный запашок. Дом, к которому мы подъехали, тоже был купеческий, но находился далеко не в центре. Надо сказать, место уютное. Дом окружал сквер, поэтому не было суеты. Как-то всё на своём месте. Три этажа – это воодушевляет. Как я увидел при входе, дом использовался по полной программе. Типография, о чём говорила вывеска, бухгалтерия, юридический отдел, представительство. Валентин позвонил, представился и сказал, что мы уже приехали. Ему ответили, и мы пошли внутрь. Верхние чины на верхнем этаже. Это же неудобно. Наверное, такая планировка была выбрана для того, чтобы печатные станки не долбили по головам. И, потом, давно отдышавшийся начальник наглядно ощущал разницу между собой и поднявшимся к нему с первого этажа подчинённым.

Деньги у партии были. Это определялось по дорогим деревянным дверям, по идеальной чистоте коридоров с увешанными картинами стенами, и по пластиковым окнам под дерево с дизайном в общий стиль дома. Валентин здесь ориентировался. Уверенно подошёл к нужной двери, постучал и мы вошли. Разговаривали два человека. Ботинки, брюки, расстёгнутые верхние пуговицы рубашек и приспущенные галстуки в такую погоду – всё, как положено. Большой кабинет с набором политических атрибутов. Политический стиль соблюдён без излишеств и навязчивости.

« О-о-о, Валентин Геннадьевич!»: послышался возглас приветствия с громкостью уместной для подчинённого, работающего по найму. Один из местных боссов подошёл и пожал Валентину с улыбкой руку. Валентин отдал ему заготовленные в своём офисе бумаги.

– Ну? Как вы уговорили этого бизнесмена? Это юноша, у которого получается убедить людей в жизненности нашей платформы, как я понимаю.

– Александр – представился я обоим.

– Ну, расскажи, как у тебя хватило энтузиазма встретиться с этим Виталием Аркадьевичем.

– Э-э-э…

– Павел Григорьевич – представился он.

Было видно, этот человек привык разговаривать с людьми любого ранга раскрепощено и с воодушевлением. «Путник хренов»: подумал я.

– Павел Григорьевич, вы же понимаете, что в партии с их дополнительной нагрузкой от хорошей жизни не идут. В нашем городе, а я думаю, что и по всей стране, сложилась тупиковая ситуация. Везде всё распределено, и инициативных людей никуда не пускают. Я, вот, например, хочу быть социологом, но не могу себе заработать на обучение, так как у меня сезонная работа. В городе работы нет, и, так как новый бизнес в город не пускают, то работы и не предвидится.

Я развёл руками, пробуя включить в диалог своё тело для большей уверенности.

– Виталий Аркадьевич бизнесмен со стажем. Ели он будет вариться в собственном соку, то, естественно, он будет заинтересован в том, чтобы не пускать конкурентов на свою территорию. Как я догадываюсь, участки бизнеса в нашей местности распределены, и, понимая силу соседей, Виталий Аркадьевич не хочет расширения за счёт конфликтов, которые могу перерасти неизвестно во что. Поэтому, при встрече с ним, я зачитал ему статью закона о хозяйственной деятельности политической партии. В одном из её пунктов перечисляется, с кем не может взаимодействовать партия. В частности, она не может взаимодействовать с физическим лицом без российского подданства. Значит, с российским – может. Этот пункт я акцентировал. И, потом, я сказал о прописной истине: партия – это связи, а значит, расширение бизнеса за счёт взаимных уступок. То есть, это новые виды товаров и услуг на его деловой территории. При низких ценах он может стать и посредником. Ну… он всё сам это понимает.

– Всё верно. Этот Виталий Аркадьевич прямо заявил, что хочет участвовать в ближайших выборах. Нахрапистый такой! В этом болоте без нахрапистости никого не расшевелишь. Может, он и дело предлагает.

Ощущалось, что Валентин был уязвлён тем, что и я, и Аркадьич его проигнорировали, но, вместе с тем, он сейчас въезжал в новую ситуацию как журналист, и это ему давало пищу для новых мыслей, а, следовательно, и – заработков. Я чувствовал, что для меня эта ситуация разруливается.

– Ну, а ты за свою инициативу, что хочешь?

– Я вам написал, что у меня уже есть готовая структура по сбору сырья для фармацевтики. Мне нужно, или юридически открыться и взять займ для аренды транспорта, или стать чьим-то подразделением.

– Константин – обратился Павел Григорьевич к своему соратнику – кто у нас с фармацевтикой дело имеет?

– У Глеба есть доля в ЗАО. Надо узнать, занимаются ли они переработкой. В принципе, должны.

Павел Григорьевич обернулся ко мне.

– Ты инициативный. Этот вопрос сам решишь.

Взял трубку городского телефона на столе.

– Ирочка, найди, пожалуйста, данные Глеба Олеговича. Сейчас мимо тебя пойдут два человека – отдай им его контакты. Ну что, Валентин, скоро выборы. Тебе нужно будет встретиться с этим Виталием Аркадьевичем, поговорить и начать формировать его положительный образ. Как я увидел, он почувствовал вкус новых возможностей, и пойдёт, если не от нас, то от себя самого, а это нам точно не надо.

– Я читал, что некоторые партии направляют своих членов на учёбу. Это распространённая практика.

– Посмотрим.

Мы попрощались за руку. Обратно ехали в расслабленном состоянии. Финальная фаза моего плана была возможна только после выдвижения Аркадьевича на выборах. Сейчас я решил заняться созданием для себя нового места работы. Ещё оставалась треть лета и осень, так что, при быстром решении дел, я мог бы ещё что-то заработать на новом месте. События, которые я сам же вызвал к жизни, требовали внимания, отточенности и решительности. Я был ими захвачен целиком. Но во мне на заднем плане стоял спокойный и внимательный охотник. Невозмутимость ожидания делала его предстоящие действия ещё непоправимее.

12

Домой я приехал поздно. Сил писать письма не было. Отложил до завтра. Утром мужик на мешке не давал мне покоя. Собираясь на работу, я умом понимал, что нечего бежать впереди паровоза: нужно сначала получить место, а уже потом заниматься новой структурой, но меня подмывало начать её создавать как можно быстрее.

В деревнях, принимая ягоды, я аккуратно пытался узнать, есть ли в округе травницы. Если получится с работой, можно сразу показать людям, что надо собирать вместо того, чтобы их гонять с фотографиями в руках: соберут не то – обидятся, и больше не будут работать. В результате: отсутствие рук, неблагоприятные слухи и несоответствие между делами и обещаниями заказчику. В нескольких деревнях назвали какую-то Евдокию. Где находилась деревня этой Евдокии, я представлял, но ехать к ней вместе с Лёвой я не мог. Он работал на других.

После работы написал Глебу Олеговичу о том, что Павел Григорьевич решил нас свести из-за того, что у меня есть готовая структура по сбору трав, и мы могли бы взаимодействовать, получая от сотрудничества взаимную пользу. Я перечислил количество населённых пунктов, в которых для моей конторы собирают ягоды и будут собирать грибы. Спросил у него, как будто дело было уже решённым, сколько машин нужно, и будут ли водители его или мои. Выразил надежду на сотрудничество и уверенность в том, что расширение популярного сегодня экологически чистого сырья поможет развитию его компании. Воткнуть ещё раз в текст Павла Григорьевича мне не удалось, так как письмо получилось гладким, и надуманность внесла бы корявость в изложение.

Мои родители жили в дальней смежной комнате. Комната ближе к коридору была ничьей, и моя комната находилась с другой стороны коридора. Периодически из комнаты родителей глухо бурчал телевизор. Телевизор ещё был и в центральной комнате, но его практически никто не смотрел: у меня был комп, так что, он был мне не нужен. И отец, и мать работали в две, а то и в три смены, поэтому свободное время совпадало у них эпизодически. Кроме того, у отца были командировки. Но как раз сегодня он был дома. Я услышал, как после сна он загремел на кухне посудой, и тоже вышел на кухню. Мы посмотрели друг на друга, удостоверились, что всё в порядке, и я попросил разрешения взять его мотоцикл. «Бери»: сказал он.

По графику следующий день у меня был свободный. У нас на базе ягоды варили в чанах, а потом чаны грузили краном на машины и увозили на консервный завод. Эта отгрузка давала мне возможность наведаться по делам моей будущей работы.

Когда едешь на мотоцикле, а не на машине, дорога видится другой. Ощущается большее участие в окружающем мире. Всё живое. Блёклое небо, мелкие птицы, мельтешащие возле деревьев, ветер, с бьющими по шлему жуками. Мне нравилась воля. Человек не может найти повода, чтобы просто так оказаться один на один с миром. Придумываются любые занятия, лишь бы не оказаться в непредвидимом месте без цели. А как же иначе? В таких обстоятельствах не нужен ни характер, ни житейская нужность, ни настроенность на достижение целей. В такие моменты всё становится лишним. Человек начинает ощущать себя потерянным в мире, который даже не замечает появление и уход человека. В принципе, я осознавал преждевременность этой поездки и мог бы развернуться и поехать обратно, но путешествие уже захватило меня, и я готов был ехать всё дальше и дальше. Проехав по мосту речку, решил, что на обратном пути обязательно искупаюсь.

Въехал в нужную деревню. Людей не было. Заметил бабку, ковыряющуюся за забором на огороде.

– Здравствуйте! Скажите, где здесь Евдокия живёт?

– Евдокия? Третий дом от конца – махнула рукой бабка, показывая на противоположный ряд домов.

– Только сейчас она в лесу. Сейчас сколько времени?

– Половина одиннадцатого.

– Ну, скоро подойдёт.

Подъехал к нужному дому, проверил калитку, не открыта ли, и лёг на траву перед домом. Небо. Почему я здесь родился? Это место сделало меня таким, какой я есть сейчас. В другом месте я был бы парнем с другим характером, до которого мне не было бы никакого дела. Возможно, я бы с ним подружился, но мне бы пришлось узнавать его черты характера. Вообще-то, общие черты характера вразброс есть у многих людей. Каждый приспосабливается к жизни так, как это видит на примерах окружающих, но каждому, при этом, кажется, что его черты характера уникальны. Смешно. Психотипы, на сколько я читал в инете, давно разработанная в психологии тема. Не понятно, почему каждый человек является одним психотипом, а не другим, но само деление существует и просчитывается. С куклами – другое. Они создают в тебе жизненные устремления в независимости от того, есть ли в тебе эти устремления или нет. Может, в человеке вообще есть всё, но ты не знаешь об этом из-за невостребованности?

Услышал шорох травы.

– Здравствуйте. Вас Евдокия зовут?

– Здравствуй. Меня.

– Я – Саша.

Женщина жила вторую половину жизни, и жила её без маеты. Это ощущалось по её силе, полной встроенности в свои занятия, размеренности и целесообразности жестов. По какой-то текучести её переходов от одного действия к другому. Она поставила корзину с травой перед калиткой, поправила здоровенные веники из стеблей на плече, просунула руку в дыру калитки и открыла её. Посмотрела на меня.

– Ну, заходи.

Подняла корзину и поплыла впереди меня по тропинке к крыльцу. Я следовал за ней в нескольких шагах. Она поднялась на крыльцо, поставила корзину на пол, положила веники на корзину, мелкими быстрыми плавными движениями отомкнула и распахнула дверь, прошла внутрь, и было слышно, как открылась ещё одна дверь.

– Проходи – послышалось из проёма.

Я оказался в типичной деревенской избе. Сушёных летучих мышей на стенах не было.

– Здравствуйте – ещё раз сказал я – у меня никто не заболел. У меня к вам просьба по работе. Возможно, наладится сбор лекарственных трав. Собирать будут местные, поэтому живодёрства не будет. Если я к вам приеду с названиями и фотографиями, вы сможете мне за деньги собрать образцы этих трав?

– Смогу. Можешь, хоть на латыни названия привезти – я – бывший фармацевт. На пенсии.

– Хорошо, что я к вам попал. Говорить проще.

– Ну, а если хорошо, то будем чай пить. Я с утра ничего не ела. Собирать надо по росе.

– А из фармацевтики в травничество сложно переходить? – спросил я, чтобы заполнить молчание.

– Я не переходила. Я из травничества пошла в медицину, а теперь опять травы собираю. Это у нас семейное.

Она включила электрочайник и вышла из дома. Меня накрыла тишина избы. Вот тут куклы были лишними. Все до одной. Тишина была твёрдой. Она стояла в пространстве, точно повторяя его объём. Что-то похожее вспоминалось в раннем детстве. Но образов не было, и воспоминания, не разворачиваясь в картины, так и оставались ощущениями. Между теперешним состоянием и похожими состояниями детства не было образов–посредников: слишком редкими были такие восприятия окружающего мира. Именно незамусоренность бытовухой данных ощущений, позволяла мне видеть свою сердцевину, на которую со временем налипли и продолжают налипать роли. В этой сердцевине не было ничего, но она не была пустой. Она была изначальной. Это значит, что в ней не было разделения на пустоту и наполненность. Короче, я попал в сказку. Почему это произошло именно сегодня, именно в этом месте, я не знаю. Чайник, включённый Евдокией, начал шуметь всё громче и громче. Евдокия вошла со двора в комнату, и сразу же прошла её насквозь в следующую смежную комнату. По звукам, долетающим до меня, я понимал, что Евдокия накрывает на стол.

– Проходи, садись – донеслось из дверного проёма.

Я вошёл, окинул взглядом комнату и напрягся: на комоде среди других вещей в углу стояла кукла без лица, как у меня в ящике. Платье у неё, конечно, было другое, но принцип изготовления тот же.

– Вот, садись – Евдокия указала на стул.

На столе стояли две здоровенные кружки с зельем, сырники на тарелке, сахарница и чайные ложки.

– Не бойся – этот чай полезный.

Я понимал, что, нравится или нет, эту штуку надо будет выпить. Решил её на всякий случай глушануть сахаром, хотя дома пью зелёный чай безо всего. Евдокия занялась поеданием сырников, прихлёбывая их этим горячим чаем. Я положил пару ложек сахара, размешал и присоединился к ней.

– Этот силы даёт – Евдокия кивнула на кружку.

Питьё оказалось приемлемым. Без экзотики. Сено, но с глубоким вкусом. Очень даже прилично. Я понимал, что количество сырников было на меня не рассчитано, поэтому с задумчивым видом смотрел в окно. О кукле решил заговорить после чаепития, чтобы не было скомканных ответов. Чай расслаблял. Может, это называется восстановлением сил, но я стал спокоен и прозрачен.

– Евдокия, а как вас по батюшке?

– Петровна. Зови, как удобно.

Я кивнул.

– А, вот, у вас странная кукла на комоде. Это вы её сами сделали?

Нет. – она посмотрела на куклу – сделали её ещё до революции.

Она остро глянула мне в мозг.

– Испугался?

Почему такой вопрос? Что за хрень?

– Да нет: у меня дома похожая есть.

Продолжать я не стал. Она тоже говорить не собиралась. Я оказался в невыгодном положении.

– Недавно вместе с другими куклами её нашёл в городе.

Евдокия смотрела на меня и, молча, одобряла мои разъяснения.

– Странный случай был. Человек убегал от милиционера, а ящик с куклами за лотком на площади оставил. Чтобы ящик не пропал, я написал свой адрес лоточнице и этот ящик взял домой. Евдокия покивала.

– Куклы нашли хозяина.

Мля, что за хрень!? Что я делаю в этой дыре вместе с этой куклой?

– Да, успокойся ты – никто не умер. Такое бывает.

Я, и, правда, почти успокоился.

– Понимаешь, может, ты читал или слышал, что существует передача способностей.

Конечно, я читал фэнтези о передаче магических предметов. Но, то развлекуха, а тут – жизнь. Одно дело, когда я командую ситуацией, а другое – когда я подопытный кролик. За меня всё уже решили. Я влип во что-то непоправимо-глобальное. Пока это у меня проносилось в голове, Евдокия начала объяснять.

– Вот, тебя в семье воспитывали. Учили отношениям, давали навыки. Чему тебя учили, коротко говоря? Видеть жизнь определённым образом. Понятно?

Она помолчала, чтобы я это успел понять. Как раз это я успешно понял сам из-за кукол.

– Видение, которому тебя учили, не совсем полное. В мире больше связей, чем мы привыкли думать.

Это я тоже увидел. С появлением кукол у меня возник сценарий, и пока он неукоснительно выполнялся, хотя, если посмотреть здраво, всё в этой истории шито белыми нитками. Одно несовпадение – и мой план оказался бы очередной подростковой иллюзией.

– Пока, всё, что вы говорите, я уже знаю – сказал я, чтобы не потерять лицо.

– Ну, вот и хорошо. В такие куклы – она кивнула на свою – раньше играли дети. Лица изготавливать было запрещено: боялись, что в куклу может войти чья-то душа. Для детей мир шире, чем для взрослых, и они могли через куклы разговаривать с миром, не ограничивая себя ничем. Лица не было, и можно было придумывать про куклу любую историю по необходимости. Кукла, ведь, часть внешнего мира, и, обращаясь к кукле, ребёнок обращался к нужной ему стороне мира.

– Это уже магия какая-то.

– А что не магия? Когда тебя научили воспринимать широкий мир зауженным способом, это разве не магия? Всё общество целиком проделало с тобой такие манипуляции, от которых ты перестал видеть очевидные для любого зверя или растения вещи.

Она хотела ещё что-то добавить, но промолчала. Я тоже молчал, осознавая себя в настоящей сказке. Вновь пришло состояние тишины, но теперь к нему добавлялись произрастающие из этой тишины узоры новых связей. Эти стебли-лианы связали всё со всем в один живой клубок. Этот клубок был беспредельным. Лианы-узоры, как на росписях. Травница. Она передавала силу умного мира растений глупым людям. Пыталась лечить от глупостей.

– Я из-за кукол к вам приехал.

– Знаю.

– Вы не поняли. Я хочу себе сделать место работы. Куклы в этом участвовали.

– Пока, не понял ты – сказала она мягко. Куклы не смогли бы тебя привести сюда, если бы ты не придумал новую работу. Поэтому ты её придумал.

Я вспомнил свой лёгкий поклон куклам.

Когда я уходил, Евдокия дала номер своего телефона и сказала, что в нашем городе живёт один интересный человек. Назвала его имя и адрес. Посоветовала к нему обратиться по поводу кукол, чтобы не было неожиданностей. Помня свои тяжёлые сны, я поблагодарил её за помощь, и сказал, что встречусь.

На обратном пути я, как и хотел, съехал с моста и немного проехал вдоль реки по тропинке. Разделся полностью вместе с трусами, искупался и лёг на траву обсыхать. Вода смыла остроту недавних впечатлений, и обнажила прозрачное понимание нераздельности всего. Оказалось, что это и есть свобода. Что только ощущение своей отдельности ото всего создаёт иллюзию выбора, а с ней и метания по выгадыванию лучшего, которое держит человека в зависимости от самого этого выгадывания. Во всеобщей связанности, кем бы ты ни был, и чем бы ни занимался, ты всё равно держишь в руках весь мир, и только твоё непонимание надуманности границ мешает перейти из одной роли в другую. В этом смысле, куклы являются прибором, регулирующим отношения: насильно, или по доброй воле, ты играешь свою партию в оркестре связей, и это общее звучание льётся рекой времени в неопределённость будущего.

13

Войдя в свою комнату, я тут же включил комп. Пока он настраивался, сходил на кухню, положил себе еды, вернулся с тарелкой к монитору и включил свою почту. Ответ от Глеба Олеговича уже был. Сердце забилось чаще. Открыл ответ. Моё предложение было принято. Мне предлагалось стать менеджером по закупкам, и обсудить условия работы. Это требовало от меня однозначного решения, а я боялся за свою шкуру. Говоря понятнее, за своё жизнеобеспечение. Предложение новой работы означало для меня автоматическое увольнение со старой. Я никак не мог совместить их обе. Увольнение посередине рабочего цикла означало увольнение навсегда. Никто не будет иметь дело с человеком, который исчезает в разгар сезона. Понятно, что есть возможность уехать в какой-нибудь центр, жить в общаге и ненормированно пахать за это проживание. Можно, конечно потом с кем-нибудь договориться и снять комнату, но от этого пахоты не убавится. И проживу я жизнь своего отца, отщёлкивая годы. Если бы не перестройка и не моё рождение, то он бы тоже мог кем-то стать. В больших городах с этим проще.

В ответе Глебу Олеговичу я написал, что мне хотелось бы в общих чертах понимать ориентировочные суммы моей зарплаты, так как мной будут задействованы, в основном, те же люди, которые являются сейчас сборщиками ягод и грибов. Мне придётся их перекупать на новое для них дело, и закупщики со старого места работы будут так же обращаться к моим поставщикам, что осложнит дело. Я, так же, попросил выслать фотографии нужных растений с их названиями, чтобы проконсультироваться со специалистом о территории их произрастания в нашей местности, так как, возможно, тогда я смогу расширить области сбора и уйти от конфликта с конкурентами.

«Интересный человек» Евдокии приобретал для меня всё большую значимость. Я, не то, чтобы, не доверял куклам, просто, сейчас мой страх был больше доверия. «Интересного человека» звали Платон Игнатьевич. Спасибо, что не Архимед. Жил он в частном секторе нашего города. Когда-то наш городок был весь деревянным, кроме купеческого центра, и в послереволюционные годы стал быстро расстраиваться в связи с добычей бурого угля. Теперь этот уголь никому не нужен, но сталинские дома и хрущёвки были уже построены, а пригород так и остался нетронутым. Пока этот Глеб ответит, мне бы хотелось посетить загадочного дядю. Об основном моём плане, как я увидел по Евдокии, меня никто спрашивать не собирался, а эта частная история с моим решением, возможно, и разрулится с его дельным советом.

Князь Петр Иванович и его адъютанты с тревогой посматривали в сторону Тильзита, откуда еще слышалась ружейная пальба: успеют ли казаки прикрытия оторваться от преследования и проскочить мост, который по приказу должен быть предан огню?..

Прошло еще несколько томительно-тягучих минут.

Наконец на крутом противоположном берегу замелькали конные фигуры. Они выскакивали из тесных каменных улиц городка и стекались к узкой горловине мостового спуска. И вот уже деревянный настил загремел под копытами казачьих и низкорослых степных коней.

И почти тут же из улочек Тильзита выплеснулась тяжеловесная лава французской регулярной кавалерии. Вспыхнули на солнце сверкающие панцири кирасир и горящие полированной бронзой хвостатые каски драгун. Их старание настигнуть, смять и растоптать горстку казаков и «северных купидонов», видимо, было так велико, что в теснине спуска произошло замешательство, несколько лошадей сшиблось, кто-то опрокинулся, и яростный поток разгоряченных всадников закружился на месте.

Однако самые резвые продолжали преследование. Впереди проскочивших к берегу кирасир и драгун на тонконогом стройном коне, посверкивая обнаженным клинком, скакала фигура в ярко-желтом, канареечном наряде, с длинными развевающимися темными волосами и летящими по ветру за плечами пестрыми шарфами и шалями.

Денис Давыдов тотчас узнал Мюрата. В столь фантастическом одеянии мог щеголять во французской армии только герцог Бергский.

На полном скаку он первым влетел на мост.

Но тут громыхнули пороховые заряды, с шипением и свистом взметнулись в небо фонтаны искр. Почти перед самой мордой лошади Мюрата вскинулись языки пламени.

Полыхнуло, как и обещал Никитенко, знатно. С ревом и треском огонь начал закручиваться в длинные ярые жгуты.

Мюрат картинно вздыбил коня. А потом, медленно повернув его, шагом поехал прочь. Благо с русского берега не стреляли. «Эх, поспешил поручик со своими пионерами, – подумал Денис Давыдов, – еще бы немного, и не в меру резвый герцог в горячке сам бы в плен пожаловал. Вот была бы потеха!..»

Вечером после работы я нашёл нужный мне дом и позвонил в звонок у ворот на заборе. Собаку не услышал. Дверь на участок мне открыл немолодой подтянутый мужчина.

– Здравствуйте. Я Саша. Мне Евдокия сказала, что я могу с вами посоветоваться.

– Проходи. У меня время есть. С чем пожаловал?

– Да, у меня затруднения. Сейчас есть возможность создать для себя место работы, но если это не получится, то я вообще останусь не у дел.

– Пойдём в дом. Там спокойно поговорим.

Мы пошли по уложенной камнями тропинке, поднялись на крыльцо, вошли в дом и оказались на кухне.

– Сейчас чай поставлю. Садись – указал он на стул и пошёл к плите.

– Что тебе к чаю? Есть баранки, халва, варенье. Я конфеты не покупаю: вредно в моём возрасте.

– Да, что вам лучше.

Платон Игнатьевич выставил на стол всё, о чём сказал, и стал разливать кипяток.

– Тебе травяной или обычный?

– Обычный. Евдокия наперёд напоила.

– Она может – протянул дядька с улыбкой.

Он сел за стол напротив меня и сказал – Рассказывай.

– Ну, вот, я сейчас работаю водителем. Езжу по деревням. Принимаю ягоды и грибы и отвожу их сюда на базу в ЖБИ. Начальство там цех арендует. Работа сезонная. Тут у меня появилась возможность работать тем же от фармацевтики. Но там, вроде бы, меня оформляют официально. Если новое дело у меня не пойдёт, то я останусь без работы и там, и там. А уезжать и жить после армии в общаге пока не хочется.

– На теперешней работе у тебя перспективы есть?

– Нет. Не допустят.

– А на новой

– Не знаю.

– Вывод?

– Надо рисковать? Но, ведь, и та, и эта – сезонные. Не будут мне платить деньги за так.

– Это ещё неизвестно – сезонная или нет. Зимой собирают почки сосны, берёзы, шишки ольхи. Чагу, в принципе, можно. Если сезонная, то можно попробовать их убедить. У тебя получится.

– Почему вы так считаете?

– Иначе, Евдокия тебя ко мне не прислала бы. Считает, что ты перспективный.

– Откуда она знает? Я, конечно, придумаю, как её включить в работу, но тут от меня мало, что зависит по деньгам.

– Я не об этом. Ты думаешь не по шаблону.

– Я не понимаю. Она хочет вернуться в фармацевтику?

– Нет. Она, как я понимаю, имеет в виду, общий принцип твоего мышления. Помимо твоего предложения ей, вы о чём-то разговаривали?

– Я увидел у неё куклу без лица, ну и поговорили на эту тему.

– Как считаешь, сколько человек подняли бы эту тему за столом, приехав договариваться о работе?

– Не знаю. Наверное, мало.

– Никто.

– Может, кто-нибудь фольклором интересуется.

– Я имею в виду, в нашем городе. У тебя же, ведь, интерес тоже не просто так появился?

– Ну, да… я куклы случайно нашёл… и потом пошло везение.

– Платон Игнатьевич встал из-за стола и пошёл в другую комнату. Вернулся он из неё с такой же куклой, как у Евдокии и у меня, только в другой одежде.

– Такие?

– Нет. Только одна такая. Остальные совсем другие. Они похожи друг на друга по изготовлению, но разные.

Платон Игнатьевич показал мне куклу, чтобы у меня развязался язык, и это сработало.

– Они различаются по профессиям и по характеру.

– Ты что-нибудь слышал о рунах и картах таро?

– Читал. На них гадают.

– На то и другое нужно настраиваться. Может, эта кукла – он посмотрел на свою – служит для настройки?

– Не знаю – не пробовал.

– Там, где нет ничего – есть всё. Любое может проявиться.

– Вы колдун?

– Нет. Я просто рассуждаю вслух.

Опять я себя почувствовал олухом. Такая же кукла всё время лежала в моём ящике. Чтобы защититься, нашёл изъян.

– Они вообще из разных опер.

– Ну, это, с какой стороны посмотреть. Стилистически – из разных, практически – возможно, и из одной.

– Ну, и, что же мне делать?

– С чем.

– И с тем, и с другим.

– По работе: ты сам сказал, что там бег по кругу. Свобода – это риск. Я за тебя не могу решить твою судьбу. По куклам – тоже не знаю. С ними можно совсем не связываться. Отнести их куда-нибудь или сжечь. А, если связываться, то наработать тонкую настройку, чтобы они по тебе не шарахали куда попало.

Дядя мне не сказал ничего. Он озвучил всё то, что у меня и так бродило внутри. Но его проговаривание всё уложило в моей голове по полкам, и проявило моё решение, которое уже было принято, но скрывалось под ворохом страхов.

На прощание он предложил мне заходить к нему.

– Я живу один – сказал он – возможность пообщаться у меня есть.

Я попросил номер его телефона. Он его продиктовал, но предположил, что, если он куда-нибудь уедет, то телефон вряд ли поможет, а если мне будет по-настоящему нужно, то мы и так встретимся.

Я шёл домой, ясно понимая, что мне делать.

14

Перед сном я написал Глебу, есть ли у них зимний сбор почек сосны и берёзы, шишек ольхи, и сбор чаги. Пусть знает, что я уже в теме. А если нет, то пусть поймёт, что с такими, как я, можно начинать расширять производство.

Меня задолбали тяжёлые сны, поэтому перед тем, как лечь в кровать, я достал безликую куклу и пристально посмотрел на неё. Постоянно вынуждающие меня что-то предпринимать фигурки, были сейчас точно не нужны.

Снилось мне странное, но не тяжёлое. Я был свидетелем танцующих узоров. Я проживал во сне абсолютно бытовые ситуации, из которых состояла вся моя жизнь, но, ни одна из них не имела дна. Всё было безопорно и только виделось привычным. В этом сне я ощущал телом, что привычного вообще не существует. Всё только маскируется под привычное, а, на самом деле, как неспокойный омут, волнуется в себе от множества внутренних течений. Меня спрашивали. Я отвечал. Чужие вопросы, мои ответы, окружающее, в котором мы разговаривали – всё было ложью. Не преднамеренной ложью, а автоматической попыткой упорядочить весь этот разброд силы, в её непредсказуемом движении. Вся моя двухмерная глупость, как и глупость всех остальных людей, оказалась вынужденной необходимостью. Она была придуманным льдом поверх непрекращающегося течения. Как можно остаться целым, если тебя разрывает в разные стороны потоками? Только притвориться, что всё твёрдое, и по-другому быть не может. В конечном итоге, силы на постоянное притворство кончаются, и каждого, рано или поздно, разрывает, но зато, перед этим, мир видится стабильным и предсказуемым. Я зачарованно наблюдал, как бытовая твёрдость мира была потоками, но оставалась твёрдостью. Как при падении мы автоматически выбрасываем вперёд руки, так при рождении мы автоматически начинаем глупить, и эта глупость захватывала меня своей отточенностью и неуязвимостью. Спасательный круг стабильности. Всё так – но не так. Всё не так, но так, как надо.

Проснулся я с какой-то воодушевлённостью. Мать была дома. Я увидел её на кухне, сказал «привет», обнял и поцеловал в голову. Мать была одновременно обескуражена и рада. Что делать в такой ситуации она не знала, и спросила, что у меня произошло. Вопрос матери, её внимание, мои объяснения о намечающейся смене работы – всё это не имело значения. Всё это было вынужденным упорядочиванием беспредельности. Оказалось, что мы всегда были любовью. Не сами по себе, а её частями. Это позволение быть глупым, отдельным, несчастным, вымотанным являлось её милостью. Позволялось абсолютно всё, и это было красотой высшей целесообразности. Мне захотелось плюнуть на работу и пойти к Платону Игнатьевичу с тем, чтобы рассказать, что я знаю о жизни, но это не соответствовало моему плану. Играть – так играть. Я оделся и пошёл на работу.

В деревнях, как всегда, люди подходили, пересыпали, смотрели, как я взвешиваю, получали деньги и отходили. Но сегодня, словно в детстве, я видел контекст всего этого: как падает тень на их одежду и лицо, как, не шевелясь, стоят деревья вдалеке. Теперь я понимал художников, и сам хотел быть художником. В этой бытовухе была неповторимость. Всё исчезало, и всё моментально возникало заново. Как такое раньше могло надоедать? В невыразительную простоту всегда маскировалась беспредельность. Вспомнилось, как я в детстве тонул: ничего особенного – просто – тонул. Вот так, просто, в жизни происходит всё. Без истерик, заламывания рук и жалоб. Всё это личное беснование – сплошное переигрывание своей роли. Но даже эмоциональное переигрывание украшало действительность. Наверное, так и создавались разные художественные стили. На чём заострялось внимание в жизни – такой аспект и стремился показать художник. Об эстетике всё уже говорено – переговорено до тошноты, но сейчас я понимал это беззвучно и естественно. Была всепоглощающая буквальность, и она не имела отношения к чувствам. Из эмоциональных усилий лепились маски, но сейчас они были не нужны. Всё скользило само по себе. Наверное, с таким отношением к жизни можно жить на любой работе. Это меня обнадёживало.

Дома меня ждал ответ Глеба Олеговича, и было непонятно, что это: партийная любезность или действительная заинтересованность. Глеб Олегович предлагал мне встретиться в городе и обговорить технические детали. Из нашего городка на мотоцикле за день туда обратно я управлялся запросто. Хоть это и не вежливо, но я обозначил несколько дней, когда я смогу с ним встретиться: с работы-то я пока не уволился. Естественно, объяснил почему не могу по-другому. Моя задача сейчас была: с пользой потратить время до выдвижения Виталия Аркадьевича. Надо было не только оформиться на работу, но и реально поставить дело на поток. Чем больше я думал о своей готовой структуре, тем проигрышней мне казалось положение дел. Драться с Лёвой, если ему дадут команду меня оттеснить от наработанных сборщиков? И зачем людям менять шило на мыло? Я полез в инет читать всё, что имело отношение к лекарственным растениям. Надо встречаться и ехать к Евдокии.

15

Встретились мы с Глебом Олеговичем в маленьком кафе, указанным им, недалеко от здания, в котором размещалась партия. Наверное, он сюда ходил на перекус, когда заезжал к партийным бизнесменам. На встречу я пришёл со шлемом в руках, чтобы отпал вопрос об уместности моей одежды. Я заранее написал, что буду с мотошлемом для того, чтобы он меня узнал. Он сидел за столиком один, и поднял руку, когда я вошёл. Я пробрался между пустых столов, мы поздоровались, я сел. Тут же подошла официантка. Глеб Олегович сделал заказ на двоих.

– Дело, вот какое – начал он – у нас широкий ассортимент продукции. Что-то идёт лучше, что-то хуже. Сезон ощутимо влияет. Реклама. Сейчас пропагандируется здоровый образ жизни, и мы, естественно, отреагировали на это. У меня в машине рабочий материал для тебя: фотографии, описание растений с местами их произрастания. Это позже. Ты скажи, что у тебя по мощностям. Я начал другими словами пересказывать ему то, что уже написал.

– У меня есть знакомая фармацевт-травник. Для меня это очень облегчает дело. Во-первых, она там местная, и знает окружающих людей. Во-вторых, знает, где что собирать. И, в-третьих, может контролировать сборы, чтобы сено не носили. Дело в том, что идёт сезон сбора ягод, и люди занимаются опробованным делом. Как пойдёт новое дело – неизвестно. Пойдёт оно – точно, но непонятно – с какой скоростью. Возможно, имеет смысл начать с чего-нибудь одного, для того, чтобы людям было проще собирать, и они увидели бы, что их не обманывают, и платят по заявленным расценкам. Я посмотрел в интернете: за килограмм ягод и трав цена, приблизительно, одинаковая.

Глеб Олегович с моими доводами легко согласился. Мне показалось, что моё предложение было у них наработанной практикой осваивания новых территорий.

– Разумно, разумно – покивал он головой – слышал, что такое копорский чай?

– Нет.

–Это чай из Иван-чая. До революции Россия им торговали на экспорт. Сейчас эту историю раскрутили, и на него появился спрос. Вряд ли это надолго, но сейчас это бренд, так что нужны дополнительные мощности.

Что такое иван-чай я знал. Люди в деревнях тоже. Он растёт на открытых местах, поэтому почти нет комаров, а в наших местах это большой козырь.

– А машину мне арендовать? – спросил я для того, чтобы придать себе больше веса.

– Машина будет наша. Тебя забирают, и вы едете. Больше машин не нужно: у нас в других местах тоже идёт приёмка.

– А, что с моим оформлением? Мне же людям надо чего-то говорить.

Мы оба понимали, что спросил я не для этого, но уж если мы обговариваем детали, то – будь любезен.

– У тебя трудовая есть?

– Нет.

– На бланк. Пиши о приёме на работу.

Я достал паспорт, он дал мне ручку, и я стал писать. Он помогал мне его заполнять.

Зарплата складывалась из оклада и процентов с заготовок. Я ликовал – первая настоящая работа. Ягоды с грибами отодвинулись в окончательное прошлое. Исчезла расщеплённость силы. С искренней заинтересованностью спросил: «У вас зимой почки хвойных и берёзы заготавливают»? Он почувствовал мою заинтересованность.

– Понимаешь, у меня на фабрике доля. Я знаю основные направления. Может и заготавливают. Если у тебя до зимы хорошо пойдёт, то тебя могут поставить ответственным за это направление. Естественно, обещать я тебе ничего не могу.

– Да, конечно – закивал я.

– Давай, ешь: основные моменты мы уже обговорили.

Я налёг на еду. Ехать обратно было действительно не ближний свет.

– Карта сбербанка у тебя есть?

Я, жуя, отрицательно помотал головой.

– Заведи, и перешли мне её номер.

– Ага.

Мы поели. Я спросил, сколько должен. Он отмахнулся. Прям, розенкрейцеры какие-то – братья во Христе.

Я встал. Он остался. «Я тут ещё одного человека жду» – пояснил он.

Обратно ехал с чувством сопричастности силе. Для меня это было ново. Всю жизнь я жил по принципу «сам за себя», и тут, вдруг, стал частью структуры. Партия была не в счёт: её я использовал, и она меня тоже. Сейчас же, меня приняли за своего. Первый раз в жизни. Ну, да, здесь тоже всё строилось на взаимной выгоде, но здесь мне доверяли. Я ощущал, что в моём чувстве была доля халявы. Приёмка ягод была на столько же честна, как и сегодняшнее предложение. Если посмотреть на всю мою жизнь, то в ней всё было построено на договоре. Просто, договорённость всегда подразумевалась. В детстве, в школе, в армии, на работе – правила подразумевались, и никому в голову не приходило их обговаривать. Из-за этого-то, люди и живут до самой смерти по схемам, не понимая, что они существуют в придуманной клетке. Жизнь и неозвученные правила – это разные вещи, а люди считают, что их образ жизни и есть сама жизнь. В последнее время я стал чуткий по отношению к своим душевным проявлениям, поэтому заметил в себе этот привкус халявы. Наверное, Гитлер на авансах доверия к нации приходил к власти. Какое же это липучее чувство, быть с видимостью прикрытого тыла. Данная иллюзия ничего не прибавляла: тебя могут выгнать в любое время, но ощущение защищённости делает тебя значимым в собственных глазах. Так откармливают домашних животных перед тем, как зарезать. Похоже, на этом горят все. Хозяева на крючке своей власти даже больше, чем рядовой человек. На данной зависимости строится вся политика, весь бизнес, вся социалка. Глупо, но все говорят о свободе, подразумевая защищённость: вот, я это сделаю – и мне ничего за это не будет. Не, не, не: такая сопричастность– просто, тупость. Моя нейтральная ясность мне нравится больше.

Я остановился для отдыха, позвонил Евдокии. Она взяла трубку, и я спросил, когда она бывает дома. Теперь, пока не налажу новую структуру, смогу у неё бывать только по вечерам после работы. Ночи сейчас ещё довольно короткие, поэтому добираться обратно не очень сложно. По вечерам она занималась принесённой травой, и, как я понял, мне было можно приезжать в любой из вечеров. Находясь во всей этой карусели, я утешал себя тем, что скоро можно будет просто работать, и ждать, когда появится возможность включить звонок, оповещающий о начале последней сцены этого спектакля.

