Kitabı oxu: «Профессия – психолог труда»

КОГДА ЧЕЛОВЕК В СВОЕЙ ПРОФЕССИИ…

В новой книге В.А. Пономаренко подробно и интересно рассказывает о своем важном достижении – практической постановке профессии психолога труда и инженерного психолога в сфере авиации и космонавтики, особенно интенсивно развивавшейся в нашей стране в 60–70-е годы ХХ в. В этом значимом научно-практическом направлении вначале он сотрудничал со своими учителями (Ф.Д. Горбовым, Б.Ф. Ломовым, К. К. Платоновым и др.), а затем продолжил их дело самостоятельно.

В.А. Пономаренко работает в междисциплинарном предметном «поле» научного, практического и в целом жизненного поиска, на пересечении интересов медицинских, технических, педагогических и психологических наук, интегрируя их результаты в своей деятельности и превращая эти разные интересы в полезную продукцию научного и практического содержания. Судя по представленным в книге материалам, он остается приверженцем комплексного подхода к решению любой задачи как по ее содержанию, так и по методам получения и анализа интересующих данных.

Книга показывает, что в своих замыслах и их воплощении В.А. Пономаренко стремится к реализации важнейшего принципа единства теории, эксперимента и практики, и делает он это совершенно осознанно, вслед за одним из своих учителей – Б. Ф. Ломовым, который обосновал данный принцип применительно к исследованию психологических проблем и трудностей. А последних в работе и профессиональной жизни Владимира Александровича было предостаточно, однако он хорошо понимал значение теоретических представлений и никогда от них не отступал, старался разобраться в них или сконструировать свои теоретические позиции, что делал весьма успешно. В.А. Пономаренко как профессионал сам является воплощением указанного принципа: будучи теоретически чрезвычайно продвинутым специалистом, он имеет огромный опыт экспериментирования и всегда сосредоточен на решении практических общественно значимых задач. Сложно сказать, каких качеств у него больше: теоретика, экспериментатора или практика. Скорее всего, в нем объединяются в равной степени все три ипостаси. Это, по сути, объясняет тот факт, что Владимир Александрович воспринимается своим разными группами специалистов: военных летчиков, медиков, физиологов, психологов. В частности, в профессиональном психологическом сообществе мало кто знает о том, что Владимир Александрович является доктором не психологических, а медицинских наук. Уже давно он признан коллегами в качестве профессионального психолога, а его положительной научной экспертизой гордится всякий психолог независимо от возраста и опыта профессиональной деятельности.

Психология труда остается пока в ряду редких профессий, однако описанный в книге богатейший опыт В.А. Пономаренко убедительно показывает: там, где для реализации профессионального мастерства создаются условия и находятся подготовленные специалисты, очевидным фактом становится польза этой профессии и, соответственно, ее востребованность. В этой связи содержание данной книги может рассматриваться не только в качестве профессионального, но и жизненного мастер-класса известнейшего специалиста в области психологии и психофизиологии труда и инженерной психологии. Начинаешь понимать, что создание благоприятных условий для профессии может во многом зависеть именно от самих профессионалов, конечно, не все, но многое. Главное не ждать новых исторических условий, когда придет высокая востребованность, в частности, инженерных психологов или психологов труда, а самим формировать эти условия уже сегодня.

Характерным для научной и практической деятельности В.А. Пономаренко является изучение профессионального труда в явно выраженных экстремальных условиях, что он делал на примере летчиков и космонавтов. Яркая особость их труда, а точнее, жизнедеятельности в целом, позволила выявить особенности психической регуляции деятельности и поведения, описать целый ряд психологических закономерностей профессиональной деятельности человека в условиях постоянного риска для жизни. Содержание его описаний и тем более анализа – свидетельство глубокого понимания сложностей, типичных для труда в сфере авиации и космонавтики, даже более того, свидетельство его сочувствия и глубокого сопереживания.

Хочется подчеркнуть, что научно-практические поиски В. А. Пономаренко концептуально и тесно всегда были связаны с работами Института психологии РАН (ранее АН СССР), прежде всего с научными разработками Б.Ф. Ломова, сотрудничество с которым у Владимира Александровича было многолетним, многообразным и очень эффективным – именно об этом в книге много сказано и по существу, и эмоционально-вдохновенно. Если анализировать историю сотрудничества двух известных специалистов, то можно увидеть многообразие его форм: крупные совместные монографические работы, реализация каждым в своих работах идей другого, согласованные и взаимодополняющие исследования и др. Особой и интереснейшей формой сотрудничества была практическая проверка и последующее внедрение Владимиром Александровичем не только своих научных идей, но и теоретических разработок Б.Ф. Ломова.