16

После поездки в город и последующей работы к Евдокии не поехал. Я устал. Решил выяснить, что имел ввиду Платон Игнатьевич, говоря о тонкой настройке. У меня была пол-литровая кружа. Я крепко заварил в её зелёный чай, достал из ящика куклу без лица, поставил её на другом конце стола, и просто на неё расслабленно смотрел, прихлёбывая чай. Хорошо ощущать, как проникающее внутрь маленькими порциями тепло, создаёт уют внутри и снаружи. Хмурить брови, таращить глаза, чего-то надумывать у меня просто не было сил.

Для получения первого офицерского чина в эту пору военное образование было вовсе не обязательно. Считалось, что для сего вполне достаточно начальных сведений по марсовым наукам, получаемым дома, и, конечно, непременных навыков в верховой езде и фехтовании. Куда важнее считалось обучение премудростям светским – двум-трем иностранным языкам, изысканным непринужденным манерам, музицированию на клавикордах и танцам. Для занятий с детьми дворяне-родители брали в дом по обыкновению иностранцев-гувернеров, а по отдельным предметам еще и приглашали пришлых учителей «по билетам».

Предпочтение, отдаваемое иноземным наставникам и воспитателям, радушно раскрывало двери в дворянские особняки довольно случайному чужестранному люду, жаждавшему поживиться на ниве просвещения в России. Среди учителей и гувернеров тогда нередко обнаруживались бывшие кучера, отставные барабанщики, а то и того хлестче – беглые каторжники, либо тронутые умом.

Сначала в безликой кукле угадывались куклы из ящика. Их сила воплощались вереницей и в розницу. Эта кукла служила рацией. Потом стали ощущаться какие-то новые энергии. Мне пришли на ум куклы Евдокии и Платона. Они открывали пространство неизвестных мне структур. Ничего сверхъестественного, но приходящие ощущения я назвать пока не мог. Сначала вспоминалась кукла, потом начинало видится место, где эта кукла находилась, а потом – пространство, в котором находилось место этой куклы. Когда проявилось место куклы Евдокии, захотел посмотреть в сторону от него. Изображение мгновенно переместилось в сторону. В этой части комнаты виделись детали, которые не отложились у меня в голове во время моего посещения. В психологии это распространённый феномен, но там он бывает не по заказу. Начиная волноваться, я проделал то же самое с пространством дома Платона. Получилось то же самое. Меня это совсем выбило из колеи, и видения пропали. Я больше не мог и не хотел экспериментировать: меня пугали возможности. Такие фокусы не для уставшего человека. Всё надо выяснять у Евдокии и Платона. Я знал наверняка, что мужчина и женщина видят мир по-разному. Исходя из этого, понимал, что и объяснять они будут по-разному. Стиль жизни, который давали мне эти куклы, противоречил моему характеру. Мне было противно подглядывать. Подглядывание, в обход силы человека, являлся для меня нечестной игрой. Да, я затеял авантюру, но она была честна в том смысле, что при неудаче могла так аукнуться, что мне, если я останусь цел, дорога в наш городок будет заказана на несколько лет. Да. Я ограничен. Но менять одну ограниченность на другую мне не хотелось. Экспериментировать я больше не стал. Надо всё обсудить со «специалистами». Интересно, с кем они ещё связаны. Не могли же они образоваться на пустом месте. Да ещё в связке. Я здесь родился и вырос, но мне и в голову не приходило, что у нас может существовать такие тайные течения, о которых и нафантазировать невозможно. Все планы отложил до завтра. Спать, спать, спать.

На работе невольно вглядывался в лица людей, и сквозь них пытался ощутить место, в котором они живут. Я не хотел этого. Попытки включались сами по себе, как в детстве: если о чём-то не хочешь думать от страха, то оно, как раз, об этом и думается. Смутно угадывалось пространство-настроение жилья. Настроение человека тем или иным образом расставляло предметы в доме. Настроение рода. Атмосфера, сохранившаяся с детства, заставляла стоять мебель так, а не иначе, подбирать цвет обоев или вообще обходиться без них, периодически делать ремонты или оставлять всё нетронутым. Я никогда не думал, что пространство – вынесенный человек вовне. И это относилось не только к жилью. Обстоятельства случаются с человеком из-за его родового поведения. Захочет он с кем-то увидеться или нет, откажется пробовать или рискнёт достичь. В семьях могут быть конфликты и трагедии. Ребёнок, вбирая их в себя, в зависимости от обстоятельств, может стать кем угодно. С любым характером. Но способ восприятия мира у него останется родовой. Это на столько глубинное воспитание, что его уже даже нельзя назвать воспитанием. Это, как мироощущение животных – насекомые видят мир по-своему, а змеи – по-своему. Я неоднократно раньше пытался разговаривать с людьми на темы искусства и политики. Видел, что, слушающий человек, не то, чтобы принимал или отказывался принимать – он натыкался на стену, как рыба в аквариуме. Она считает себя свободной и не замечает стекла. Для неё – это законы жизни. Лёгким движением корпуса она делает пируэт и плывёт себе дальше. Для рыбы не существует стёкол. Для человека не существует того, что он не успел впитать в себя в детстве. Пространство человека и сам человек – неразрывное целое. Человек-пространство, человек-своя-судьба. По-видимому, так экстрасенсы и видят человека насквозь. Возможно, я был не прав, но, мне кажется, от правды я был недалеко.

Хрен с ними – с настройками, чем быстрее создам место для работы, тем быстрее начну работать. После работы поехал к Евдокии. Доехал до неё в сумерках. Привёз с собой вафельный тортик и зелёный чай. Если не угощение, то, по крайней мере, самообслуживание. В этот раз конкретно ощутил, что её изба меня расслабляла. Опять внутри защекотало ощущение сказочности. Вспомнилось выдернутое откуда-то словосочетание «намоленный храм». Это место было именно таким.

Евдокия спустилась по лестнице с чердака и поздоровалась. Пошла ставить чайник. Я не стал бегать за ней хвостом, задавая вопросы. Просто сидел, и давал моим мурашкам свободно по мне бегать. Когда Евдокия пришла с чайником, на столе уже лежали мои подарки и стояли кружки, которые с первого моего посещения я успел приметить. Евдокия заварила мой чай. Не знаю, по любезности она это сделала, из-за бедности, или, действительно, её достала трава. Видно было, что она после рабочего дня. Я тоже был не свежий. Пили молча, с погружением в процесс. Потом я неторопливо рассказал ей, что, по моим представлениям, выигрышная ситуация, из-за которой я заварил эту кашу, оказалась сплошным осложнением, и перечислил ей причины. Спросил её, может ли она помочь. Евдокия, молча пила и слушала дальше. Я рассказал ей об иван-чае и спросил, в какие деревни лучше заезжать к людям для того, чтобы договориться о его сборе. Спросил, в каких из этих деревень есть магазины, с тем, чтобы на них повесить объявления. Евдокия принесла лист бумаги с карандашом и стала неторопливо рассказывать. Я помечал. По моим прикидкам получалось, что в каждой деревне носить будут человека три – пять. Значит, три мешка из деревни. В машину нужно мешков двадцать для оправдания дальности поездки. Это семь деревень в день. Значит, работа через день. Я спросил Евдокию, есть ли дороги, на которых деревни стоят недалеко друг от друга так, чтобы в этих местах были открытые пространства, на которых растёт эта трава. Она ответила, что есть два направления. На одном стояло пять деревень, а на другом – семь. К первому направлению можно добавить несколько деревень, стоящих вдоль основной дороги. При удачном раскладе всё могло сойтись. Вот чем отличается начальник от подчинённого. Всё сам. Ничем не оправдаешься. Без увольнения с текущей работы, такую цепочку было выстроить невозможно. Когда закончили, приступили к чаепитию.

– Что у тебя нового? – спросила Евдокия, внимательно глядя на меня.

– Да, я экспериментировал с безликой куклой… Она, как настройка и телекамера… Вспомнил о ваших с Платоном Игнатьевичем куклах, и через свою оказался у вас в избах. Я был уставший. Всё быстро и неустойчиво. А, потом – я покраснел от возмущения – я не хочу ни за кем подглядывать.

– Люди на мётлах не летают, когда их не видят. Каждый живёт в своём ограниченном мире. Секса ты больше в своём интернете насмотришься. Когда ты видишь, как человек в огороде работает, то ты видишь то же, что и через куклу: человек-то тебя за своей работой не замечает. Я не уговариваю тебя смотреть, я говорю, что в эту замочную скважину ты ничего нового не увидишь. Чтобы видеть новое, нужно самому становиться другим.

– Про ограниченный мир я уже понял. Непонятно, как это происходит.

– Ты – парень. У тебя мужской взгляд. Об этом тебе лучше с Платоном поговорить.

– Ладно.

На обратном пути, когда выехал на основную дорогу, я остановился и позвонил начальнику с работы. Сказал ему, что буду работать у них до тех пор, пока они не найдут мне замену. Завтра придётся объяснять свой уход.

18

Едва услыхав о наборе, Бонапарт подал прошение о готовности служить российской государыне, но с обязательным сохранением за ним чина поручика.

И незамедлительно получил из походной канцелярии Заборовского лаконичный отказ. Проявив свойственные ему с ранних лет упорство и настойчивость в достижении цели, Наполеон с превеликим трудом добился-таки, чтобы его принял глава русской военной миссии.

Иван Александрович Заборовский почтил захудалого поручика Бонапарте своим благосклонным вниманием в снятом по приезде в Ливорно пышном старинном особняке по соседству с ратушей, просто, по-домашнему, во время обеда, вернее, когда он уже откушал чем бог послал и только что приступал к десерту.

Пройдя в залу, Наполеон почтительно остановился у высоких резных дверей. Из его хлюпающих ботфортов тотчас же натекла на сияющий паркет грязноватая лужица.

Жарко натопленная зала полыхала всеми канделябрами и люстрами, свет которых переливался и множился в массивном столовом серебре и тяжеловесном богемском хрустале.

Генерал, отличившийся еще в Семилетней войне и известный тем, что, преследуя разбитого турецкого сераскира, ближе всех прочих русских полководцев подходил к Константинополю, сидел за огромным столом один, без парика, в восточном халате, затканном немыслимыми цветами, из-под которого выбивалась молочная пена тончайших голландских кружев, и ел с ножа большую, исходившую медовым соком грушу. Несколько других, таких же округлых и сочных, золотились в стоящей перед ним вазе.

Груши сами по себе даже здесь, на юге, в эту пору были редкостью. Но таких великолепных, тяжело-прозрачных, наполненных живым загустевшим солнцем плодов Наполеону видеть доселе не приходилось.

Он чувствовал, что его начинает слегка поташнивать от голода.

Мимо него по паркету, мягко шелестя шелковыми ливреями, почти бесшумно скользили, освобождая стол от излишних блюд, фиолетовые лакеи с неестественно белыми лицами. Вдруг качнулся и уплыл куда-то в сторону и сам российский генерал. Остались лишь эти благоухающие зноем груши и его холеные руки – в одной округлый блестящий нож, в другой – надрезанный плод с лениво ползущей к кружевному запястью тягуче-сладкой струйкою сока…

Неимоверным усилием воли Бонапарт отринул от себя это проклятое наваждение и связно и упрямо изложил свое прежнее прошение.

– Само по себе честолюбье твое, сударь, – Заборовский окинул величественным взглядом многоопытного вельможи щуплую, коротконогую фигуру поручика Бoнапарте, – может статься и похвальным, но токмо не применительно к державе, на службу к коей ты проситься изволишь… Подпоручика я тебе дам, а более – уж не взыщи. Ибо достоинств твоих покуда не ведаю. Вижу лишь, что взглядом быстр да строптив не в меру. Господ же офицеров своих я по делам их ратным жалую. И никто, слава богу, пока не в обиде.

Заборовский отрезал еще ломтик податливой душистой мякоти, положил на язык и сладостно прикрыл глаза. Потом опять обратил взор в сторону просителя:

– Да и то сказать, что чином подпоручика армии российской гнушаться тебе, мусью, как я полагаю, резону нету. За честь посчитать должон!.. – И еще раз, уже твердо, повторил: – За честь!..

– Ну тогда я пойду к туркам, – вспыхнув, как порох, и сверкнув глазами, резко бросил Наполеон. – Они мне тотчас же дадут полковника… И вы еще услышите мое имя!..

– Ну что же, воля твоя, мил друг, – снова ровным и спокойным голосом ответил Заборовский. – Ступай к басурманам. Они, может, и вправду тебя полковником сделают. Да ведь одна беда – бьем мы турку. Как бы и тебя ненароком не зашибить....

И генерал снова, теперь уже всецело, занялся грушею.

Утром в одном из дворов ЖБИ меня уже ждал Лёва.

– Тебя, что, увольняют? – спросил он.

– Нет. Сам ухожу. Партийные друзья предложили работу.

– Где?

– Здесь. Пересекаться с вами не буду.

– Для меня что-нибудь есть?

– Не знаю. Оглядеться надо. Я ещё не начал работать. Ты интересовался, про что я тебе говорил?

– Пока нет. Некогда было.

– Я работаю столько же, сколько и ты. Однако, пошевелился.

Лёва быстро взглянул на меня, потом в сторону, и сказал: «тебя начальство вызывает».

Я молча кивнул и пошёл в одноэтажный дом, где сидел начальник.

Когда открыл дверь, он, не поднимаясь со стула, сказал – Так не делается.

– Понимаю, но постоянная работа тоже на дороге не валяется. Вы знаете, какая у нас в городе ситуация.

– В общем, так: замену мы тебе нашли. Можешь идти домой.

Этого я и боялся. Нужно было дождаться дня зарплаты, а потом уже уходить.

– Хотелось бы рассчитаться.

– У меня сейчас денег нет.

– Я специально позвонил вам вчера. Вы понимаете, что я бы мог вам ничего не говорить? В принципе, ваша фирма ко мне не имеет отношения – я рабочий по найму на временную работу. Но для того, чтобы вы не понесли убытки, я предупредил вас заранее.

– Начальник порылся в карманах.

– Вот, отдаю свои личные – он бросил, не глядя, на стол смятые купюры – когда у нас будет перерасчёт, мы тебе позвоним.

– Хорошо – я взял со стола деньги – я буду ждать – сказал я, пристально глядя на него.

Больше мне здесь делать было нечего. Я развернулся и вышел.

Гадёныш. Я действительно хотел по-честному. Понятно, что грузом висело ожидание Глеба Олеговича: коль заявил себя крутым администратором, так соответствуй, но, в первую очередь, я действительно не хотел подводить людей. Вдруг, где-то внутри задрожал смешок. «Большая игра», то ли, я сказал, то ли – во мне. Спасибо, гадёныш. Взбодрил. А то, меня незаметно стало засасывать болото мелких выгадываний. Ещё ничего не сделал, а уже хозяин. Менеджер, ети её мать. Стадной овцой я ещё стать успею. Как говорят в книгах, «с моих глаз спала пелена». Но спала она не потому, что я грезил, и вдруг увидел неприглядную жизнь, а потому, что стал путать целое с частями этого целого. Ввязался я в эту историю, чтобы выполнить задуманный план, а увольнения-оформления – это бонус за труды. Я предполагал, что меня кинут? Да. Тогда, что за вой? Всё идёт по плану. Завтра неожиданно образовалось свободное время. Что ж, скорее начну работать. Но сначала нужно его провести с пользой.

Утром позвонил Платону Игнатьевичу. Он был дома. Сказал, что я могу прийти, и что калитка открыта. Шёл я к нему, гуляя. Когда не бежишь мимо, жизнь начинает восприниматься, как в детстве. Всё абсолютно такое, какое есть, но выпуклое, с резкими переходами полутонов. Не как на картинах. Это художники пытаются ухватить, бьющую в глаза, выпуклость, но, ни у кого из них, пока, не получилось добиться этого. Это даже не выпуклость, а какая-то сверх-ясность.

Поздоровались за руку. Я был не уверен, правильно ли это, так как не понимал, в каком статусе по отношению к нему нахожусь. Но, он, мне кажется, не думал о нашем типе общения. Он просто общался, и получал от этого удовольствие.

– Я экспериментировал с безликой куклой – сказал я, то же самое, как и Евдокии.

– Интересно?

– Увидел, вспомнив о ваших с Евдокией куклах, пространства, в которых эти куклы находились.

– Ну и как?

– Смутно. Был уставшим.

– Будешь продолжать?

– Не знаю. Не хочу лезть в то, в чём не понимаю. Нет опоры. В науке что-то из чего-то следует, а тут – одни миражи.

– Ты когда-нибудь думал, что такое наука?

– Ну… исследования природы, и изобретения, на основании её законов.

– Когда-то Бэкон определил метод научного познания. Он сказал, что, если эксперимент в одних и тех же условиях даёт одни и те же результаты, то такой эксперимент можно назвать научным. Получается, что, если ты гадаешь на картах, и твои гадания всегда сходятся с действительностью, то ты совершаешь акт научного познания.

– Но они не всегда сходятся.

– Это у кого как.

Я в растерянности молчал.

– Когда учёные засекают такой феномен, то они начинают искать причины данному явлению. Пытаются понять, из чего состоит всегда срабатывающая схема. Раскладывают её на части, и эти части начинают рассматривать сами по себе. Так как части им ничего о схеме сказать не могут, то они начинают искать, что находится за этими частями. Как правило, что-нибудь находится, и возникает новое мироописание. Но, почему карты угадывают, всё равно яснее не становится. Тогда, учёные начинают расчленять вновь найденные величины и находят ещё, что-нибудь. И так до бесконечности. Знаешь, почему они никогда не найдут ответ?

Я отрицательно помотал головой.

– Потому, что они ищут там, где светло, а не там, где потеряли. Можно дробить и дробить. Создавать аппараты на основании непривычных сочетаний раздробленных частей, но, когда они во время исследования принимают часть за целое – всё – им конец. Они никогда ничего не найдут и не поймут. Вернее, найдут ещё несколько частей, из которых сделана эта часть.

– Платон Игнатьевич – сказал я внятно и со значимостью – посмотрите вокруг. Электричество, машины, завод. Это следствия науки.

– Конечно. Наука сделала много полезных, нужных вещей. Но, если ты вспомнишь, мы начали говорить о понимании. Наука не понимает, что такое физика, химия и математика. Наука экспериментирует и описывает, но она не понимает. Я понятно говорю?

Я молчал.

– По современной технологии тебя облучили какой-нибудь гадостью, и ты сошёл с ума. Ты перестал видеть то, что видят окружающие, и оказался в мире ужаса. Тот, кто тебя облучил, аппарат-облучатель и ты, начавший воспринимать окружающее по-другому, являетесь частями мира. Тебя свели с ума потому, что перед этим проводили эксперименты. В данном случае, не важно, над кем, сколько и каким способом. Они увидели, что, если направить луч, такого-то калибра, на этот участок мозга, то последует такой, вот, эффект. Эти, так называемые, люди не понимают, что такое этот луч, мозг и твой мир ужаса. Но, данной технологией они пользуются так, как будто бы знают. Повторю: всё нащупывается путём тыка, описывается новым способом и используется. Например, фокальный сепсис. Английский врач Уильям Хантер в девятнадцатом веке написал статью о том, что все недуги вызваны недостаточной гигиеной полости рта, а в 1940 году было доказано, что теория очаговой инфекции несостоятельна. На всякий случай миндалины и гланды детям удаляли до восьмидесятых.

Магия науки заключается в описании. Если в описании аналогии убедительны, то в созданные тексты начинают верить, и тогда мир становится таким, каким его видят, исходя из научной веры. Такое манипулирование величинами без понимания сути, то есть – наука, всегда называлось ритуальной магией. Ритуальная магия считается низшей магией.

Платон Игнатьевич внимательно посмотрел на меня.

– Пойдём-ка чай пить.

Крепкий чай мне сейчас был нужен. И – много.

Платон Игнатьевич налил нам чай в большие кружки. Потом громко его хлебал с видом сытого кота. Всем своим видом он предлагал мне сделать то же самое. Так он пытался меня расслабить. Его многословие наконец во мне улеглось в некоторое общее ощущение. Голова успокоилась.

– Можно сказать и по-другому, задумчиво растягивая слова, сказал Платон Игнатьевич.

– Ум человека фрагментирован, поэтому люди науки исследуют мир фрагментами. Люди не умеют видеть цело. Твоё тело заканчивается нервными волокнами, дальше идёт пространство, которое упирается в моё тело и переходит в него. Через пространство мы с тобой едины. Так почему бы тебе не увидеть, пользуясь пространством, моё жильё?

Он опять замолчал… И это было очень, очень хорошо.

Возвращаясь, я думал, о том, что этот человек опять мне ничего не объяснил. Столько слов, и – нулевой результат. Только последняя фраза, которая давала ощущение понимания без самого понимания. Или – это и есть понимание? Или – не надо описывать? Ф-ф-у-у-у…

19

Вторая половина дня была разъездная. Сначала я написал Глебу, сколько мешков для травы мне нужно, и попросил сказать, где я могу их забрать, а потом поехал по деревням. Речь, которую я заготовил, была, с поправками на слушателя, приблизительно одинаковой.

«Я в этой округе почти два сезона работал на заготовках ягод и грибов. Люди меня знают. Можно обо мне у них всё выяснить. Сейчас мы начинаем принимать иван-чай. По весу он стоит столько же, сколько и ягоды. Объём, конечно, больше, но собирать его легче. Не надо искать места, как на ягодниках, на которых уже всё обобрано. Главное – не надо одеваться, как ниндзя в такую жару от комаров. Вот, лично для меня – это самое главное. Потом: он растёт на открытых участках, и к нему можно подойти с велосипедом. Собрал, на раму погрузил – и пошёл. За счёт времени и таскания тяжестей собирать его проще. На сдачу, пока, его никто не собирал, так что и ходить далеко не надо. Всё равно траву косят, заодно можно и подработать».

Про покос и ниндзю получилось складно, и, главное, – правда. Дождей не было, и я успел объехать все намеченные деревни. Говорил, что в следующий раз приеду с мешками для растений, и спрашивал, когда приезжать. Я понимал, что с этими мешками может быть задержка, и спрашивал не из-за мешков, а, демонстрируя свои серьёзные намерения. В ответ люди мычали, потом неуверенно предполагали, что к завтрашнему вечеру станет ясно, кто захочет, а потом утвердительно кивали своим собственным аргументам. Я знал, что о новости сегодня будут информированы сто процентов населения. Причём, не только там, где я говорил, но и в окрестных деревнях: когда, кроме телевизора, событий нет, то любая история становится событием.

Приехал домой уставший. От Глеба ответа, пока не было. Перед сном, посмотрел на безликую, сознательно блокируя образы кукол Евдокии и Платона. Она меня повела в моё собственное прошлое. Фрагменты вспоминались в таких деталях, что кинотеатр отдыхал. Каждое воспоминание несло своё ощущение. Вот это было по-настоящему неповторимо. Без куклы не было поводов вспомнить эти, похороненные ощущения. Ведь, что происходит? Что-то вспоминается тогда, когда происходит нечто похожее, а когда впечатления переживались только раз, они больше не вспоминаются никогда. Совсем. Эти неповторимые и неповторяемые ощущения себя показывали, как драгоценные камни. В них можно было только безмолвно купаться, так как слова не соответствовали ни в каких сочетаниях данным переживаниям. Сколько же чудесных неповторимых ощущений в жизни человек не может вспомнить только потому, что нет похожих ситуаций, которые могут вытащить такие моменты из неосознанности.

Заснул я под впечатлением новых, то есть, хорошо забытых происшедших впечатлений. Во сне мне продолжала вспоминаться прошлая жизнь. Чуть по-другому. Виделись ситуации, и ощущался корень, из которого они развёртывались в пространстве. Сначала возникала прозрачность с невнятным, неразрывным пучком ощущений, а уже после прозрачности – её иллюстрация событиями, с видимостью понимания. На самом деле, возникшие события ни о чём не говорили – они просто возникали – и всё. Что-то же должно быть. Задним числом их накрывало понимание, чтобы из этих кусков соткать неделимую жизнь. Возможно, об этой вторичной видимости прозрачной основы, выраженной картинками житейских воспоминаний, говорил Платон, когда объяснял о фрагментированности ума.

Утром появился ответ Глеба. Он написал номер телефона человека, с которым я теперь должен контактировать. Ну, да – учредитель и водила. Понимаю. Спасибо большое за участие. Менеджера звали Дмитрий. Отчества, по-видимому, Глеб не знал. Я набрал номер. Он отозвался. Я представился, и сказал, что звоню от Глеба Олеговича. Спросил, где мне можно взять тару для иван-чая. Чтобы у него было время подумать, начал рассказывать о проделанной работе. Закончил на том, что теперь мне нужны мешки, и скоро понадобится машина с деньгами и человеком. Дмитрий на это ответил, что мешки мне можно было бы подвезти в город, но я должен подписать бумагу о материальной ответственности, и, поэтому, нам нужно будет встретиться на работе. Ладно. Я был готов к тому, что что-нибудь всплывёт такое. Спросил, можно ли встретиться сегодня. Он ответил, что можно ближе к вечеру через перезвон. А раньше у меня по времени и не получалось. Я дал добро. Немного времени у меня было, и я пошёл заправляться на кухню тем, что оставила мать. Там был густой суп и рис с сардельками. Этого должно хватить на весь день. Денег теперь у меня не будет долго. Родители, конечно, дадут, если что, но брать у них совсем не хотелось. Не тот возраст. Я никогда не шиковал, а сейчас придётся жить совсем экономно. Ну, да, я привык. Другой жизни не видел. После завтрака-обеда-ужина посмотрел на свои куклы. Давненько я ими не занимался. Куклы больше не вызывали у меня напряжение. Я чувствовал их рабочее состояние, но теперь между мной и ими не было разницы. Я уже не был ограничен на столько, чтобы чувствовать, что бы то ни было, как инородное и пугающее. Теперь я боялся осознанно. Понимал, чего я боюсь, и, каковы причины. Как я увидел мельком, существуют другие уровни восприятия, в которых может быть что-то инородное и пугающее, но в моей бытовой жизни такого уже не было. И это радовало. Я попрощался с куклами, и пошёл в сарай заводить мотоцикл.

Дорога меня завораживала всегда. Я за рулём четыре года, да и то – сезонами, так что впечатления у меня всегда свежие. После монолога Платона, вместо того, чтобы крутить в голове варианты будущей встречи, наслаждался природой. Не специально. Платон опять не сказал ничего из того, чего бы я ни знал. Читая в инете популярные научные статьи, я был периодически обескуражен тем, что «оказывается», и – дальше по тексту. Эти «оказывается» были везде: в технике, в фундаментальной науке, психологии и истории. Когда давали очередную нобелевскую премию, то оказывалось, что в половине случаев в мире всё устроено по-другому. Тогда, отчего у человечества такая святая вера в науку? Разве не понятно, что, до нового открытия все всем скопом верили в провозглашённую ранее чушь? Открытия науки дают человечеству удобства, и за это оно закрывает глаза на все домыслы и слухи, которые ему даются в нагрузку к удобствам в виде научного мировоззрения. Я ехал, и видел то, что есть, не обременённый никакими знаниями.

Перед въездом в город я позвонил Дмитрию. Предупредил, что я на окраине города. Он сказал адрес и объяснил, как доехать.

Офис у них был вполне пристойный. Фабрика, как я понял, была за городом, а это был выносной редут. Народу у них, как в магазине. Дилеры, такие же, как я, заготовщики, химики. Дмитрий вышел ко мне на улицу. Поздоровались, и я спросил, как технически будут обстоять дела с машиной. Во сколько стартуем из нашего города. Мне нужно было рассчитать по времени маршрут, и объявить людям, когда я буду к ним заезжать за сырьём. Обмениваясь вопросами и мнениями, мы увидели и услышали друг друга. Таким образом, познакомились, и Дмитрий пригласил меня к себе в кабинет. Мы прошли мимо людей и вошли в небольшую комнату, в которой стояли стол и шкаф. Я достал паспорт, а он бланк. С его помощью стал заполнять бумагу. Пока я одолевал цифры и буквы, Дмитрий собирался с мыслями для инструктажа. После заполнения он начал говорить.

– Как ты видишь, заготовители каждый вечер сдают нам наличные. Операции с безналом невозможны, так как в деревнях нужны купюры. По просьбе Глеба Олеговича деньги тебе будет возить водитель. Соответственно, будешь заставлять расписываться сдавших людей в таблице, а саму бумагу будешь отдавать водителю вместе с остатком денег. На фабрике есть промышленные весы, и оттуда будут к нам приходить данные об общем весе сбора, которые будут у нас сличать с оплатой.

– Понятно. А если этот водитель меня за что-то невзлюбит или захочет занять моё приготовленное место, то по дороге мешки запросто могут исчезать, и ничего не докажешь.

– Сдающие-то, расписываются за свои килограммы.

– Две – три неувязки из-за нестыковок, дополнительная работа для бухгалтерии – и полечу я от вас кубарем, прав я или нет. Люди перерабатывать не захотят – и они в этом правы.

– Тебе ездить к нам и обратно нереально. У нас тут общежитие для своих есть. Можешь оставаться.

– Так. Надо подумать. Работа не завтра начинается. Пока нужно узнать, сколько человек готово работать. Я, тогда, в ближайшие дни, позвоню. Работать буду у вас точно.

Напомнил о мешках. Мы пошли в хозчасть. Мне выдали мешки, я расписался, засунул все выданные в один мешок, поблагодарил, попрощался и вышел на улицу.

Такого с Давыдовым еще никогда не было. Горячий, порывистый, улыбчивый, скорый на веселое, острое слово и дружеское участие, он совершенно переменился: сделался вялым, молчаливым, начал сторониться общества своих новых приятелей и сослуживцев. Денис потерял вкус к еде, а ночами, кстати, довольно зябкими в этом знойном краю, почти не спал – либо бесцельно бродил в окрестностях лагеря, либо, накинув на плечи бурку, сидел где-нибудь в укромном месте, вглядываясь неподвижным невидящим взором в зыбкую темноту, и беспрестанно курил маленькую черешневую трубку, купленную у проворного и говорливого болгарского маркитанта. Переменился он и внешне: обычный румянец его исчез, лицо потемнело и осунулось, а глубоко запавшие карие глаза потеряли присущую им живость и веселый блеск.

То, что с его адъютантом творится нечто неладное, первым заметил Багратион.

– Уж не хворость ли какая у тебя, брат Денис? – спросил он заботливо. – Вон и с лица спал, да и ходишь ровно в воду опущенный. Или, может, я тебя чем обидел, сам того не приметив? Ты уж скажи прямо, эдак-то всегда вернее.

– Да что вы, Петр Иванович, какая может быть обида? Вашим благорасположением я всегда доволен и дорожу им более всего на свете. Да и хворости вроде бы нету никакой. Вот душу что-то томит и изводит, а с чего – и сам не пойму. Жизни своей не рад, не токмо службе. Ей-богу, как на духу говорю, о том нынче даже помышляю, что, может, следует мне армию окончательно покинуть да уехать куда глаза глядят…

– Вон как… Ну тогда понятно, – мягко и успокоительно произнес князь. – Это случается, особливо по молодости. По себе знаю. После очаковской осады, штурма да рукопашной резни в сей крепости со мною нечто схожее было. Виктория славная – все радуются, а мне на белый свет смотреть тошно. Как лег в палатке пластом, так и лежу, будто закаменелый. Ежели бы не заботы друзей-товарищей да Александра Васильевича Суворова, но знаю, что бы со мною и сталось. Тоже армию оставить помышлял… Такое, как мне лекарь объяснял, от горячности да впечатлительности проистекает. Телом вроде бы ты и крепок, а душа устает, как бы перегорает. И укрепить ее сызнова может покой да смена впечатлений. То же, пожалуй, и с тобою нынче происходит. Снежные марши с авангардом Кульнева, как я полагаю, тебе не даром достались.

Ехал домой с настроением, как дерьма нажрался. То, от чего увиливал, само ко мне пришло. На старую работу дорога закрыта. Другой в городе нет. Впрочем, если организовать работу через день, то можно и дома бывать… пока на дороге льда нет. Во, влип. Расклад такой, что даже, если с водителем будет всё в порядке, то руководителем будет он, так как я в этой ситуации лишний после создания структуры. Я буду при нём, а не он при мне. Дело не в том, кто главный, а в том, что надо мной будет всегда висеть увольнение. Платон и Евдокия. Если работа будет через день, то видеться смогу, если только припрёт. Телефоны есть. Начал склоняться в сторону общаги. Люди увиливают от жизни. Можно – или жить, или увиливать. Увиливают почти все. Жизнь вымывает и разрушает старое, а увиливающие закручиваются в натаптывании своего пространства, сотканного из прошлого: из того, что им дорого, из того, что можно просчитать наперёд. Вместо того, чтобы жить, они начинают воевать против жизни, отстаивая своё старое пространство. Жизнь течёт, не останавливаясь, поэтому ни у кого не хватает сил на что-то ещё… Я так не хочу. Я буду жить. Как говорил Наполеон: «главное ввязаться в драку, а дальше будет видно». Остановился. Мимо проезжали машины. Позвонил Дмитрию.

– Приветствую ещё раз. Я буду жить у вас в общежитии. За пару дней решу вопрос с людьми, и буду переезжать. Что для этого надо? Он мне перечислил. После принятого решения спала тяжесть. Жить… жить… жить… – вертелось во мне. Дома выяснилось, что я от переживаний и дороги опять устал. Что-то я делаю не так. Много затрачиваюсь. Надо сказать, родителям о переезде. Что с собой брать? Зимнее, пока, не попру. Посуду, постель, комп. Его можно не распаковывать, пока не обживусь. Куклы брать рискованно. Можно взять только безликую. Ладно. Пока буду мотаться по деревням, само в голове уляжется. Надо поговорить с соседом, чтобы довёз на машине. Попил чай. Заснул с головой, прокручивающей детали переезда.

20

В деревнях встают рано. Ехать можно в любое время. Нужно предупредить родителей о переезде. Мы друг друга любим, но стиль общения сложился в перестройку, когда есть было нечего в буквальном смысле, и каждый пытался заработать где только можно, и, сколько давали. Отец уезжал в город, а мать брала меня с собой стоять в лотках, когда в город приезжал неизвестно кто торговать неизвестно чем заграничным. Для меня маленького она брала туалетную бумагу, и держала за руки в то время, когда я испражнялся. Вот эти стиснутые зубы до конца не разжались до сегодняшнего дня. Все мы друг друга ощущали, и переливать из пустого в порожнее, что сказала Маня Ване, как-то, считалось лишним. Матери, конечно, по-женски хотелось пообщаться для обмена энергии, но у неё была отдушина на работе, и она чувствовала меру. Сейчас отец спал, и поднимать его только для того, чтобы сказать ему фразу, я не собирался.

В деревнях ходил по домам, и отдавал мешки каждому, кого встречу, с учётом тех, кто ещё мог участвовать в моём деле. Потратил весь день, из-за того, что некоторые деревни были пустыми. Коровы, козы, покос, ягоды. Съездил искупался, и сделал второй заезд. Всех предупредил, что приеду за день до начала приёмки и скажу. к какому времени подносить сырьё. Когда выехал на основную дорогу в зону доступности сигнала, позвонил Дмитрию и спросил у него, когда можно заезжать на жительство, и об оформлении на себя машины. Ну, вроде бы, всё. Завернул в деревню к Евдокии сказать, что жить теперь буду в городе. Евдокия опять встретила чаем. Ощутил к ней теплоту. Не знаю, как она относилась ко мне, но я стал считать её подругой. Травяной чай расслаблял. Это, с моим переездом, было вовремя. Личных вопросов я ей не задавал: обязательно наткнёшься на какую-нибудь дрянь.

– А вы всю жизнь проработали фармацевтом? – чтобы заполнить молчание, спросил я.

– Как отучилась, так профессию и не меняла. Муж был. Всё пытался быть главным. Как ему казалось, это у него не получалось. Сам себя измучил. Потом встретил, какую хотел. Сын закончил третий мед в Москве. Уехал из страны. Сейчас у него там семья. Пишет, фотографии внуков присылает. Я сказала, чтобы денег не высылал: мне одной и так хватает.

За фотографиями не полезла. Понимала, что это для меня чужие люди. Проницательная.

– Оказалось, что мне нравится такая жизнь, как сейчас. Скажу травке, что у всего есть свой срок. Что она принесёт пользу. Без этого не рву. Трава – она всё понимает. Компании мне не нужны. Есть Платон. Ещё люди. Поддержать друг друга сможем всегда.

Я видел, что она говорит не для того, чтобы вызвать жалость. Была тугая струя, частью которой она являлась. Ей не было скучно с миром. Для неё никогда не повторялся вчерашний день.

Вечером, наконец, все были в сборе. Отец ещё не ушёл, мать ещё не легла. Я им сказал, что по новой работе переезжаю в город, и пошёл ужинать. Такую очерёдность я выбрал специально, чтобы, по мере возникновения вопросов, у них было бы время их задать. Первой пришла мать. Спросила, что я с собой возьму. Я ей всё обстоятельно стал перечислять. Это время нам было нужно для того, чтобы видеть и впитывать друг друга. Вслед за ней пришёл отец. Спросил, чем я там буду заниматься. Я так же обстоятельно стал ему рассказывать о повышении, относительно старой работы, и о возможности будущей учёбы, если не выгонят и не обманут. Я знал, что отцу радостно всё это слышать, и что он сейчас всё передаст матери. Оказалось, что у Евдокии было прошлое. Её прошлое на неё не давило. Пожалуй, это был первый человек, который воспринимал события жизни, как выстрелы хлопушек, в которых после хлопка ничего не оставалось. У нас в семье было по-другому, но, похоже. Прошлое определило тип отношений, но не затронуло сердцевину.

Рано утром пошёл к соседу, пока он был дома. Как-то так получалось, что планировал я одно, а происходило всё быстрее. В планы я закладывал страх. Из-за него же, всё совершал с максимальной плотностью движений. Отсюда усталость: не было доверия к жизни. Сосед пенсионер подрабатывал на своём жигуле, где только можно. Брался за любое, поэтому ловить его нужно было заранее. Спросил его, когда он сможет перевезти меня в город. Сказал, что сегодня. Сегодня я не мог, и договорился на завтра. Расценки до города мы знали оба. Опять сел на мотоцикл и поехал по деревням ставить в известность, что машина придёт послезавтра. В дороге, когда уже точно Дмитрий должен был быть на работе, позвонил ему и сказал, что завтра приезжаю, и что мне завтра же будет нужна машина, так как послезавтра я поеду за первой партией сырья. Он мне ответил, что я должен буду заехать за ним, он мне напишет бумагу, и вместе мы поедем в общежитие. Дальше, всё было проще. Я уже начал узнавать деревни, и мне осталось только познакомиться с людьми. К вечеру был дома. За час всё мне нужное рассортировал и упаковал. До сна оставалось ещё несколько часов, и я пошёл попрощаться с Платоном.

Создавалось впечатление, что у Платона настроение не меняется никогда: лёгкий позитив в любую погоду. И, было похоже, что общение для него – это повод проветриться во дворе.

– Чем меньше сомневаешься, тем больше сил сохраняешь – сказал он в ответ на мою историю с переездом.

– В конце концов, не бывает плохих ролей – бывают плохие актёры. Когда паруса надуты, двигаешься вместе со временем. Когда много раз примеряешься, то застреваешь на пристани.

– Платон Игнатьевич, вы бы не могли говорить попроще для дураков?

– А что непонятного? Я, просто, обобщаю. Если бы ты из-за страха стал мешкать, то тебе дали бы этого водителя, и ты бы остался вечно на побегушках. Если бы ящик с куклами пылился у тебя в углу, то твоя партия могла бы проиграть на выборах, свернуть точку в нашем городе, и ты бы не разговаривал сейчас со мной. Возможность развития есть всегда, но неизвестно, каким бы путём ты тогда пошёл, и сколько это заняло бы времени. Хотя, в принципе, и сейчас неизвестно, что происходит. Главное, поймать струю. Не в смысле – удачу, а ощутить свежий ветер. Не сопротивляться от страха, когда тебя несёт. Повезёт тебе или нет – ты всё равно ощутишь единство с миром, и, в этом смысле, придёшь к полноте. Ты же видишь Евдокию. Повезло ей в жизни или нет, сказать сложно, но, что она полноценна, и радуется всему, что приходит – это точно.

– Вы имеете ввиду внутренний результат?

– Конечно.

– С этой стороны я ситуацию понимаю, только она проговаривается другими словами.

– Это нормально. Ты человек своего типа, вырос из своих жизненных обстоятельств, читал свой набор книг. Ощущения кодируются твоими привычными образами. Что у нас в наличии есть, тем и пользуемся.

– Мы по-разному видим – вы хотите сказать?

– Сложный вопрос. С одной стороны, мы все связаны силовыми линиями общего восприятия хомо сапиенс. С другой стороны, сколько папуасу не объясняй, что такое лёд, он всё равно себе своё напредставляет. Рассудок не умеет придумывать новое. Он может дробить старое, и из обломков составлять непривычное. Думаю, главное не это. Образы вторичны. Есть общее для всех, которое до образов. В нём-то мы едины. Папуас не может представить, какой на ощупь лёд, эскимос не знает боль от укуса паука. Это не перечёркивает главного: мы друг от друга не отличаемся до того момента, пока не появляются образы. Сейчас это не имеет значения. Мы друг друга понимаем, и хорошо, что не идём на поводу у рассудка.

Я опять ощутил полёт, когда тебе ничего не мешает, не дробит, не сомневается, не противопоставляет, не выделяет одно за счёт другого. Как головокружительная скорость под водой или безопорное падение в вакууме. Двигаться со скоростью времени – это стоять на месте. А-а-а! Двигаешься вместе со временем, когда паруса надуты! В машине-то не двигаешься, а машина мчится. Он специально разрушает моё знание, чтобы старое вперёд не вылезало.

– Ну, я вижу, что ты понял. Успехов.

– И вам спасибо. Буду заезжать.

– Не сомневаюсь.

21

С моря подул тугой влажный ветер, который приволок с собою густую, стелющуюся понизу облачную пелену. Она на глазах темнела и тяжелела. И вдруг разом повалил снег, да такой, какого Денису Давыдову давно не приводилось видывать. Это был поистине какой-то обвал, белое небесное низвержение.

Буквально за четверть часа густым снежным слоем чуть ли не в пол-аршина обросли артиллерийские фуры и зарядные ящики, а лошади и ездовые стали похожи на потешные снежные изваяния в Замоскворечье на масленицу.

Обоз какое-то время по инерции двигался. А потом стал окончательно.

– Попробую далее ехать, – высказал свое решение Давыдов.

– Да куда ж в такую-то непогодь? – изумились артиллеристы. – Долго ли с дороги сбиться? Опять же и к неприятелю угодить можете, время-то военное, сами знаете. Что судьбу-то испытывать?..

– Нет, решительно еду. Возок у меня легонький, коли застряну, плечом подтолкну.

Потом через какое-то время вроде бы чуточку пообвиднелось, и снег хоть и продолжал сыпать, но уже не с такою неистовой силой и густотой.

Так и добрались до финской почтовой станции Сибо.

Здесь Давыдов решил напиться чаю и дать краткий роздых лошадям, поскольку на сменных надеяться никак не приходилось. Смотритель в толстой вязаной шапке с козырьком на все вопросы и просьбы что-то мычал, качал головою и разводил руками. То ли вправду не знал русского языка, то ли прикидывался, каналья.

Поняв, что толковать с ним бесполезно, Давыдов прошел в горницу. В отличие от русских станций, пропахших кислыми щами и самоварным угаром и непременно увешанных тронутыми мухами лубочными картинами, изображавшими «Похороны Кота Тимофеевича мышами» и «Взятие Очакова», здесь было подчеркнуто, даже вызывающе чисто.

За опрятным столом, на котором стояло с полдюжины порожних чашек, скинув на диван подле себя шинель, сидел молодой пехотный офицер с округлым лицом, на котором совершенно отчетливо отражалось отчаяние.

– Слава тебе господи, наконец-то своего брата русского вижу! – воскликнул он, порывисто вставая навстречу. – Меня этот истукан-смотритель окончательно доконал. Ничего из него выжать не могу, даже слова вразумительного… – И разом спохватился: – Позвольте представиться, господин штабс-ротмистр, поручик Архангелогородского полка Закревский Арсений Андреевич, адъютант графа Каменского.

Утром к началу работы мы с соседом подъехали к конторе фабрики. С её двора разъезжались УАЗы. Зашёл к Дмитрию. Он взял мой паспорт, заполнил бумагу и поставил печать. Вышли на улицу.

– Ты скажи водителю, чтобы он ехал за нами – сказал он.

Я передал предложение. Дмитрий подошёл к нам с водителем, и объяснил, как доехать до места, если он нас потеряет в дороге. Я сел к Дмитрию, и мы поехали.

Двухэтажное здание на окраине города было вполне приличным. Перед ним я увидел остановку. Мы все доехали без проблем. Я перенёс свои вещи из машины к подъезду, и мы отпустили водителя.

– Тебе в ближайшее время нужно сделать фотографии на пропуск. Спросишь на входе у людей, где здесь в округе делают.

Пока я перетаскивал вещи с улицы в фойе, Дмитрий выяснял, где мне поселиться. Место для меня оказалось на втором этаже.

– Тут приглашённые химики и технологи живут. Ты один тут такой менеджер будешь жить.

Дмитрий имел ввиду – «по знакомству». Бабушка за столом у входа спросила, как меня зовут, и дала мне ключ. Я представился. Попрощался с Дмитрием, и стал переносить вещи в отведённую комнату. Комната была на двоих. Дверь в душ и туалет. Вообще – отлично. Вот, что бывает, когда идёшь по струе. Ха-ха. В комнате общий стол. Два стула. Шкаф. С одной стороны, у каждой кровати тумбочка, с другой – столик. Завтра же везу комп: дверь на ключе. Ну, совсем не предполагал такое. Вышел в коридор. В конце коридора было какое-то расширение. Как и догадывался, здесь находилась кухня. Здоровенная раковина, две плиты, два холодильника. В один из них заглянул. Еда в целлофановых пакетах. Записок в них с фамилиями не было. Думаю, все уже знали, кто в какое место ставит свои запасы. Вернулся в комнату. Надо бы купить кипятильник. Вся необходимая посуда есть, так что, пакетиковая вермишель и что-нибудь к ней – и можно вообще не толочься на кухне. Хорошо-то как. Ближайшие задачи: фото, цены в магазинах, рынки. Вышел, закрыл на ключ дверь, спустился вниз.

– Скажите, пожалуйста, – обратился к бабушке – здесь где-нибудь можно по близости сфотографироваться?

Бабуля вышла со мной на улицу, и стала показывать руками, как я должен идти и куда заворачивать. Её комментарии расходились с попыткой показать маршрут, поэтому я запоминал её движения рук.

– А, где здесь народ еду покупает? – задал я последний вопрос.

– Да, кто где. Это тебе надо самому ходить и запоминать. Кому, что нужно.

У меня осталось одно дело – рабочая машина. Весь день был впереди, поэтому я, не спеша пошёл искать фото, в показанную мне сторону. Окраина города такая же, как и у нас: сталинские дома и хрущёвки, но настроение места было другое. Я был в армии на учебке, в части, прожил у нас – везде настроение мест было своё. Сейчас оно тоже не было похоже на другие места. В этих настроениях разных мест не было человеческого, и определить, поэтому, человеческими словами возникающие ощущения тоже было нельзя. Энергия, что ли, везде была своя. Я ходил, как в лесу, впитывая новизну места. Рабочий день. Прохожих мало. Пару раз спросил, как найти фотоателье. Дошёл и сфотографировался. Запомнил адрес. Назвал месторасположение нашей конторы у фотографа, и спросил на чём можно доехать. Услышал объяснения, и пошёл дальше исследовать новое жизненное пространство. Как же хорошо сменить натоптанный бег по кругу на что-то новое. А я, как старый дед, держался за полупридушенную синицу в руках. Что же к старости-то будет?

Доехал без приключений, позвонил Дмитрию, и спросил, к кому мне обратиться по поводу машины. Он предложил мне подойти к нему, что я и сделал. Мы вышли с обратной стороны здания, Дмитрий позвонил начальнику гаража, и мы стали ждать. Подошёл дядька. Дмитрий меня ему представил и ушёл к себе. Начальник показал мой уаз-буханку, и мы пошли оформлять на меня машину. Оформили быстро, и на вечер я стал предоставлен сам себе. На выходе из конторы спросил, в каком направлении находится общага, сориентировался, как в лесу, по солнцу, и пошёл исследовать магазины. Цены, приблизительно, были такими же, как и у нас. Купил по дороге кипятильник, походной еды, и, удовлетворённый, пришёл в свой новый дом. На входе сказал бабушке, что сфотографировался, и скоро у меня всё будет, как у всех. Я заговорил с ней для того, чтобы она быстрее меня приняла за своего, и в отношениях бы исчезла лишняя формальность. Когда поднялся на этаж и подошёл к двери комнаты, услышал, что в комнате кто-то есть. Открыл дверь, и увидел парня моего возраста. Может, чуть старше. Парень в одних трусах делал зарядку. Увидев меня, он прервался и поздоровался. Я назвал своё имя, и сказал, что буду теперь в его комнате жить. Он ответил, что мы тёзки, и его зовут тоже Саня. Мне было ближе «Саша». Я так представлялся, и меня так называли все, кто меня знал. Но – не принципиально. Саня меня спросил, кем я буду у них работать. Я ответил, что буду ездить за иван-чаем. Видя его молчаливую реакцию, объяснил, что создал новую ветку для сбора сырья, и, может быть, буду работать зимой, если уговорю заготавливать новые позиции товара.

– А-а, ты человек инициативный – заметил он.

– Ну, да. Жизнь припрёт – и не так ещё закрутишься.

Я стал примеривать кипятильник к распакованной утром посуде. Подходил ковш. Краем глаза увидел, что Саня опять зашевелился. Судя по фильмам, он делал что-то похожее на кунг-фу, но щедяще: без прыжков и выдрючек.

– Это что?

– Цигун. Китайская гимнастика. После работы освежает, а на ночь рискованно – можно не заснуть.

Я пошёл с ковшом в санузел, налил воды и, вернувшись, поставил его на тумбочку. Засунул в него кипятильник, и воткнул вилку в розетку на стене над тумбой. Саня, то ли закончил, то ли прервался из-за моего присутствия. В ковше на поверхности воды появились первые пузырики. Я начал освобождать от обёртки корейскую лапшу. Саня тоже вытащил из тумбы большую пивную кружку, и пошёл с ней в душевую. Ага, не один я такой отщепенец. Когда он вернулся из душевой и поставил кружку, то тоже вытащил из тумбы кипятильник. засунул его в воду и подключил к розетке.

– А ты кем работаешь? – спросил я.

– Пока – технологом. Я учусь на заочном.

– Служил?

– Служил.

– А почему здесь живёшь? Ты не отсюда?

– Я, как в гостинице, живу. Узнал, что места пустуют, а у меня ещё брат и сестра. Плачу чуть больше остальных. Ты же тоже коммуналку будешь компенсировать.

– Это понятно.

Город, не город – везде хорошо, где нас нет. Похоже, парень был без вывертов.

– Если у меня здесь получится, то тоже буду поступать.

Я не обязан перед ним отчитываться в своих планах, но желание быть на-равных было сильнее меня.

– Куда собираешься?

– Пока не знаю. На исторический или в социологию.

– Социология востребованней.

– Я тоже так подумал. История в социологии тоже нужна.

Вода в ковше закипела. Я вытащил кипятильник и положил в воду два брикета лапши.

Добавил из пакетика масло со специями и накрыл ковш тарелкой. Достал колбасу. Стал её резать. У Сани тоже закипело. Он бросил в кружку какой-то мясной кубик и достал из тумбочки огурцы и хлеб.

– Вегетарианская еда с химическими добавками – пошутил он.

– То же самое – поддержал я. А рынок тут далеко?

– От администрации, где ты оформлялся, минут двадцать ходу. В выходные деревенские с машин торгуют.

– Ну, тогда мне проще у себя в городе заехать. Вообще-то у нас хорошо. Грибы, ягоды, рыбалка.

– Тут тоже есть куда поехать, только заводы гадят. А так – всё то же, что и у тебя. Только ехать надо. Час на электричке – и нормально. Фабрика почти за городом, так что не очень паршиво. Я тоже на природу езжу, физкультурой немного занимаюсь.

– А почему китайская?

– У неё – специфика. На работе всё на внимании, интеллекте – голова пухнет. А цигун возвращает энергии на место. Ты слышал, что физическое тело у человека не единственное?

– Ну, да: йога, чакры.

– Здесь не совсем так, но, в принципе, похоже. Упражнения возвращают структуру в естественное положение. На ютюбе есть репортажи, где мастера на расстоянии воздействуют на окружающих. Это, как раз, следствия цигуна. Экстрасенсорика, бесконтактный бой.

– А ты умеешь?

– Нет. Я не так давно стал этим заниматься.

– Ну, воздействия на окружающих не только в твоём цигуне есть.

– Похоже. Но, цигун меняет восприятие самого себя и окружающего мира – а это ценно.

– Изменения восприятия заложены в человеке. Они не только от цигуна бывают.

Саня коротко на меня глянул.

– Бывают, но непредвиденно и хаотично. Вон, стакан влупил – и тоже – изменения.

– Необязательно стакан. Когда перестаёшь видеть так, как тебе внушали, тогда можно и по-другому всё ощутить.

Саня был заинтригован, но я не мог с ним говорить открыто. Приходилось импровизировать, избегая упоминаний о куклах, Платоне и Евдокии. Интересным образом, вынужденные формулировки многое проясняли для меня самого. Не будучи привязанными к конкретным жизненным ситуациям, они мне самому начали показывать новое мировоззрение, которое стало у меня проявляться. По ходу дела, я отметил пользу от такого нашего разговора.

– Что ты имеешь в виду? – «внушили».

– Ну, что ребёнка учат, как смотреть на мир, а потом ребёнок взрослеет, и сам начинает учить тому же своих детей. Если бы все вокруг умели летать, то и мы бы тоже смогли: у нас не было бы запретов. Человек не знает, что он может, а что – нет. Если твои мастера умеют воздействовать на расстоянии, то, значит – это каждый может, только людей воспитывают не так.

– Возможно, ты читал: на каких-то островах одна обезьяна стала полоскать еду в воде, чтобы песок в рот не попадал. Другие обезьяны это дело переняли, и, когда на том острове количество таких обезьян перевалило за какую-то цифру, обезьяны на соседних островах стали тоже мыть еду перед едой. Как я понял – ты об этом.

– Да. Все боятся, и идут по натоптанному пути. Делающих по-другому изгоняют или уничтожают. Знаешь почему? Потому, что они подрывают незыблемость реальности людей.

Ну, Сашок, ты даёшь! Ты ли это? Может, куклы в тебе говорят? Я улыбнулся. Саня это истолковал по-своему.

– Реальность у людей в разные времена была разная. В Индии одно, в Китае – другое, у нас – третье. Кастанеду читал?

– Слышал.

– Там вообще заворот, а для некоторых это было реальностью. Я их упражнения пробовал. Тенсёгрити называются. Бесполезно. Нужна общая струя. Без неё ничего не происходит. В цигуне понятней. Есть три центра. Энергию нужно накачивать в нижний. Есть свои нюансы, но направление понятно.

– Почему в нижний?

– Центр тела.

– Ну и что?

– Не знаю. И у Кастанеды, и у даосов это важная зона тела. Даосы – это такое мистическое течение в Китае. Лао Цзы – может, слышал?

– Слышал. Что толку?

– В цигуне не только упражнения, но и созерцания со вниманием на животе, и, вообще, на теле. Длинная история. Въезжать надо. У меня в холодильнике творог есть. Ты будешь?

– Не. Сейчас пройдусь перед сном, и – спать.

– Как хочешь.

Я вышел из комнаты, и пошёл на воздух уложить в голове новые впечатления. Широкий мазок акварели фонарей край тёмно-синего неба сделал многоцветным. Над головой уже белые зёрна звёзд создавали узоры. Сейчас я был гостем, которому рады. Уходящие и приходящие образы не выкрадывали меня из вечера. Невидимые мной люди в жёлтых проёмах окон двигались, следуя своим мелким бытовым желаниям, стояло небо, и всё это можно было охватить, только сбросив свою отдельность от этого вечера.

Новый приятель, который видит жизнь не как все, другое место, другая работа. Я, это, или не я? Сказать, что я себя изменил – соврать. Не было бы кукол – не было бы изменений. У Сани нет кукол, но он тоже выходит из механического следования магниту смерти. Парадокс: каждый борется за выживание и место под солнцем, но именно эта трата сил приводит человека к умиранию живого внутри, и подтверждением этого является физическая смерть уже ничего не осознающего человека. У меня – куклы у Сани – цигун, у кого-то – кирпич на голову: жизнь создаёт каждому условия для того, чтобы он мог выйти из механической безмозглости, но люди пугаются этих предложений. Ладно. Завтра новый этап жизни. Сейчас спать. Завтра посмотрим, какой будет урожай от моих усилий.

22

Будильник прозвонил коротко, так как я сразу по нему хлопнул, ориентируясь по звуку. Саня спал. Наверное, ему позже, а, может, ближе. Сходил налил в ковш воды, сунул в него кипятильник, и пошёл умываться. Пришёл, заварил кофе, и стал резать бутерброды. Неизвестно сколько ещё автобус ждать придётся. Делал всё собранно. Это я умею. Поел, оделся, взял на всякий случай паспорт и пошёл на остановку. День у меня не нормированный, так что спешить было глупо. Доехал за полчаса, как и предполагал. Ключи от машины у меня были, и я не от кого не зависел. Надо было взять казённые деньги и расписаться. В бухгалтерии я оказался первым. Служащих пришлось ждать. Показал паспорт, чтобы всё было быстрее, взял деньги, расписался и пошёл к машине. Машина завелась. Отлично. Вперёд, за приключениями.

Мне всё равно нужно было ехать через наш город. Заехал к себе, попил чайку с мамиными сырниками, и поехал дальше. Один и тот же маршрут по деревням пришлось проехать два раза: народ не сгруппировался. Семь мешков для первого раза – вполне прилично. Во время расчёта с людьми спрашивал, нужно ли завтра приезжать. Оказалось, что нужно. Люди увидели материальное подтверждение своих трудов, и сбор растений им, пока, не опротивел. Обратно ехал, никуда не заезжая: поджимало время. Возврат оставшихся денег, поездка на фабрику, на складе обмен наполненных мешков на пустые, взвешивание травы, возврат машины к конторе, свобода. Ну, что ж, муторно, но не сложно. Фиксированная часть зарплаты должна идти в любом случае, так что выжить должен. Ведомость о взвешивании при мне.

В общагу ехал на автобусе. Из-за множества мелких дел, пока не понял, устал я или нет. В голове крутились фрагменты моей дневной деятельности, но это ещё не означало, что я устал. Улягутся. Когда вышел на своей остановке, на меня наконец-то снизошло умиротворение. Пошёл на охоту за дешёвыми продуктами в ближайшие магазины. Интересно. Целлофановый пакетик, походная еда со свежими овощами – красота. Как говорится: «жизнь налаживается». В комнате Сани не было. Соорудил себе ужин. Поставил на столик компьютер. Флэшка провайдера обязана была работать, поэтому я особенно не переживал. Так. Цигун. На ютюбе китайцы показывали упражнения. Ел и смотрел. Переводчик говорил о дыхании, которое очень важно. Верю, если они уже тьму лет этим занимаются. Внешне не сложно. Балет Лебединое Озеро. Некоторых в конце ролика после упражнений начинало трясти, и на этом ролик заканчивался. Как я понял, это считалось высшим пилотажем – прохождением долгожданной энергии. Чем только люди не тешатся. Надеюсь, эта трясучка помогала им стать умнее. С этим было понятно. Набрал: «даосы». Пошли мудрецы-учителя. Их высказывания были приблизительно о том, что я уже испытывал. Тогда, зачем цигун? Без него – никак? «Большой небесный круг», «малый небесный круг», другие виды работы со вниманием. Конечно, любопытно. Я попробую, но не сегодня. Пришёл Саня. Обменялись приветствиями. У него в руке был пакетик похожий на мой – стиль жизни диктует. Тут же занялся ужином.

– Это вы столько работаете? – спросил я.

Саня отрицательно помотал головой – с тренировки. Один китаец ведёт.

– Я тут про цигун посмотрел. Чего-то, каждый – кто во что горазд.

– Много школ. Дао, буддизм, да ещё внутри них разные течения. Плюс, в каждом клане свои примочки.

– Если всё разное, значит – это физкультура.

– В этом всём основное – тренировка сознания. Этого нигде не увидишь. И никто тебе в роликах об этом не скажет. На Востоке сила и сознание нераздельны, поэтому, гоняя энергию, ты чистишь сознание.

– В христианстве тоже святые есть. Без физкультуры.

– Не спорю. Это один из путей.

Саня занялся ужином.

На следующий день после приёмки травы остановился у моста. Ну, что же, поэкспериментируем. Сел на берегу за кустами так, чтобы проезжающие по мосту машины не отвлекали от эксперимента. Стал наблюдать за низом живота, глядя на воду. Сколько раз в детстве я убегал от школы и выяснений отношений с ребятами в такие уединённые места. Природа принимает тебя любым: схватил ли двойку, получил ли по физиономии или случайно разбил мячом стекло. Для природы нет победителей и побеждённых. Она окутывает собой любого, кто ей доверится. Опять я в своём мире. Как я понимаю Евдокию… Окружающее сквозь кожу залило меня собой. Думаю, такое состояние знакомо каждому, только, обычно, внимание подхватывают незаметные фантазии и уносят, куда им заблагорассудится. Но сейчас внимание было приклеено к низу живота. Наплыв внешнего от этого становился плотнее. Загустевал, что ли. Восприятие становилось похоже на то, каким оно было, когда его вызывали куклы. Те же шишки, только в профиль. Нюансы, конечно, есть, но движение от частного к общему сохранилось, и ещё я потерял центр всего этого. А без центра, идея внешнего и внутреннего растворилась, как будто бы её и не бывало. Когда смотришь обалденный фильм, то не помнишь про себя, кто это смотрит. Обалденность моего теперешнего состояния заключалось в том, что функцию драматизма фильма взяло на себя время. Пейзаж не менялся, но время показывало его постоянно заново,.. или сам пейзаж себя всё время показывал заново. Так вернее. Неподвижность всего была обновляемой, вот в чём фокус. Не нужны были мысли, фантазии, воспоминания – фильм реальности всегда показывает свою непредвиденную новизну. Я встал, дошёл до машины, сел за руль и поехал.

Дорога с работы не утомляла. До предполагаемых двадцати мешков я, пока не добирал, но буду добирать в ближайшие дни точно. Размышления покрывали свежесть восприятия, не скрывая её. Таким бы жить всегда. Такими были Платон и Евдокия. Здорово. Всё мистическое и непостижимое вырастает из нашей повседневной жизни. Не надо увиливать от вопросов в придуманную очевидность, и – всё. Ничего не надо делать – сама жизнь приведёт куда надо, если ты будешь давать ей всё показывать прямо – без посредников и толкователей в голове. Как же мы привыкли вилять. Ни одного прямого ответа. Все честные ответы связаны со смертью, поэтому и начинается «суета под клиентом». Жизнь без смерти – ложь. Но каждый пытается увидеть жизнь без смерти, и, поэтому дурачит себя и других.

Порядок действий в конце работы больше не требовал у меня повышенного внимания. Всё начало входить в своё новое русло.

23

Август был в разгаре. Работа наладилась. Как и планировал, перешёл на работу через день. Трава за сутки не успевала закиснуть, и претензий на фабрике не было. О работе через день предупредил Дмитрия, аргументируя это экономией бензина. Мешков получалось за два дня под тридцать. Народ въехал в выгоду, и понимал, что лето заканчивается. Спросил Дмитрия, можно ли мне стартовать на работу не из гаража, а из дома. Он мне ответил в том духе, что можно, но платить за угон и ремонт, в таких случаях, я буду из своего кармана. Он понимал, что зарплата у меня будет тем больше, чем больше я привезу сырья, так что лишних вопросов не задавал.

После утряски бытовых вопросов, выдохнув, решился на дальнейшую реализацию своих планов. Заявление кандидата на выборы подаётся за шестьдесят – тридцать дней до выборов. Выборы в середине сентября. Виталий Аркадьевич должен уже активизироваться.

Сразу же по прибытии в Юхнов узнал Давыдов еще одну весть, которая его крайне заинтересовала. Оказалось, что где-то в уезде томятся в бездействии два казачьих полка, находящихся под началом предводителя калужского ополчения, отставного генерал-лейтенанта Шепелева, командовавшего, как тут же вспомнил Денис, в прусскую кампанию одно время Гродненским гусарским полком, где служил незабвенный Яков Петрович Кульнев.

Два полка, подчиненных Шепелеву, как сказывали, имели далеко не полный списочный состав, но все же были полками. И Давыдов, узнав про них, тут же вознамерился их заполучить и присоединить к своему отряду. Тогда можно было бы отваживаться и на более крупные схватки с французами. Только как сие исполнить? Зная характер генерала, Давыдов понял, что вырвать полки у него удастся разве что хитростью. И тут же для пользы дела на нее решился.

Он написал на имя Василия Федоровича Шепелева витиеватый рапорт, в котором сообщил, что, «избрав для своих партизанских поисков часть территории, смежную с губерниею, находящеюся под ведением его превосходительства относительно военных действий, он за честь почитает служить под его командою и за долг – доносить о всем происходящем».

Посылая с этим рапортом поручика Ахтырского полка, розовощекого и златокудрого, обладавшего к тому же веселым нравом и тонким остроумием Дмитрия Бекетова, Денис Давыдов, посвятивший его в свой замысел, наказывал:

– Изо всех сил, Митя, старайся, умасливай старика. Одно ему тверди, что мы-де французов бить окромя как под его доблестным начальством себе и не мыслим.

Почти следом за первым курьером был снаряжен к Шепелеву второй, который вез описание отрядных успехов и перечень отличившихся нижних чинов и офицеров сиспрошением ходатайства о наградах.

Вернувшийся Митенька Бекетов порадовал:

– Его превосходительство в восторге! Он тут же возмечтал, что мы действуем по его плану и он тем самым поражает неприятеля! Отряд наш, то бишь свой, генерал благодарит за службу.

Тут же был послан третий курьер с донесением, ради которого все и затевалось. Подполковник Давыдов сообщал, что спешно выступает навстречу двигающемуся в больших силах противнику, а посему покорнейше просит усиления казачьими полками, находящимися, подобно его отряду, под командою его превосходительства.

С неимоверной быстротой последовало строгое предписание генерала немедленно усилиться двумя казачьими полками. Давыдову только того было и надобно. Полки 1-й Бугский, состоявший из шестидесяти человек, и Тептярский, в котором насчитывалось сто десять казаков, поступили под его начало.

Из своего дома позвонил Валентину Геннадьевичу, и высказал желание заплатить членские взносы. Он ответил, что будет весь день на месте. Во время встречи поговорили на дежурные темы: как ему пишется, что нового. Я выжидал, чтобы задать нужный вопрос, но Валентин рассказал всё сам.

– Руководство одобрило желание этого Виталия Аркадьевича участвовать в выборах. Заявка подана, и сейчас на рассмотрении в комиссии. После одобрения кандидатуры мне придётся повпахивать – нужен положительный образ.

– Он бизнесмен. Наверное, нужно писать о том, что при победе на выборах он собирается создавать рабочие места в частном секторе. Я не вижу, чем ещё можно взять наш народ.

– Да, понятно! Только люди знают этого Виталия Аркадьевича, как облупленного.

– Наворовался. Хочет долги отдать. Осознал. Я бы на вашем месте написал, и понёс к нему на редактирование. Дело ответственное. Надо, чтобы командой.

Валентин скривился. Было видно, что общение с этим бандитом его не радует. Наверное, не простил Аркадьича за то, что тот его проигнорировал при вступлении в партию.

– Ладно. Посмотрим.

На следующий день на работу выехал из дома. Накануне рассказал матери о работе. Сказал, что справляюсь. Что, если не будет изменений, смогу прихватить ещё несколько деревень. Рассказывал в том ключе, что, мол, всё хорошо, и будет ещё лучше. Нужна же им какая-то моральная отдушина.

Весь день на работе репетировал в голове речь. Или пан, или – пропал. Самое скверное то, что я неожиданно добился того, чего я для себя хотел. У меня появилась работа, которая давала возможность учиться. Даже если не будет зимних сборов сырья, меня перекинут на другую работу, и какие-то деньги будут платить. В самом плохом варианте, смогу использовать общагу, как Саня, в качестве гостиницы, и работать где-нибудь в городе до следующего сезона. Зачем мне выполнять задуманное? Я нашёл учителей жизни, работу, перспективы. Могу я всё послать? Я не мог для себя решить вот что: куклы меня сделали наполеоном. Если бы я не пошёл на реальный риск, то ничего бы не было из того, что я сейчас имею. Ввязываться в большое для того, чтобы получить малое? Можно и так. Отомстят ли куклы? Не знаю. Евдокия сказала, что они вели меня к ней, когда я сымпровизировал предложение с работой. Я получил больше, чем просил. Сейчас будет больше? Но я не хочу больше. Я хочу, чтобы люди увидели хоть какой-нибудь свет. Наполеон проиграл, но я не Наполеон. У меня были другие причины. Мной не владели амбиции. Я не хочу хрюкать, поедая свой кусочек пирога. Даже, если этот кусок будет огромный, я не хочу быть огромной свиньёй. Не хочу быть отдельным и избранным. Мои учителя показали мне мир, и этот мир оказался одним на всех. Да, причём тут куклы! Я всегда был таким, но не было сил и понимания. Сейчас всё срослось. Довольствоваться отведённым загоном для скота: вот это жри, а вот сюда не смотри? В конце концов, ну, что я теряю? Свалю в другую область на пару лет. Могут и убить. Сколько раз в групповых драках могли убить – выжил же. Да, я боюсь. Отсюда вывод – репетируй роль.

К обеду следующего дня подошёл к дверям центрального отделения полиции. На проходной показал паспорт, показал удостоверение партии и сказал, что я к Юрию Викторовичу по конфиденциальному вопросу. Дежурный тут же позвонил: «Тут какой-то партиец пришёл. Хочет вас видеть». Выслушал ответ. «Да. Хорошо. Проходите. Последний этаж». Миновал фойе, как-то по-новому ощущая тело. Я шёл на встречу к главному полицейскому нашего города.

24

Поднялся на этаж. Постучался и открыл дверь кабинета. Юрий Викторович был бодрым человеком пенсионного возраста. Он был весь какой-то средний: среднего роста, средней толщины, со средними чертами лица на, среднего размера, голове. Вот на таких середняках и держится наша держава. Показал подбородком на стул.

– Присаживайтесь. По какому вопросу?

– По государственному.

Я объяснил кто такой Виталий Аркадьевич, как будто бы он его не знал.

– Дело не в том, что вор дискредитирует партию. Он сделает наш город своей дойной коровой – продолжал я – Виталий Аркадьевич подал заявку на выборы.

Я помолчал, чтобы Юрий Викторович уложил эту информацию в своей средней голове.

– Пока он частный бизнесмен, он вынужден делиться с людьми. По закону, или частным образом – его принуждают к этому обстоятельства.

Я опять помолчал.

– Если он станет главой, то всему живому в городе – конец… Всё, что сейчас как-то функционирует, он захватит и поставит своих людей… у меня здесь работают мать и отец, и я не знаю, какие у них возникнут обстоятельства, когда к власти придёт Виталий Аркадьевич.

Начальник эту информацию воспринял живо: пример с реальными людьми сделал мои слова ощутимыми. Он поменял положение тела.

– Я убеждён, что договориться будет с ним невозможно.

В глазах мента мелькнул скептический блеск.

– Поставьте себя на его место: вы получили власть над городом, а тут какой-то полицейский не даёт вам развернуться, постоянно ограничивает, вставляет палки в колёса. Что бы вы сделали, если бы были бандитом?

– Я на своём месте, и думать за бандитов не собираюсь. Вы, собственно, с чем пришли?

– Я пришёл вам сказать, что после прихода к власти он заменит всех должностных людей в полиции.

– Его возможности не распространяются на структуры государственной власти. У нас своя структура.

– У нас в государстве всё возможно. Я, по партийной линии, уже знаю такие примеры. Когда я был пацаном, мать была вынуждена работать продавщицей в лотках хозяев, открывавших свой бизнес в нашем городе. Хозяева тогда менялись каждые два месяца. Их крышевали так, что они не выдерживали поборов. Если этот вор сменит людей в полиции, то в городе вообще исчезнет работа, кроме ЖБИ, и цены будут такими, какие захочет поставить Виталий Аркадьевич.

– Что вы от меня хотите?

– Я человек местный, и знаю, что он проходил свидетелем по многим уголовным делам. Человек, находящийся под следствием не имеет права выдвигать свою кандидатуру на выборы. Как раз сейчас, его заявление находится на рассмотрении в комиссии. Как я понимаю, ещё неделю оно там будет находиться точно. Обвинение совсем не обязательно. Достаточно того, чтобы в этот период он находился под следствием.

– Пиши заявление. Я не знаю, осталось ли что-нибудь на него в архиве.

Я встал.

– Простите, но я, пока, ещё жить хочу. Всего доброго. Я вышел из кабинета… Неудача… Возможно, сейчас, пока я спускаюсь по лестнице, он ему уже звонит. Внизу записаны все мои паспортные данные. Вышел на улицу. От животного страха окружающее казалось розоватым. В сторону дома поехал на автобусе. Первый приступ страха прошёл. Остался только быстро работающий рассудок. Сошёл с автобуса, зашёл домой, взял ящик с куклами, вышел, сел в машину и поехал в общагу. Буханка больше ста км/час даёт с трудом. К счастью, довезла. В комнате сходу включил компьютер, засунул ящик в тумбу и набрал об управлении полиции города. Запомнил адрес и фамилию начальника. На выходе из общаги спросил местных, в какой стороне находится нужная улица. Сел в машину и поехал на поиски. Когда подрулил к подъезду, люди в форме уже расходились. Я быстро вошёл в здание, и спросил у дежурного, не ушёл ли ещё начальник. Дежурный в это время кому-то за моей спиной с улыбкой желал всего доброго. Потом молча кивнул на выходящую из двери фигуру. «Такого не бывает»: подумалось мне. Страх выключился, как лампочка. Я стал мягким и клыкастым, как большая кошка.

– Простите пожалуйста.

– Да?

– Буквально пару фраз – на моём лице расцвела улыбка – в нашем городе сейчас выдвигается в местные органы власти крупный бандит, а начальник полиции с ним имеет общие дела, и не хочет поднимать из архива его бывшие замятые дела.

Начальник слушал внимательно.

– Юрий Викторович…

– Ах, вот оно, что..

– Никого сажать не надо. Достаточно, чтобы человек был под следствием для того, чтобы комиссия отклонила его кандидатуру. Я житель этого города. Вступил в партию для того, чтобы попытаться улучшить жизнь людей, а моё партийное начальство одобрило желание этого бандита. Монополия бандита – это капец. На предстоящем переделе никто звёздочек не заработает, так как схватка будет между Юрием Викторовичем и Виталием Аркадьевичем. А то, что очередной полицейский чин оказался втянут в коррупционные разборки станет известно прессе… У нас руководитель ячейки профессиональный журналист. Он этим деньги зарабатывает. Нравится ему это, или – нет, он будет отстаивать бандита. Собственно, дело-то выведенного яйца не стоит. Было бы желание.

– Этот Виталий Аркадьевич может все яйца кому угодно переколотить, насколько я его помню.

– Вот, когда он войдёт во власть, он это и сделает. Простите, пожалуйста, за то, что задержал. Удачи вам на службе.

– Спасибо.

Я развернулся и пошёл к машине. Неопределённо… Поехал в общагу. По дороге купил овощей и пакетиковой еды. Колбаса лежала в холодильнике. В комнате уже был Саня. Я с лёту сказал:

– Привет. Можешь сегодня мне посвятить вечер? Мне очень надо. Нужно съездить ко мне в город и обратно. Я ничего криминального не сделал.

– Давай поедем.

– Я сегодня перенервничал. Сейчас отпустило. Жрать хочу – не могу. Сейчас бутерброды нарежу, и поедем.

– Не торопись. Я тоже перекушу. Едем надолго.

– Я тебе всё в дороге расскажу.

Мы приготовили себе еду, поели и вышли. Я закрыл дверь. В машине я сначала озвучил нашу задачу.

– В нашем городе мы подъезжаем к полицейскому участку, я тебе отдаю свой паспорт, ты его относишь дежурному и говоришь, что нашёл около остановки. Потом мы едем ко мне пьём чай и едем обратно. На следующий день я с работы, проезжая город насквозь, заезжаю в этот участок, пишу заявление об утере, надеюсь, они мне его возвращают, я плачу штраф, и живу дальше, как ни в чем, ни бывало.

– Как-то завёрнуто всё.

– Я ни с кем не делился этой историей потому, что боялся сглазить. История длинная. У нас в городе коррупционная монополия.

– Так сейчас везде.

– Мне пришло в голову разрушить эту компашку. Я, уж, не знаю у кого, где, чей племянник, но весь город, за исключением завода и копеечных дел, повязан людьми мента и бандита. Как только открывается что-то новое, это дело или перекупается, или уничтожается. Эти ухари не учли одну лазейку. Не так давно в нашем городе появилась новая партия. На неё никто не обращал внимания, а я, от безнадёги, обратил. Так как я любопытный и въедливый, то перешарил на компе, всё, что связано с хозяйственной деятельностью партий. Оказалось, что по своей структуре – это кооператив, который ещё поддерживается деньгами государства. Я вступил в эту партию. После получения партбилета я пошёл к бандиту от лица партии с предложением в неё вступить. Всё, что я ему говорил, было самодеятельностью и враньём, но статьи закона были правдой. Я их зачитал и сказал, что через партию есть возможность расширить бизнес за пределы региона. Это тоже, правда. Бандит на это клюнул и вступил, а, так как я через голову своего партийца оповестил об этом начальство в вашем городе, то они на меня решили посмотреть. При встрече я сымпровизировал, и сказал, что у меня есть готовая структура для сбора сырья. Что я могу быть полезен партийцам. Мне пошли навстречу и свели с одним из ваших учредителей. Неожиданно я оказался у вас на работе, хотя у меня в планах этого не было. Поэтому мы сейчас с тобой разговариваем. Я понимал, что, если бандит вступил в партию, то это для того, чтобы быть избранным на ближайших выборах. Всё это время я ждал, когда он подаст заявку. Сейчас это произошло, и утром я пошёл к менту говорить, что ему приходит конец. По моим планам, мент должен был подать на бандита в суд по какому-нибудь старому делу, а находящиеся под следствием быть кандидатами не могут. Сегодняшний разговор с этим начальником провалился. Мент на телефонном перезвоне с бандитом, и считает, что сможет с ним договориться в любом случае. Я не учёл, что в ментовской записывают паспортные данные. Мент заложит меня бандиту, и меня могут грохнуть. Этого бы не хотелось. После разговора с ментом я со страха дёрнул в ваш город и, по случайному совпадению, встретился с нужным начальником этого мента. Позвонит он в наш город или нет, я не знаю. Сейчас ты отдашь паспорт дежурному и скажешь, что нашёл его у остановки. Я разговаривал сегодня, и паспорт потерял сегодня. Менты могли воспользоваться моим потерянным паспортом, а нестыковку в часах дня подменить. Это я буду говорить бандиту… сам понимаю, что такая хрень вряд ли прокатит, но пока ничего лучшего я не придумал, а жить хочется. Может, ты чего посоветуешь?