О В.А. Пономаренко как о практике, который внедряет именно научные разработки, необходимо сказать отдельно: будучи профессиональным исследователем, в конкретном деле он практически поддерживал науку, но не всякую, а настоящую, не столько интересно описывающую, сколько объясняющую и особенно позволяющую прогнозировать. Наука была и остается для Владимира Александровича одним из важных инструментов решения крупных и практически значимых проблем. Именно с таких позиций он неоднократно, в том числе публично, обращался к психологам с призывом «работать на опережение общественной практики», «не отрываться слишком далеко от жизни», «стараться делать полезное» и т.д. Сам же В.А. Пономаренко неоднократно и чрезвычайно эффективно, как настоящий ученый, чувствовал главный человеческий «нерв» в развитии и авиационной техники, и профессиональной подготовки человека к работе с ней. Это и позволяло ему реально «работать на опережение».

Об одном из таких опережений Владимира Александровича необходимо сказать особо. В последние лет десять на примере летного труда им выявляется, анализируется и систематизируется роль духовно-нравственных компонентов в профессиональной деятельности, тем самым фактически формируется принципиально новое научно-практическое направление в психологии труда, которое еще не имеет своего строгого научного обозначения. Конечно, уже сейчас достаточно ясно, что это область междисциплинарных знаний на пересечении научных интересов, прежде всего, психологии труда и личности, социальной и этической психологии и некоторых других отраслей, в том числе и непсихологических (этики, педагогики и т.д.). Такие проблемы, безусловно, инициируют не только организацию комплексных исследований, но и формирование новых отраслей психологии, например, «духовной психологии» и др. Это все будет активно разрабатываться в будущем, но зарождается сегодня и во многом усилиями именно В.А. Пономаренко, а также его учеников, соратников и последователей. Он впервые столь остро поставил эти вопросы перед психологами в научном плане, призывая заниматься ими глубоко и разрабатывать как специальные. Он же убедительно смог доказать и показать на практике высокую значимость духовно-нравственных составляющих летного труда. В данной книге об этом написано профессионально, интересно и чрезвычайно поучительно.

У В.А. Пономаренко много таких результатов деятельности, которые вполне можно квалифицировать как достижения, и это хорошо видно в представляемой книге. Однако особо следует выделить еще одно важное достижение, которое не лежит «на поверхности» его профессиональной биографии, не всем это видно, не бросается в глаза. Владимир Александрович не только добился крупных, заметных результатов в своей профессии – психологии и психофизиологии труда, но и всей профессиональной жизнью создал своеобразный характер жизнедеятельности, фактически свой жанр, или «пономаренковский» тип, сущностной и типообразующей характеристикой которого является, по моему мнению, интегрирование в нем очень разнородных качеств. И такое объединение является не противоречивым (а ведь могло быть и так), а взаимодополняющим и даже гармоничным образованием, каковым и представляется мне его социо-и психотип. Среди разнородных качеств, которые гармонично соединяются и проявляются в его жизнедеятельности (а основания так считать есть, в том числе и в содержании данной книги), хочется назвать, с одной стороны, фундаментальность как способность формулировать и брать на себя решение крупных проблем, способность к обобщению, оперированию абстракциями, через синтез и систематизацию уход от единичного, а с другой – конкретность и практичность мышления, конструктивность и реалистичность принимаемых им решений и т.п. Аналогично в нем сочетаются склонность к тщательному научному анализу и одновременно умение использовать здравый смысл, не всегда легко совместимый с научными данными, далее, он совмещает строгое экспериментирование, проверку идей и гипотез опытным путем с сугубо интуитивными догадками и непонятно из чего следующими предположениями и мн. др. Из всего этого и вырастает очень оригинальный и подлинно индивидуальный стиль профессиональной деятельности и жизни.

За всем тем, что и как делает В.А. Пономаренко в своей профессии, т.е. тем, о чем написана эта книга, стоит человек яркий, очень нестандартный, достойный того, чтобы о нем писали (что я с удовольствием и делаю). В жизни нередко встречаются люди, о которых легко говорить и даже писать, так как это разносторонние натуры, они оригинальны, психологически открыты, интересны для многих, их биографии поучительны, а значит, полезны. Вот таким мне видится Владимир Александрович, хотя своей жизненной энергией, креативностью решений в сложных ситуациях, размахом и полетом мысли он из этой группы людей тоже выделяется.

Если называть ключевые качества, адекватно описывающие не столько профессиональный, сколько человеческий портрет Владимира Александровича, то среди них, по-моему, нужно обязательно выделить следующие: интеллектуально мудрый, социально ответственный, эмоционально реагирующий, обладающий развитым чувством чести и собственного достоинства (настоящий офицер!), остро чувствительный к безразличию и необоснованным обвинениям людей (особенно летчиков), принципиальный в суждениях и поведении, объективно оценивающий других, безобвинительно прямолинейный, непосредственно искренний и правдивый. Следует сказать отдельно о его взвешенности, разумности, стремлении не занимать крайние позиции, которые, по его же словам, «он прошел, и они ничего не дали и дать не могли». В.А. Пономаренко – не просто человек дела. Он может быть при этом страстным и одержимым идеей, целенаправленным и целеустремленным.

В профессиональном психологическом сообществе социальный образ В.А. Пономаренко, по моему мнению, состоит из трех основных слагаемых. Первое – это человек самостоятельный, даже подчеркнуто независимый и самодостаточный, на которого невозможно просто так воздействовать, чтобы чего-то добиться, повлиять или тем более манипулировать им. С ним можно только договариваться и паритетно сотрудничать. Второе – это человек, безусловно, нравственный, причем по-настоящему. У такого человека, как Владимир Александрович, нравственная позиция по отношению к делам и другим людям может быть только глубинной, подлинной, в какой-то степени даже натуральной. Во многом именно в этом заключена его природная натура, через родителей впитанная им от земли. И третье, чрезвычайно серьезное – это широко известная и хорошо заметная в содержании данной книги гражданская позиция В. А. Пономаренко, о которой знают очень многие и не всегда по собственному желанию, добровольно, а нередко даже вопреки таковому. Он обладает подлинным государственным мышлением и может быть, безусловно, квалифицирован как настоящий государственный человек по масштабности своих мыслей, намерений и реальных дел. Абсолютно естественным для него является переживание острой боли за состояние и судьбу российской авиации (за этим всегда стоит конкретный смысл), отечественной науки, образования и России в целом. Он характеризуется постоянной психологической готовностью конкретно и эффективно действовать ради повышения безопасности полетов в российской авиации, реформирования российской науки и системы образования или сохранения здоровья российского населения.

Далеко не каждому человеку дана способность проявлять даже простой интерес к духовности, пожалуй, самой главной составляющей человеческой жизни, тем более испытывать потребность разобраться в содержании духа, компонентах духовности, глубоко размышлять об этом и уж тем более писать на такие сложнейшие темы. И все это дано Владимиру Александровичу, которому, по-видимому, вверено думать над этими вопросами и доверено отвечать на них другим, коллегам и ученикам. Не сказать об этом означало бы не дать его важнейшую характеристику.

В этой связи очень интересна динамика, развитие профессиональных занятий В.А. Пономаренко: он получил классическое военно-медицинское образование, первоначально его, естественно, интересовали физиологические состояния человека (летчика), определяемые по медицинским (клиническим) показателям, затем он убедился в значимости и психологических данных. Перейдя от анализа состояний к изучению профессиональной деятельности в целом (прежде всего, на примере деятельности по управлению летчиком сложнейшей технической системой – современным самолетом), Владимир Александрович стал глубоко исследовать и практически анализировать роль психологии человека, разрабатывать соответствующие концепции учета важнейших психологических факторов (феноменов и параметров). В развитии его профессиональных занятий состоялся еще один важный переход, о котором частично уже говорилось: от учета психического к анализу духовно-нравственных компонентов в жизни человека и их проявлению в профессиональном труде летчиков. Описанное движение интересов – от физиологии к психологии, а от нее к духовно-нравственной сфере человека – это честный классический путь развития профессионала в поиске объяснения закономерностей человеческой деятельности и жизни в целом. Не столько оптимальное, эффективное существование и функционирование человека интересует сегодня академика В. А. Пономаренко, сколько предназначение человека на Земле и смысл его жизни, который видится, прежде всего, в ее духовных формах, реализуемых в первую очередь в труде. Каждый этап его профессиональной биографии и, соответственно, каждый переход фактически есть свидетельство изменения научных представлений о содержании (физиологическом, психологическом, духовно-нравственном) более общего «человеческого фактора» и его проявлений во взаимодействии человека с техническими системами.