– Пока, навскид, ничего в голову не приходит… Ну ты и шахматист.

– Я всё детство проголодал. И родители тоже. На пустой желудок ум тренируется отлично. Перестрелки. Гуманитарная помощь. Ты пробовал гуманитарную гречку? По вкусу на лебеду похожа.

– Я не пробовал лебеду.

– У нас в стране по полезным ископаемых – вся Таблица Менделеева, есть все климатические зоны, лес, выход к океанам. Что, нельзя жить по-человечески?

– Ты понимаешь, что богатым можно быть только на фоне бедных? «Достаток» и «достаточно» – однокоренные слова. Когда тебе достаточно – ты живёшь в достатке. Им недостаточно. Они лезут во власть. Давят и воруют. Это наркомания. Они зависимые люди. Я, в своё время, спросил у одного богатея, когда он только разворачивался, почему надо обязательно врать и воровать. Он ответил: «время такое». Они думают, что, чем больше, чем лучше. Совершенно не понимают, что дело в голове, а не в количестве денег и власти.

– Кому от этого легче.

– Это психика. Зомбирование.

– Да это понятно. Только жить под властью зомби, как-то некомфортно.

– Ты же придумал многоходовку.

– Это случайно.

– У тебя случайно интеллект заработал. У кого-то случайно встреча произошла, человек в семье счастье нашёл. Кто-то случайно с учителем познакомился. Жизнь больше власти этих больных, и бытие, которое определяет сознание, по Марксу, больше социалки.

Я через одноклассника случайно в группе цигуна оказался. Занятия показали, что жизнь не такая, какой кажется.

–Ты бы мог и не ходить в эту группу. Если пошёл, значит, был готов к тому, чтобы пойти. Сколько у человека есть шансов, которых он не видит! Каждый бежит, как зашоренная лошадь по своему коридору. Я бы мог, получить работу на этой фарме, пойти учиться и не влезать в пасть, к этому зверью. Характер не позволил. Теперь придётся прятаться. Меня утешает одно: умрут все. В моём положении, это кажется справедливым.

– «Смерть» по-современному – соразмерность. На Востоке умирают при жизни, чтобы проявить в себе неуничтожимое. В православии есть выражение «умереть для греха», а там – умереть для самого себя. Человек заявляет о своей отдельности желаниями и выгадыванием. Вот, когда он умирает для своей отдельности, тогда становится соразмерным всему.

Философствования Сани меня успокаивали. Вечерело. За последнее время я столько раз менялся, что одни и те же дороги виделись как неезженые. Кто я сейчас? Роли приходилось играть без подготовки – на ощущениях. Я даже определить не могу, что я навыделывал от страха. Куклы нервно курят в сторонке.

Вечер прошёл по плану. Саня сдал мой паспорт в отделение. Я предложил заехать ко мне попить чайку, но он отказался. Обратно, действительно, пилить и пилить, а завтра всем на работу. Я сделал всё, что мог. В голову ничего нового не приходило. Всё! – как будет. Страх почти ушёл. Ехали молча, перебрасываясь изредка, фразами о видении жизни. Притирались друг к другу. Забытое приятное состояние, как в детстве. Дружба. Не знаю, будет ли она, но, что-то похожее возникает.

– Ты, что-нибудь о будущем думаешь? – спросил я.

– Не знаю. Мой отец после меда в перестройку экономический закончил, чтобы работу получить. Сейчас начальник участка: и там, и там ориентируется. Ни в продукции, ни в финансовых проводках особенно не надуришь. И потом, он следит, что где в мире появляется. Не знаю, нравится ли ему работа, но семью он, можно считать, вытянул. Я не такой упёртый, как ты. Накатывают обстоятельства, и я иду по струе. Наверное, невольный пример отца.

– У нас в городе без упёртости пропадёшь. Нет таких возможностей, как у вас. Уже половина одноклассников сбухалась.

– Наверное, ты прав.

25

Приехали. Машину оставил у общаги. В комнате сделали себе чай. Саня ушёл в душ. Я в это время поел. Когда Саня вышел, в душ пошёл я. Осадок дня оставался. Мне нужно было сделать ещё одно дело. Под струями воды пытался смыть напряжение дня. Когда вышел, Саня уже лежал на боку лицом к стене, и, возможно, спал. Так, чтобы его не будить, я достал из тумбы ящик, а из ящика нищенку. Выключил свет. Из окна голубоватый свет уличного фонаря заменял собой ночник. Всё было хорошо различимо. Лёг на кровать, поставил куклу себе на грудь и представил лицо Юрия Викторовича. Магия – так магия – вариантов нет. Пошёл надрыв ущемлённости и обделённости. Недовольство своим положением. Сладостная зависть и жалость. Всё это смешивалось в тёмную несправедливость. В озлобленность от того, что всё не так. Открывалось пространство брошенности. Опять всё проходило мимо. Жизнь – там, а здесь упадок, и приближение смерти в дряхлости. Безмолвное звериное «нет». Как будто бы лопнул пузырь. Всё прекратилось. Наверное, на большее у меня не хватило сил. Теперь уж точно – всё. Спать – силы ещё понадобятся.

Утром, ставший привычным, удар по будильнику, завтрак и дорога. Я не знаю, что я делал перед сном. Возможно, всё делалось за меня. Но знал наверняка, что мне надо верить в успех предпринятой попытки. Сегодняшняя вера – это энергетический след вчерашнего действия с куклой. Однонаправленность в беспредельности. Само собой пришло признание факта жизни кукол внутри меня. Они не стали частью моих привычек: они стали моими возможностями. Я превратился в некий трансформер, для которого ящик с куклами стал служить выносным радаром. Если мой план провалился, то и говорить не о чем, но если нет, то действовать нужно быстро. Будем считать, что всё получилось, иначе – свихнуться можно. Проезжая наш город, я заехал в отделение полиции, написал заявление об утере паспорта, получил паспорт вместе с квитанцией об оплате штрафа за утерю, заплатил штраф в отделении банка и поехал дальше. Работа сегодня была не вовремя. Коль уж я сегодня на выезде, то решил использовать своё географическое положение и заехать к Евдокии: тем более, что она мне нравилась без всяких условий. Когда мы встретились, то рассказал ей всё, что я рассказывал вчера Сане с добавлением вчерашнего эксперимента. Евдокия казалась встревоженной. Поставила электрочайник в соседней комнате, и оттуда принесла безликую куклу. Села за стол, поставила куклу перед собой так, что кукла оказалась между мной и ней. Глядя на неё, периферийным зрением она видела меня. Мысленно, я себя похвалил: вчера я делал то же самое, только представлял, а не наблюдал. Сидя напротив нее, я пытался очистить голову от страхов и надежд. «Ты мне не мешаешь», – сказала она – «это глубже». Через какое-то время отстранённым голосом она резюмировала: «Это тебе удалось. Ты не закончил. Будущее не решено. Ты ещё не совершил поступков». Взгляд её потеплел: «давай чайку, что ли, попьём»? Она меня не оценивала. Как же я был ей за это благодарен! Я вскочил, обогнул стол, коротко её обнял и рассыпался в благодарностях. Застывшее напряжение разморозилось в щенячью радость. Евдокия никак не реагировала на мои излияния – давала иссякнуть накопившемуся. Без комментариев налила травяной чай, и я его с большим удовольствием выпил.

Выехав на трассу после отъезда от Евдокии, позвонил Валентину.

– Приветствую. Саша говорит. В прошлый раз вы обиделись на то, что я действовал через вашу голову. Сейчас хочу сказать, что буду оповещать руководство о том, что на Виталия Аркадьевича готовится следствие, чтобы он не смог выдвинуть себя в кандидаты.

– Ты сегодня сможешь зайти? Заеду минут через сорок.

Когда я к нему зашёл, то увидел, что гонора у Валентина – как не бывало – сплошная заинтересованность.

– Ну, что там у тебя?

– Начальник полиции узнал о желании Виталия Аркадьевича выдвигаться, и готовит на него дело. По закону, ведь, человек под следствием не может быть кандидатом.

– Ты это точно знаешь?

– Сам бумаги не видел, но, если не передумает, должен направить в суд. Не в наш, разумеется. Вы тогда оповестите начальство, а я скоро к ним подъеду. Мне нельзя к концу рабочего дня опаздывать, так что, извините. Я подал ему руку, и вышел из кабинета.

Перед сдачей травы на базе приехал в парторганизацию. Меня ждал всё тот же Павел Григорьевич. Специально остался меня ждать, так как в здании уже почти никого не было.

– Ну, привет, неугомонный. Опять у тебя события.

– Здравствуйте. Я точно знаю, что начальник полиции хочет тормознуть Виталия Аркадьевича на выборах. Вот, решится он на это или нет – это вопрос. Пока дело не подано в суд, убеждать его не подавать дело, которое он и так не подал – это сумасшествие. Не спрашивайте, откуда я это знаю. Этот человек в подчинении у этого начальника, и быть уволенным не хочет. Он даже не знает, что я это вам рассказываю. Не знаю, какие у вас возможности, но надо чётко отследить, когда дело будет подано в суд, и, если такое действительно произойдёт, надо убедить суд не начинать дело, или начать его после выборов. У них на Виталия Аркадьевича всё равно ничего нет, иначе бы он уже давно сидел. Это перестроечные старые дела, по которым он проходил как свидетель. У Аркадьича с начальником наш город поделен, и начальник боится, что Аркадьич его задавит. Он не понимает того, что Аркадьич идёт на выборы, чтобы расширяться, а не давить этого мента: в городе всё равно денег нет. Ну – есть то – что есть. Боюсь, что, если менту удастся Аркадьича остановить, то в городе начнётся такая свара, что это бросит тень на всю партию в нашем регионе.

– М-да, озадачил. Ладно. Спасибо за предупреждение. Будем реагировать по мере сил.

Я открыто улыбнулся.

– Думаю, что, если всё закончится благополучно, то я заслужил обучение за счёт партии.

– Прецедентов не было, но я буду ставить на вид руководству о твоей помощи, и буду говорить о твоём продвижении и обучении для данной деятельности.

– Вот за это искреннее спасибо. А то, как в «Золушке»: «Королевство маловато – развернуться негде». Ну, мне ещё сегодня доработать надо. И за эту работу в фармацевтике тоже спасибо.

Я быстро попрощался и сбежал по ступенькам вниз заводить машину.

Когда пришёл в комнату, Сани ещё не было. Наверное, опять на цигуне. Я зашёл в душ, потом нарезал бутерброды и, дожёвывая их, полез в кровать. Пе-ре-бор. Просто заснуть. Завтра – будет завтра.

26

Пока не узнаю, что начальник подал на Аркадьича, домой не поеду. Проснулся по привычке рано. Лениво наблюдал, не вставая с постели, как Саня готовится к выходу на работу. Идти никуда не хотелось. Все музеи и галереи города прошёл в подростковом возрасте. Выезды с классом, и сам на попутках ездил: раньше с этим было проще. Автобус до сих пор ходит – два раза туда, два раза обратно. В последние недели были такие нервы, что хотелось просто тупо лежать, и смотреть, как шевелится время в движениях занавесок и в тенях от веток на стенах. Саня ушёл. В тишине в комнату вплывали звуки из окна.

От нечего делать, достал безликую куклу из ящика. Я от неё ничего не хотел. Лёг на кровать, поставил её себе на грудь и стал рассматривать с невольной благодарностью и сопричастностью к своим родовым корням. Я держал в руках настоящий пример настоящего прошлого. Время исчезало как математическая величина, и появлялось как череда событий. Вдруг кукла взорвалась пространством. Как будто бы переключился телевизор на новую программу. Моя комната исчезла, и появились серые стены комнаты. В одной из стен – проём с железной дверью. Бункер или тюрьма. На прикреплённом к стене деревянном столе – несколько маленьких кукол из хлебного мякиша. В металлической тарелке разбитая скорлупа от яйца. Слышу, то ли, мой, то ли, не мой голос: «Петрович, яичко бы ещё одно нужно. Прохору Пантелеичу ко дню ангела хотелось бы успеть подарочек сделать. Думаю, он не откажет для подарочка потом распорядиться краски мне для игрушек принести. Из-за двери голос ответил: «Не моё дело знать, что Прохор Пантелеимонович изволит. Вас таких – до выяснений обстоятельств – орава. Ему некогда с каждым валандаться».

– Не каждый подарочки дарит.

Пространство схлопнулось так же, как с ментом. Я лежал замороженный. Кусок показанного фильма демонстрировался насухую: без чувств и мыслей. Кинокамера констатировала факты: то есть, меня выключили, а её вместо меня включили. Я постепенно приходил в себя. Так же постепенно в меня вползал образ Платона, и желание к нему ехать. Была уверенность в том, что мне начали показывать причину всей этой истории, которую я заварил. История началась ещё до революции, и я, каким-то боком, был к ней причастен. Опять пришло ощущение, что я – не я. Какой-то произвольный образ приравнял себя к самому себе, и стал называть себя буквой «я». Снова исчезла опора, но я стал к этому уже привыкать. Волков бояться – в лес не ходить. Хрен с ним – со всем. Лучше не жить, чем жить, парализованный страхом. Набрал Платону. Он ответил. Я сказал, что подъеду через пару часов. Пошёл заводить машину.

Неубиваемая лучезарность. Сундук у него, что ли, на участке закопан?

– Как жизнь? – спросил Платон.

– Жизнь под угрозой – в шутливом тоне ответил я.

– Это – как?

– Пытался стравить начальника нашей полиции с нашим главным вором. Результат неизвестен. Если не получилось, то вор может прибить.

– Зачем это тебе?

– Чтобы разбить монополию. Город загибается. Я же не из-за работы всё это затеял. Работа – побочный продукт этой свары.

– Жарко. Пойдём в дом. У меня от Евдокии немного травы есть. Смешаем с нормальным чаем. У тебя голова постабильней станет.

Вошли в дом. Я сел. Пока Платон ставил чайник, насыпал, смешивал и засыпал смесь в чайник, я рассказал, что со мной сегодня произошло. Сказал, что считаю это началом моей истории, и спросил, как это может быть.

– Как я слышал, в роду себя повторяет каждое четвёртое поколение. У тебя эта арифметика не сходится. Судя по всему, это представитель пятого отстоящего от тебя поколения. Ты – первое поколение, значит, твой прадед – четвёртое. Этот человек во взрослом состоянии жил до революции. То есть, он прапрадед, в лучшем случае. Но в твоей истории не обязательно повторяться. Нереализованная мечта какого-то представителя рода становится чертой характера этого представителя, и подсознательно передаётся детям в скрытом не проговорённом состоянии. Дети, как ты понимаешь, несут данную черту дальше по поколениям, и это формирует характеристику рода. «Мечта» – это одно из названий невыполненных задумок. Нереализованность может быть названа по-разному, но смысл ты уловил. То, что ты закрутил, при помощи этих кукол, никому и во сне бы не смогло присниться. Тебе не приходило в голову, что куклами можно пользоваться для разных целей? Ты поставил на карту свою жизнь. Думаешь, это в порядке вещей?

Мы помолчали.

– Мать моей бабушки – дворянка, которая вышла замуж за революционера. Революционер хотел изменить жизнь. А кто отец революционера?.. Я не знаю. Значит, изменить жизнь хотели обе ветви моего рода. Судя по тому, что я видел, это простолюдин. Отец революционера? Этот отец владел магией, а сын отказался, и решил изменить всё целиком, как быстрее. Ну, вот – изменил. Получается, что эта заявка пришла ко мне по поколениям. И куклы от предка достались. Не те. Но такие же.

– Почему не те?

– Те – маленькие из хлебного мякиша с яйцом.

– Может, эскизы? – засмеялся Платон.

– Ну, если только…

– Если мужика царём одеть, царь не получится. Что, собственно, мы сейчас и имеем. Воспитывать надо, а не революции делать. Твои домыслы о предках логичны, но не обязательно, что это правда. Я это говорю для того, чтобы ты не поверил в то, что сам напридумывал. Это будет тебе мешать.

– В чём?

– В твоих исследованиях. Ты же не успокоишься.

– Так, что получается? Он – это я? То есть – наоборот.

– Ты пользуешься интернетом. У интернета есть хозяин?

– Нет.

– Некоторые докупают себе оборудование и обзаводятся серверами. Это опорные точки в нервной системе информации. Часть этой нервной системы можно отключить, как это сделали Китай и Северная Корея, но сама система от этого не становится подвластной: она становится неполноценной. Это, как болезнь органов тела. Нельзя сказать, что циркулирующая в интернете информация чья-то. Кто-то первый её придумал вне интернета, но в самом интернете она уже ничья. Пользователи группируют эту информацию исходя из своих вкусов. Можно ли сказать, что любовь к фотографиям котиков признак Иры или Оли? Все пользователи подчиняются правилам интернета. И даже вирусы им подчиняются, только по-другому. В результате, для интернета Ира не отличается от Оли. Это для них есть котики и не котики, а для информации есть только информация. Информационное поле не знает признаков различия.

– То есть, кем ты себя считаешь тем и являешься.

– Именно. Начнёшь собирать не котиков, а собачек – для себя станешь другим, для интернета – нет. Абсурд в том, что и для себя другим не станешь: просто убедишь себя в том, что у тебя поменялись вкусы. Человек, ни с какой стороны не хочет принимать то, что он часть информации. Он хочет быть уникальным, и отметает факт своей природы, которая является сгустком выборочной информации. Потряси любого, и от него не останется ничего, кроме кучи оценок. Даже генетика – физиологические оценки. Никто никем не является – есть похожие друг на друга структуры сходной информации, и они не принадлежат никому. Я слышал, что при перерождении от человека остаются три точки или веретена, на которые наматываются полотна информации, и говорить об этих точках, как о конкретном человеке, было бы неправильно.

Но есть область за пределами интернета. В этой области нет никаких интернетных правил: ни перерождений, ни пользователей, ни самого интернета. Никто из пользователей интернета не может сказать, что существует за его пределами: в интернете нет таких понятий. Так что, все, о чём я тебе говорю, является только одной из версий описания происходящего.

– А что с серверами?

– В интернете ты можешь прочитать об Антаровой. Она была мощным человеком, и практиковала агни-йогу. Умирала она очень долго и болезненно. Агни-йога отметает жалость и культивирует радость. В отличие от любви, радость имеет цвет. Разные люди радуются по-разному и радость укрепляет их индивидуальность. Чем мощнее структура, тем болезненнее она разрушается. Отсюда простой вывод: интернетом можно пользоваться, но быть внутри виртуальной реальности – дело неблагодарное. Всё, что есть, существует по-настоящему, пока работает интернет.

– Вы сказали, что любовь не имеет цвета, но вся культура отношений построена на радостях и муках любви.

– Это не любовь. Описываются отношения кого-то к кому-то, и кто что хочет иметь в данных отношениях.

– Нам говорили, что жёны декабристов пошли за мужьями в Сибирь.

– Они пошли за источником счастья. К тому же, они понимали, что совершают акт жертвенности. Так что, поступок был прикрыт с обеих сторон. Неосознанно. Они не выгадывали материально, но морально выгадывали очень много. Эти женщины шли по зову сердца, так как не могли увидеть ситуацию по-другому. Да, и по-другому было бы тоже выгадыванием, так что, хрен редьки не слаще.

– Так. А, тогда, что такое любовь?

– Электричество, на котором работает интернет. Электричество не знает слияния и разделения. В электричестве изначально нет таких понятий. Это слияния до слияния, но слияния в этом нет. Зеркало отражает множественность, и множественность не смешивается. Вот эта множественность, в которой всё само по себе, и есть электричество. Отсутствие единства и есть единство. Прости, эта тема не для описаний.

Я перегрузился. Мы, молча стали пить чай. У меня мелькнула хулиганская мысль.

– Платон Игнатьевич, а я могу пользоваться только своими куклами, или другими тоже можно пользоваться?

– Для достижения личных целей лучше другие не брать: собьёшь настройки, и свои с искажениями будут. А для смотрения – можно. Ты там своё не вкладываешь.

– А можно мне с вашей попробовать посмотреть? У меня же опыта нет – интересно.

Платон принёс куклу.

– Пользуйся. Я на участок пойду. Надо кое-что доделать.

Он ушёл, а я соорудил себе лежанку из табуреток, приставленную к стене. Подушку взял его, и накинул на неё свою снятую рубашку – надо и честь знать. По-другому я не умел, поэтому сделал, как всегда. Всё-таки кукла была другая. Аура непривычная. Невольно вспоминалась камера. Ничего не происходило. Ну и ладно. Я перестал настраиваться. В какой-то момент молниеносно раскрылось пространство. Я иду со старым сильным мужчиной. Мы идём к Сивой Горке по лесу. Я это просто знал без аргументов. Мужчина – мой друг. Даже, больше, чем друг – мы с ним делаем одно дело. Поздняя весна. Под ёлками островки крапчатого ноздреватого снега. Говорить не о чем – мы всё знаем без слов. Тропа пошла на подъём. Скоро мы будем на месте. Лес закончился. На вершине холма – поляна. Несколько старых сосен несимметрично растут по её краям. Они придали законченность этому месту. Солнце пекло по-летнему. Запах земли, травы и хвои. Расстелили тужурки на траве. Я видел, как садился мой соратник. Одну ногу он положил согнутой в колене так, как будто хотел поджать ноги калачом. Другой ногой перешагнул ногу, лежащую вдоль тела на земле, поставил её на стопу так, что нога оказалась согнутой коленом вверх. Наметилось что-то вроде неполных треугольников в разных плоскостях или тетраэдра. Одну руку он положил на голень лежащей ноги, другой опёрся сзади о землю. Поза самая обыкновенная. В такой, часто сидят дети, но для старого человека это было необычно. «Ну, что», – сказал он – «будем зайчиков ловить? Помоги нам Сыва». Он сидел лицом к Солнцу. Я сел так же, как и он спиной к нему. Стал смотреть в небо. Дышал низом живота, и сила дыхания проходила у меня по пустой левой стороне тела. Как в детстве перед глазами на фоне чистого неба стали появляться огненные точки. Их сияние складывалось в узоры и цепочки. Они втягивали внимание. Время остановилось. Безмолвная ударная волна вышибла меня из этого состояния внимания. Я не торопился оборачиваться. Я знал, что произошло. За этим мы сюда и пришли. Когда же обернулся, то никого не увидел. Рядом с Солнцем было второе солнце, которое совместилось с настоящим, и больше не показывалось как отдельное светило. На тужурке лежала его одежда. Пространство схлопнулось. Я продолжал лежать, так как силы во мне замерли. Услышал, как говорю «спасибо» кукле. Медленно встал, отнёс куклу на место в другую комнату, положил подушку на кровать, и расставил по местам табуретки. Когда пришёл Платон я сидел за столом, пил его чай и смотрел в окно. Рассказал ему по горячим следам об увиденном.

– Пропал вместе с телом по-настоящему, или приём такой, чтобы оказаться в другом месте?

– Не знаю. В христианстве Иисус, его мать и ученик Иоанн ушли в изначальное с телом. В Индии периодически такое случается. На Тибете – это вообще цель каждого приличного монаха. А, так как традиция бон пришла в Тибет из Азии, то и в Азии раньше такое должно было быть. Тело же – тоже энергия. А энергия – это проявленная сторона изначального. Наверное, везде есть люди, которые не останавливаются на полпути. Ты, вот, тоже такой.

– Мне ваша кукла показала мою цель?

– Не знаю. Мир – структура образов. Сейчас ты своими силами и бесстрашием сдвинул образы нашего плотного мира в городе. Может быть, твоё бесстрашие открыло заслонку, чтобы увидеть, чем по-настоящему является человек. Видение природы человека не вгоняет в обязанность следовать данному пути. Она формирует позицию по отношению ко всему: менее раздельное отношение к жизни и смерти, меньшее слипание с ситуациями, понимание, что тебя нет вне ситуаций.

– Это как?

– Грубо говоря, ты видишь, что всё проявляется из ничего вместе с тобой, поэтому ты и ситуация, происходящая с тобой – одно целое. Разруливать ситуацию нужно, так как за тебя это никто не сделает. Но относиться к ситуации как к тюрьме, тоже последнее дело. Любая история – это творчество хотя бы потому, что в ней присутствуешь ты, который как-то себя в ней ведёт. Занимаемая тобой позиция – это твой стиль жизни. Значит, ты почему-то ему следуешь. Сознательно или нет – ты гнёшь свою линию, значит, в общей картине – это твоя роль. Я сказал, что не надо слипаться с ролью, и не надо себя вычёркивать в отдельность от происходящего. Вот это пребывание и неслипание с частностями является творчеством жизни. Ты не можешь не играть, иначе исчезнешь, но ты не забываешь, что это игра.

– А я так всегда себя и ощущаю с детства.

– Ну и отлично.

– Вот теперь я поиграю в то, чтобы свалить отсюда с минимальным шумом. Спасибо вам большое.

– Давай. До встречи.

27

Латур-Мобур настойчиво торопил свои дивизии.

Впрочем, польские полки, идущие в его авангарде, подгонять не было нужды. Они сами горели нетерпением побыстрее ринуться в бой.

Их вела против России призрачная мечта о великой и неделимой Речи Посполитой, мечта, которую Наполеон щедро вселил им в сердца, но отнюдь не собирался исполнять…

Захватив на пути своем несколько брошенных фур и с десяток отсталых, польские уланы легко убедили себя, что русские бегут в панике. А посему двигались вперед беспечно, в полном пренебрежении к противнику.

Именно на это и рассчитывал многоопытный атаман Платов, готовя заносчивым непрошеным гостям свой донской «вентерь»…

Пока не подошли подкрепления, он решил всех малых сил своих неприятелю разом не выказывать, а действовать более внезапностью да хитростью.

27 июня еще до рассвета, пользуясь голубою предутреннею прохладой, передовые полки уланской бригады Турно, входящей в дивизию Рожнецкого, двинулись в сторону Мира, чтобы с ходу занять его и следовать далее, на Несвиж.

Колонна смотрелась красиво. Над строгими синими мундирами и конфедератками вознесенные на остриях пик в нежно розовеющее небо плавно колыхались бело-малиновые флюгера.

Когда на ближних подступах к Миру, где-то у деревни Пясечно, польские уланы заприметили впереди казачью заставу, они немедля бросились в атаку. Казаки, изобразив великий испуг, кинулись от них прочь вдоль по дороге. Передовой неприятельский полк, увлеченный и разгоряченный погоней, с размаху проскочил Мир. И тут на дальней окраине перед ним как из-под земли выросли хоронившиеся до поры лихие сотни Сысоева. Резво развернув коней, обратилась лицом к неприятелю и только что стремительно отступавшая застава.

Все решила внезапность.

Казаки, действуя почти без выстрелов, ударили в дротики, а потом в сабли. Уланы были разом опрокинуты и смяты. Сеча была короткой и жестокой.

Оставшиеся в живых в ужасе покатились обратно и со всего гона врезались в свои идущие следом полки, вызвав в них великую сумятицу.

В это самое время Платов двинул к Миру свои основные силы, а оставленные в засадах отборные сотни ударили с флангов и тыла, накрепко затянув хитроумный атаманский «вентерь».

Атакованный с разных сторон неприятель был прижат к протекающей впереди Мира болотистой речке Уше. Польские кони вязли в зыбной трясине. Навалившиеся скопом казаки довершали славно начатое дело: разили и брали в плен заляпанных коричневой торфяной грязью и тиной улан.

Из тысячи трехсот недавно бравых всадников бригады Турно по узкой дороге через плотину удалось вырваться из «вентеря» лишь немногим. В том числе и их незадачливому командиру, у которого в сече был срублен эполет…

Следующий день работал без происшествий. Я выжидал и сдерживал себя, чтобы не позвонить. Наконец приёмка была завершена, и я поехал к нашему городу. При въезде остановился и позвонил Валентину.

– Приветствую. Саша говорит. Какие новости?

– Твоими молитвами, мать его… подал на доследование. Теперь мне писать и писать.

– Я скоро к вам заеду. Расскажу, что знаю.

Крик рвался наружу. Свободен! Не убьют. Какой же я молодец. Спасибо вам куклы. Спасибо, родные. Ехал, вскрикивая отдельные песенные фразы, приходящие на ум. Какой же контрастный мир. И всё по-настоящему. И я такой живой еду. Прямо сейчас.

– Приветствую – сказал я, открывая дверь. Простите, что не в своё дело лезу, но надо сначала в каждой статье напоминать людям о перестройке. Уверен, что каждый с содроганием вспоминает этот период жизни. И, возможно, эту тему можно будет вынести в агитационный слоган. «Из перестройки в люди», например. «Я поднялся сам, и знаю, как вам помочь», – что-то в этом роде. Если вдуматься, то заведённое дело – это обалденный рекламный ход. Типа – наших бьют. Так он – просто – вор, а так – угнетаемый представитель народных масс, выбившийся в люди. У нас в перестройку дети были брошенными. Отцы уезжали в другие города, а матери работали за похлёбку. Подростковый бандитизм, грабежи, перестрелки – Аркадьичу повезло – и не более того. Чтобы выжить и подняться в то время, как минимум, нужны были мозги и упёртость. Практически все, заимев лёгкие деньги, пускались в загулы, и не замечали изменения времени. Потом-то стрелять стало уже не в кого: бумажками стали давить, а бандюки к работе мозгами не приучены. Лично знаю алкашей, которые когда-то палатки трясли.

– Спасибо, что рассказал: я в это время за печкой сидел. Но в основном ты прав – это называется «повод». «Плохенький, да – свой». Государство давит, а этот из низов. Всё сам прошёл. Что ж, будем работать.

– Если всё получится, то вас могут повысить. Если захотите, конечно. Ну, успехов – мне ещё сырьё сдавать.

За рулём повторялось на какой-то итальянский мотив: «свободен, свободен, свободен»…

В общаге, когда я пришёл, сидел Саня. Пока я ел, он смотрел в ютюбе свои комплексы упражнений.

– Сань – сказал я – а у даосов можно вместе с телом в дао уйти?

– Напрямую об этом не говорится. Там есть статус совершенного человека, который может всё: через стену, по воздуху, в мир небожителей. Хрен знает, как это считается – с телом или нет.

– Я имею ввиду – хлоп – и ты у Бога. Как Иисус.

– Даосы мир воспринимают не как европейцы. У них характер и темперамент обусловлен каналами и дантянями. А у европейцев и евреев – личностью. Только Святой Дух без личности. И то – под вопросом, если Троица – это одно.

– А вот я слышал, что в Индии и Тибете люди с телом реализуются. Значит, там учение круче, чем у китайцев?

– Я об этом ничего не знаю. У меня практические занятия. Сколько сделал – столько получил, а теоретические разглагольствования – это пустая трата времени. У тебя интернет есть. Можешь уточнить.

– Могу же я после работы поговорить с хорошим человеком. Оказывается, мы с тобой зря подстраховывались. Сегодня мент на вора в суд подал. Я не пью, а то бы нажрался. Если хочешь, пойдём прогуляемся – я бы чего-нибудь такого купил. Мы бы чайку попили.

– Пойдём.

Я заварил полный ковш чая, и мы вышли на улицу. Летний вечер принял нас в себя. Формальные поводы для прогулок так и остаются придуманными поводами, которые можно сменить любым новым предложением. Мы шли, слушали и смотрели. Вечер расступался непосредственно перед нами, давая нам сквозь себя нести нашу жизнь. На газонах отчаянно стрекотали цикады.

– Ты совсем не пьёшь? – спросил Саня.

– Совсем. В подростковом возрасте обблевался, и понял, что это не моё. Понимаешь, я природу люблю. Не только природу – город внутри природы построен, поэтому у меня нет разделения на город и не город. Как жиранёшь, так, как будто, сквозь целлофан на всё смотришь. Никаких деталей. Вот мы сейчас идём: и цикады, и небо, и свет фонарей на листьях, и запах, а в нажоре несёшь сам себя, а всё остальное – условия. А это не условия, ты дуба дашь, а оно жить останется.

– Ну, есть разные взгляды. Буддисты говорят обо всём, что это иллюзия.

– Мне иногда кажется, что иллюзия – это мы, а не всё. Что мы видим только часть, а оно ещё больше, и ещё красивей. Если говорить в этом смысле, то буддисты правы. Вот мы говорили, что можно реализоваться с телом. Если это правда, то получается, что мы даже самих себя видим как безволосых обезьян, а не как форму, вот этого, вот, окружающего нас мира. Всё – больше, и не такое, каким кажется. Может, действительно это иллюзия, но мне она нравится, и я не хочу себя выкрадывать из этой красоты бухлом. А ты пьёшь?

– Тоже – нет. Нас трое, и я с детства слышал, как младшие чего-то хотели: то, чего-то поесть вкусного, то, машинку, как у приятеля, и это ничем не заканчивалось. На себе этого не замечаешь, а на младших видно очень хорошо: когда желания не удовлетворяются, ребята начинают чувствовать себя второсортными и недостойными. У меня с детства решимость сделать их полноценными. Полноценными внутри – пусть хоть канавы копают, если нравится. Если бухаешь, то занят только собой. Сейчас для меня это неприемлемо.

– Надо, когда всё утрясётся, нам на природу съездить. До армии с ребятами выезжал. Они набухаются, орут, музон на всю катушку. И зачем, тогда, огород городить? Нажраться везде можно. Я на природе, как в музее нахаляву.

– К осени гнус сойдёт – можно будет.

В магазине я купил какой-то тортик и пирожные. Вернулись. Попили чайку. Я признался, что от расслабухи хочу спать. Сани с утра на работу, так что он был не против.

28

Когда утром Саня ушёл, я вытащил безликую куклу. Настроился. В памяти были два разных фрагмента, поэтому попытался вспомнить общую основу ощущений без образов. Увидел в кабинете мужчину в кителе с металлическими пуговицами. Он сидел за большим столом с папками бумаг.

– Фрол Никитич – говорил мужчина – ты же понимаешь, что в век телеграфа глупее историю выдумать трудно. Что значит «исчез»? Если ты объяснишь, за что ты его убил, и убедишь суд в том, что не мог поступить иначе, то суд это сочтёт вынужденной самообороной. Такой оборот дела максимально смягчит наказание. Ну, подумай: тебя никто не обвиняет в уклонении от нашей православной веры – это уже полдела. К тебе и к исчезнувшему Карпу Анатольевичу люди ходили за помощью при телесных недугах. Ни о каких ритуальных убийствах речь не идёт. На почве соперничества могла возникнуть ссора. Ты защищался. Случайно убил. Как такое может быть, чтобы ты принёс семье пропавшего его одежду, и не знал, где находится тело исчезнувшего Карпа Анатольевича?

– Как вы считаете, ваше благородие, принёс бы я одежду родным, если бы убил своего друга?

– В нашей профессии эта хитрость называется «алиби». Человек специально совершает такие действия, чтобы на него не подумали, что он мог совершить проступок.

– Спросите у людей. Они вам скажут, в каких мы были отношениях.

– Так я, ведь, и говорю – случайность. Людей мы опросили, и они нам сказали, что вы неразлучны с юности. Что, к какому-то травнику в детстве ходили.

– Тогда спросите, какой смертью умер этот травник.

– Хорошо. Обязательно спросим.

– На Сивой Горке раз в поколение кто-нибудь, да пропадёт. Место такое.

– Ну, если вы знали, зачем же тогда туда шли?

– Я же, ваше благородие, не один раз говорил: это самое ближнее сухое место. Весной в лесу все дрова мокрые после снега. Земля не просохшая. Тяжесть одна, а не дрова. А на горке, почитай, с апреля снега не бывает. Сразу топить можно.

– Ты понимаешь, что пока мы тело не найдём, ты в тюрьме находиться будешь? Зачем тебе себя обременять? Впрочем – ладно. Я вижу, ты правду говорить не собираешься. Когда в камере, что-нибудь вспомнишь, сообщи – тотчас приму.

Фильм схлопнулся. В общих чертах история понятна. А, что бы мог придумать этот Фрол Никитич? Ушли двое. Пришёл один. Потерялись в лесу? Это местные травники, то? Медведь задрал? Ну, можно было на это давить. Наверное, сыскная полиция вызвала бы профессиональных охотников, которые не нашли бы следы медведя. Не знаю, что заставило его говорить правду. Возможно, хорошее знание повадок медведя, когда тот закапывает жертву для подвяливания. Набрал и инете «реализация вместе с телом». Выскочило: «радужное тело», «тело света». Когда набрал эти сочетания, то пошло про Индию и Тибет. Даже про индейцев писателя Кастанеды. Зацепился за высказывание одного ламы, который сказал, что очень давно традиция Дзогчен существовала на территории нашей страны. Это высказывание интернет ничем не подтверждал. Молчал – как рыба об лёд. Возможно, это был рекламный ход – «всем сестрам по серьгам». Реализация с телом существовала не только в дзогчене и махамудре. Везде встречаются любопытствующие люди, так что, в этом смысле, все на-равных. Я узнал о существовании новых горизонтов в развитии, значит, мои видения не были галлюцинациями. …или, очень изощрёнными.

Зазвонил телефон.

– Привет. Валентин говорит. Ты в городе? Знаешь новость?

– Я в общаге. Ничего не знаю.

– С ночи у нас магазины горят. Сейчас свободен?

– Давай быстро к Павлу Григорьевичу.

– Иду. Счастливо.

Началось. События пошли по жёсткому сценарию. Как бы друг друга не перестреляли. Цивилизованные отношения закончились. Эх, Россия-матушка…

Когда открыл дверь кабинета, то увидел у Павла Григорьевича, вставшего из-за стола мне навстречу, в глазах страх.

– Здравствуй, Саша. Ты знаешь, что у вас происходит?

– Валентин коротко сказал.

– Мне, по роду деятельности, нельзя обращаться к Аркадьевичу как к бандиту. Ты понимаешь это? Телефонные разговоры кем угодно могут записываться. У Валентина с ним контакта нет. Сможешь с ним встретиться?.. Избранничек.

– Других в стране нет. Если сегодня не успею, сможете с Глебом Олеговичем договориться о моей работе?

– Да, конечно, конечно. Сейчас позвоню. Скажи, что мы всё сделаем, и не надо никакой самодеятельности. Тебе проще: ты местный, и можешь себе позволить то, что не могу я. Основное: не надо себя дискредитировать перед выборами. Мы всё сделаем за него.

– Понимаю. Если бы не эта дурь, положение у него выигрышное. Я сказал Валентину, что мент сыграл ему на руку. После подачи на доследование, Аркадьич стал представителем угнетаемого народа. Он спасибо говорить должен, а не жечь. Ну, ладно. Я поехал. Буду держать вас в курсе событий.

Попрощались, и я вышел. Позвонил администратору ТЦ. Сказал, что меня зовут Александр, что я уже общался с Виталием Аркадьевичем, и что я к нему еду по важному партийному делу. Что подъеду в ТЦ через два-три часа.

Аркадьич был готов к прыжку. Он сидел за столом молча, с еле заметными мелкими движения всего тела. Его глаза втягивали меня в себя целиком. Я говорил медленно, взвешивая каждое слово. Жить мне по-прежнему хотелось.

– Павел Григорьевич просил передать, что они всё сделают для того, чтобы вы прошли на выборах. Он не стал вам звонить из-за того, что телефонные разговоры могут записываться. Начальник полиции своими действиями создал вам рекламу, что очень облегчило задачу вашей победы на выборах.

Я помолчал, давая бандиту осмыслить сказанное.

– Он невольно напомнил людям о времени, когда они голодали. Тогда все были равны. Судьба у людей сложилась по-разному, но, в то время, у всех были равные шансы.

Я почувствовал, что Аркадьич ослабляет внутреннюю хватку.

– После напоминаний этого мента, люди увидели в вас человека, которому просто повезло. Он вас сделал ближе к избирателям. Я, как раз, сказал Валентину Геннадьевичу, что для вас нужно будет придумать девиз, объединяющий вас с жителями города. «У меня получилось. Вместе со мной получится и у тебя». Или: «Я всё прошёл. Проведу и вас».

Моя рука в воздухе рисовала неопределённость.