Обладание высокими профессиональными и, главное, духовно-нравственными качествами позволяет В.А. Пономаренко быть по-настоящему учителем в профессии и наставником в жизни для многих людей, а наставничество не менее важно и значительно более сложно, чем учительство в профессии. Характерной чертой Владимира Александровича является благодарная память о своих учителях, о чем написано им в данной книге по-особому вдохновенно. Только почитая своих учителей, можно вырастить учеников как профессионалов, нравственно ценящих наставников. Заметная особость Владимира Александровича как наставника состоит еще и в том, что он способен быть таковым по отношению ко взрослым, личностно зрелым, уже состоявшимся и многого достигшим людям, на которых очень непросто влиять, изменять их и т.д. А у него это хорошо получается, ибо, обладая выраженным жизненным магнетизмом, он притягивает к себе людей, которые сами по-взрослому, но под его влиянием начинают ориентироваться в профессии и в жизни, сами себя наставлять на хорошее… Когда взаимодействуешь с Владимиром Александровичем, то как-то совсем непроизвольно возникает такое психологическое состояние, когда хочется не только его слушать, но и слушаться, не только смотреть на него, но и быть хотя бы в чем-то на него похожим, не только доверять ему, но и полностью довериться, не только говорить, но и действовать вместе с ним и т.д.

Известно, что очень показательным для психологической характеристики человека является содержание того, о чем он сожалеет в своей жизни – один из косвенных приемов выявления наиболее характерных для человека качеств. У В.А.Пономаренко сожаление вызывает следующее: «промолчал в той … ситуации», «до конца не настоял…, не добился полностью…», «нужно было еще активнее действовать…, идти до конца…», «не дослужился до той звезды на погонах, которая позволила бы еще больше влиять и решать, делать самому и добиваться от других…» Из всего этого в совершенно явном виде следует, что ведущими человеческими ценностями для Владимира Александровича являются две их группы: нравственные и деловые, вокруг которых и концентрируются его самые сильные переживания в форме сожалений.

О В.А. Пономаренко как человеке хочется сказать кратко и емко, таким умением он сам обладает в высшей степени. Если подводить краткий итог вышесказанному, то еще раз хочется подчеркнуть, что автор книги, которую держит в руках уважаемый читатель, высококвалифицирован в профессии, мотивирован на дело, нравствен в своем социальном поведении, ориентирован на семью, убедителен не только своими аргументами, но и действиями, поступками, очень интересен в беседе, особенно в рассказе, надежен в отношениях, предан в дружбе. И это еще не все!

Представляя книгу В.А. Пономаренко, нельзя не сказать хотя бы несколько слов о нем как об авторе. Среди достоинств книги, кроме глубокой содержательности, искренности и даже в чем-то непосредственности, интересного и доступного изложения и т.д., необходимо специально отметить своеобразный, можно сказать, «пономаренковский» язык, как устный, так и письменный, за которым явно чувствуется художественно-научный стиль мышления (это еще одно соединение разнородностей) и выкристаллизованная социальная позиция, с которой он, убежденный и уверенный, проходит по жизни. Стиль В.А. Пономаренко, как известно уже многим,– его бесспорное достижение, а значит – и достижение психологии в целом.

Читая эту книгу о редкой, но важной и интересной профессии – психологе и психофизиологе труда, мы имеем дело с Мастером высокого полета!

Член-корреспондент РАО, доктор психологических наук, профессор А.Л. Журавлев

Посвящаю самому дорогому человеку – жене Валюше.

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

Всем известно, что психологи труда сходят с научной сцены, так и не выбившись в люди с «белой костью». Так уж получилось, что им отвели узкий круг обязанностей: описание профессиограмм, психограмм, составление каталога операций и действий промышленных рабочих, операторов, машинистов, летчиков, сталеваров и т.д. При этом им поручено исследовать все и рассуждать обо всем. Хотя есть вероятность усомниться в том, что можно трудиться без цели, мотива, потребности, без общения, способностей, без духа и душевности, вне индивидуальных помыслов и коллективных устремлений, без генетических и человеческих ценностей, без чувств и воли, темперамента и динамических свойств нервной системы и, наконец, при наличии пусть полупустой, но головы, заполненной интеллектом и креативным мышлением.

Забыли, что размышления о задачах экспериментальной психологии, психологии труда ярко представлены в трудах Н. Бернштейна, И. Шпильрейна, С. Геллерштейна, Д. Архангельского, К. Платонова, Ф. Горбова, Н. Добротворского. Наши психологи с громкими именами не чурались методов психологии труда, переименованной в инженерную психологию. Вспомним работы Б. Ломова, Ю. Забродина, В. Зинченко, Е. Романовой, В. Шадрикова, Д. Завалишиной, А. Крылова. И Ошанин с Вендой разрабатывали теорию образа и алгоритмы систем автоматического управления. Специалисты не забыли Е.А. Климова с его неистовой настойчивостью в создании теории профтехобучения, исходящей из культуры производства и развития практического интеллекта, чувства красоты и художественного вкуса. Субъект изначально значился как субъект труда, а затем – познания и общения.

Нам, работающим в области авиационной и космической психологии труда, повезло, так как мы имели дело не с болтами и гайками, а с небожителями, чей внутренний мир был богаче и красочнее, чем у любого аристократического землянина.

Заканчивая свой трудовой путь, я решил, пусть пристрастно, исходя из принципов психологии человека в труде, раскрыть самое тонкое явление – явление духа и души, любви к профессии, состояния трансцендентности и одухотворенности.

Человек летающий увидел, ощутил другой мир, мир бесконечности, мир другого времени и пространства, других чувств, исходящих из высших начал. Все, что удалось выудить из небесной жизни, хочу донести до землян – психологов, служителей общей и дифференциальной психологии, психологов развития, школьных психологов, работающих в области творчества, речи и культуры. Психологов, любящих людей, умеющих сострадать, быть душеведами.

Много в этой книге пристрастного, личностного, много биографического, иногда анекдотического, забавного, серьезного и не очень. Но горжусь лишь одним – правдой, добротой, старанием быть объективным без пузырящихся амбиций. Есть завиральные идеи, замешанные на инсайте и опыте. Есть мысли, которые зовут в поход за знаниями, находящимися за пределами физиологии мозга. Уделено внимание психологическому анализу новых идей в области психофизического здоровья здорового человека.

Есть в книге воспоминания о наших выдающихся учителях.

Все подается в оптимистическом ключе. Все же мы прожили красивую, буйную, творческую жизнь и не опустили свою профессию до мелкой обслуги недостойных.

Мечтал написать книгу гуманиста, трезвого и действенного. А уж как получилось, вам, дорогие читатели, решать. Дай Бог, чтобы мысли мои были восприняты как достойные вас, а слова не были вам чужды по духу.

Выражаю искреннюю благодарность своей супруге Валентине Михайловне, референту и помощнику Т.В. Бабенко, Н.В. Крыловой за организацию и поддержку при написании текста.

Высоко ценю доверие и уважение со стороны Анатолия Журавлева, сотрудников Института психологии Российской академии наук.

Благодарен летчикам, что напоили меня духом и расправили мои крылья для полета в нерукотворном мире душевного взаимопонимания.

1 ГЛАВА
В ДУХЕ ИСТОКИ ПОЗНАНИЯ СМЫСЛА И ПРАВДЫ ЖИЗНИ

«Человеку дано быть духом, он призван быть духом – в этом основной и священный смысл его жизни».

(И.А. Ильин. Путь к очевидности)

Есть ли Бог в душе летчика?

Небо. Любовь. Дух

Да простят меня летчики: это вступление не столько для них, сколько о них. Люди не всегда осознают свою истинную ценность. В этой главе я ни с кем не спорю и ничего не доказываю, это поток сознания, построенный на вере, а не на знаниях. Не следует думать, что дух – это что-то не от мира сего. Человеческий дух – это реальный опыт возвышенного психического состояния, возникающего не как акт результативного действия, а как постижение смысла деятельности. Само понятие «смысл» включает цель. Известно, что для летчиков, в отличие от птиц, цель полета не сводится к добыче хлеба насущного. В основе потребности к полету стремление, жажда, страсть к познанию, к познанию, прежде всего, себя. Познание себя как психологический процесс и есть работа чувств, ума, эмоций с переходом на высший уровень, когда совесть просветляет душу. Любой идеальный мир, построенный в нашей голове, не имеет выраженного физического эквивалента, хотя мы его всегда физически ощущаем как чувство переживания. Чувство переживания, в свою очередь, трансформируется в физически ощущаемую душевную боль, прилив крови, изменение температуры, необычную легкость или блаженство тела и т.д. Все это означает, что дух – это не столько аллегория или мифологема, сколько исторический опыт культуры семьи, общества, этноса, данный нам в чувственных переживаниях, в проекциях по отношению к другим людям, событиям и явлениям. Когда мы говорим «моральный дух», то все же больше подразумеваем социально нормированное поведение или поступок, обусловленный принятой нормой для исторически конкретного времени сообществ людей. В данном случае, говоря о духе летчика или о духовной личности, я допускаю некую вольность, так как подразумеваю наличие чего-то высшего в моем духе, что вливается в меня, а стало быть, принадлежит не только мне… В этом тоже нет ничего противоестественного, скорее, наоборот, в духе представлены как бы две ипостаси: земное и космическое, природное (телесное) и эфирное. Высшее предназначение духа – во вселенском развитии сущности человека, т.е. бессмертия.