– Что-то, типа этого. Вы же понимаете, что ваши соперники – представители правящей партии. Сейчас вас зарегистрируют, и вам будет нужна политическая платформа, а все обещания прежних лет не выполняются. Людей уже тошнит от ежегодных обещаний. И тут вам помощь – новый образ своего деятельного человека, которому не дают развернуться в полную силу. Это должно сработать. Заниматься чёрным пиаром, опуская конкурентов, рискованно.

Я выразительно на него посмотрел.

– У них вся экономика схвачена. Значит, нужно давить на новый неповторимый образ. И тут вам помощь. Я уверен, что руководство партии решит вопрос с этой подставой. Конечно, человек не выполняющий договорённость должен подвергнуться порицанию. Он уже своё получил, и руководство просит вас два раза не наказывать за одно и то же. Вряд ли, что он в пенсионном возрасте начнёт сводить неуставные личные счёты. Как это в фильме «Белое солнце пустыни»? – «Хорошая жена, хороший дом, что ещё надо для того, чтобы встретить старость»? С его уходом на пенсию недоразумение было бы исчерпано. Я правильно думаю? Так что, как говорится: «не было счастья, да несчастье помогло». Не буду вас больше задерживать. Вы человек занятой. И об имидже надо подумать, – сказал я, протягивая ему руку – чтобы работать вместе с журналистом в этом забеге.

– Спасибо за информацию – ответил он, протягивая руку. – ты посыльным у них работаешь?

– Нет. И тогда, и сейчас – совпадения. Но, надеюсь, пойду учиться, и тогда кем-нибудь стану. Из этого всего – я кивнул подбородком на окно – надо выбираться, как можно быстрее.

– Обращайся, если что понадобится.

– Спасибо. Учту. Всего доброго.

Я вышел. Пора начинать бухать. Или к Евдокии за травами. Отгул я заслужил.

29

А, что? Поеду-ка я в гости без спешки. Только, сначала домой. Давно родителей не видел. Может – дома?

С воцарением Павла I, посвященного в члены ордена еще в бытность его наследником-цесаревичем, сторонники масонства приободрились. Свое торжество «вольные каменщики» уже намеревались ознаменовать построением в Петербурге под видом Казанского собора грандиозного и помпезного масонского храма, начертание проекта которого уже было поручено гениальному зодчему Василию Баженову, тоже в свое время «уловленному» в орденские сети.

В первопрестольной по-своему торжествовал Иван Владимирович «со товарищи». Все сколь-нибудь значительные градоправительственные должности переведены были масонам. Еще крепче прежнего взяли «братья» в свои руки и рассадник будущих умов общественных и государственных – Московский университет: директорство над ним было передано старому улыбчивому масону Ивану Петровичу Тургеневу (отцу будущих декабристов), а полное и безраздельное попечительство над благородным пансионом, учрежденным при том же университете в 1797 году, взял на себя верный и преданный семинарист и выкормыш Шварца Антон Антонович Прокопович-Антонский. Преподавание и заведование кафедрами в обоих учебных заведениях отдавалось людям соответственным.

Посему и ездил Иван Владимирович Лопухин и в университетские горницы на Моховую, где тут же при храме наук размещалось в эту пору семейство Тургеневых, и в крашенный желтою краской длинный и приземистый особняк на Тверской (на месте нынешнего Центрального телеграфа), в котором учились и обитали юные благородные пансионеры, ровно в свою вотчину, где его негласные советы и наставления имели великое почтение и силу…

Однако больших масонских надежд Павел I не оправдал. Видимо, почувствовав в масонстве, таящем в себе глухую и страшную антиобщественную силу, опасность для своей короны, он охладел к «братьям». Открытой войны «вольным каменщикам», как его мать Екатерина, он не объявлял, но потворствовать им более не желал, а сверх того понемногу стал чинить всяческие препоны.

Предчувствуя надвигающуюся опасность, Павел I становился все более подозрительным и желчным, не доверял уже никому, в том числе и супруге своей Марии Федоровне, и спешно возводил в Петербурге для себя внушительное убежище – Михайловский замок, а по сути, настоящую боевую крепость с куртинами, бастионами и глубокими рвами, заполненными водой. Однако даже эта вновь отстроенная и почти неприступная в военном отношении твердыня не спасет его, как известно, от скорой лютой расправы заговорщиков…

Дома была мать. Что-то готовила. Обнял. Спросил, как отец. Сказала, что у него ровно. Держится.

– Ты слышал, что больше десяти зданий сгорело? Пожарные машины приехали поздно. У нас их две, а из города три часа ехать. Так всё и сгорело. Продуктовые и меховой. Ателье, аптеки, овощные, булочная. В ТЦ, что ли, ходить? Говорят, начальник полиции с владельцем ТЦ, что-то не поделили, вот он и сжёг конкурента.

– Не. Бандит на выборах будет выдвигаться, и мент испугался, что он его задавит, когда станет главным. Он его старые дела в город на доследования отправил, чтобы бандита до выборов не допустить. Вот бандит и отомстил. Хорошо, что не грохнул. Сейчас из города полиция понаедет. Будут копать. Мент вряд ли рискнёт при посторонних разборки устраивать. Бандит не идиот – со стороны, наверное, кого-нибудь нанял. Думаю, так и затухнет.

Мать мне верила. Она меня чувствовала. В детстве, родители, при каком-нибудь происшествии со мной, пугались, но особенно меня не наказывали, поэтому врал я им крайне редко. Обычно, чтобы их не расстраивать. Мать не стала спрашивать откуда такая информация – знала, что сам скажу, когда будет надо. Говорить им о своём участии я не хотел: минута хвастовства могла обернуться их волнениями и потерей здоровья на этой почве. Наверное, когда-нибудь похвастаюсь, когда всё останется позади. Сейчас я видел два варианта развития событий: или бандита грохнут, или он будет победителем. Если выиграет мент, то больше в городе никто не пикнет – закон и бизнес окажется в одних руках. Аркадьич до сих пор оставался живым, вопреки всему, поэтому я надеялся, что он и сейчас выкрутится. Надо будет вечером пошаманить.

Поел вместе с матерью. Сказал ей, что теперь буду чаще ночевать дома, так как стали позволять обстоятельства. Увидев моё спадающее напряжение последних недель, она покивала.

Поехал я напрямую в гости к Евдокии в первый раз за всё наше знакомство, не по делам, а просто так. Вернее, с умыслом, но спокойно и открыто. И, когда приехал к ней, эти спокойствие и открытость подтвердились взаимной отдачей всего её существа. Она, как женщина-мать, была больше меня по своей сущности, и обволакивала меня собой, давая ощущение другого пространства, сказочности, иномерности. Какой-то сгущённости всего окружающего мира. Когда я говорил, она стояла прямо напротив меня, смотрела спокойно мне в глаза, вбирая моё настроение не только ушами, но и всем телом. Рядом с ней увядали все мои приятельницы, которые пользовались мной и моей квартирой для ублажения своих нужд. Это выходило за пределы секса и пола. Скорее, это выглядело с её стороны каким-то не мужским аспектом божественного, домужской изначальностью. Я рассказал ей обо всём, что произошло со мной в последнее время. Пока рассказывал, сам увидел происходящее со стороны, и подумал, что в моей жизни внешние условия на мой характер влияют слабо. Я изменился от знакомства с Платоном и Евдокией, а это не зависит ни от каких обстоятельств. Подробно рассказал о моих условных перерождениях или предках, и, как что там виделось.

– Мне Платон Игнатьевич по моей просьбе свою куклу давал посмотреть прошлое. Вы сможете это сделать, или у вас с куклой особенные взаимоотношения? Мне кажется, что направленность внимания хозяина каждой куклы даёт видение разных аспектов событий.

– Бери.

Я знал, что она не откажет, и видел, что она знала о моём знании. Когда Евдокия полезла на чердак, разулся и лёг на кровать.

Изба. Карп в ней за столом, напротив. Говорит, глядя на взрослую дочь, которая стоит у стола: «После меня ты за ней присмотри. Она сама всё умеет, но у неё младшие на руках останутся. Дрова, там, избу поправить. Если кто свататься придёт, всё отследи. Ну – сам знаешь». Дочь похожа на Евдокию. Похожа внутренним стержнем. Готовностью принять невзгоды, опутать их своей силой и устранить из своего пространства. Её нутро можно было бы назвать безмятежностью, если бы не эта собранность. Спелёнывать чернуху, приносимую временем, и выбрасывать из пространства рода она научилась у Карпа.

Картина пропала. Ситуация была самодостаточная, точная, и добавить к ней было нечего, поэтому, наверное, так всё быстро закончилось. Я поставил куклу на место, и стал ждать Евдокию. Чувств у меня пока не было, но рассудок стал просчитывать варианты дальнего родства с Евдокией. Не сходилось. Когда пришла Евдокия, я рассказал ей этот фрагмент прошлого. Она молчала.

– Как я понял, раньше наши семьи дружили. Или это просто похожая на вас девушка?

– Слышал поговорку: «умные похожи; дурак – каждый по-своему»? Весь мир создан из одних и тех же элементов. Каждый для каждого родственник по общей черте характера. Но характер – это только верхний слой человека, личность, или набор личин. Роли, если по-современному. Можно сказать, что это набор защитных рефлексов, если исходить из позиции медицины. Если снять этот верхний слой, то внимание вместе с ним никуда не исчезнет. Человек весь состоит из внимания. Под этим слоем есть ещё слой внимания, а под ним – ещё слои. Сейчас все пишут про чакры, но это только зоны выхода наружу таких слоёв. Судя по тому, что ты рассказал, наши семьи пересекались, но важнее другое. Мы с тобой и с другими, о которых ты пока не знаешь, представляем собой одну традицию. В этом смысле, мы точно родственники по мировосприятию.

Окончание объяснения лилось, как бальзам на душу. Я находился не за чертой этой сказки.

– То есть, получается, что куклы вернули меня в мою родовую традицию.

– Можно и так сказать. Только, традиция никому не принадлежит. Есть разные традиции, но, ни одна из них никому принадлежать не может. Даже если кто-то утверждает по-другому. Тебе нравятся кристаллы?

– Конечно.

– Они все разные, но никому не принадлежат. И все они – кристаллы. Будда, Иисус – через них дорождённое воплотилось по-разному, но осталось собой. Никто не может владеть дорождённым.

Такую Евдокию я не знал. Я таращился на этого гуру и всё больше в ней узнавал ту девушку из прошлого.

– Куклы – продолжала Евдокия – только символы мира. Не было бы кукол – пришло что-нибудь другое. Мир себя структурирует. Ему тоже нравятся кристаллы – улыбнулась она. Время дышит. Всё создаётся и разрушается. Но само время – тоже только форма. Внимание есть и за временем. Помнишь сказки, в которых птица выносит героя из подземного царства, а герой, чтобы придать её силы кормит её кусками своего тела?

Я закивал.

– Вот когда мы начинаем кормить Изначальное своими телами внимания, тогда и освобождаемся от ограниченного внимания своих тел.

– Это же самоубийство.

– Это снятие покровов. Люди, растения, животные – всё это только покровы. Украшения действительности. Пока живёшь – наслаждаешься красотой. Когда приходит время – сбрасываешь человеческое и становишься дорождённым. Всё хорошо и в том, и в другом случае.

– А как же вся эта чернуха? – я повёл рукой.

– Ты в чернухе, пока в ней сидишь. Когда ты больше её, она становится цветом в разноцветье твоего мира. А когда становится некому оценивать, чернуха становится просто правилами игры. Тебе становится безразлично, каким правилам следовать, и ты им просто следуешь. У меня была семья моих родителей, потом я жила одна, потом у меня появилась своя семья, а сейчас я опять живу одна. Жизнь движется. Меняются декорации, и – всё. Это просто образы дорождённого. Мне кажется, что наши семьи действительно дружили: на кукле следы моего внимания, и тебе она показала твоё, связанное с моим родом. Так работает одно из тел внимания.

Евдокия стала мне совсем родная. Да, и Платон, по-своему. Мы пили чай, я неторопливо рассказывал свою аферу, она улыбалась. Для неё это была ещё одна сказка дорождённого. Мне пора было ехать. Завтра – работа.

Приехал в общагу, когда уже Саня ложился спать. Мне нужны были куклы, иначе бы не поехал. Пока ужинал, Саня заснул.

Достал из ящика мужика на мешке и представил начальника полиции. Стал взвешивать добро, оставшееся после пожара. Недвижимость, гостиницы, свобода от службы, хозяин себе, хозяин другим, разъезды, договорённости, связи, расширение. Наследование силы бизнеса, дети, внуки. Патриарх клана, семейный бог. Потоки благополучия и власти. След в поколениях, влияние на судьбы людей. Опорная точка планеты. Расширение, расширение, расширение. Бессмертие в делах бизнеса, которое никто не может зачеркнуть. Я есть, и буду всегда в делах истории. Я бессмертен, как сама планета. Я, вместе с такими же, как я, и есть эта планета. Я создаю историю. Я тот, кого невозможно забыть. Даже если другие забудут мой образ, они будут следовать моим правилам. Я есть и буду…

Ну – хватит, а то разорвёт. Сердце, инсульт – хрен их знает, в таком возрасте.

30

На следующий день по дороге на работу позвонил Валентин и попросил помочь в расклейке плакатов Аркадьича. Я ему напомнил о Лёве, и сказал, что сам Аркадьич тоже может назначить людей на расклейку. Как я понял, партийцы наверху договорились с органами власти об оттяжке разбирательства или вообще, не открыли дело. Я был на столько задёрган этим вопросом, что мне и даром не хотелось знать, что там и как решалось. Получилось, и – отлично. Валентин сказал, что самому клеить мне не придётся: мне нужно будет наметить обязательные точки расклейки. Клеить будут работники Аркадьича. Я ответил, что завтра буду готов выйти на общественное задание. Сказал, что вечером позвоню, и мы уточним, где и когда я буду встречаться с рабочими. На фоне остальных событий работа казалась отдыхом. Приближалась осень, гнус почти пропал. Слепни и оводы уже рассматривались не как наказание, а как искорки маленьких жизней, за которыми было интересно наблюдать. Бабочки летали по-разному: шамкающий, проваливающийся на каждом взмахе полёт капустницы, опаздывающее мелкое трепетание крапивницы, останавливающееся и спохватывающееся движение лимонницы. За невидимой едой метались стрекозы. Опираясь на воздух, в вышине распластано парили хищники. Запах трав и стрёкот кузнечиков. Моё восприятие было забито до отказа. Я никогда не понимал, как в этом всём можно себя чувствовать одиноким. Жизнь лезла из всех щелей. Я забывал себя в круговерти этих мелких жизней, и это самозабытьё было правильным – в движение узоров существования никак не вписывались озабоченности и размышления. Они были на столько неестественны в живых движениях, что просто выпадали из жизни.

После возвращения с работы я приготовил себе ужин, чай, что-то запихнул себе наскоро в рот, и достал безликую, пока Саня не пришёл с тренировки. Звонок Валентину отложил на потом.

Тюремная камера. Смотрю на уже покрашенные куклы, которые стоят на столе. Очень тихо произношу фразы. Не понимаю их буквальный смысл, но точно чувствую, какие силы олицетворяют звуковые вибрации. Ко мне приходят боги. Накрывают силой меня и окружающее пространство. Моё внимание направленно на куклы. По лучу внимания их сила вливается в фигурки. Я благодарю богов, и несколько раз кланяюсь для того, чтобы уравновесить своим признанием их действия. Влияние богов пропадает, и только куклы остаются, как их звучащие ноты. Неподалёку от кукол лежит на столе, из вручную ошкуренной ветки, запелёнатая в тряпку кукла. Мой голос в сторону двери: «Петрович, родимый, обязательно предай столяру от меня низкий поклон за краски. Только, как видишь, ко дню ангела не успел я чуток: пока краски, пока просохли… Отдам я их тогда следователю, коли уже их сделал. Сейчас многие стали собирать народную работу. Мода такая появилась. Может, он их подарит кому… Они не отравленные, и подкупом их не назовёшь, так что, думаю, можно мне их будет отсюда вынести и Дмитрию Львовичу передать».

– Да, на кой ляд ему твои куклы? Многие тут чем-то себя занимают, чтобы в уме остаться, но своим рукоделием ты его только отвадить от себя можешь. Дело про тебя нешуточное разбирают, а ты дурковать начинаешь. Вот по дури, скажут, и убил.

– Не скажут. Дурак я или нет, а без тела убийство не совершается. Мурыжить могут долго. Это плохо. Хозяйство меня ждать не станет: что потопаешь – то и полопаешь. А извинениями сыт не будешь. Да, и извинятся не станут – не того сорта человек. Вот, что делать, ума не приложу. Соврёшь: надо помнить, как соврал. Неувязки в ответах. Следователям деньги даром не платят. Начнут допытываться: а почему сейчас так сказал, в прошлый раз по-другому выходило? Запутаешься так, что и сам не рад будешь, что начал. А история произошла необычная. В законные рамки не влезает. Только на божью волю надеяться.

– Да бери свои куклы, если тебе так спокойнее. Чем бы дитя ни тешилось – лишь бы не плакало.

Когда отпустило, позвонил Валентину, и спросил, где и во сколько встречаемся. Он ответил, что встречаемся в десять у него. Пришёл Саня. Сразу пошёл в душ. Когда он из него вышел, я уже уплетал приготовленный ужин за обе щеки.

– Мы, когда с тобой говорили о реализации с телом света, то выяснили, что такого понятия в цигуне нет. Я, тут, поковырялся в инете, и увидел, что ошибался. Скачал двухтомник «Дао. Пробуждение света». По-быстрому пробежал. Там есть формирование тела света и бессмертного тела. Всё основано на фантазиях. Подключение к Большой Медведице и к Полярной Звезде. Понимаю, что напридумывать можно, что угодно, но, ведь, во сне мы по чему то ходим, что-то держим в руках, плаваем. Значит, во сне материя для нас плотная, а, по факту, всё это иллюзия. Получается, что в нашем мире фантазии тоже могут быть плотными. Вот, например, мираж. Чтобы он возник, нужны, как минимум две силы: фотоны света, и поверхность от которой этот свет отражается. Не было бы силы, не было бы и миража. Мираж – это не реальность, которую он скрывает: он реален сам по себе. Есть такое течение в философии, называется феноменология. Ты в голове придумал дом. На этот образ затрачена энергия. Потом ты к энергии образа добавляешь другую силу в виде денег и договорённостей с рабочими, и эти рабочие строят тебе дом в нашем мире. Сумма сложенных сил уплотняет образ, возникший в твоей голове. Феноменология говорит о преобразовании субъективного, которое, кроме тебя, никто не видит, в объекты, которые видят все. К чему я это всё говорю: когда мы говорим, что что-то является иллюзией, то мы подразумеваем, что этого нет. В этом заключается основная ошибка. Это есть в реальности, но не является истиной. Понимаешь? Наши сны – это сила, выраженная в виде снов, и она абсолютно реальна. Иллюзии не иллюзорны. Иллюзорны только наши оценки, сквозь которые мы смотрим сны. Но и они тоже не иллюзорны потому, что в них тоже выражена сила. Всё из чего-то состоит, или одинаково не состоит – это, как выразить.

– Здорово. Только мне кажется, что Большую Медведицу вместе с Полярной звездой и остальной реальностью можно скатать, как коврик, и под ним окажется совсем другая основа. И таких ковриков неизвестно сколько. В пьяном состоянии одна реальность, во сне – другая, у йогов – вообще несколько. Я согласен, что все образы реальны, но они никуда не ведут. Из образов попадаешь только в образы. Из одних проявлений – в другие. Это пустая трата сил. Игра.

– На игру тоже силы нужны. Вернее, всё – проявление этой силы. В книге говориться, что настройками можно получить бессмертное тело, и я в это верю потому, что всё это одна сила, которая играет сама с собой.

– Да, хорошо. Я же не отговариваю. Я просто сказал, что в этих простынях можно запутаться и не выбраться. Каждый идёт тем путём, который сам ему под ноги ложится. Я не гуру, чтобы судить, что правильно, что неправильно. Я пытался сказать о том, что любые проявления имеют основу. И, если ухватишь основу, то проявления будут ухвачены автоматически. Вот не ожидал, Саня, что такого человека встречу. У нас в городе поговорить не с кем. Все мозги мхом заросли. А тут: работа, общага, и – на тебе.

– Это ты зря. Просто человека у себя не встретил. Интересующиеся люди везде есть.

У меня в голове мелькнули Платон и Евдокия.

– Наверное – только и оставалось сказать мне.

Когда я подъехал следующим утром к Валентину, рабочие уже меня ждали. Договорённость с властями была. Так как в администрации сидели представители правящей партии, то их обычный пофигизм мог, в данном случае, стать поводом для чёрного пиара, и разрешение на рекламу было выдано без задержек. Август хорош тем, что ночи становятся длиннее, и по утрам из-за этого нет такой жары, как днём. Я предложил начать клеить и собирать щиты с центра города по холодку, а периферию города потом, чтобы для нас было больше тени от зелени. Народ меня поддержал.

На площади рабочие подвинули бетонные чушки, на которых раньше стояли щиты с рекламой под размер будущего щита, и начали собирать наш щит. Работа была не сложная, и делалась быстро. Было похоже, что работники за установкой стенда обменивались мнениями, не связанными с делом. Я подошёл поближе и прислушался, не глядя в их сторону.

– … он мента сжёг, чтобы себе дорогу расчистить. Делом показал, как будет поступать со взяточничеством.

– Он сам вор. В своё время весь город крышевал. Этот мент его посадить пытался, когда он молодой был. Дело не во взятках.

– Да он акции ЖБИ пытался купить в перестройку, а ему не дали. Сейчас менту отомстил, чтобы их начальству показать, что с ним надо будет делиться. Специально в другую партию вступил, чтобы под их дуду не плясать.

– А, что,.. если развернётся, то попрёт этих козлов из руководства. Может, дышать легче станет.

– Ему сначала выиграть надо.

– Выиграет. Я, например, за него пойду. С нынешними ловить нечего. И жена так считает.

– Раньше ему надо было выдвигаться, а то эти совсем народ довели.

– Раньше он свободно воровать мог, а сейчас только государство воровать может. Всем кислород перекрыли.

– Хрен редьки не слаще.

– У нас выбора нет.

Я веселился и, одновременно, обалдевал. Как же у них всё складно получается. После расклейки привёз рабочих с оставшимся материалом к Валентину, и поехал к Платону. Во время чаепития пересказал ему спонтанный разговор рабочих.

– Какая же у народа железная логика. Во время этого разговора я сам готов был поверить в то, что Аркадьич сжёг начальника и выдвинулся на выборы для того, чтобы захватить ЖБИ и разогнать руководство города.

– А, что – логика? Вот, ты сейчас пьёшь из кружки. Что у тебя возникнет в голове, если я скажу слово «посуда»? Блюдце, чайная ложка, чайник, тарелки, кастрюли и сковородки. Что бы возникло у тебя, если бы ты продавал посуду? Фаянс, хрусталь, керамика, пластик, нержавейка. А, если бы ты был учителем математики в первом классе? Круг, цилиндр, усечённый конус, овал. И всё это – правда. Логические цепочки надёрганы из беспредельности, чтобы оправдать занимаемую позицию. Логика хозяина не соответствует логике подчинённого. Логика родителя – логике ребёнка, логика рассудка не соответствует логике чувств. Логика – оправдание уже имеющейся до логики позиции, которую человек занимает. По оправданию занимаемой позиции проводилось множество экспериментов в психологии, правда, они были привязаны к оправдыванию себя, а не к логике. Для истины не нужна логика: есть то, что есть. А, вот, при домысливании, при вере без подтверждения – логика – в самый раз. Мы с тобой говорили, что, в сухом осадке, наука – это путь тыка и домысливания, на этой основе, к следующему тыку. Но, такое же, домысливание происходит и в быту. Произошёл случай, и начинается логическое домысливание, исходящее из своего ограниченного опыта. Опыт ограничен уже потому, что он – опыт – цепочка житейских случаев. У каждого она своя. Вот каждый и домысливает, кто во что горазд. Если у тебя сменится восприятие мира, то и логическое обоснование тоже склеится в другие цепочки.

– Понятно. У меня сейчас склеивается, что мент бандита может шлёпнуть. Я вчера поработал с куклами, чтобы мент увидел, что пенсия – это хорошо. Не знаю, что из этого получится.

– Получится максимальная выгода для всех. Если у бандита уже иссяк творческий потенциал, то он умрёт. Если начальник готов к переосмыслению жизни, то он сядет. Насколько я понимаю, начальник бандита не убьёт. Человек, или развивается, или умирает.

– А как же сварливые бабки?

– Бабушки тренируют окружающих, чтобы они не ленились. Они нужны.

– Чего-то, куда ни плюнь, всюду в тренера попадёшь.

– А, если тренеров нет, тренером становятся обстоятельства.

– Умирают дети, люди на взлёте творчества, люди, от которых зависят жизни других людей.

– Я же сказал: у безначального нет человеческой логики. Ты всё примериваешь на себя и говоришь: мне бы в таком положении было бы плохо. Это рассуждения отделённого от жизни человека.

– Что же мне, поклоны отбивать: «о, безначальное, ты право во всех мерзостях жизни»?

– Ты не сможешь отбивать поклоны, иначе бы ты перестал быть человеком. Если бы ты со всем согласился, то стал бы нераздельным с дорождённым, и у тебя исчезла бы человеческая логика. Тобой руководит страх боли и смерти, и это правильно, пока ты человек. Но это не единственная позиция. Просто нужно это допустить, и тогда не будет вечных осуждений в твоём личном мире. Они же делают твоё восприятие чернушным, и от них мучаешься ты сам.

Я улыбнулся.

– Это ваша человеческая логика. Я, вот, устраняю тягостные обстоятельства, и мне становится жить лучше.

– Человек считает, что, если он что-то от себя отрежет, то он станет свободным. Он станет не свободным, а кастратом. Ты живёшь в мире, и, если ты блокируешь проявления мира, то становишься слепым, в тех местах, где ты себя отрезал от мира.

– Что же мне, наслаждаться страданиями людей?

– Быть прозрачным.

– …

– Перестать примеривать чужие события на свою ограниченность. Помощь и жалость – принципиально разные реакции. Если ребёнок упадёт в мелкую яму и сам из неё выберется, то он будет пытаться выбраться и из глубокой ямы. Но, если ты его всегда будешь вытаскивать из мелких ям, то, когда он попадёт в глубокою, он начнёт паниковать, и ему проще будет убить себя, чем настойчиво пробовать вылезти. Нет ничего хуже жалости. Жалость к другим – всегда проекция жалости к себе. Она не конструктивна и эгоистична. Помощь – двигатель жизни. Когда ты бросаешься в воду к утопающему, тебя нет. Ты не успеваешь его пожалеть потому, что нет жалеющего. Некогда, что бы то ни было, оценивать. Ты и утопающий – неразрывное целое. Ты, в этом случае, его продолжение. Так жизнь помогает самой себе. Но, если ты отдельный, то начинаешь жалеть, и сил на конструктивную помощь у тебя остаётся мало, так как ты их почти все потратил на свою особу. Жалость, вообще, съедает энергию, поэтому люди выбирают пути, на которые у них остаются силы. Слышал, наверное: «я это не потяну»! Конечно, не только жалость. Основное – страх потерять свой привычный образ, но жалость к себе его, как раз, делает выпуклым. Поэтому люди обычно бывают беспомощны в экстремальных ситуациях: их «я» не вписывается в неожиданные обстоятельства. Хотят, «как всегда», а это не срабатывает. Отсюда домыслы, которые ты слышал. Ты человек интеллектуальный, поэтому я вынужден говорить длинно. Извини.

– Это недостаток?

– Нет, это особенность. С женщинами, как правило, короче. Они понимают, что физически слабы, и с детства приучены видеть ситуацию целиком для выживания. Люди внутри коридора человеческого восприятия имеют неравномерное распределение сенсорики. Кто-то – глазами, кто-то – ушами, кто-то на ощупь. Всё это можно прочитать в психологии, только она не говорит, о коридоре восприятия. Мы не видим ультрафиолетовый цвет, как насекомые, и не ощущаем магнитное поле, как перелётные птицы. Может, это всё в нас есть, но оно забито групповой социальной верой в описанную действительность. Частью такой веры является логика, которая поддерживает эту веру.

– Чего ж теперь? Не учиться?

– Обязательно учиться. Ты должен исполнять свою роль легко и непринуждённо. Для этого нужно знание материала. Причём, не только интеллектуального, но и эмоционального.

– В жизни оно так само и происходит.

– Конечно. С дипломом или без него – человек учится… или деградирует.

31

Когда доехал до общаги, уже темнело. Ночи – к осени. Прошёлся по магазинам, из купленной еды приготовил ужин, пообщался с Саней. Когда Саня заснул, взял безликую.

Донёсся электронный голос Дмитрия Львовича: «Надумал, что-либо новое»?

– Да, вот, вспомнилось мне, что люди историю странную рассказывали. Они на отходные работы подряжались. Совсем недавно было. Год выдался неурожайный, вот они и пошли на строительные работы устраиваться. Может, слышали? Коломенский тракт. Это новую дорогу строят между Владимиром и Коломной. Народу там много трудится, а истории происходят, как в каком-нибудь захолустье. Странные истории. Там люди пропадают. Леса, болота – это понятно, но там же не за клюквой ходят. Деревни в тех местах редкие. Люди чувствуют, где нужно селиться. Так вот, один мужик пропал, с которым наши в одной бригаде работали. Это не байки. Начальство пропажу человека в документах отметило. Искали. Обратились в сыскную полицию. Не помогло. Сгинул человек. Тогда бывалые работники стали говорить, что это не первый такой случай. Что ранее государственный человек с обозом сгинул. И, что до него люди пропадали. Работать в таких условиях боязно, сами понимаете, вот люди и стали интересоваться у деревенских, бывало ли такое наваждение раньше. Оказалось, что и раньше люди пропадали. Деревенские им рассказали, что где-то в болотах находится языческое капище. Что выстроен каменный купол и вырезаны на нём изображения. А над лесом по ночам огни появляются. Подробно сказать не могу. Пересказываю, что слышал.

– Без сказок жить было бы скучно, но истории эти, мне кажется, от суеверий и непросвещённости.

– А вы, Дмитрий Львович, посмотрите старые газеты. Эти истории на государственных бумагах изложены. Я ж не ребёнок, чтобы придумывать небылицы.

– Обязательно проверим.

– А о Сивой Горке спрашивали?

– Да. Узнавали. Люди что-то невнятное говорят. Подтверждающих документов нет. Люди по всей империи пропадают, только чертовщина здесь ни при чём. В Хибин уходят торговать, золото на реках моют, частным образом драгоценные камни ищут. Пушнина, опять-таки. А сколько трупы прятали, так этого вообще не сосчитать. И для твоего Коломенского Тракта объяснение найдётся. Газеты я, конечно, просмотрю, но отсутствие очевидной причины не говорит о том, что её не было.

– Без причины и кошки не родятся, да только «Бог идеже хощет, побеждается естества чин». Если всегда было по одному, то это не значит, что не может быть по-другому. Вот, вы о телеграфе вспоминали, а телеграфа этого никогда до этого не было.

– Так, это техника, а не бесовщина.

– А в чём разница? Событие – есть событие. И до Илии никого на небо живьём не забирали, и Спаситель с Пресвятой Богородицей покинули нас, не оставив тела, и тела Иоанна Богослова его ученики не нашли, раскопав его могилу. И, Дмитрий Львович, всё это имеет причину. Только причина эта не в нашем бренном мире находится.

– Ты чего сравниваешь-то?

– Я ни в коем случае не сравниваю. Я говорю, что причины могут находиться не только в нашем мире. А, может, всё проще было: Карп переоделся в заготовленную ранее одежду, и пошёл странствовать. А чтобы скандалов избежать, разрубил ситуацию одним махом – исчезновение изобразил.

– В другой одежде его и медведь встретить мог. Весной они голодные. А ты, Фрол Никитич, человек пытливый. Голова. Так это, или нет – неизвестно, но, что это повод – факт.

– Я в это не верю – зря силы потратите. Лучше газеты старые почитайте. По газете можно числа происшествий узнать, а по числам – документы к нашему делу присовокупить. Вы человек добрый, Дмитрий Львович, правду ищите, а не отчёты для начальства строчите, чтобы чин получить. Вот, я вам подарочек сделал. Из подручного материала. Другого в тюрьме не оказалось. Многие сейчас народные безделушки стали собирать, чтобы в европейском быту не раствориться. Может, и вспомните когда о переходе людей в невидимый мир.

Поставил куклы на край письменного стола.

– Спасибо. Чем бы дело ни закончилось, искренний подарок всегда к месту.

– А ведь бьем французов-то, мать их так, – задорно подмигнул Платов Денису, будто они расстались с ним минуту назад. – А далее еще крепче бить станем. Куда они денутся?

И тут же повлек его с собой непременно глянуть на место действия.

И длинная узкая песчаная насыпь через болотистую низину, ведущая к переправе, и весь противоположный берег Морочи были густо усеяны телами неприятельских кавалеристов и лошадей.

– Вон ведь как Мобур-то поспешил убраться с сего гибельного места, ажник убиенных своих да израненных кинул, – покачал головою Платов. – Негоже эдак-то…

Он тут же отдал распоряжение собрать неприятельских раненых и оказать им необходимую помощь.

Французские бюллетени и сообщения по армии впоследствии из особой ненависти к казакам не раз изобразят их командира атамана Платова жестоким варваром и кровожадным головорезом. Это будет, конечно, чистейшей ложью.

Денис Давыдов, имевший самые короткие отношения с прославленным казачьим генералом, знал доподлинно, что у Матвея Ивановича поверженному противнику никогда никакого притеснения и ущерба не чинилось.

Позднее, когда Давыдов примется собирать материалы для своей полемики с записками Наполеона, ему среди прочих неприятельских свидетельств попадется и признание одного из польских офицеров, участника дела при Романове, 2 июля. С удивлением и признательностью он рисовал ту картину, которая предстала его глазам после того, как арьергард Платова, выстояв на месте боя положенный срок, отошел в боевом порядке вслед за армией Багратиона: «Мы нашли тяжело раненых в часовне и кругом ее, недалеко от Романова, хорошо перевязанными. Атаман Платов, герой дня, отнесся к ним с человеколюбием, приказал их перевязать и снабдить всем необходимым».

Утром, проезжая по нашему городу к месту работы, позвонил, отцу. Узнал, как у него дела, и спросил, когда они с матерью вместе будут дома. Отец ответил, что повезёт груз в ночь, и до ночи будет дома вместе с матерью.

После работы по дороге на базу заехал домой. До отвала наелся борща под руководством матери, послушал о делах на её работе и пошёл будить отца. Отец ещё бы мог поспать полчаса – час, но по времени по-другому не получалось. Отец заспанный зашёл в туалет, ванную и сел пить чай, уже налитый матерью. Я начал говорить.

Как вы знаете, бандит. Который сейчас выдвигается в депутаты, пожёг главного мента. Освободились места для работы. Я предлагаю вам открыть аптеку. Мне кажется, что пора вам заканчивать со сменной работой. Я поговорю с учредителем фармацевтической фабрики. Фабрике выгодно иметь постоянный сбыт товаров. Конечно, может быть и не удастся это сделать, но если вы будете не против, то я буду пробовать договориться. На сегодняшний день существуют два варианта открытия дела. В первом случае магазин открывается от фабрики. Тогда они вкладываются в ремонт сгоревшего здания, всё оборудуют внутри и дают транспорт. В этом варианте, ма, ты становишься заведующей, а отец становится снабженцем. Остальное – по обстоятельствам. Во втором варианте я занимаю деньги у депутата, вы становитесь владельцами магазина, берёте лицензию и заключаете договор с фабрикой о поставках их продукции. Помимо фабрики, вы сможете закупать лекарства в других местах. У вас будет больше свободы.

Когда ж ты с вором успел связаться? – всполошилась мать.

Свободы будет больше, когда должны не будем – вставил отец.

Я же партиец. По партийному знакомству организовал себе место этой работы. И с начальником ТЦ тоже по этой линии пришлось общаться. В общем, решайте. «Свято место пусто не бывает». Если на что-нибудь решитесь, я начну заниматься этим вопросом. Если – нет, то и затевать нечего. Для меня в этом нет перспективы, а для вас – в самый раз.

Оказаться должными вору не хочется. Да, отец?

Да уж не хотелось бы.

А если дело на половине остановится? Мы же тогда больше работу не найдём. У нас возраст.

Никто же не узнает. Решаться всё это будет не у нас. И ремонт они делать будет.

Ну, не знаю. Что скажешь, отец.

Пока у Саши всё получается так, как он задумывает. Он человек взрослый. Ты-то, как сам считаешь?

Я считаю, что вы, пока, ничего не теряете. Мне кажется, что не надо особенно надеяться, а надо довериться обстоятельствам. Ну, хватит уже по кругу бегать. Сколько ещё вы в таком режиме проработаете? Это ненормальный образ жизни. Хоть по ночам спать станете… если, конечно всё получится.

Отец взглянул на мать.

Ну, что? Попробуем? Ты же экономист.

Была экономистом. Ну, давай – попробуем.

Тогда так: я сейчас отвезу траву, и напишу соучредителю о нашем предложении. Как я понял, вы от займа отказываетесь, поэтому буду бить на то, чтобы они открыли у нас свой фирменный магазин. Вы у них будете администрацией. Как считаете, может, пару – тройку аптек открыть? Будете директором и замдиректора сети аптек.

Зачем это нам? – спросил отец – мы за богатством не гонимся. Нам бы дачку какую-нибудь прикупить, да в земле покопаться… Голову на место поставить, отдышаться, на погоду посмотреть… Эх…

Мать быстро глянула на отца, но промолчала: она ценила мир в семье больше денег. В качестве раздумий она озвучила слух о том, что начальник полиции уходит на пенсию, и что в народе ходят разговоры о волне новых штрафов, так как его зам ещё не наворовался, и будет выслуживаться перед начальством. Я на это ответил, что они к правопорядку не будут иметь никакого отношения, и мать со мной согласилась.

В общежитии сел за комп, и стал сочинять письмо Глебу Олеговичу.

Уважаемый, Глеб Олегович. В связи с освобождением мест продаж в нашем городе, прошу Вас рассмотреть возможность открытия фирменного магазина на освободившихся территориях. Как Вы слышали, в нашем городе сгорело много торговых точек, а фактический владелец, начальник полиции, уходит на пенсию, и, поэтому, теряет влияние на восстановление своего бизнеса через подставных лиц. Я ручаюсь за качественное администрирование новой аптеки, так как предлагаю в качестве администраторов своих родителей. Моя мать имеет экономическое образование и опыт продаж. Отец всю жизнь был связан с транспортом на государственном предприятии. Такой тандем, на мой взгляд, является оптимальным для ведения дел Вашей фабрики в нашем городе. Считаю открытие фирменной аптеки делом беспроигрышным из-за того, что в данное время у торговой точки в нашем городе временно не будет конкуренции. Можно рассмотреть вариант открытия нескольких аптек, но я не представляю финансовых возможностей Вашей организации по вложению свободных средств в аренду и ремонт помещений, предназначенных для продаж. Если сгоревшие здания находятся в собственности формальных владельцев бизнеса, то возможен вариант аренды помещения у ЖБИ в нашем городе, так как больше половины людей города работают именно там, и, поэтому, проходимость торговой точки будет обеспечена. Если Вы посчитаете, целесообразным открытие аптеки, то начинать действия по аренде помещений или выкупа земли под торговые точки нужно в ближайшее время, так как новость об отсутствии конкуренции в данном секторе – это открытая информация, и, мне кажется, места продаж скоро будут заняты другими претендентами. С уважением…

Перед сном позвонил Валентин. Конечно, бесцеремонный тип. Сказал, что в воскресенье в двенадцать часов будет встреча с Виталием Аркадьевичем. На мой вопрос, сколько это будет по времени, он ответил, что Виталий Аркадьевич прочитает, написанный им, Валентином, текст, и будет отвечать на вопросы населения. Что, все варианты ответов он ему тоже передал, и Виталию Аркадьевичу осталось их только выучить и вовремя ими пользоваться. Встреча, поэтому, не должна продлиться больше часа. Понимаю. Похвастаться некому. Сказал, что я должен быть там, если у меня нет ничего срочного. Я ему ответил, что приду.