Итак, для летчика высший смысл деятельности, а порой и жизни – в полете, который реализуется в его чувстве свободы. Здесь, может, и лежит разгадка мысли Н. Бердяева о том, что знание принудительно, а вера дает свободу, альтернативу. Отсюда и не раскрытый нами смысл полета – выйти за рамки знаний к познанию разумности порядка свободы. Летчики неоднократно переживали прилив особой энергии, не сравнимой с обычным состоянием при достижении цели полета.

Духовность личности летчика проявляется в совершенстве его нравственного ядра. Этим-то и ценен дух, что он, как родник, капля за каплей наполняет колодезь души такими чувствами, как страсть раскрыть, развить, «размыслить» свое Я, как желание найти свое место в Небе. И, наконец, выйти из своей телесной оболочки и побывать на воле. Скорость, пространство за пределами Земли, ощущение дыхания гравитации, своей причастности к Вселенной, переживание чувства своего нового Я, более свободного, радостного, вольного. Все это и есть новый мир пространства человеческого духа, где он познает сущее. Безусловно, в определенном смысле это относится не только к летчикам. Однако в авиации потребность в духовной поддержке остро востребуется самой профессией. В процессе полета летчик нередко попадает в ситуации, когда его природа (инстинкт) выступает в качестве «противодуха»: побуждает уйти от опасности, презрев моральный порыв и нравственные устои, отдавая личность на съедение трусости и страху. Вот тут-то и приходит им на помощь собственный дух, истинный смысл которого раскрывается не во впрыскивании волевого начала, а в открытии правды о себе, о своем профессиональном «потолке», т.е. в откровении! Эти мгновенные прозрения, чего ты стоишь как личность, и есть духовный процесс очищения от самодовольства, гордыни, осознание вины за преодоление своих возможностей. Дух летчика есть реальность, представленная в его жизненном и профессиональном опыте, но проявляется он не в интеллекте и образованности, а в более глубоком и цельном – в любви к полету. Это состояние владеет человеком, жаждущим летать, как дыхание, как жизнь. Такое понимание духа человека, возможно, поможет дать ответы на вопросы, почему летчики иногда допускают действия, явно не вписывающиеся в принятый порядок вещей. Почему они, несмотря на все сложности и превратности судьбы, сохраняют оптимизм, радушие, жизнелюбие. Более того, в отличие от «земного, кризисного человека», летчик, как правило, стремится к чему-то большему, чем просто к накоплению материальных ценностей.

Безопасность как полет вне опасности – это социальный миф! Как раз все с точностью до наоборот: без опасности жить и работать в небе нельзя. Опасность и есть система духовных высот, достигая которые человек приобретает новые качества, определяющие осознание своей силы, одновременно развивая в себе то, чего не хватает земным людям, а именно – ответственность и способность оценивать результаты своих действий (Печчеи, 1980, с. 32). Опасность – тень человека летающего. Когда юноша решает стать летчиком, т.е. сделать небо своим домом, его уже подстерегает психологическая опасность не просто не пройти медкомиссию или профессиональный отбор, но и стать «отбракованным». Мечтать, иметь духовное начало, сделать нравственный выбор и оказаться во всем этом несостоятельным – это большая опасность для духовной личности. Преодоление ее и есть первый шаг к одухотворенности, обретению мотива летать как целеполагающей идеи. Такое отношение к летной профессии порождает более высокую духовную космогоническую потенцию – любовь к небу. Поэтому уже сам выбор летной профессии насыщает энергетику человека для познания неизведанного, неподвластного ему. Когда юноша начинает летать, он подвергается моральной опасности – осознанию ошибки своего выбора. Идет трудная, болезненная духовная работа над собой, вызывающая новое состояние: отношение к себе самому. Это отношение и есть дух, ибо в нем заключена ответственность, переживаемая как боль душевная, как сомнение в своем предназначении. Человек, преодолевая очередной барьер опасности, приобретает способность слышать, видеть, чувствовать себя как суть микрокосмоса. Он еще чуть-чуть продвигается к осознанию в себе духа как источника воли, веры и способа очищения.