Когда я подходил Дому Культуры, то увидел неожиданное для меня оживление у входа. Кто-то кого-то ждал, кто-то обсуждал постановления правительства и политику Америки. Мне казалось, что народу будет меньше. Раньше так не развлекались. Наверное, почувствовали новую струю. Внутри было тише, а в зале почти не разговаривали. К вору в законе относились насторожено – мало ли что ему в голову взбредёт. Минут через десять на сцену вышел Валентин, и крикнул мне, чтобы я всех приглашал в зал. Я вышел на улицу и крикнул, что выступление начинается. Потом, то же самое громко сказал в фойе. Народ стал подтягиваться к залу. Ещё минут через пять на сцену опять вышел Валентин, и взял приготовленный микрофон со стола, приготовленного для Виталия Аркадьевича. Я расположился в зале на заднем ряду с краю, так, чтобы видеть всю аудиторию.

– Здравствуйте, уважаемые избиратели – начал он. – Я представляю первичную ячейку партии в вашем городе, и буду вести эту встречу Виталия Аркадьевича с вами – жителями этого города. Виталия Аркадьевича вы все хорошо знаете. Он житель вашего города, и в лихие девяностые ему удалось не потерять себя во всеобщей сумятице и брожении умов в то нелёгкое время. Он был один из немногих, кто планомерно выстраивал свой бизнес, не смотря на свои, в то время, молодые годы. Чего он добился на сегодняшний день, вы все хорошо знаете. Благодаря Торговому центру, цены в городе удерживаются в разумных пределах на все товары первой необходимости. К сожалению, дальше развивать наш город ему не дают, так как он натыкается на бюрократические заслонки. Непонятно куда деваются деньги, выделенные государством на развитие региона, и выяснить это не представляется возможным. Виталий Аркадьевич морально созрел до того, чтобы побороться с местной бюрократией, и попытаться улучшить жизнь рядовых граждан города.

Валентин протянул руку в сторону кулис.

– Виталий Аркадьевич, просим к столу.

Хлопать Валентин не рискнул – испугался молчания в зале. Когда Аркадьич шёл по сцене, он был похож на взъерошенного воробья. Это выглядело бы смешно и умильно, если бы не излучаемая им разрушительная сила схватки на смерть. Он сел за стол, грузно потоптался на нём задом, положил руки на стол, и опёрся на них, пригнувшись, как боксёр. Исподлобья окинул взглядом зал. Расправил лист бумаги, который держал в руке.

– Ну, меня здесь все знают – громко, но невнятно сказал он.

По залу прокатилась негромкая волна звуков и шевелений.

– Повсюду вставляют палки в колёса. Это вы сами видите. Куда ни сунься – везде надо дать, что-то подарить, что-то пообещать.

Кивнул головой куда-то за стену.

– Вон сидят. Никому ничего не надо. Каждый присосался к кормушке, и шевелиться не желает.

Он прибавил голос.

– А шевелиться надо. Что государственная партия, что функционеры – проплачены сверху. А откуда эти деньги берутся? Они же их не зарабатывают. Я рискую: вкладываю деньги, нанимаю людей, строю магазины, склады, а они, что делают? Ну, если ты сидишь и получаешь деньги, то ты должен чего-то делать, я спрашиваю?

Слова Виталия Аркадьевича были поддержаны искренними аплодисментами.

Будущий вождь ещё повысил голос.

– Деньги-то на развитие приходят. Где они? А?

Голос потонул в овациях.

– Без вас я не смогу пройти во власть, значит, всё будет по-старому. Если бы я не отвечал за свои слова, то у меня бы не было бизнеса. Это, по-моему, всем понятно.

Кандидат встал из-за стола и стал рубящим движением руки подтверждать каждое своё слово.

– Надо разогнать всю эту шоблу.

Было видно, что Аркадьич сам прислушивается к словам, которые произносит. До него вдруг стал доходить смысл его поступка вхождения во власть. По мере нарастания понимания, он становился всё спокойнее и решительнее.

– В нашей стране каждый сам за себя – условия такие, но можно, ведь, при необходимости объединиться. Помните, раньше группировки были? Там только вместе и можно было что-то решить. По одному – бесполезно. А сейчас? Чем хуже? Что? Нельзя объединиться? Этим фраерам плевать на всё: на людей, на страну, на будущее. У них деньги заграницей, дети заграницей, бизнес заграницей. Что им наша Родина? Пользуются, как дойной коровой.

Зал зашумел. Вдруг прозвенел старческий визгливый голос: «Что ты всё – «разогнать», да «разогнать». Делать-то, что собираешься»? Вождь уменьшился в размерах: он вспомнил этот визгливый голос времён своей подростковой школьной юности.

– Вокруг прудов – немерянно. Никто не следит. Все заболочены. Я этим заниматься не буду – у меня своих дел невпроворот. Объединиться надо. Деньги посчитать, сколько будет стоить очистка, запускание малька и охрана. Это к государству не относится, но с техникой я смогу помочь. Потом, вот ещё, что. Живём в лесу. Пилорам – через двор, а дерево до ума никто не доводит. Надо мебельную фабрику организовывать. Если я стану депутатом, то, по роду своей деятельности, буду знать, что где нужно в нашем регионе. Смогу помочь со сбытом.

В монолог вмешался Валентин, стоящий у края сцены.

– Приходите к нам. Вы знаете, где я нахожусь. Вступайте в нашу партию, и организовывайте производственные объединения. Партийные товарищи смогут вам помочь с открытием компаний и с продвижением продукции на потребительский рынок. Вот у нас есть живой пример – Валентин показал в мою сторону – молодой человек работал на сезонной работе, а сейчас работает менеджером на фармацевтической фабрике.

Я встал, и, молча, помахал рукой. Валентин продолжал.

– Партия – это живой организм, состоящий из живых людей. Какой вы её сделаете, такой она и будет. Ну, опять передаю слово кандидату в депутаты, Виталию Аркадьевичу.

– Что говорить? И так всё понятно. Я – деловой человек. Пока все в сборе, напишите, кто в каком деле хочет участвовать, и оставьте свои номера телефонов. Валентин примет ваши заявки, и у него в кабинете будете проводить общение по открытию предприятий. Если ещё кто чего придумает, то тоже запишите для обсуждения.

Народ потянулся к сцене, где, к тому времени, Валентин успел разложить листы бумаги. Среди продвигающихся вперёд, я увидел фермера, которого затащил в партию. Оказалось, что врал я тогда ему не зря.

Мне показалось, что про мебельную фабрику Аркадьич придумал сам: Валентин – ни ухом, ни рылом – про наши пилорамы. Выступление кандидата, в результате, свернулось до обсуждения коммерческих перспектив, и планов их реализации. Аркадьич находился в своей стихии, а труд Валентина по написанию сценария выступления, опять оказался лишним. Но, опять же, по стечению обстоятельств, Валентин нахаляву сейчас получит новых партийцев, и это будет выглядеть как личный вклад Валентина в развитии ячейки партии. Странная закономерность. Я увидел, что делать мне здесь больше нечего, и вышел из зала. Феноменология, как сказал Платон. То, что было когда-то у меня в голове, приобрело самостоятельную жизнь, и стало развиваться по своим собственным законам, не обращая внимания на моё участие. Жизнь всегда пытается структурироваться тем или иным образом, а люди приписывают эту функцию мира себе. Наивные. Гордость и ограниченность.

32

Поехал в общагу. Надо было проверить, не пришёл ли ответ по будущей работе, и хотелось ещё заняться выяснением прошлого, к которому я причастен. В дороге было ощущение какого-то нового мира. Что-то в социалке щёлкнуло, и началась другая фаза жизни. Наверное, это произошло из-за включения людей в непривычную деятельность нашего города. Новое объединение сил. Не знаю, сможет ли теперь возникшая волна перемен откатиться обратно в старое русло. Посмотрим.

В комнате, пока не было Сани, поужинал и взял безликую.

Камера. За окном ночь. Смотрю на маленькую безликую и знаю, что Дмитрий Львович не взял куклы себе в квартиру, а оставил их в кабинете. Мне этого достаточно: там его вещи, и между ними и им самим нет расстояния. Мне легко – я просто вспоминаю, что рассказывали мне люди, работавшие на Коломенском Тракте. Истории людей предстают не в словах, а сразу в образах. Скрываемая тревога людей у костра, пустое место человека без самого человека, домыслы инженера, в которые он сам не верит, допросы сыскной полиции. Тревога. Страх непредвиденностей, которые могут закончиться мучениями и смертью. Расспросы местных людей. Страшная сказка, ставшая действительностью. Страх встретить огромную змею – хранительницу древнего капища – одну из тех, о которых рассказывали деревенские. Непонятная древняя сила, покрывающая это место. Загадочная земля. Загадочная жизнь, и люди, от страха верящие в предсказуемость явлений. Молебны и крестные ходы, которые ничего не меняют. Плёнка человеческих отношений на лице Земли, которая может быть сметена любой случайностью. Опасная действительность, не имеющая границ. Неузнаваемая. Неподвластная.

В комнату вошёл Саня. Я спрятал безликую под одеяло. После приветствий Саня разделся и пошёл в душ. Я положил безликую в ящик.

После душа Саня выглядел бодрым и довольным.

– Ты знаешь – сказал он – я тут по твоему телу света нарыл джьоти йогу. Там всё открыто написано. Наверное, там, как и везде, есть свои неозвученные прибамбасы, но, в целом, самому разобраться можно. Только я не вижу светящихся людей. Своя рубашка ближе к телу, что ли. Плохонькое, да своё?

– Мне кажется, что всем этим можно заниматься, когда перестанешь быть на чьей-либо стороне. Свои – чужие, притягательно, – отвратительно, правильно – неправильно. Когда ты переводишь всё в свет, то не можешь туда забрать свою доблесть или эрудированность. В свете исчезают все твои сильные качества, и от тебя не остаётся ничего. На животном уровне все это чувствуют, и не лезут в область, стирающую всё индивидуальное.

– Если такие традиции есть, значит, их передают. Значит, есть тот, кто передаёт. Там как-то по-другому. Но, кажется, люди действительно туда бояться лезть потому, что чувствуют, что у этого мира нет избирательности. Он может стереть всё, за что держишься.

– Вывод? Надо избавляться от своих крючков.

– У меня родители и мелкие. Бросить их и заниматься своей персоной я не хочу.

– Вот, у каждого есть что-нибудь такое, что не даёт выйти на финишную прямую… У меня тоже.

– Но, читать об этом приято, ё-моё.

– Конечно, иметь возможность приятно. Но, практика показывает, что её никогда не используешь. Проблемы будут появляться и появляться… А потом не хватит сил, как у родителей.

– Значит, надо всегда быть к этому готовым.

– Ага. Если проблемы не утащат в свой мир.

– Значит, не надо поддаваться на проблемы.

– Чтобы не поддаваться, нужно ко всему относиться как к игре. Но пока сам серьёзен, этого не получится. Я пробовал. Начинаешь беречь свою шкуру. Зацикливаешься на себе, и перестаёшь реагировать на изменения, которые к тебе не относятся. А вот это и есть своё – чужое. В результате – не до света – ситуацию бы выправить. Из этого следует, что пересматривать нужно себя, а не обстоятельства. Когда прекратишь быть настоящим и станешь актером, тогда можно и в свет двигать. А до этого – всё только красивые сказки.

– Это лукавством попахивает. Нет честности.

– Почему? Ты не можешь взять чужие черты характера: иначе ты перестанешь быть собой. Я имею ввиду, честность по отношению к себе. Не нагнетаешь свои переживания значимостью, и видишь свои возможные варианты реагирования. Мне кажется, что это и есть игра. Ты играешь сам себя потому, что тебе всё равно кого играть. Одно не лучше другого. В этом и заключается равное отношение ко всему. Когда ровное отношение перестанет быть теорией, тогда ты и будешь готов заниматься своей джьоти. Причём, заметь, это не исключает твою заботу о семье. Всё по-честному: ничего не исключается и не противопоставляется.

– То есть, до света нам ещё плыть и плыть.

– Похоже.

Открыл ноут. Глеб Олегович молчал. Нашёл эту джьоти. Действительно: всё расписано. Странно. Или всё это – липа, или люди – тупые обезьяны. Вспомнил себя до кукол. Ни то, ни другое. В бытовом беспредельном мире, с покорением космоса и фундаментальными научными открытиями, для человека – эта джьоти – бред. Для меня сегодняшнего – групповой бред – это вера в то, что бытовой мир – единственный, и его можно расширить до понимания тонких энергий. Сидя на дне лужи, не ощутишь, что такое воздух: вся аппаратура приспособлена для воды, и помочь в этом не способна. В воде даже в голову прийти не может, что воздух – это совсем другое. Ладно. Пора спать: что ни день, то запарка.

На следующий день по дороге на работу позвонил Глеб Олегович.

– Слушай, я прочитал твоё сочинение. После такой аргументации этим делом придётся заниматься тебе. У нас работа со всей страной, а ты с этим справишься не хуже любого из отдела по развитию предприятия. Какой смысл гонять наших людей, когда ты в своём городе местный. Ты сможешь взять это на себя?

– Ради родителей всё сделаешь.

– Тогда смотри: я тебе на телефон скидываю э-мейл и номер отдела по развитию. Ты пишешь заголовок «новые аптеки», когда будешь сбрасывать информацию. Там этим занимаются несколько людей, поэтому такого заголовка будет достаточно – они разберутся. Находишь места продаж, пишешь, и туда приезжают юристы. Нужно будет прощупать, сколько они хотят за аренду. Сам понимаешь, нужны проходные места – абы чего – не смотри.

– Глеб Олегович, люди на сгоревших местах озлоблены. Они, наверное, прикидывают, смогут ли начать бизнес заново. Если будут сдавать или продавать, то заломить могут любые цены. Надо по новым местам узнавать. Например, в доме культуры спросить можно.

– Ну, вот видишь. Лучше тебя в твоём городе никто не справится. Тогда, я тебе скидываю адреса, а ты пишешь, куда ехать специалистам. Всё. Добро. Счастливо.

– До свидания.

Не ощутил ни радости, ни досады по этому поводу. Пришли новые обстоятельства – надо их исчерпать. Наверное, так начинается равное отношение ко всему.

На работе прикидывал потенциальные места аренды, а на следующий день поехал по намеченным местам. Первым делом, появился на месте своей первой работы. У начальника гаража узнал, где располагается контора по аренде помещений, и пошёл к ним знакомиться. Как и предполагал, помещение нам предложили на выбор. Цена, исходя из моей осведомлённости, была вполне приемлемая. Потом поехал в кинотеатр и Дом Культуры. И там, и там, козырял цифрами, предложенными ЖБИ, и, тем самым, ставил планку, умеряя аппетиты администрации, и, одновременно, облегчая их задачу сдачи помещений, так как опыта в этом деле у них не было. Всё получалось легко. Вот, что значит, не ограничивать себя привычным.

Комп у меня был в общаге, так что ночевать поехал туда. Сани не было. Решил посмотреть продолжение моего индивидуального фильма. Достал безликую.

– Дмитрий Львович – говорил я – вы же понимаете. Что я бы мог не говорить вам правду, а сказать, что Карпа медведь задрал. В лесу его одежду можно было просто сжечь, а сказать, что со страху место не запомнилось, где это произошло с медведем. Я человек грамотный, и, в своё время, много чего прочитал из разных областей жизни. Это мой друг с детства, и мне о нём врать – язык не поворачивается.

– Понимаю. Дело было трудоёмкое и очень нудное, но я задался целью проверить истории твоих деревенских рассказчиков. Действительно, были публикации об этом тракте. Мало того: я телеграфировал во Владимировскую управу, и справлялся о необъяснимых исчезновениях людей, ссылаясь на статьи в прессе. В управе данные факты были подтверждены. К сожалению, всё это косвенные улики. В ближайшее время я передам дело в суд на рассмотрение, и, думаю, по совокупности фактов данного дела, тебя в ближайшее время отпустят. Сам же я как человек, не удовлетворён своим расследованием. «Нет тела – нет дела», но по-человечески – непонятно.

– Ну, Дмитрий Львович, об этом можно будет поговорить, когда на свободе окажусь, а пока я буду ждать, чем дело завершится.

– Да. Конечно. Будем ждать, что скажет суд.

Написал на фабрику о местах, расценках, и к кому обратиться по аренде помещений. Выслал им, взятые мной, номера телефонов. Вроде бы, ничего не забыл. С этим делом было покончено, и осталось только ждать результатов. Я чувствовал, что данное дело решится без осложнений, и вмешивать в него магию было бы перебором. Создавалось ощущение, что естественное течение событий и так было пущено по насильственному пути, и теперь неизвестно, чем это всё аукнется в будущем. Возможно, если бы я меньше боялся, то в половине случаев всё можно было бы решить обычным путём. Ну, да, ладно – что сделано – то сделано.

33

После работы на следующий день перед заездом на склад фабрики пошёл домой сообщить родителям о своих действиях по созданию им рабочего места. Кто-то из них, по моим прикидкам, должен был быть дома, а, может, и все. Подойдя к подъездной двери, остановился, так как кто-то позвонил. Это был Валентин. Поговорить было лучше здесь без свидетелей.

– Приветствую. Это Саша.

– Виталия Аркадьевича убили. Пару часов назад. Вот так.

Ткань действительности разорвалась, и образовалась дыра.

– Да. Понял.

– Когда выезжал из дома на трассу. Из гранатомёта по машине.

–Да…

Вместе со щелчком в телефоне ощутил сзади удар лопатой по голове. Мир дёрнулся, и поплыл в сторону. Рука инстинктивно схватилась за ручку двери для опоры. Не помогло. Открывающаяся дверь с рукой продолжали плыть в сторону и вверх. Из раскрытой двери на улицу вырывалось пронзительное тявканье соседского шпица, становясь навязчивым звоном в отражениях подъездных стен.

Большие окна, светлые стены. В комнату вошёл оптимистичный врач средних лет. Наверное, он меня и разбудил.

– Ну, как самочувствие? Посмотри-ка на мой палец.

Врач нагнулся, и поводил своим пальцем перед моим лицом. Я честно подвигал глазами, следя за его пальцем.

– Что со мной?

– Сквозное ранение. Пробита шея, задета сонная артерия, большая кровопотеря. Тебя к нам доставили оперативно. Артерию зашили. Судя по теперешним твоим реакциям, временное кислородное голодание на функционировании мозга не отразилось. Как на штырь напоролся. Тебе повезло. Если бы не твоя соседка, мозг мог бы пострадать от кровопотери. Это, не говоря о контрольном выстреле. Шефа-то твоего убили. Знаешь?

– Это не мой шеф. Как раз в это время мне об убийстве Виталия Аркадьевича говорили по телефону.

– Тебе повезло – ещё раз сказал весёлый доктор – сегодня будем переводить в общую палату.

Я ощущал себя жирафом с длинной забинтованной шеей. Ровно горела боль. Экспериментировать не хотелось. Судя по услышанным обстоятельствам, я лежал в нашей больнице. Никогда не видел её изнутри – не было повода. Чувствовал легкость. Наверное, кровопотеря. Всё уже произошло. Хотеть не хотелось. Стены, окна, жалюзи. Готовый натюрморт. Может быть, если останусь жить, когда-нибудь начну рисовать. Творчество. В любом месте, в любое время. Зачем хотеть?

– Вы не знаете случайно, мой телефон не захватили в больницу? Надо родителем позвонить.

– Я сейчас спущусь, и скажу, чтобы позвонили твоим родителям. Диктуй номера.

– Спасибо большое.

Продиктовал. Врач ушёл. Насколько я слышал, специалисты в нашей больнице отменные. Рабочие лошадки. У них нет такой узкой специализации, как в больших городах, поэтому они привыкли брать ответственность на себя, и это, зачастую, спасает людей из-за экономии времени на согласования.

Появился ещё один дядя в белом халате. Следователь. Представился. Стал задавать вопросы, в каких я состоял отношениях с покойным Виталием Аркадьевичем. Я ответил, что видел его два раза. В первый раз от лица партии убеждал его вступить в нашу партию, и во второй раз встретился по поводу его предвыборной кампании для того, чтобы понять, какую позицию он будет озвучивать на выборах. Сказал, что в неформальных отношениях с ним не состоял никогда. Следователь спросил, могу ли я предположить, кто мог в меня стрелять, были ли у меня недруги. Честно ему ответил, что недругов, насколько я знаю, у меня нет. Следователь меня поблагодарил за ответы, и сказал, что нам ещё предстоит встречаться. Кивать я не мог, и просто сказал, что я готов встречаться. На этом мы расстались.

Ну – и – что? Доигрался. Пошла отмашка. Сколько ещё будет лететь маятник в обратную сторону? Ситуация себя выравнивает. По кому ещё ударит? По родителям? По Евдокии с Платоном? Так, нужен телефон. Вместе с проснувшимся желанием понял, что нужно в туалет. Стал медленно садиться на кровати. Боль в шее стала пульсировать. Врачи знают, как сшивать. Я им верил, поэтому продолжал движение. Сел. Шея сильнее не болела. Это радует. На таком уровне боли спокойно можно держаться. Значит, я дееспособный.

– Может, не зря в полках про Барклая разное говорят?..

– Ну это ты брось, – нахмурил чело Ермолов. – С Михайлой Богдановичем я, слава богу, и ранее тесное общение имел, а с 1 июля при нем неотлучно. Одно могу сказать: порядочность и честность его неоспоримы, а служение России – самоотверженно и безраздельно. О храбрости его необычайной и толковать нечего: он из тех редких людей, что опасности не разумеет и страху недоступен. Мое отношение к иноземцам, промышляющим в армии нашей, тебе хорошо ведомо. Так вот Барклая-де-Толли, – Алексей Петрович с почтением назвал его полную фамилию, – я к немцам не причисляю. Для меня он такой же русский, как грузинский князь Багратион. Другое дело, что военный министр, по моему разумению, порою излишне осторожен и не всегда тверд в намерениях, к тому же не имеет дара объясниться, а холодностью в обращении не снискал приязни равных и не привлек к себе подчиненных… Но это уже особый разговор. Кто из нас самих состоит единственно из достоинств? У каждого свои пороки и слабости. Так что, брат Денис, досужим вымыслам о Михайле Богдановиче не верь и пресекай, коли таковые услышишь.

Убедительные доводы Ермолова заставили о многом задуматься Давыдова и, в конце концов, во многом переменить свое мнение относительно главнокомандующего 1-й армии.

– А есть ли какие новости с военного театра? – спросил он Алексея Петровича, прежде чем с ним распрощаться.

– Три новости разом получены, – ответил Ермолов и, чуть помедлив, добавил: – Две из них добрые, а одна худая… Впрочем, вот сам погляди, – он уверенно взял из вороха бумаг на столе несколько густо исписанных листов и подал Денису.

Это были две победные реляции.

– А что за худая весть?

– Генерал Кульнев пал в битве, – глухо молвил Ермолов. – Всею душою скорблю по нем. Потеря для отечества нашего невосполнимая…

Известие это поразило Давыдова в самое сердце…

…20 июля на рассвете в дождь и туман доблестный Яков Петрович вихрем налетел на два французских полка и начал их теснить, нанося неприятелю большой урон. Однако в горячке боя не заметил, что под покровом того же тумана на него двинулись все силы маршала Удино. Обстановка переменилась и стала грозить Кульневу окружением. Основные силы корпуса в поддержку к нему не поспешили. Из резерва подошел лишь один полк при шести орудиях. Но и с этими войсками Яков Петрович, приободрившись, снова предпринял атаку. Однако явный перевес неприятеля на этот раз преодолеть не удалось. Французы обошли небольшой кульневский отряд с флангов и вынудили его отступить за Дриссу. Яков Петрович с гродненскими гусарами обеспечивал переправу и несколько раз под своим личным водительством бросал эскадроны в контратаки и опрокидывал нападающего неприятеля. Потом с последними гусарами тоже преодолел реку и под вражеским огнем не спеша стал отводить отряд от берега. Он слез с коня и шел самым последним, замыкая колонну. Французское ядро, с шипеньем и свистом перелетевшее Дриссу, вздыбило землю прямо под ним и оторвало напрочь обе ноги выше колен. Умер он на руках у своих гусар.

Аркадьич не мог не сжечь. Мент не мог не отомстить. Я не мог не суетиться. Свобода выбора – вопиющая чушь и дьявольский морок. Морковка перед мордой осла. Теория для самомнения дураков. «У меня есть выбор»… идиоты… и я идиот…

После туалета стал медленно ходить по коридору. Рана раной, а мышцы надо держать в форме – никто за меня жизнь жить не станет. Пока ходил, в сознании наплывали, отталкивая друг друга, глыбы образных пространств. Ничего конкретного. Они как-то по-новому укладывались во мне без моего ведома, и это было хорошо: естественные комбинации лучше надуманных напряжений. Внутренние движения становились проявленнее и конкретнее. Аркадьевича больше нет. Кто я без моего главного протеже? Менеджер в фирме на постоянной работе. Может быть, один из администраторов сети аптек, которой пока нет. Будущий студент. Возможно, покойник в ближайшем будущем. Последний вариант пристальней рассматривать не хотелось – не было сил. Хотелось верить, что запал мента иссяк. Все наказаны. Хотя, хрен его знает. Кто я для него? Провокатор. Какую степень тяжести он вкладывает в мою роль – неизвестно. В меня стреляли. Всем всё понятно. Это его остановит? Его друзья не настолько друзья, чтобы пытаться заминать очевидное и вылетать с работы. Хотя – хрен его знает – ещё раз подумалось мне. Но бояться я больше не хотел. Хотелось его встретить и сказать: «я всё знаю, и срать я на тебя хотел, мелкий щенок». Он сейчас действительно был мелким – даже бить не хотелось. Умру я или нет – не важно – все умрём, но я теперь буду жить без оглядки полноценной жизнью. Страх больше не будет меня обесточивать, и заставлять совершать суетливые мелкие поступки. Это моё решение, и в нём нет, и не может быть никакого выгадывания под названием «выбор». Присваивающий Саша умер. Иметь что-либо от выбора больше некому. Пошёл в палату. Медленно лёг. Заснул с ощущением правильности.

Разбудила меня тётечка в белом халате с подносом в руках. На подносе была еда. И очень приличная еда, несмотря на то, что госучреждение. Гора гречки с кусками печени, яблоки и компот. Там же на подносе лежали таблетки.

– Ешь всё. Тебе нужно железо. Потом выпьешь железосодержащие таблетки и витамины. Ты парень здоровый – поправишься быстро. Поешь, и будем переходить в общую палату.

– Спасибо. А главврач сейчас на месте?

– Да. Он до трёх точно будет. А, что?

– Хочу отказ от стационарного лечения написать. Врач, который приходил, сказал, что я, как будто бы на штырь напоролся. Мне лучше дома лежать. А на перевязки буду в поликлинику ходить.

– Значит так: ты сейчас поешь, я посуду отнесу, а потом будешь поступать по своему желанию. Мне освободиться надо.

– Хорошо.

Медсестра перенесла еду с подноса на тумбу около кровати, на неё же положила таблетки и ушла. Есть было больно, поэтому ел и глотал медленно. Теперешняя работа, будущая работа. Надо отсюда выбираться. Через некоторое время пришла сестра, взяла поднос с пустой посудой, которую я поставил на него, и пошла на выход. Я двинулся за ней. Она увидела, что я от неё не отстаю, и показала подбородком на дверь с надписью «Главный врач». Во время прогулки по этажу видел эту табличку, но не хотел ломать распорядок дня, и нарываться на конфликты. Сказал спасибо, и постучал в дверь. Открыл. В кабинете сидел седой мужчина с документами в руках. Он глянул на меня и отложил бумаги.

– Ну, боец, с чем пришёл?

– Да, вот, хочу написать письменный отказ от стационарного лечения. Ответственность за последствия беру на себя.

– Мы не в праве тебе помешать, но мало ли какие могут быть осложнения. Головные боли, головокружения, потеря сознания.

– Да. Я понимаю, но у меня могут быть встречи, а у вас режим. Так что я, не торопясь, до дома дойду, а на перевязки буду ходить в поликлинику.

Главврач помялся, вытащил из груды бумаг листок и дал его мне.

– На, пиши.

Стал диктовать текст. Я добросовестно записывал. Когда закончил, поставил дату и расписался. Задал вопрос.

– Извините, отсюда можно позвонить родителям, чтобы они сюда не приходили?

– Городской у нас на мобильные платный. На. Звони.

Он протянул мне свой мобильник. Кивнуть я не мог, и просто набрал номер отца.

– Пап, это Саша. Я говорю с чужого телефона, поэтому говорю быстро. Никому приезжать не надо. Я сейчас выписываюсь и скоро приду домой. У меня всё в порядке.

Услышал отца.

– Я уже подхожу. Встретимся внизу.

– Хорошо.

Выключил телефон и отдал его главврачу.

– Спасибо большое. Что-то мне надо с собой брать?

– Да, нет. У тебя вся одежда в крови. Внизу с городского можешь позвонить на городской в таксопарк. Деньги у тебя в одежде есть?

– Неважно. Сейчас отец подойдёт. Разберёмся.

– Ну, ладно. Будь здоров. Больше не попадайся.

– Спасибо вам за всё. Всего доброго.

Я встал, как мумия, и вышел из кабинета.

В фойе меня встречал отец. Я ему сказал, что мне нужно взять свои вещи, и пошёл с кладовщицей по коридорам за вещами. Попросил её меня подождать для того, чтобы с ней легче было выйти обратно в фойе. Она дала мне мешок с моими вещами, и вышла из каптёрки. Зрелище было ещё то. Половина одежды стояла колом. Пока смотрел на брюки и рубашку, до меня дошло, что меня чуть не убили. Просто одежда с трупа, какая-то. Из-за корки идти было неудобно, шея болела, ничего себе – провернул аферу. Когда вышел в фойе, сразу предложил отцу вызвать такси, чтобы он ко мне не приглядывался, а занял свой ум делом. В регистратуре телефон такси знали, так что я позвонил; всем, кто был в фойе, сказал одно на всех «до свидания», и мы с отцом вышли на волю.

Пока ждали машину, отец спросил, как меня угораздило. Протянул мне мой телефон, сказав, что соседка отдала. Мне не хотелось грузить ни отца, ни мать, чтобы они задним числом за меня не переживали, но, судя по обстоятельствам, рассказать, в данных обстоятельствах, было надо. «История длинная», – сказал я – «поэтому я тебе всё расскажу, дома». У отца в руках болтался здоровенный пакет, собранный для меня. Зная отца, я даже не стал пробовать забирать пакет из его рук. Машина подъехала быстро. Я с кряхтением забрался на первое место для того, чтобы меньше трясло, и мы поехали. Собственно, в нашем городе всё близко, поэтому через несколько минут мы были у нашего дома. Отец расплатился, и мы вышли из машины. Крови перед подъездной дверью не было. Убрали. Тайком от отца быстро посмотрел на дверь. Дырки от пули не увидел. Не торопясь поднялись на свой этаж, и отец открыл дверь. Мы дома. Как же хорошо. Спросил у отца, будет ли он пить чай, и пошёл включать чайник. Отец начал ставить продукты из пакета обратно в холодильник. Когда чайник закипел, мы налили каждый по своему нраву заварку, и сели за стол.

– Эта история началась уже давно – сказал я, и рассказал, как я задумал разбить коррупцию, не упоминая, при этом, о куклах. Я видел, что отец слушает не оценивая. Он был со мной, что бы я ни делал. Мне повезло с родителями. Сказал ему, что не сумел рассчитать реакцию бандита, и, поэтому, вся история пошла наперекосяк.

– Надо было предупредить верхних партийцев, чтобы они его отвлекали от мести, придумывая всякие партийные заботы. С другой стороны, может, оно так и лучше: один на том свете, другой на пенсии.

– Ты в больнице. Стоило оно того?

– Не знаю. Жизнь покажет. Не хотел я трупов. Просчитался.

– Ну, ты не Бог.

– Я тут несколько помещений для аптек нашёл. С фабрики должны приехать специалисты договариваться. Когда это будет – не знаю. Судя по тому, что я работаю, место должно быть стабильным. Предприятие большое, и им туда-сюда принимать – увольнять не интересно: лишняя трата сил.

– Надеюсь, что так.

– Мне показалось по разговору, что учредитель меня тоже в администраторы пихать собирается, но мне не хотелось бы этим заниматься. Ненормированная загруженность, акты, финансовая ответственность. Я не математик, чтобы с цифрами работать. Это не моё. Конечно, если прижмёт, то и этим стану заниматься, но не хотелось бы.

– Сейчас жизнь такая, что кем бы ни был, всё равно цифрами придётся заниматься. От этого не уйдёшь.

– Наверное, ты прав.

Мы допили чай, и отец пошёл досыпать перед своей сменой, а я решил подождать, пока он заснёт, и поехать долечиваться сам. Прилёг в ожидании на кровать, и незаметно заснул. Когда проснулся, был уже вечер: потеря крови, видимо, давала себя знать. К Евдокии ехать было уже поздно. Решил позвонить Валентину. Наш разговор прервался на полуслове, и надо было обозначиться, что я живой, так как в данной идиотской истории я принимал непосредственное участие.

– Приветствую. Саша звонит. Мы не смогли договорить. В меня стреляли. Я выписался из больницы и нахожусь дома.

– Привет. Знаю я всё. Сейчас в городе это главная тема. Как самочувствие?

– Прострелили шею. Задели сонную артерию. Кровопотеря. Болит. А так – ничего.

– Ты сейчас для народа знаковая фигура. Тебя на форумах увязывают с покойным Виталием Аркадьевичем, и твоя персона уже обрастает разными мифами. Ты сам можешь посмотреть.

– У меня компьютер в городе в общаге, а я сейчас дома. Да, и смотреть не хочется: я про себя всё знаю. Зачем мне это?

– Тебе, может, и незачем, а наверху о тебе думают. Не знаю, что они там надумают, но, на всякий случай, будь готов ко всему.

– Хорошо. Спасибо за предупреждение. Всего доброго.

– Пока.

Этого мне только не хватало. Позвонил Глебу Олеговичу, и сказал, что перестал временно работать по уважительной причине. Глеб ответил, что причину знает, рад, что я выжил, и, что, когда поправлюсь, ждёт меня на работу. Я сказал «спасибо», и проинформировал его, о своём письме в отдел фабрики по поводу найденных мест для новых аптек, и, что, там их ждут для переговоров. Глеб меня поблагодарил, и ответил, что люди в ближайшее время приедут. Мы попрощались. Так. С этим всё. Можно заняться личной жизнью. Мать ещё не пришла. Отец уже ушёл, и, похоже, унёс с собой на выброс мою грязную одежду. Обвязал целлофановым пакетом шею, и частями вымылся под душем. Оделся в свежее. «Пустячок, а приятно». Не торопясь пошёл на улицу.

Платон был дома. После пересказа последних событий я не утерпел.

– А вы, ведь, ошиблись. Сказали, что мент мстить не станет.

– Я ошибся. Если бы я не ошибся, то ты бы ещё чего-нибудь мог натворить, и тогда, может быть, мы с тобой сейчас не разговаривали. Я такой же персонаж общего полотна событий, как и ты. Полотно движется сразу во всех направлениях, и оно больше каждого отдельного персонажа. Я ошибся потому, что обязан был ошибиться по его представлениям. Это входило в общую режиссуру развития событий. Ты думаешь, все эпосы, на чём завязаны? На ошибках, хотя в них действуют боги. Течение общего контекста развивается гармонично для самого контекста и непредсказуемо для отдельных личностей.

Долгожданное объяснение я услышал. Где-то у меня были похожие ощущения, но вот так ясно их изложить было выше моих сил.

– Сейчас что-то новое зреет. Чувствую. Я добился всего, чего хотел, но раскрученные события уже меня несут без моего желания. Им приходиться соответствовать, только чтобы не выпасть из ситуации и не оказаться снова в начале пути. Я никак не могу на это повлиять.

– Почему же? Ты можешь уехать куда угодно, и там работать водителем. Ты не можешь сейчас быть режиссёром. Но ты никогда не мог им быть: тебе только казалось, что ты им был. На самом деле, ты следовал по характерному для тебя коридору, а коридор этот выстраивали обстоятельства. Режиссёры – тоже актёры, которые думают, что от них что-то зависит.

– Безнадёга.

– Творчество.

– Какое же творчество, если ничего не зависит?

– Ты сам сказал, что не хочешь выпасть из ситуации. Когда выпадаешь из неё, то начинаешь закручиваться вокруг собственной оси в обидах и жалобах. Жизнь тогда становится вечным повторением. Так живёт подавляющее количество людей, следующих себе. Вот это – не творчество. А следовать постоянной неповторяемости – это творчество, так как ты меняешься, становясь частью обстоятельств.

– Творчество – это когда тебя нет, а не творчество – когда ты есть. Это психбольница.

– Психбольница – это удерживание того, что в реальности уже ушло, и его уже нет, а ты галлюцинируешь, тратя на поддержание этих образов все свои силы. Мало этого, ты ещё всё новое переводишь в то, что уже ушло, и чего больше нет. Это называется «паранойя»: подтверждение того, чего нет. В искусстве – это называется стилем. Человек не может выйти за границы своей личности, и начинает врать, что он придерживается своего стиля. Творчество – больше искусства. Творчество – это всё.

Дома меня уже ждала мать. Она осунулась: потратила силы на переживания. Я принципиально при ней ел по-максимому, чтобы она видела, как я лечусь. Пересказал всё то, что она уже слышала со слов отца по телефону. Я бы мог ещё пересказывать эту историю несколько раз – она бы так же внимательно меня слушала. Её сын смотрел на неё, и разговаривал с ней – это было для неё главное. После еды добросовестно выпил взятые в больнице таблетки и пошёл спать. В непредвиденных минусах есть свои плюсы – болезнь диктовала.

34

Утром аккуратно встал, проделал обычный утренний моцион, оделся, захватил больничный лист, оставленный отцом, и вышел заводить машину. Мне предстояло встать на учёт в поликлинике, и поехать лечиться к Евдокии. К хирургу очереди не было. Он развязал шею, завязал и выписал уколы с таблетками. Сказал, чтобы пришёл через неделю. Я его поблагодарил и вышел из кабинета. Формальная часть лечения была зафиксирована, и я поехал лечиться дальше. Ехал непривычно долго, объезжая каждую рытвину. Любой толчок отражался болью в голове. Когда приехал, Евдокии не было. На правах больного зашёл в дом, лёг на кушетку и заснул. Проснулся от скрипа двери входящей Евдокии. Наученный предыдущими вставаниями, неторопливо поднялся с кушетки.

– Здравствуй – сказала она – рада тебя видеть.

Она меня ни о чём не спросила: видимо, уже всё знала.

– Здравствуйте. Вот, приехал лечиться.

– Вижу. Сейчас помою руки и посмотрю, что у тебя там.

Вышла в сени к умывальнику, вернулась и стала разматывать шею. Посмотрела.

– Всё хорошо. Артерию сшили рассасывающимися нитками, так что больше трогать тебя не будут – успокоила она – посиди так: пускай кожа подышит. Включила чайник и полезла по лестнице на чердак.

– А можно шею больше не заматывать? – крикнул я вдогонку.

– Можно – послышалось сверху.

Через некоторое время она спустилась, держа в руках несколько пучков травы.

– Значит, так: я сейчас каждую траву заверну в бумагу. На каждой бумаге напишу, сколько травы нужно брать. Эти травы можно смешивать, так что будешь заваривать их вместе, и пить утром и вечером. Если тело попросит, то можно пить, сколько хочешь: побочных действий нет. На вождение машины не влияет. Здоровье у тебя крепкое, думаю, повторный курс тебе не нужен. Ещё поболит, пока сосуды не срастутся. Потом разрабатывать надо будет.

Завернула травы в листы бумаги, и засунула свёртки в магазинный пакет.

– Ну, что? Давай чайку попьём, а травы уж дома начнёшь пить.

Я вздохнул с облегчением. Ну, какая же она проницательная. Всегда чувствует ситуацию.

– А женщины все такие, как вы?

– Все. Только они не знают об этом. Запуганы. А от запуганности не верят ни себе, ни другим. Пытаются всеми манипулировать от неверия: быть хозяйкой.

– На Западе, вроде бы, по-другому. Там женщины говорят, что всё на-равных.

– Там женщины пытаются приобрести природу мужчин. Природа женщин – обволакивать, и этим гасить напряжения, а там они прорубают ситуацию насквозь, не рассасывают.. Это мужской подход. Я говорю не о результатах, а о природе женщины. Человек, ведь, не напрягается, когда он находится в своём уютном месте, а самое уютное место – это его природа. Внешними результатами женщина пытается компенсировать свою внутреннюю неполноту. То же самое относится и к мужчинам. Люди думают, что достроят себя извне. Вечная ошибка человечества. Как в своё время сказал Будда: «всё составное распадётся».

– А вы много читали?

– Я любила чтение.

– Я тоже.

– Это заметно: запас слов большой.

– Как же с вами хорошо.

– Это тебе с собой хорошо без напряжений. Ты через меня смотришь на свою настоящую природу. А она не такая, какой ты привык её считать, вот ты её и не узнаёшь. Приписываешь это мне. Природа действительности не имеет мужского и женского, и кто говорит и пишет по-другому, тот ошибается.

– А как же тантра, Бог Отец?

– Никак. Путь – это не последняя инстанция. Тем более – вера. Вера хороша как отсутствие раздробленности, но это только путь.

– А почему, тогда, Платон другой?

– Потому, что он обращается к твоему рассудку, а мне это ни к чему. Мужчина и женщина – это тоже только путь. Аспекты.

Я сидел и, молча, переваривал. Евдокия продолжила.

– Пол – часть обстоятельств, а все обстоятельства ведут к своей природе.

– И когда я гадость затеваю?

– И когда гадость затеваешь. Ведь, ты же мстишь? А за что ты мстишь? За то, что тебя сделали неполноценным. Значит, когда-то ты чувствовал себя полноценным. Или человек выкрадывает себя из жизни, или идёт к изначальному. Когда он выкрадывает себя? Когда ставит черту между собой и жизнью, и начинает этой жизнью пользоваться. Со стороны кажется, что он богатый и успешный, а на самом деле человека уже нет – только функционирующий набор приобретённых рефлексов. От страха перед жизнью человек себя сам безболезненно умерщвляет и становится механизмом. Парадокс в том, что являясь самой жизнью, человек пытается перехитрить жизнь. Как человек себя выкрадывает жалостью и обидами, ты знаешь.

Я не ответил.

– Ну, есть же люди, посвятившие себя науке, спорту, искусству.

– Это люди, прячущиеся от жизни. Есть среди них игроки, но их сразу видно. Рублёв, Руми, Рерих, Эйнштейн, Тесла, дальневосточные мастера.

– Вы понимаете в единоборствах?

– Я имею в виду каллиграфию. Цвейг, Паустовский – таких людей много, но, по сравнению с профессионалами – их единицы. Это люди, которые используют науку, спорт и искусство, а не посвящают себя им. Даже балерина Уланова, которая говорила, что балет – её жизнь, не посвящала себя балету, а, используя балет, доносила божественное. Ты сам можешь вспомнить много примеров, когда люди вынуждены не точно выражаться потому, что изначальное неопределяемо.

– То есть, или человек закрывается и убивает в себе живое, или он вынужден всё больше и больше раскрываться для того, чтобы не стать отдельным.

– Мысль точная. А полное раскрытие – это потеря ограничивающих образов себя.

Обратно я ехал с бинтом в кармане. Евдокия мне сказала, что может быть кровотечение от неловких движений, и на ночь нужно бинтовать, но в естественном состоянии заживает на воздухе быстрее. После ранения постоянно хотел спать. Не так, чтобы болезненно, но постоянно. Кровопотеря – это понятно, но, мне кажется, что тело стало бастовать против нервной нагрузки многих недель, которую я уже перестал замечать.

Домой доехал без приключений. Пока разогревал себе ужин, раздался звонок. Звонил Павел Григорьевич.

– Добрый вечер – сказал я.

– Приветствую, герой. Как твоё здоровье? Говорить можешь?

– Могу. Здоровье идёт на поправку.

– Скажи, пожалуйста, мы могли бы обсудить один вопрос? Я могу к тебе приехать, когда тебе будет удобно.

Нихрена себе, любезность.

– Да я уже за рулём. Могу сам у вас появиться.

– Да? Хорошо. Завтра мы бы с тобой могли встретиться, если у тебя нет никаких дел?

– Конечно. Могу подъехать. Вы в первой половине дня будете на месте?

– Я завтра весь день на месте. Горячий период. Подъезжай, когда сможешь.

– Хорошо. До завтра.

– До встречи.

О теме разговора я догадывался, но что-то надумывать по этому поводу желания не было. Я просто поел и лёг спать.

Когда я вошёл в кабинет к Павлу Григорьевичу. Он перебирал бумаги. Увидел. Заулыбался.

– Ну, приветствую. Разговор у меня к тебе серьёзный. Вот, присаживайся.

Он указал на стул напротив себя. Я сел.

– У нас сложилась такая ситуация: Виталий Аркадьевич погиб, избирательная кампания запущена. Люди в вашем городе пришли в партию, и теперь ожидают от нас действий. Валентин – человек кабинетный. Он хорош на своём месте, но с людьми работать не может. Сам понимаешь, остаёшься ты. Кстати, как твоё отчество?

– Андреевич. У меня нет высшего образования.

– Закон не запрещает выдвигать свою кандидатуру без высшего образования. Сейчас, как раз, начнётся сдача экзаменов на вечернее и заочное отделение. Ты, вроде бы, на социологию собирался?

– Да.

– Мы поможем. У тебя ещё есть время освежить свои знания. Пока заявка в комиссию, пока Валентин даст в СМИ информацию о твоей программе… ты всё успеешь. К этому времени здоровье улучшится. Тебе же не обязательно выигрывать – главное, чтобы люди не разбежались. А? Что думаешь?

– … ну, я предполагал, что разговор будет на тему близкую к этой. В принципе, чтобы поддержать партию я согласен на данную авантюру. По моей инициативе всё закрутилось, и теперь, в какой-то мере, я за это всё отвечаю. Мне бы хотелось уточнить, в чём будет заключаться помощь партии при моём обучении.

– Мы заинтересованы в грамотных кадрах, поэтому партия будет оплачивать твоё обучение.

– Спасибо. Это я хотел услышать. В свою очередь, могу заверить, что к избирательной кампании подойду ответственно для того, чтобы удержать новых людей в партии.

– Ну вот, и хорошо. Тогда отдай Валентину ксерокопию военного билета и аттестата об образовании. Страницу текущей работы из трудовой, тоже. Пока ты здесь, можешь к Глебу в контору заехать. Ну, всё. Давай. Я на связи. Телефон мой знаешь?

– Нет.

– Пиши.

Он продиктовал свой номер, и я сразу записал его на телефон.

От Григорьича поехал в контору фабрики. Сегодня у меня насыщенный день. Надо из общаги забрать на время болезни комп с куклами и поехать по своему маршруту с объяснениями, почему на несколько дней прерывается приём травы. Судя по силам, что-то сделать ещё вряд ли придётся. В конторе всё получилось быстро: ксерокс у них был.

Днём общежитие пустовало. Что-то изменилось в пространстве. Поздоровался с бабушкой на входе.

– Ну? Починили сантехнику? – спросила бабушка.

– Не знаю. Я здесь уже давно не был.

Понял, что изменилось. Перед зимой заменили батареи. Интересно, Саня успел привести комнату в порядок? Когда открыл дверь, то увидел, что в комнате всё, как было. Молодец, многодетность пошла на пользу. Подошёл к своей кровати и открыл тумбу. Ящика с куклами там не было. Комп, посуда, долгоиграющие пакетики с лапшой были, а ящика – нет. Пошёл методично осматривать комнату: подоконник за занавесками, санузел, места под кроватями, санина тумбочка – тишина. Позвонил Сане. Коротко ввёл в курс дела по поводу своего отсутствия и спросил, не видел ли он мой ящик с резными деревянными планками по краям. Он ответил, что не видел. Взял комп и пошёл заносить его в машину.

На выходе спросил у бабушки, не передавали ли ей деревянный ящик. Как и следовало ожидать, о ящике она ничего не знала. Ладно – хрен с вами. По дороге домой само формулировалось объяснение. Если украдут комп – это подсудное дело, а если игрушки – то ничего не будет. Чувствовал себя кастратом. Я, что – наркоман? Во всей жизни несколько недель были куклы, и – что? Солнце обрушилось? Все без кукол живут, и добиваются, чего хотят. Пора свою голову на место ставить. Стало лучше. Забрезжила авантюра: слабо с обстоятельствами, в которые влип, самому справиться? Опять всё по-новому. Хоть бы это «всё» чередовалось – сплошные напряги. Решил своё напряжение направить в конструктивное русло. Не заезжая домой, поехал по деревням извиняться. По дороге купил блокнот и ручку. Они не понадобились: в каждой из деревень кого-то встречал. Всем говорил одно и то же: меня прострелили, был в больнице, приношу извинения, когда выйду – предупрежу. Устал. Поехал домой спать. Уже дома позвонил Валентин и спросил, когда мы можем увидеться. Я сказал: «завтра» – и отключил телефон.

34

Утром пешком пошёл к Валентину: так не болела шея. По дороге завернул в магазин детских игрушек. В магазине нашёл витрину с куклами. Мне нужна была кукла с закрытым воротом. С непривычки рябило в глазах. Нужна маленькая… Длинное платье с закрытым воротом… Немаркое… Повсюду Барби, или почти Барби. Длинный низ только у свадебно-принцессного варианта. Увидел. Клетчатое платье ниже колен. Не в пол. Похоже на отечественное изготовление. Без вариантов – других нет. Пошёл пробивать в кассу. Та же девушка, которая была за кассой, встала, взяла с полки куклу и, положив куклу в коробку, отдала её мне. Вспомнил, что нужен ещё носовой платок. Оказалось, что они тоже продавались в этом магазине. Купил и его. Вышел из магазина, достал куклу из коробки, аккуратно её раздел до трусов и посадил недалеко от двери магазина. Это во мне осталось от перестроечных времён: вдруг кому-нибудь понадобится. Одежду запихнул в карман.

Валентин меня встретил с бодрым видом.

– Ну, отстрельничек, теперь ты наша надежда и опора. Я тут тебе приготовил речь на встречу с избирателями. Вообще-то, она была предназначена для покойника, но он ей не воспользовался, поэтому, если ты её выучишь, то повторений в твоём выступлении не будет.

Обосрал всех. Литераторам кажется, что они вместе с Творцом моделируют мир, и могут себе позволить общаться с другими сверху вниз. Наверное, так и есть.

– Обязательно почитаю. Когда встреча?

– В воскресенье. Это через… три дня. Я сейчас тебя сфотографирую, и завтра можно будет тебя расклеивать.

– Вы бы сказали. Я, хоть бы пиджак одел.

– Наоборот. У нас неординарная ситуация. Все всё знают. Вот он ты – такой, какой есть. Просто один из нас. Я представляю, что нужно делать. Ты сейчас встанешь вот тут, напротив всех наших причиндалов, и этого будет вполне достаточно.

Валентин полез в ящик стола, и достал оттуда внушительный фотоаппарат.

«Рабочая лошадка», – нежно сказал он.

Я подошёл к небольшому висящему зеркалу, и руками поправил волосы.

«Вполне достаточно», – профессионально глянув, повторил Валентин.

Я встал, куда было сказано, и он с разных ракурсов сделал с десяток снимков.

– Порядок. Давай документы.

После того, как он их отсканировал, длинно на меня посмотрел.

– Прикидываю тебя в образе кандидата. Че Гевара. Молодой бунтарь, нюхнувший пороха. Образ сильный. Чем чёрт не шутит, может и получится.

От Валентина я пошёл к Платону. На вопрос «как дела» ответил, что теперь я кандидат в депутаты, и, что, спёрли куклы.

– А зачем они тебе. Ты что, магией решил заниматься?

– Нет.

– Ну, тогда, зачем? Они своё дело сделали. Ввели тебя в традицию. Больше они тебе зачем?

– Ну,… больше возможностей.

– Ты их кукольной головой думал?

– По крайней мере, стимулировали то, что надо.

– Хорошо. Тогда тебя надо было стимулировать. А сейчас?

– Да, понимаю я, о чём вы говорите. Они сами сбежали?

– Чтобы ответить на этот вопрос, нужно говорить или длинно, или странно.

Я сказал с улыбкой: «длинно уже было. Давайте – странно».

– Можно сказать, что кукол никогда не было… Все образы мира друг с другом сцеплены. Всё созданное существует в какой-то среде. Как деньги – замороженная сила, так предметы – замороженные обстоятельства… В данном случае, куклы – замороженные во времени, чьи-то желания. Куклы – результат усилий, направленных на что-то. Вместо них могли бы быть самодельные слоники или птички. Сначала обстоятельства пришли к тебе в виде кукол, а теперь – в виде простреленной шеи. Как ты считаешь, если бы тебе не простелили шею, была бы возможна полноценная избирательная кампания? Представь: твоего бандита убили, а ты здоров. Сколько у тебя было бы шансов на выборах с твоим возрастом и опытом?

– Минимум.

– А сейчас?

– Не знаю.

– Куклы к тебе не приходили. К тебе пришли обстоятельства в виде кукол. Понимаешь? Не бывает предметов выдернутых из беспредельности. Сейчас волна в виде кукол ушла, так как тебе прострелили шею. Это новая волна обстоятельств. Ничего не приходит и не уходит. Меняются только декорации. Тебе понятно?.. Это ещё называется знаками судьбы, но люди это понятие тоже воспринимают отдельно от беспредельности.

– Что касается обстоятельств…

Я вытащил из кармана кукольное платье.

– Вот, вместе с таким, можно универсальную, как у вас, сделать?

– Можно. Сейчас стилизация ни к чему. Не сожгут. Мимикрировать незачем.

– А дерево, какое взять?

– Берёзу. Универсальное.

– Какие-то ритуалы нужны?

– Экспериментируй. По-старому ты не сможешь: обучаться надо, а без ритуалов – только на ощущениях.

– Значит, может и не получиться.

– Не знаю – не пробовал.

Когда шёл обратно. Думал, где взять берёзу. У нас её во дворах навалом, но пилить не хотелось, так как боль может остаться в кукле, а на земле валялось неизвестно что. И кошки с собаками, и машины рядом: хотелось бы чего-нибудь почище. Мне любопытно было узнать, чем кончилась история с моим родственником. Бытовых желаний у меня не было – всё, что хотел – получил. Желать жену королеву, или так работать, чтобы не работать, мне в голову не приходило. Шея показывала, чем могут закончиться непредсказуемые побочные эффекты волевого вмешательства в ткань мироздания.

Дома сел за комп. Как и ожидал, знаки судьбы приравнивались к приметам. Приметы – не события: рассудок искусственно вырезает из потока явлений нечто похожее на прошлое, и называет это приметой. Ну, тогда, вся жизнь – одна большая примета. Знак судьбы не повторяется. Его не пропустишь. Достаточно не испугаться, и он понесёт к приключениям.

С шеей стало лучше. По-честному пил травы Евдокии: впереди было много интересного, и увиливать, прикрываясь болезнью, не хотелось. При первых признаках усталости ложился спать. Совесть моя была чиста, так как уже получил компенсацию за свою авантюру, и засыпал я теперь, как в детстве, легко, и с предвкушением подарков от жизни.

Утром придумывал для себя всякие приятные мелочи: приготовил и попил кофе, рискнул принять душ без целлофана, полез в комп посмотреть для развлечения инфу на тему тела света, или, как там говорили, «радужного тела». К болям в шее почти привык: ощущался штырь, который не давал без боли крутить головой, но за компьютером это не мешало. В основном предлагались проповеди тибетских лам. Тексты говорили о том, что «нужно оставить всё, как есть». Имелось в виду, что не нужно ничего исправлять и улучшать, а нужно входить вниманием внутрь всех своих мыслей и переживаний, будь то злость, радость или физическое влечение, и в сердцевине всех процессов ума и тела находить бескачественную единую природу мироздания. Если это станет получаться делать, то всё станет видеться проявлениями природы Будды, и тело перестанет ощущаться как материальное. Насытившись экзотикой, решил посмотреть творчество Валентина. После быстрого просмотра оказалось, что всё написанное нужно учить наизусть или вообще за это не браться. Внутренняя логика текста не предполагала импровизации. Там было про то, что всё у нас хорошо, и политика правительства правильная, но мешают отдельные личности и организации. В частности, мешает ведущая партия. О том, что мы всем скопом движемся к модели Северной Кореи – ни слова. Извини, Валя, но с твоим творчеством будет, как всегда. Не пиарщик. С непривычки начитавшись букв, решил пройтись освежить голову. Позвонил Платон. Это было первый раз в жизни. Надеюсь с Евдокией ничего не случилось. Платон сказал, что к нему приехал друг, и предлагал прийти в гости попить чаю. Интересно,.. интересно…

Иван Владимирович (как и брат его, бывший московский губернатор Петр Лопухин) был мартинистом ревностным, по. убеждению, и самыми тесными узами – и открытыми и тайными – был связан с известным кружком российского просветителя Николая Ивановича Новикова, вовлеченного в масоны обманом, и не менее известной «Типографической компанией», всеми делами и изрядными капиталами которой, прикрываясь именем все того же Новикова, заправлял, равно как и всеми розенкрейцерскими ложами первопрестольной, негласный агент немецкой масонской «системы строгого наблюдения» ловкий проходимец и авантюрист Иоганн Георг Шварц, коего русские «братья» с почтением именовали Иваном Григорьевичем.

Рьяным помощником Шварца во всех его темных деяньях неизменно был сановный Иван Владимирович Лопухин. Слывший любителем и ценителем искусств и поэзии и покровительствовавший юным литературным талантам в университете, он ловко опутывал липкими орденскими сетями Новикова, яро и непримиримо травил Николая Карамзина, видимо распознавшего зловещую сущность тайного масонского сообщества и нашедшего в себе силу решительно с ним порвать. Про молодого писателя, замыслившего проявить самостоятельность, распускались оскорбительные сплетни и слухи, печатались журнальные пасквили, ему подкидывались подметные письма с откровенными угрозами расправы. Лопухин не сомневался, что литературную карьеру будущего автора «Истории государства Российского» удастся сломать, как и намерения по борьбе с масонами недавно назначенного Екатериною II нового московского главнокомандующего.

Незадолго до своей кончины, окончательно убедившись, что «мартышки», как она называла масонов, связанные многими тайными нитями со своими заграничными хозяевами, замышляют злоумышление и противу ее особы, государыня императрица повелела произвести следствие над мартинистами. Дело, однако, повелось таким образом, что более всех поплатился лукаво подставленный под удар «братьями» Николай Иванович Новиков, который и был водворен «на пятнадцать лет в Шлиссельбургскую крепость». Остальные же масоны большого урона не понесли, до поры затаившись. Тихо отсиделся от высочайшей грозы в своем великолепном имении Саввинском в 30 верстах от Москвы и Иван Владимирович Лопухин. Времени он, впрочем, зря не терял, а, отдавшись литературному вдохновению, сочинял пухлую книгу «О внутренней церкви», в которой под видом стремления к добродетели и самоусовершенствованию подрывал основы патриотизма и нравственности.

С воцарением Павла I, посвященного в члены ордена еще в бытность его наследником-цесаревичем, сторонники масонства приободрились. Свое торжество «вольные каменщики» уже намеревались ознаменовать построением в Петербурге под видом Казанского собора грандиозного и помпезного масонского храма, начертание проекта которого уже было поручено гениальному зодчему Василию Баженову, тоже в свое время «уловленному» в орденские сети.

В первопрестольной по-своему торжествовал Иван Владимирович «со товарищи». Все сколь-нибудь значительные градоправительственные должности переведены были масонам. Еще крепче прежнего взяли «братья» в свои руки и рассадник будущих умов общественных и государственных – Московский университет: директорство над ним было передано старому улыбчивому масону Ивану Петровичу Тургеневу (отцу будущих декабристов), а полное и безраздельное попечительство над благородным пансионом, учрежденным при том же университете в 1797 году, взял на себя верный и преданный семинарист и выкормыш Шварца Антон Антонович Прокопович-Антонский. Преподавание и заведование кафедрами в обоих учебных заведениях отдавалось людям соответственным.

Посему и ездил Иван Владимирович Лопухин и в университетские горницы на Моховую, где тут же при храме наук размещалось в эту пору семейство Тургеневых, и в крашенный желтою краской длинный и приземистый особняк на Тверской (на месте нынешнего Центрального телеграфа), в котором учились и обитали юные благородные пансионеры, ровно в свою вотчину, где его негласные советы и наставления имели великое почтение и силу…

Однако больших масонских надежд Павел I не оправдал. Видимо, почувствовав в масонстве, таящем в себе глухую и страшную антиобщественную силу, опасность для своей короны, он охладел к «братьям». Открытой войны «вольным каменщикам», как его мать Екатерина, он не объявлял, но потворствовать им более не желал, а сверх того понемногу стал чинить всяческие препоны.

Предчувствуя надвигающуюся опасность, Павел I становился все более подозрительным и желчным, не доверял уже никому, в том числе и супруге своей Марии Федоровне, и спешно возводил в Петербурге для себя внушительное убежище – Михайловский замок, а по сути, настоящую боевую крепость с куртинами, бастионами и глубокими рвами, заполненными водой. Однако даже эта вновь отстроенная и почти неприступная в военном отношении твердыня не спасет его, как известно, от скорой лютой расправы заговорщиков…

Не последнюю скрипку в подготовке цареубийства через своих родственников, приближенных ко двору, и других сановных «братьев» сыграет и величественный московский старец, с довольно свежим, еще розовым и твердым лицом, в снежно-белом, гладком на старинный манер, лишь с одною подвитою волнистою скобкою вкруг головы парике и красною орденскою лентою по-старинному же, шитому по груди и узкому стоячему вороту камзолу – Иван Владимирович Лопухин, который в один из необычайно теплых мартовских дней 1800 года в своей выписной карете², запряженной шестернею цугом, после заезда с визитом в давыдовский дом на Пречистенке, прихватит с собою Дениса и привезет его в благородный пансион для знакомства с юными членами литературного кружка, на заседаниях которого, устраиваемых каждую среду, он так любил бывать на правах «почетного члена, споспешествующего Собранию».

Конечно, в эту пору Денис Давыдов ни о каких масонских кознях, равно как о принадлежности ко многим из них своего вельможного родственного сопровождателя, не имел ни малого понятия. Кое-что он узнает впоследствии от своих близких друзей и двоюродных братьев, кое в чем разберется сам, научившись вдумчиво озирать прошедшее и сопоставлять и анализировать события и факты. Многое для него, вероятно, так и останется тайною. Однако к деятельности «вольных каменщиков», которую он назовет «зловредным немецким бунтом», он всегда будет настроен резко отрицательно. И не случайно, когда его двоюродный брат – известный декабрист Василий Львович Давыдов туманно предложит ему вступить в их тайное общество «по подобию масонов», он решительно откажется.

– Государства не существует. Есть формальные границы страны, силовые структуры, которые охраняют эти границы и правящую верхушку от народа, а так же – структуры, информационно зомбирующие людей, чтобы силовым структурам было меньше работы. Границы закрыты только для народа. Для верхушки государства границ не существует.

Друг Платона, которого звали Сергей Павлович, рассказывал о современной геополитике.

– Так называемая элита нашей страны перезванивается с элитами других стран и договаривается о распределении доходов на планете, а для народа делает видимость, что с кем-то дружит, а с кем-то враждует. Каждая из группировок государств планеты мечтает завоевать власть на всей планете, и делает для этого всё возможное. Каждая группировка решает задачи со многими неизвестными: с кем ссориться для временного объединения с другими, с какими силами внутри других стран взаимодействовать, кого вооружать, кого подкармливать.

– А почему «так называемая»?

– Потому, что в нашей стране элита была уничтожена в 1917 году. Аристократия воспитывается поколениями. Аристократия – шкала ценностей. Мировоззренческий взгляд на себя и других. Мировоззрение включает в себя идеи и чувства как неделимое целое. На сегодняшний день, аристократическое мировоззрение разрушено. Как это в дореволюционном анекдоте: « …а что бы ты делал, если бы стал царём? – Вызывал бы генералов, и – по морде! По морде»! Правящие элиты планеты, в основном, состоят из сообразительных плебеев, которые хотят всем отомстить за свою неполноценность. В своё время Александр Первый иногда прогуливался недалеко от дворца, и вступал в беседы с прохожими. Можешь себе такое представить, например, с депутатом местной управы? Они подчёркивают свою отгороженность от народа потому, что чувствуют, что они этот народ и есть, только самые мерзкие его представители, так как они были вынуждены врать и предавать для вхождения во власть. Так как аристократии во власти не осталось, то на планете идёт война по принципу «каждый сам за себя».

– Сергей, предлагаю прерваться на жареную утку с жареной картошкой на утином жиру. Не знаю, как вам, а мне очень нравится. У меня есть красное вино под мясо. Кто-нибудь будет?

Я отказался. Сергей Павлович – тоже. «Зря» – сказал Платон, и налил себе фужер.

– Вот горячего чайку для лучшего пищеварения не помешало бы.

Сергей сам встал и налил чай себе и мне.

Зацокали тарелки. Я взял кусок чёрного хлеба, но еда всё равно была жирной. Как же мне нравилась утка с картошкой. Не было бы жирности – не было бы полноты вкуса данного блюда.

После еды полемический накал Сергея заметно снизился.

– Ты начинаешь входить во власть. Чтобы это произошло, ты стравил двух властьимущих представителей вашего города.

– Я не хотел во власть!

– Знаю, знаю. Но так делают все хитрые желающие. Они придумывают, как будто бы, оппозиционные идеи, и на них пытаются пролезть в трещины монолита власти. Правда, сейчас даже этого уже не надо. Сейчас нужно просто быть своим. Этого достаточно. Как ты считаешь, для чего я тебе это говорю?

– Чтобы я так не делал.

– Нет. Сегодня существуют партии на любой вкус, и все финансируются государством. Зачем всё это делается?

– Чтобы разбить мнения людей.

– Да. Но не только. Помнишь, не так давно Китаем правил Мао Цзэдун. Он довёл Китай до нищеты. Оказалось, что одной монолитности мнений не хватает. Я сказал, что для группировок задача по захвату мира является со многими неизвестными. Элиты пытаются привести мир к единообразию, но пока у них это не получается. На планете существует конгломерат разных течений. Сейчас пытаются вычислить, как будут взаимодействовать волны разнонаправленных мнений, но расчеты, к счастью, пока не удаются. В этом непрекращающемся движении отслеживаются идеи, циркулирующие в партиях, и из них выбираются рабочие, для дальнейшего управления людьми.

– То есть, партии – это прикрытие.

– Да. Но не совсем. В партиях люди заявляют о себе, о своих возможностях. Талантливых отбирают.

– Кто? Власть?

– Нет. Власть тоже отобрана для прикрытия.

– Тогда кто?

– Ты слышал о масонах и розенкрейцерах. Это всё реально, но данные организации не единственные. Существует Китай, каббалисты, мистические ордена внутри ислама, Банк Святого Духа у католиков, Тибет, ордена, которые пока не включились в передел энергии планеты. Каждая такая организация пытается построить на земле гармонию, исходя из собственных представлений об этой гармонии. Обычно у них рай заканчивается избранными, и всеми остальными. Так как понимание «остальных» у каждой группировки своё, то идёт непрекращающаяся война группировок, для того, чтобы не стать «остальными».

– Ну, это ещё в «Розе мира» написано.

– Тогда всё это было теоретическим видением, а сейчас ты это можешь наблюдать по всеобщей деградации людей. Люди не замечают, как деградируют потому, что деградируют все вместе, и ни у кого нет ориентира, показывающего кто, на сколько, деградировал. Время, когда развалили образование, ты уже застал. Я тебе всё это рассказываю, чтобы ты знал – если станешь депутатом, тебе будут делаться предложения.

– В масоны?

– Не обязательно. Я же тебе сказал, есть конкурирующие организации. Фокус в том, что ты не будешь знать, кто они, и что хотят. У них есть несколько слоёв концептуальных прикрытий, и каждая концепция, на своём уровне, является рабочей.

– Понимаю. Сам так делал, стравливая полицейского с вором.

– Мне кажется, что тебе неплохо было бы понять, чего хочешь именно ты. Предложения быть вместе с силой очень соблазнительны.

– Знаю.

– Переходим к сладкому – сказал Платон. Он достал из холодильника торт. У меня с Платоном определённо совпадали вкусы. В торте было много крема и мало выпечки. Я извинился и направился в туалет: неизвестно, сколько ещё чая придётся выпить. Когда вернулся, торт был уже разрезан и в виде кусков положен на тарелки.

Когда я съел первую ложку торта и запил её вновь налитым чаем, сказал, что хочу социализм. Что, как я понимаю, коммунизм будет народ развращать, а, вот, социализм в – самый раз.

– Ты имеешь ввиду деревенскую общинность, которая у нас была раньше?

– Я мало о ней знаю.

– Это, когда сгоревший дом всей деревней, или помощь семье вдовы, убитого на войне. В остальном – каждый – сколько наработает.

– Наверное, такой. Я не задумывался.

– Такая общинность может существовать и сегодня.

– Нереально. Всё простреливается. Люди зомбированы телевизором. Выставят напоказ, оболгут и растопчут.

– Ты помнишь бартер в перестройку?

– Да.

– Что мешает при теперешней электронной связи осуществлять такой бартер, не касаясь государства?

– Государство и мешает. Любое выяснение – и, минимум, штрафы за неуплату налогов.

– Так, ты же, по-дружески делаешь, а не выполняешь условия сделки.

– Тогда – не знаю.

– Вот и подумай, как на вымогателей не работать. Как раз задача для партийного деятеля.

Последнюю фразу он сказал, шутя.

35

По пути домой я шёл и думал: зачем Платон меня познакомил с Сергеем? Чтобы я куда-нибудь не вляпался? Да. А ещё? Не знаю. Сергей Павлович откуда-то приехал. Это ощущалось и по построению фраз, и по интонации. Какие дела их связывают? Почему дела? Может, в армии вместе служили. Не похоже. Домысливать бесполезно. После интеллектуальной обработки моих мозгов хотелось ближе к природе. Дошёл до своего УАЗа, сел в него, и поехал за берёзовой веткой. Вдоль дороги за городом когда-то были посажены берёзовые аллеи, которые со временем потеряли чёткую геометрию, и стали рощицами, поэтому проблем с материалом не было. Нужный диаметр подбирал, меряя на глазок толщину веток приложенным к ним воротником куклы. Выбрал несколько, обломал лишнее, бросил их в машину, и поехал домой. Надо бы с отцом о покупке машины поговорить. У меня есть отложенные на зиму деньги от сезонной работы. Учёбу обещали оплатить, а с теперешней работой справляюсь, так что, выгнать не должны. Эта дура бензина жрёт неизвестно сколько. Купить жигуль с рук, довести до ума, а этой только на работе пользоваться. С отцом вместе машину привести в порядок сможем. Доехал до гаража, взял в нём нужные инструменты, и пошёл на пень, который испокон веку торчал среди, окружающих гаражи, деревьев. Вошёл в состояние мастерового знакомое с детства. Предметы стали видеться как геометрия. Снова, уже тщательно, стал прикладывать воротник к веткам. Выбрал ровную часть одной из них, и стал обтесывать кору ножом так, чтобы не повредить само дерево. Когда закончил с этим делом, отмерил длину очищенного участка с таким расчетом, чтобы будущая чурка одним концом совпадала с нижним краем платья, а другая выступала бы на уровень шеи и головы. Отпилил нужное. Ещё раз померил платьем чурку, и отметил на ней место, где должны быть плечи. Ножом отрезал два прута от уже не нужной оставшейся части ветки, укоротил их до размера плечей платья, и связал их края друг с другом алюминиевой проволокой с одной стороны. Затем засунул чурку между ними на уровне помеченного места, стянут другой край прутьев проволокой, и место пересечения прутьев с чуркой тоже крест-накрест обмотал проволокой. Получился крест. В свою работу я вкладывал силу. Когда мастеришь – не до фантазий. А когда подходишь ответственно – к твоему изделию переходит твоя сила. Это все чувствуют, но не отдают себе в этом отчёт. Сейчас был особый случай, и я сознательно решил накачать куклу силой. Призвать богов, как мой предок, я не мог, но ощущение запомнил. Это была безусловная однонаправленность. Мысленно поставил за собой, Евдокию, Платона, предка, Карпа, невнятные образы их учителей и учителей тех учителей. Получился коридор силы, уходящий в бесконечность. Мои руки и внимание стали последним звеном этого коридора. Стал на крест надевать платье, застёгивающееся сзади. Оделось. Вытащил, купленный носовой платок и, помогая ножом, оторвал от него полоску. Платком закрыл лоб чурки, подвернул платок на висках, и сверху пустил вниз ткань. Получилась, закрывающая лоб повязка. Концы платка протянул крест-накрест на груди, дальше – в подмышках, и завязал сзади. Концы пустых рукавов закрыл полосой отрезанного платка, завязав его на поясе. Что получилось – мне понравилось. Бордово-белая клетка очень прилично сочеталась с бледно-оранжевым платком. Цвета хотелось бы поспокойнее, но цветовой ансамбль диктовала единственная расцветка платья, бывшая в магазине. Деревяшка для меня перестала быть собой. Это стал предмет силы. Я унёс инструменты в гараж. Сел в машину и поехал к дому. Какое-то время коридор силы без образов ещё мной ощущался, пока я о нём не забыл.

Обед Платона всё ещё находился в желудке, поэтому я сразу приступил к делу и лёг на кровать.

Изба. Напротив меня сидит Дмитрий Львович. Пьёт чай. На столе тарелка с кренделями.

– Фрол Никитич – лично для меня – свидетелей нет. Что там у вас произошло? Не могу успокоиться.

– Карп ушёл в свет.

– Ты опять за своё.

– В то, что Спаситель с матерью Пречистой Девой Марией и любимым учеником Иоанном ушёл в свет, вы верите, а то, что другой человек может это сделать, верить отказываетесь. Посмотрите, сколько в минеях говорится, когда читаем жития: «после казни пришли тайные христиане и не смогли найти тело». Успение Пресвятой Богородицы называется засыпанием, а не воскресением. Почему? Не видел – не додумывай. В житиях говорится: пришли – не нашли. Что случилось – Бог весть. Если додумывать, то всё в ересях погрязнет. Какая главная цель православного человека? «Скраюшку, да в раюшке»? Не-е-ет. «Стать богом по благодати, когда, незримым образом, Дух Святой переносит человека из тварного состояния в нетварное».

– Ну, допустим, я тебе поверил. Это ж, какой святостью надо обладать, чтобы такого состояния достичь!

– А святость – это что такое?

– Ну, это постоянное пребывание с Богом.

– Дмитрий Львович, скажите, ваше объяснение приближает человека к пониманию? Люди разными словами умеют прикрывать своё незнание видимостью понимания. Складно скажут – и успокоятся. Эдак, можно долго разными определениями играть. О самой святости вы что думаете?

– Пребывание в Благодати. Как у Павла: «не я живу, но Христос во мне живёт». Соблюдение заповедей.

– А заповеди, откуда взялись? Я имею в виду, почему Бог такие дал, а не другие.

– Потому, что душа у каждого жизнью вечной наполнена. Наносить ущерб другому, всё равно, что наносить ущерб себе.

– Значит, жизнь одна на всех. Спаситель обожил плоть. Так, что мешает каждому стать богом по благодати?

– Грехи, конечно.

– А грехи, что это такое?

– С иврита по смыслу переводится как промахи. Мысли и поступки, которые не учитывают Спасителя. Проходят мимо.

– Получается, что, если человек считает себя отдельным от Бога, и ублажает свою отдельность, то это и называется грехом. Так я понимаю?

– Ну, да.

– Значит, когда человек становится неразрывным с Богом, ему ничего не мешает упокоиться в Боге целиком вместе с плотью?

– Но, плоть-то создана из глины.

– Да. Но Святой Дух в нетварное состояние переводит?

– Что-то, Фрол Никитич, ты совсем меня запутал.

– Я не путал. Ваша догма не увязывается с нашим рассуждением – и ничего более. Догматы люди придумали. И мы с вами люди. Наши рассуждения здравы, и могут существовать, так же, как и любые другие утверждения.

– Почему, тогда, святые об этом не говорят?

– Потому, что Спаситель не сказал. В головах потолок традицией обозначен. В библии как: плоть отдельно, душа отдельно.

– А у вас, почему не отдельно?

– Так ведь, только в христианстве «свет Христов просвящает всех». У наших предков традиция подревнее будет. Пётр Первый отменил наш календарь – это всем известно. А, так-то, летоисчисление старше библейского получается. В библейской традиции Спаситель один, а у нас – последний из предыдущих. Люди многие тысячи лет в Бога идут, и путь этот известен, тем, кто хочет.

– Это ты о каббале и масонах говоришь?

– Я не говорю о библейской традиции. Есть извечный путь человечества. Можно назвать его русским, можно славянским, но это за уши притянуто. Он на столько древний, что вобрал в себя открытия многих народов. Те, кто хочет идею – получают идею. Те, кто хочет истину – получают истину.

– Истина в Боге.

– Нет. Бог в истине.

– Фрол Никитич, это одно и то же.

– Как вам угодно.

– Я хотел сказать, что Бог сотворил мир.

– А кто сотворил Бога?

– Он был всегда.

– Кто проверял?

– На то и вера.

– Нет, не для этого. Вера для того, чтобы не метаться туда-сюда, а не для того, чтобы опоённым болваном становиться. «Вера без дел мертва». Только смысл этого выражения переворачивают во грех. Мол, сделаю, как надо, мне от этого выгода будет. Духовная, не духовная – дело десятое. Надо, чтоб сознанием к богу идти, а не угождать ему издалека.

– Исихасты этим и занимаются. Смотри: Соловки, Валаам, Новый Афон, Молдавские пещеры, Псково-печёрская обитель – ещё перечислить? И это только в империи. А по всему православному миру?

– Всё верно говорите, Дмитрий Львович. Только православию ещё двух тысяч лет нет. Молодое ещё. Нетленные мощи уже есть, мироточивые – тоже. Может, и дальше духовный опыт разовьётся. Лиха беда начало: есть дыра, будет и прореха.

– То ты православный, то доправославный. Как в тебе такие догматы сочетаются?

– Никак. Догматами дело заменять – занятие лентяев. Нам некогда. Жизнь конечна.

– Интересные вещи говоришь, а показать что-нибудь сможешь?

– Ну, мы же не в цирке, чтобы фокусы показывать. Показать-то смогу, только вы увидеть не сумеете.

– Почему?

– Зрение у вас бытовое. Догматами застлано.

– А как зрение изменить?

– Давайте мы это на следующий раз отложим. Сейчас чайку попьём, да я скотину пойду пригонять. Поздно уже.

Кукла работала. Можно, конечно, было восхищаться собой, но я понимал, что настроенность на данный поток сознания от меня зависел в минимальной степени: всё сделали обстоятельства, и моя заслуга заключалась только в том, что я им не сопротивлялся из-за страха. Нужны ли мне куклы? Теперешнему – нет. Пока, всё происходит вовремя. Украли – убрали зависимость – сделали свободней.