Когда летчик становится профессионалом, горнило опасности остается как слагаемое профессии, но одновременно из физического трансформируется в духовное преодоление. Он зависит от … себя. В полете он постоянно согласует свою деятельность с моральным законом: сохранить свою жизнь, следуя букве и духу летных правил. А так как сам дух летных законов освящает право выбора, право нравственной альтернативы в принятии решения при физической угрозе жизни, то здесь в небе идет работа души как связь человека с единым, общим, в том числе со своим летным сообществом. Это очень глубоко скрытая от окружающих нравственная сила летчика. Я беру на себя смелость сказать об этом лишь с одной целью – духовно реабилитировать многих из тех, кто посмертно был покрыт саваном вины. А ведь на самом деле жизнь летчика, особенно испытателя, далеко не всегда отбирают трагические обстоятельства. Опыт психологического изучения мотивов и поступков летчиков, не покинувших самолет в аварийной или катастрофической ситуации, наводит на мысль, что именно чувство ответственности и органично присущее летчику стремление к творчеству заставили человека идти до конца в борьбе за жизнь вместе с самолетом. Особенно это характерно для ситуации, которая представлена в сознании как порождение собственной силы. И с позиции земной логики начинаются неразумные действия тогда, когда аварийная ситуация сознательно доводится до степени непреодолимости… Это действительно редчайшие случаи в авиации, но они приоткрывают некую тайну, когда совесть, т.е. духовное начало, уход от решения нравственной дилеммы оценивает как предание интересов великой цели полета. Понимаю, что многим будет непонятна эта мысль, но кто-то поймет меня…

Для философов это хорошая иллюстрация мысли И. Канта о том, что «человек ответствен за человечество в своем лице» (Кант, 1965, с. 184). Но на земле поведение летчика в аварийной ситуации рассматривают уже другие люди, руководствуясь буквой, а не духом летных законов. Они не хотят или не могут понять его потребности в откровении, раскрывающем смысл его предназначения. Это социально-психологическая опасность: быть непонятым, подвергаться насилию приземления, вытравлению яркой самобытной личности. Эта опасность терзает душу, потому что нет ничего более безнравственного для летчика, чем духовное насилие, ибо оно противоестественно для человека летающего.

И, наконец, над летчиком барражирует, нависает опасность расставания с небом. Это самая мучительная опасность, разъедающая душу. Это особенно характерно для случая, когда наступает состояние излета (см.: Пономаренко, 1992).

Человек чувствует, что полет ему не в радость, он духовно насилует себя, теряет ответственность перед собой, семьей, товарищами: идет в полет как на подневольную работу. В этом состоянии его преследует страх, неуверенность, происходит снятие с себя ответственности за исход полета. Идет распад целостности времени, прошлое верховодит над будущим: человек возвращается назад к оценке правильности своего выбора. Это духовная опасность, ибо она есть трансформация высшего в низшее, разверзшееся зло закрывает небо над головой, оставляя в душе черные и глухие пустоты. Реальность жизни заполняется чувством стыда от схода с дистанции, которое рождает психологическую установку на беспощадность оценки своей личности. И в этом духовная жизнь летчика подтверждает догадку К. Льюиса о том, что мы правильно видим себя только в минуты стыда (см.: Льюис, 1992). Это и есть утрата идеи своей сути. Не дай Бог это пережить, ибо очень мало тех, кто поймет тебя и поддержит.

К сожалению, наука и ее частные дисциплины: биология, физиология, психология, антропология, социология, этнография – не представили доказательства о космогоническом происхождении психического, духовного. А психическое развитие человека рассматривали в русле истории эволюции, относя психику к вторичности бытия, почти забыв при этом о его индивидуальности. Отсюда методологическая трудность, ибо все, что касается понятий нравственности, добра, греха, духовности в истории мысли и культуры, восходит к религиозной философии, для которой человек – это откровение Божье. В итоге оказалось, что понять духовный мир человека вообще, а летчика в частности, освященность его миссии как творение добра во благо другим, вне корысти и гордыни почти невозможно, не решив интимного вопроса: а есть ли Бог в душе летчика? Если под Богом понимать добро и разум, то можно с уверенностью дать положительный ответ. Вот почему в своих гипотетических описаниях внутреннего мира летчика, его второго «Я» мне не обойтись без опоры на историю религии, на такие понятия, как «свобода», «вера», «страх», «грех», «зло», «добро» и др. Религий много, но мне ближе и понятнее христианская, я буду опираться на ее мифы и откровения, известные мне не столько из библейских легенд, сколько в их интерпретации гуманистически ориентированными философами и мыслителями. Кроме того, меня интересует всеобщая связь жизни и духа человека со Вселенной как явление вечное и непрерывное. Вселенная предстает взору человека неба и светил. «Небо,– писал Н. Бердяев,– есть самая глубочайшая глубина нашей духовной жизни. В этой глубине заложен духовный опыт, отличный от земной действительности как более глубокий слой бытия, более обширный» (Бердяев, 1990, с. 35). Видимо, следуя интуиции мыслителя, можно предположить, что страсть к небу, страх неба, любовь к небу есть проявление духовности человеческого бытия.