Когда очухался, занялся неприятной тягомотной работой. Сначала оценил продукты питания: наше коровье молоко с рук в ближайших деревнях, стоимость валенок местной валки, разные ягоды, грибы и орехи за килограмм. Потом доски за кубометр на наших пилорамах и труд, чтобы из этих досок сделать забор. Применительно к жигулям, оценил стоимость труда при их ремонте. В мультфильме удава измеряли в попугаях. Я пытался сделать нечто похожее. Полез в инет, списал оптовые цены за крупы, сахар, плодово-овощную продукцию. мёд, рыбу, мясо, и разделил цены на два. Потом стал сопоставлять, бартерную ценность каждой позиции в разных аналогах. Откровенно устал, выпил травы Евдокии и лёг спать.

Утром после завтрака позвонил Платону, спросил его, уехал ли Сергей Павлович, и, после отрицательного ответа, сказал, что скоро к ним приду.

В осенней ясности уже плыли запахи сухих листьев. Солнце шпарило на всю катушку, но ветер стал прохладным из-за того, что нагреваться не успевал за укоротившееся дневное время. День, вечер и ночь чередовались на-равных: гармонично и последовательно. Я стал успевать прожить каждое время суток, и в этом проживании чувствовал своё единство с жизнью. Больничный оказался для меня, отчасти, заменой отпуска.

Утро было замечательное. Мы сидели на крыльце и разговаривали. Я пытался объяснить Сергею, свою идею.

– По-хорошему, тут нужно специальную программу сделать. Но можно и вручную. Должна быть таблица приблизительных бартерных соотношений товаров. В перестройку с этим было сложно, так как не было интернета, а сейчас эта система может заработать. Самое муторное и долгое – подготовить начальное ядро таблицы. Потом, данное соотношение товаров, будет само обрастать дополнительными номинациями. Краснодар может дать сахар, а ему нужны пиломатериалы. По цепочке соотношений товаров краснодарец видит, сколько он может получить вагонки за мешок сахара. Договариваются, кто платит за транспорт, и всё – дело сделано.

– Я буду в твоем деле говорить от лица государства – сказал Сергей – любая номинация приводится к денежному эквиваленту, и всё, что ты сочинил, объявляется уклонением от налогов.

– Таблица является рекомендательной. Переговоры ведутся в личных сообщениях.

– Белые воротнички дают указание силовикам, те показывают кулак владельцем сайтов, и сайты закрываются.

– Есть международные сайты, куда местные гориллы не могут добраться – их просто пошлют.

– В прессе разворачивается компания, что не патриотично обирать государство, все бартеровщики сволочи и пятая колонна.

– Нужна контрпропаганда о том, что мы показываем всему миру, как выйти из-под влияния мировых корпораций, которые угнетают народ, а патриотизмом козыряют мировые корпорации.

– Навскид, пока, не могу придумать, что можно ещё сделать, но как-то реагировать обязательно будут.

– Это понятно. Надо обставить так, чтобы юридически невозможно было бы привести к денежному эквиваленту. В моей системе сам интернет является мерилом, если подключился, то можешь за свой труд приобрести то, что тебе надо. Надо сейчас расширить таблицу соотношений, и запустить её по в соцсетям с просьбой дополнить её, кто, чем может. Я, например, ничего не понимаю в стоимости услуг. Может человеку в соседнем подъезде нужно машину починить, а я об этом ничего не знаю, а у него пасека. Или яму выкопаю, а мне за это сахар дадут. В идеале, нужна программа с учётом регионов. Я в этом совсем ничего не понимаю, но уверен, что есть люди, которые могут сделать такую программу.

– Вот её хакеры от спецслужб и будут ломать.

– Надо поговорить со специалистами. Как-то этот вопрос можно решить: иначе бы половина программ не существовала бы.

– Идея твоя полезна в том случае, если верхушка страны границы совсем закроет для народа, как в Северной Корее, но сейчас верхушка является частью мировой системы правления. Людей вынуждают работать по двенадцать часов, и сил на созидательную деятельность у народа совсем не остаётся. Что-то съесть, посмотреть сериал, и – спать до работы.

– Верхушка хочет на кого-то работать? Теоретически, наша страна может быть абсолютно автономна. В ней есть весь цикл производства: полезные ископаемые, производственные мощности, пенсионеры, которые помнят, как их запускать, и рынок сбыта. Полный производственный цикл. Такого нет ни в одной стране мира.

– Верхушка хочет большего – психология потребителя. Им кажется, что власть отдаляет от смерти. Захватил страну – нужно захватить мир. Или, хотя бы, быть вместе с захватчиками мира. Чтобы быть наверху, нужны подчинённые. Вот отсюда все организации, начиная от политических партий, заканчивая тайными орденами.

– Задавят.

– Или примут менеджером среднего звена. Зачем самим работать, когда могут эффективно работать за тебя? Если ты лезешь по социальной лестнице снизу, то свою эффективность доказываешь здоровьем, временем и взятками в любой форме.

Возможен другой вариант. Олигарх вкладывает свои деньги, и создаёт общество. В него вступают люди разных профессий: от банкиров до актёров и музыкантов. Как в любом обществе – взаимовыручка, протежирование и прикрытие. Может после этого такой олигарх прийти к влиятельному дяде, и продать всех этих людей за своё участие в мировой системе управления? Люди, данного объединения, не будут ничего знать: просто команды станут исходить не от олигарха, а от дяди. Данным действием олигарх экономит свои силы и время для пролезания наверх – он сразу становится менеджером среднего звена в мировой системе управления. Твоя бартерная система тоже, теоретически, может быть кем-нибудь быть подмята, и об этом тоже имеет смысл подумать.

– Да. Конечно. Пока, я могу развить таблицу, и запустить её в соцсети. Пусть люди вносят в неё поправки. Мне авторство не нужно.

– Авторство губительно. Люди начинают смотреть не на дело, а на автора дела. На автора пытаются перенести ответственность за свои возможные будущие ошибки. Уязвимость – показатель близости к смерти, поэтому люди боятся своей уязвимости до дрожи, как будто бы, будучи неуязвимыми, они не умрут. Самостоятельные люди строят свой мир, и в общее дело вносят посильный труд, а не ждут благодеяний сверху, но таких меньшинство. Самостоятельные люди тоже испорчены этой корявой жизнью, и начинают этой жизни мстить и доказывать, что зря она не додала им любви, в которой они нуждались. Ну, а, так, как любви не прибавляется, то эти люди не могут остановиться в своём стиле жизни. Откуда взяться любви, если такие люди, всегда находятся в состоянии войны и преодоления? Так, что, вменяемых людей – единицы.

– Но, я же, тоже эту таблицу через силу заставлял себя писать.

– У тебя – это необходимая часть творчества. Художник тоже много работает для того, чтобы воплотить в жизнь творческий порыв. У мстителя и художника принципиально разные задачи. Мститель хочет доказать, а художник – украсить. Я говорю об идеальных типажах, естественно.

– А, чего мститель хочет доказать?

– Что должно быть равновесие. Его морально покалечили, и он вправе морально калечить – ну, и – так далее. Практика показывает, что мститель и художник не понимают друг друга. Не хотят понимать. Создаются расслоения общества. Каждая группа по-своему скрывается от смерти: кто-то шумит, кто-то неотрывно смотрит на свою личность, кто-то манипулирует другими. Когда войдёшь во власть, все эти срезы надо будет учитывать.

– Мне уже всё равно, где находиться.

– Значит, вырос. Но мир многослоен не только в социальном срезе. В каждом слое законы принципиально отличаются от законов других слоёв мироздания. Они даже близко не напоминают друг друга. Рыбе кажется, что пруд беспределен, а его берега являются законами этого беспредельного мира.

– Я это уже ощутил.

– Хорошо. Значит, ты знаешь, что желания человека имеют смысл только для самого человека. Для жизни – это только бессмысленные формы движения. В бессмысленности нет ничего плохого, деревья качаются под действием ветра, облака плывут по небу. Красота. Но смысла в этом нет. Каждый человек, так же, рисует свой узор событий, но, кроме красоты в нём нет никакого смысла, хотя изнутри видится по-другому.

– Да-а, хорошо бы всё видеть как красоту, а то, постоянно разрываешься: этому одно, этому другое, и постоянно от тебя все чего-то ждут.

– Когда понимаешь, что люди всегда совершают действия для того, чтобы спрятаться за ними от своей смерти, тогда приходит снисходительность и приятие этих людей, чем бы они ни занимались. А это, в свою очередь, даёт возможность не окунаться с головой в их мир, хотя понимание их желаний никуда не уходит.

– А, как же самоубийства?

– Самоубийцы сначала себя убивают своим противостоянием жизни, а уже потом подтверждают это своими действиями. В этом смысле, мы все, отчасти, самоубийцы. В мягкой форме это ТВ и компьютерные игры. А, вообще – это несовпадение происходящего с придуманным идеалом, обиды и месть: вот я себя убью, и вам будет плохо. Несогласие личности с жизнью – в любой форме – быстрое или медленное самоубийство. Другой вопрос, что личность не считает себя самой жизнью, но это уже другая тема.

Платон решил привести словоизлияния на свежем воздухе Сергея, к какому-то знаменателю.

– Мир личности, мир души и мир духа имеют свои, не похожие ни на что, законы. В мире личности смерть есть, в мире души её нет, а в мире духа нет самой жизни, как мы её понимаем. И всё это, как твоя электронно-бартерная система, сосуществует, и называется мирозданием. В таком здании три этажа и фундамент, но внутри каждого этажа уровней почти бесконечное множество. Они все тебе ни к чему, но тратить силы на отрицание чего-либо, не функционально. Если в твоём мире чего-то нет, это не значит, что этого нет в мире твоего соседа. И – наоборот.

– Вы мне, господа хорошие, столько всего наговорили, что я теперь вообще ни в чём не уверен.

– Отлично – сказал Платон – будешь смотреть на жизнь без предубеждений, и находиться в готовности ко всему. Сейчас это тебе понадобится.

Сергей Павлович на прощание дал лист бумаги, который вытащил из кармана.

– На: у меня тут модель сайта набросана. Она отличается то того, что ты придумал, но она ближе к сложившимся обстоятельствам.

Меня никто не прогонял, Платом с Сергеем никуда не спешили, поэтому я сразу же начал читать написанное.

Государство как структура энергообмена

На сегодняшний день РФ является сырьевой страной, поэтому реорганизацию страны следует начинать со структуризации сырьевой базы.

Население сельской местности надо оповестить о создании информационного сайта для ведения частного бизнеса.

На сайте будет информация о том, кто, сколько, чего или кого выращивает, и в чём он нуждается. Условием активной деятельности на сайте будет являться вступление фермера в объединение людей, производящих такую же продукцию.

Сайт должен состоять из региональных ячеек. На нём должны быть программы, считающих текущую себестоимость продукта, форумов и предложений. Так же на сайте должны существовать правила, препятствующие перерождению картельных отношений фермеров в корпорации.

На данной электронной платформе люди смогли бы в складчину покупать технику, удобрения и т. д.

Переходная ступень развития структуризации страны – жизнеспособные точки сбыта в ценовой войне с сетевыми корпорациями.

При успешной реализации первой задачи станет возможным развитие сопутствующих фермерской структуре отраслей. Перерабатывающей, охранной, технической, ремонтной.

Возможны будут разработки малой авиации, коптеров и прочих технических приспособлений для эффективного ведения хозяйства.

Так же станет возможной утилизация отходов промышленной деятельности, применяя грибы, поедающие пластик Pestalotiopsis Microspora, стирание мусора в пыль по Сингапурской технологии, поиск, не попавших в информационное поле, технологий.

Возможными станут разработки техники на электронной тяге и других чистых источниках энергии.

С появлением достатка у людей, появится возможность обучаться в форме интерактивных вебинаров.

  При ведущей активности трудящихся страны, государство займёт естественную для себя нишу гражданского посредничества и защиты страны.

– Есть, конечно, СРО и профсоюзы – сказал Сергей Павлович, увидев, что я уже прочитал, – но, мне кажется, что это та общинность, о которой ты говорил. На современном языке это называется «социалистическая кооперация». Горизонтальные связи, которые соприкасаются с вертикальными только налогами. Наступает техногенный диктат, и данный вид связей поможет от него не зависеть.

36

Когда я на следующее утро шёл на встречу с избирателями, видел неоднократно свою физиономию, наклеенную на афиши. Валентин всё-таки сделал из меня Че Гевару с девизом «Будущее России в руки трудящихся». Фото он взял то, которое сделал, сидя на корточках. Я не похож на Че Гевару, но стиль трафарета напоминал его, или стиль Маяковского в Окнах Роста. Такой плакат был бы уместнее у коммунистов: на бледно-жёлтом фоне парень, похожий на меня, сконструированный из красных теней. Весь фон был удалён, и только красный трафарет бюста с красным девизом резали глаза. Наверное, Валентин был горд своей художественной находкой. Я после армии не потолстел, поэтому костюм, купленный мне к выпускному вечеру, был впору. Чтобы не болела шея, надел лёгкую водолазку. Раны были не видны: запекшаяся кровь выглядела, как большая родинка, только с покраснениями вокруг. В пиджаке оказалось жарковато, поэтому пришлось нести его на локте. Подошёл к Дому Культуры минут за сорок до начала встречи. У подъезда топтался наряд полиции. Отреагировали. В фойе спросил у женщины около стола, где находятся служебные помещения за сценой. Женщина, молча пошла показывать. Я последовал за ней. Прошли в конец фойе, женщина открыла дверь, и мы поднялись на полуэтаж. Коридор с рядом дверей. Уборные комнаты театра. В детстве меня водили сюда на ёлки. Время от времени к нам заезжали цирковые труппы с жонглёрами и мелкими животными. Необычная реальность. Реальность, но необычная. Женщина повернулась, и вышла из коридора. Я сказал вдогонку «спасибо», и медленно зашагал по коридору. Заглядывал в каждую комнату: должен же был в них остаться флёр судеб людей, которых занесло в нашу глухомань. Цирк и театр, как религия – в момент действия теряется опора действительности, и всё становится относительным. За стенами здания образ улицы во время выступлений вызывал веру в то, что она реальна, но ничего более конкретного этот образ не привносил. Здесь, на сцене, жизнь себя проявляла необычным способом, и этот способ был не менее логичен разреженных действий уличной жизни. Каждая часть действительности всегда держит все остальные части, и сама держится за счёт всех остальных частей. Не бывает главного и второстепенного – бывают только наши выдуманные приоритеты. Сейчас волна обстоятельств выбросила на сцену меня крошечной воронкой общего течения человеческих и нечеловеческих проявлений жизненности. Как бы ни прошло моё выступление, я отыграю, и всё потечёт дальше без оглядки, растворяя следы отдельных всплесков любых волевых усилий.

Неожиданно появился Валентин. Он уже знал планировку здания, и не нуждался в провожатых. Мы поздоровались. Не понимая, как истолковать моё спокойствие, он стал меня спрашивать, помню ли я текст, и представляю ли, как нужно отвечать на вопросы. Я его заверил, что отлично подготовился, и понимаю, что, и, как, буду говорить. В шутку выразил надежду, что всё пройдёт без стрельбы. Валентин шутку не оценил – это было видно по его расширившимся зрачкам. Он, вдруг, въехал, что между ним и аудиторий нет привычного экрана букв, а всё происходит на самом деле. Успокаивать я его не стал. За моими размышлениями и разговором с Валентином незаметно подошло время выхода на сцену. Я решил довести шутку до конца, и сказал, что пойду под пули первый, а он, по мере необходимости, будет корректировать моё выступление. Валентин тускло сказал «ладно», и кивнул. Время тянуть было нечего, и я пошёл на сцену.

К уже поставленным столу со стулом, я подошёл, не глядя на аудиторию. Посмотрел в зал, и начал говорить.

– Меня зовут Александр Алексеевич. Меня выдвинула партия вместо убитого Виталия Аркадьевича. У меня нет денег, как у бывшего кандидата, но у меня есть предложения, которые я буду пытаться осуществить с вашей помощью. Наша страна оккупирована мировыми корпорациями. От производства пива до добычи полезных ископаемых – всё находится в руках иностранного бизнеса. В своё время, Пётр Первый «в Европу прорубил окно», и в это окно полез кто ни попадя. На семьдесят лет местный режим остановил оккупацию нашей страны. Сейчас плотина прорвана, и от страны осталась одна оболочка.

Зал зашумел. Было непонятно, одобрительная была реакция или нет, но меня устраивала любая. Из скептического состояния я их выбил.

– Царь Пётр разорвал государство надвое. Он сформировал верхушку, смотрящую на Запад, и бросил всех, кто не рвался поддерживать его взгляды, на произвол судьбы. Петра можно было понять: его чуть не уничтожила сводная сестра Софья, и он искал для себя защиту в навязывании чужого мировоззрения. Но привычка, сформированная им, жива до сегодняшнего дня. Если посмотреть на Восток, то мы там увидим Сингапур и Филиппины, но мы упрямо смотрим на запад.

Я озвучивал свою историческую аналитику как данность. Так это или нет, но мои рассуждения были убедительны. Логические цепочки – вещь податливая.

– Наша задача сейчас – выйти из зоны оккупации без кровопролития. Для того, чтобы это сделать, нам нужно объединиться. Как мы можем объединиться, если не работают профсоюзы и поддержка малого и среднего бизнеса? Партия не является экономическим объединением, поэтому на неё не могут наложить лапу коррупционеры и вымогатели.

Я сделал паузу. Думаю, мысль для людей была свежея.

– Создание экономических объединений под эгидой партии облегчает жизнь данных объединений, так как партия даёт информационное прикрытие людям, пытающимся поднять страну своим трудом.

Я опять помолчал.

– Если кто-то из партийных руководителей попробует диктовать свою волю, то всегда будет можно выйти из состава такой партии всем трудовым объединением.

Я замолчал.

– Тогда, зачем партия? – раздался вопрос.

– Я же сказал: информационное прикрытие. Власти стали давить на фирму, или пытаются поставить в руководство фирмы своих людей. Вы по партийной лестнице передаёте ситуацию наверх. Наверху нет заинтересованности в ваших взятках, так как это мизер, поэтому, когда партиец верхнего эшелона говорит представителю власти, сидящему в соседнем кабинете, что вас притесняют, то тот, из соседнего кабинета, посылает директиву разобраться с этим делом. Сверху приходит проверка, и ваши вымогатели отстёгивают деньги проверяющим, а потом замолкают и дают вам зелёный свет.

По тишине в зале я почувствовал, что меня зауважали.

– Нам нужно использовать принцип матрёшки, и создать экономическое государство в государстве. Тогда будет отвоёвана часть оккупированной территории. Покойный Виталий Аркадьевич обещал помочь с очисткой водоёмов под разведение рыбы. Что, нельзя посчитать рентабельность дела, и сложиться на аренду техники? В нашем городе есть и экономисты, и ЖБИ. Техники – пруд пруди. Или – мебельная фабрика. Пилорамы есть, сушилки есть, помещения в ЖБИ есть. Чего ещё надо? Со сбытом проблемы, но это вопрос времени. Никто не предлагает всё бросить, и идти шарашить мебель. Начать с одного цеха. Столяров пенсионеров найти можно – и им веселее будет. За количеством никто не гонится. Отработать стиль, несколько выставок, и – сбыт пойдёт. Все банкротятся из-за отсутствия прибыли, а у нас есть возможность развивать дело смежно, не торопясь. Главное – организоваться. Если вы согласитесь, то я спрошу у партийного начальства, что они могут сделать. Не надо от них ждать решения проблем. Надо действовать самим, но спросить об этом можно. Ещё одно. До теперешней работы я занимался приёмкой грибов и ягод для приезжих. Разве нельзя приспособить сушилки для пиломатериалов под грибы? Торговая сеть кошелку грибов не примет, а машину – запросто. Нам надо друг с другом договориться, а дальше дело разовьётся. Пенсионеры, поднимите, пожалуйста, руки.

Половина зала подняла руки, точно.

– Спасибо. Теперь, из поднявших руки, поднимите руки экономисты.

Человек двадцать опять подняло руки.

– Теперь поднимите руки те, кто был активным членом профсоюза.

Ещё с десяток рук.

– Посмотрите: тридцать человек, которые могут организовать всё, что угодно. С таким количеством сколько угодно производственных объединений можно организовать. Если у нас в районе это получится, то представителей производства можно по линии партии отправлять в другие районы. Чтобы патриотизм не по телевизору, а на деле.

– А почему от этой партии?

– Потому, что во всех уставах одно и то же написано. У кого-то ставка на государство, у кого-то – на частный сектор. Но у всех слова о процветании Родины. В партию лезут для получения власти. Вот, и флаг им в руки. А нам это надо использовать для создания своей земли. На фоне жёсткой вертикали власти необходимо создать горизонтальные связи. Современное подобие дореволюционной общинности. Сейчас в стране есть купеческие гильдии, но они не для простого люда. Нам нужно всё начинать снизу. В раскрученных партиях особенно не дёрнешься: это – по уставу, это – не по уставу, а у нас минимум диктата, и возможная помощь. Кто-нибудь может предложить ещё какую-нибудь платформу для объединения?.. Предложений нет. Значит – без вариантов.

– А тебя, часом, не выгонят за такие слова?

– Я им людей привожу. Дойную корову резать не станут.

Зал зашевелился. Из перспективного партийного работника я превратился в отдельного лидера.

– А здоровье твоё как?

– Здоровье хорошее. Здесь все всё знают, поэтому не будем продолжать эту тему. Это всё неконструктивно. Здесь находятся около тридцати человек, умеющих организовать дело. Это целый отдел здоровой корпорации. Нужна только воля и заинтересованность. Пора понять, что дальше жизнь будет только хуже. Социализм закончился, и мы живём при капитализме. Если нет сопротивления, то народ давить будут всё больше, и больше. Этому вас учили в школах, и, по щучьему велению, данное положение дел не изменится. Кто бы ни был у власти, капитализм имеет свои законы существования. По этим законам, неимущих будут использовать для своей наживы, и, поэтому, наша задача заключается в том, чтобы стать имущими. Ну, хорошо: у какой-то части из тридцати человек дети, внуки, привести, увести, накормить, проверить уроки, но другая-то часть – может. Вы понимаете, что я один без вас ничего не смогу сделать? Даже не важно, пройду я на выборах или нет: мы сейчас собрались, и есть возможность объединиться. Когда нам ещё удастся это сделать? Встаньте, пожалуйста, кто готов взять на себя организационную часть.

Неуверенно встало человек семь – восемь. Я провёл рукой горизонтально выше головы.

– Этого нам – во, как хватит. Я попрошу встать тех, кто готов участвовать в каком-либо деле.

Поднялась, где-то, четверть зала. Потом стали вставать ещё люди, и набралась приблизительно треть от присутствующих.

Людям, которые будут заниматься организацией коммерческих структур, будет нужно вступить в партию – нам нужны ходоки к партийным руководителям за помощью. Остальные могут определяться со вступлением в партию сами. Ещё одно. Нужно определить форму коммерческой структуры. Я считаю, что хозяина быть не должно. Чтобы мы, убив дракона, сами не становились драконами, нужно сделать руководящие должности выборными, как раньше в деревнях выбирали старосту, нравилась этому человеку такая должность, или нет. Это должно быть похоже по форме на кооператив или акционерное общество. Я буду просить руководство, чтобы они к нам прислали юриста для грамотного оформления устава объединений. О! Кстати…

Я полез в карман за телефоном. Нашёл номер Павла Григорьевича и нажал вызов.

– Павел Григорьевич? Это Александр говорит. Прямо сейчас я стою на сцене, и общаюсь с избирателями. Мы обсуждаем возможности развития нашего города. У нас сейчас возник вопрос о создании коммерческих объединений. Скажите, пожалуйста, возможна ли с вашей стороны юридическая помощь? Можете ли вы прислать нам юриста для грамотного оформления уставов объединений?

– Ну, ты – жук. Будет вам юрист.

– Спасибо. Тогда я продолжу общение.

Зал ждал.

– Юриста нам пришлют. Теперь дело за вами. Кто готов взяться за создание фирм, встаньте, пожалуйста. Вы, по умолчанию, будете высшим управляющим звеном компании до первых выборов. Дальше – по обстоятельствам. Пока все не разошлись, мы с Валентином Геннадьевичем дадим вам бумагу, и вы договоритесь между собой, кто, каким делом будет заниматься. Пусть желающие подойдут потом к вам, чтобы обменяться контактами. Как это ни печально, но скидываться всё равно придётся. В зависимости от труда и вложений, нужно будет посчитать для каждого процент прибыли. Как в прошлый раз говорил Валентин Геннадьевич, собираться можно будет у него. Какие-то вопросы ко мне остались?

– К Сталину, как относишься?

– Как к представителю Российской Империи. В семинарии он был обязан знать азы философии. В юности он участвовал в любительском театре, а это означало знакомство с мировой литературой. Характер уголовника сочетался с широким мировоззрением, и это давало ему возможность принимать адекватные решения соответствующие его наклонностям.

– А к Ленину – как?

– Надежда Крупская в частной переписке сделала запись: «…раздавался надрывный вой собаки. Это Володя, возвращаясь домой навеселе, всегда дразнил соседского пса». Ленин дразнил собаку, которая была на привязи, и не могла ему ответить, а он пользовался этим и торжествовал. Как бы вы отнеслись к такому человеку? Ленин был интеллектуалом западного образца. Таким его воспитала мать. Он не понимал, и не хотел понимать Россию. Россия была для него плацдармом для социального эксперимента, и не более того. Я увлекаюсь историей, поэтому вижу то, что произошло как факт. Обсуждать ключевые фигуры истории с моей стороны было бы самонадеянно. Я не знаю скрытых механизмов поведения этих людей.

– А нам ждать улучшения жизни?

– Я же сказал – нет. Ждать можно погоду, а социальные улучшения надо делать. Прекратите относиться к власти как к погоде, и тогда начнутся улучшения. Мы живём в капиталистичеко-феодальном обществе, в котором правят кланы. Аристократию России уничтожили в революцию, а с ней уничтожили государственное мышление. Сейчас нами правит местечковая самодеятельность, и результаты их правления у нас, как в клубной самодеятельности – громко и невпопад. Плюс холопское воспитание: хапнуть – и в свою нору. От такого контингента ждать нечего. Будет только хуже.

– Ты за коммунизм, что ли?

– Я за строй наших предков. За общинность и выборность. Когда лучше вместе – вместе. Когда лучше по отдельности – по отдельности. Нет социальных рамок – есть здравий смысл. Социальные рамки созданы для управления. Народ создавал формы общежития, в зависимости от обстоятельств. Война – выборы князя. Экономический конфликт – решение вече. Зачем постоянные дармоеды в государстве? Нижняя палата, верхняя палата. Зачем? Нужен закон – созвали, решили. Не нужен – нечего в этих палатах делать – иди работай. Правоохранительные органы нужны, но нужно, чтобы они охраняли право, а не служили дармоедам. Государство живёт по конституции. Это единые правила для всех. Чего ещё не хватает? Я вижу государство совсем по-другому, но всё это теория, и к нашему сегодняшнему разговору это отношения не имеет. Сегодня наша задача – создать кусок своей страны. Вот этим мы сейчас и занимаемся.

Последним высказыванием я так обескуражил народ, что вопросов больше не появлялось.

– Теперь прошу к столу – пошутил я, сделав соответствующий жест рукой.

Как и в прошлый раз, народ потянулся к сцене. Посмотрим, как будут развиваться события на этот раз.

За сценой я встретился с Валентином. Он казался оголовушенным. Ему надо было отчитываться перед начальством, а что на его глазах произошло, он не понимал. Пацан-водила выдал концепции, которые не влезали ни в одни рамки. Он не понимал, ни – за кого я, ни – против кого я. За конституцию – значит, не экстремист. Но, против существующего строя – значит, экстремист. Экстремист теоретический, а на практике – за развитие частного сектора. Партией это не возбраняется, значит – молодец.

– Ну, ты дал.

– Отрабатывал ваше художественное творчество: «Будущее России в руки трудящихся».

Валентин взбодрился. Действительно, разговор был об этом. Значит, он молодец? Валентин расцветал всё больше и больше.

– Так – это же – победа! Ух, я на городском форуме дам жару! Все будут у нас в кармане.

Противно, но – без вариантов.

37

– Пап, как считаешь, может, нам машину купить?

Я сидел с отцом за столом и уплетал материнский борщ.

– Я сейчас на постоянной работе. Пока идут выборы, попробую напомнить партийцам о моём поступлении в институт. Даже, если проиграю, то, на оплату учёбы два раза в год, денег наберу. Я, тут, кашу заварил с созданием фирм, и надо будет в этом теперь принимать участие. На фабричной машине не наездишься. Если пройду на выборах, то вообще без машины останусь.

– Думаешь, получится?

– Мне кажется – да. Меня, конечно, могут сделать не пострадавшим, а подозреваемым: мол, сначала я убил, а потом меня пытались убить как исполнителя, чтобы концы в воду, но это надо срежиссировать, а времени уже мало, так что – вряд ли. Да, и местные – жлобы – свои деньги на рискованное дело не дадут.

Я улыбнулся.

– Нет государственного мышления.

– И, как жить будешь, если выберут?

– Учиться. Следовать обстоятельствам. Не хочу загадывать. Всё ещё может много раз переиграться. Я на зиму денег скопил. У тебя ничего нет добавить?

– Есть. Давай посмотрим, сколько у нас, а потом подумаем, какую брать.

У Евдокии, как на другой планете. Вся социальная суета приглушена и невнятна. Её мир ни на что не похож, и накачен неповторимой силой. Сейчас я воспринимал всё буквально, без опасливых оговорок «как». Моё тело плыло в струях этой силы.

– Евдокия, вот смотрите: ни с того, ни сего, в моей жизни началась магия. Я ей поддался, и, в результате, сейчас происходят события, которые со мной не должны были случиться. Куклы у меня украли, но события продолжают развиваться по необычному сценарию и не рушатся. Финала сказки о Золотой Рыбке не происходит. Или – «ещё не вечер»?

– Да, не существует магии и не магии. Говорила же. Обычные люди ритуально живут, ритуально думают, ритуально чувствуют. Их ритуальная магия приводит их к тем результатам, которые ты видишь.

– Они не пользуются магическими предметами.

– А электроника и атомные станции – это не магические инструменты?

– Научные. Хотя, мы с Платоном об этом говорили. Магические. Я имел ввиду – мировосприятие.

– Я тоже это имела ввиду. Их ритуальная практика приводит к такому мировосприятию, которое ты видишь.

– То есть, бытовой мир удерживается групповой магией. Но этот мир паршивый. Почему нельзя было ничего лучше наколдовать?

– Бытовой мир хорош для отдельности. Чем больше страданий, тем больше отдельности. Каждый хочет закрепить свою отдельность, и её увековечить. Для этого бытовой мир оптимален: войны – не всегда, болезни – тоже, не всегда. Голод – дело относительное. Страх за своё отдельное существование – почти от рождения до смерти. В таком мире отдельность гарантирована.

– А, как же, самопожертвование?

– Человек-то – не отдельное существо. Это ему кажется, что он отдельный. Сознание универсально, и, будучи в одной форме, оно заботится о себе в другой форме. От сознания не убывает, не прибывает. Это у людей наваждение такое, закреплённое магией бытового восприятия.

– Так, можно всё уничтожить?

– Да.

– Тогда, какого хрена это не делается?

– Люди уже заколдованы. Если разбить чары, они потеряют образ своей отдельности. Это всё равно, что их убить.

– Что же делать?

– Расколдовывать тех, кто это выдержит. Сознанию всё равно, в каком состоянии находиться – в заколдованном, или расколдованном.

– Меня стали расколдовывать. Почему?

– Ты знал, что внутри плохого не может быть хорошего, и, поэтому, хотел заменить плохое целиком. Отказывался брать наваждение за основу. Хотя, в плохом хорошее есть: это толчок для отдельности. Да и само плохое штука не объективная.

– В юности все максималисты.

– Нет. В юности слушают старших, и верят их логике. Логике можно верить или не верить. Если логика не нравится, то можно придумать новые логические связи. Но антисценарий привязан к исходному сценарию. Можешь у Эрика Бёрна почитать.

– Мы с Платоном об этом говорили.

– Дети путают родительскую заботу о них с описанием взрослыми их взрослых страхов. Из любви создана и правильность, и неправильность, вот дети и принимают от взрослых всё без разбора.

– Почему я не принял?

– Потому, что в тебя ничего не вдавливали.

– Почему?

– Потому, что они сами такие же, как ты.

– Тогда вернёмся к началу разговора. Почему мне попались куклы?

– Кукол не было. Сознание разговаривает само с собой. Оно разговаривает в виде явлений и образов. Ты – часть сознания. Ты, куклы, наш городок, твои родители, я, Платон, всё, что с тобой произошло и происходит, является наваждением. Пока ты отдельный, ты всё воспринимаешь по отдельности. В абстрактном полотне художника можно, при желании, начать узнавать отдельные группы мазков как предметы и явления, но есть абстрактное полотно, а не наши узнавания. Ты и куклы – неразрывное целое. Если собрать руками ленту времени как лежащий снег, и слепить из этого снега комок, то этим комком будешь ты. Время – раскатанное наваждение, катушка киноплёнки, показанная по кадрам. Ты – сама катушка, а не покадровый показ. Нет ни тебя, ни кукол – есть кадры. Если бы ты жил в другой стране в другое время, то к тебе приходили бы боги, и ты это считал бы в порядке вещей. Сознанию всё равно, как себя проявлять. Пока ты отдельный, невозможно понять, почему в твоей жизни появились куклы.

Евдокия мне сказала то же самое, что и Платон, но мир, описанный её, отличался от мира Платона по ощущениям.

Когда я ехал домой, чувствовал, что слова Евдокии во мне собрались в один смысловой иероглиф, но мой ум участвовать в осмыслениях объяснений Евдокии, и опять раскатывать понимание в ленты мыслей, отказывался напрочь.

Заехал в поликлинику. По моим подсчётам сегодня был приём в вечернюю смену. Отсидел очередь, и сказал врачу, что шея, как я понимаю, болеть будет ещё долго, а моя зарплата на работе складывается из фиксированной и сдельной части, так что, с этим бюллетенем зубы на полку положишь. Хирург вошёл в положение, и закрыл больничный. Последний свободный вечер. Надо толкать Павла Григорьевича с учёбой, Глеба Олеговича – с аптеками, обзванивать инициативную группу по поводу открытия фирм. Привычный напряг. Смог бы я жить где-нибудь в горах, чтобы – небо, тишина и созерцание? Вряд ли. Моя отдельность хочет есть, и её нужно кормить событиями.

Дома, перед тем, как окунуться с головой в социалку, решил набраться новых впечлений, и взял куклу.

Изба. Сижу у окна. Бандиты в одежде красноармейцев грабят хозяйство. На улице перед окном знакомый парень похожий на Вячеслава Аркадьевича только тоньше, их командир, отслеживает, как идёт работа. Напряжённо всматривается, кто, где находится. Шумы во дворе становятся глуше. Парень почти бегом через крыльцо стремится ко мне. Ощущаю его решимость. Он шумно открывает дверь. Я встаю. Вижу его молниеносные мысли, которые пытаются излиться фразами. Он их все отметает своей решимостью. Из него выскакивают слова.

– Недостоин я дочки Карпа? Думаешь, жизнями можешь играть?

Быстро поднимает руку с наганом, и стреляет в моё тело. Пуля открывает силу сердца. Умное тело начинает дышать низом живота. Детские искорки перед глазами из звёзд разрастаются в сияющие круги и оттесняют мертвеца, утонувшего в собственной обиде, в его плоский мир. Мне уже нет дела ни до парня, ни до его лубка, который он считает объёмной жизнью.

Кто я? Меня убивали в этой жизни, и, полностью или частично, убили в прошлом. Мои детские привязанности к родителям такие же, как у всех детей, мои черты характера сформированы обстоятельствами и примером родителей, мои идеи – комбинации чужих известных фрагментов из прошлого. Кто находится под моим характером? Есть ли там что-то, кроме внимания? Мешок с сознанием, который называется «душа»? Чем же сознание в мешке отличается от всего остального сознания? За что зацепиться? Кому цепляться? Нечеловеческая безмятежность своим теплом поддерживает движение этого фильма с вопросами и метаниями его героев. Бессмысленная любовь расцветает трагедиями и прозрениями. Цветку незачем расти, кристаллу незачем создавать структуру, но они растут и существуют. В этом – ответы на все вопросы. Любое движение – уже смысл этого движения. Ненужная гармония – уже ответ на вопрос – зачем гармония. Всё нужно потому, что это уже есть. Люди, задавая вопросы, подразумевают свою отдельность. Как глупо. Как забавно. Как интригующе. Из беспредельной тайны соткана вся людская глупость, которая разбросана грудой бесполезных самоцветов, и каждый смысл сверкает своей никчёмностью в этой груде, украшая её. Господи, как хорошо жить! Делать вид, что что-то нужно, а потом в это верить. Ограничивать себя, и за это поощрять себя же чувством правильности. Спешащая букашка и плывущее облако щекочут сердце своим движением, перемещаясь по его поверхности. Всё равно всему, и всё: ласкает, уклоняется, доставляет боль. На беспредельное чудо отдельность каждого человека пытается набросить сеть, и это тоже входит в правила игры. Всё можно, всё имеет последствия и ничего не вычёркивается.

Убийственное милосердие свободы. Вечная бесцельная жизненность. Всё существует само по себе, и ни о чём не спрашивает, не просит, ничего не предлагает. Остаётся только дышать любовью, и благословлять эту вселенскую дурь, не нуждающуюся ни в чём. Я – лишний, но моя отдельность тоже принята в игру. Спасибо.

P. S.

Решили с отцом купить подержанный каблук, чтобы был для будущей дачи и моих разъездов. Ещё раз встретился с избирателями. Отчитался о юридическом оформлении фирм. Перекинул ответственность за чинопочитание с народа на готов во главе с Германорихом, которые завоевали славян, и, как их предки хетты, руководствовались принципом «подчиняйся, и станешь процветающим»: я тебя подчинил, и мы пойдём вместе подчинять других. Вспомнил про аваров, печенегов, хазаров и половцев. Даже процитировал из Повести временных Лет высказывание Князя Олега: «И сказал Олег: ”Сшейте для руси паруса из паволок, а славянам копринные”», то есть, себе хорошие, а славянам расхожие. Сказал, что славяне в Западной Европе молчат, хотя их в этой Европе большинство. Повторил, что Маркс проклинал русскую общинность, которая опередила запад на много лет вперёд. Что это были не племенные отношения, как нас учили, а динамическая социализация с плавающими законами относительно войны и мира вместо неподвижного свода закона западного образца, который давал возможность манипулировать народом тем, кто стоял за пределами этого закона, избирательно активизируя некоторые его положения. В общем, попытался поднять дух людям, как говорят, креативно. Не знаю, что население вынесло из моих исторических заплывов, но на фоне продвигающегося дела с компаниями, приободрилось.

Павел Григорьевич обещание выполнил: он мне сказал подавать документы в городской пединститут на Факультет социологии, экономики и управления. Не история, конечно, но для партии – самое оно. Выборов ещё не было, поэтому работаю, как прежде на природе. Фабрика взяла в нашем городе две точки, и уже начала ремонт. Приятельницы заходят, с Саней дискутирую, у Платона и Евдокии появляюсь, так что «жизнь прекрасна и удивительна». То ли, аналитическое мышление активизировалось, то ли, интуиция, но я стал предвидеть будущее спокойно и ясно. Я в нём не вижу мелочей, из который будут сотканы дальнейшие события, но в этом-то и интрига, чтобы жизнь скучной не казалась. Решил обзавестись набором стамесок для резьбы по дереву. Из хлебного мякиша – видел, из неизвестно чего – имел, сейчас буду делать набор из классического материала, как шахматы. Даже, столкнувшись мельком с властьимущей публикой, я убедился, что куклы мне не помешают.