Небо вдохновляет, т.е. выступает как самодух (см.: Штайнер, 1990). Небо издревле вызывало страх как результат воздействия неведомого духа, другими словами, даже чувство переживаемого страха освящалось. Таким образом, если небо признать одной из форм нашей духовной жизни, то отсюда следует, что через духовное общение с небом человек может получать информацию и энергию из родственного ему духовного мира. Отсюда идет понимание Вечности, бесконечности Вселенной, Пространства и Времени. Но духовное общение происходит не только с небом, но и со своим внутренним «Я».

Сущность человека можно понять через его активность. Когда человек стал природно-естественным существом, он стал зависим от биологической и социальной среды. Глубинные нравственные корни берут свое начало в духовности, т.е. в независимости, в свободе выбора. Итак, человек есть актуальный микрокосм, объектом которого является Вселенная. Что же касается космогонического происхождения природы, то она отражается в сознании человека как его связь с миром, с его вечным и бесконечным Бытием.

Какова же связь всех этих мыслей о природе духовного в человеке с образом духовного мира летчика?

Я уже говорил о том, что человек в Небе – это особенный человек, он по-другому чувствует, переживает, иначе отражает привычный нам физический мир: скорость, высоту, время, пространство, Вселенную. Он целостнее чувствует его теплоту, воспринимает энергию, ощущает себя как микрокосм. Но поскольку необычный физический мир полета трансформируется в отличные от земных ощущения, то человек страшится этого, стыдится своих необычных чувств, порой подавляет их и «задвигает» в подсознание. Парадокс в том, что приобщение к высшему упрятывается в подсознание и опечатывается подсознательным табу. И вот тогда из глубин подсознательного поднимается одно из древнейших чувств, тревога и страх перед тем, что непонятно, что находится вне сознания. Этот страх – не трусость, а чувство опасности. Именно страх приводит к измененному состоянию сознания. И тогда человек выводит из подсознания все эти необычные ощущения в виде сновидений, смыслов, знаков, предчувствий, вызывающих состояние благоговения. Так появляется тяга как бы к внеземному общению, перевод сознания биологического существа на частоту пульсирующего вселенского сознания. В качестве иллюстрации приведу данные, взятые из рассказа известной в авиационном товариществе «летающего писателя», журналиста, парашютиста и большого знатока людей авиации – Нонны Орешиной.

«Недавно я прошла курс занятий ребефингом – это особого рода медитация, где отрабатываются невостребованные или угнетающие блоки подсознания или генной памяти. При этом можно увидеть и почувствовать что-то из своих прошлых жизней и многое другое. Введя себя в нужное состояние на первом же занятии, я невероятно четко и реально представила себя птицей, летящей среди гор у моря. Видела скалы в подробностях, чувствовала их опасную близость, восходящие и нисходящие потоки, ощущала каждый взмах крыла. Я не забывала, что я – в зале, слышала музыку, знала, что нас много, но все это уходило в нереальную даль, а я летела среди скал. Руки при этом делали соответствующие крыльям движения, и каждый палец чувствовал и делал те усилия, ощущал плотность воздуха, как будто я разворачивала перья крыла так, чтобы сделать вираж, набрать высоту или пикировать. При этом зрительная картинка внизу была не как с самолета, а как виделось бы птице, и рефлексы срабатывали не так, как если бы летела, держась за ручку управления (тут опыт у меня, правда, маленький), а незнакомо-странно и в то же время привычно. И тогда, а тем более сейчас, я утвердилась в своем давнишнем предположении, что тот, кто страстно, с детства хочет летать (хотя физически, возможно, и не годится в летчики), в своей духовной эволюции был птицей. В это можно верить или не верить, но то, что требуется летный талант, определенное состояние духа, своеобразное мироощущение – это бесспорно» (из писем автору).

Характерно, что все летные командиры и воспитатели остерегаются излишней автономности (свободы) в воздухе. Первые шишки летчик получает, как правило, из-за неумения справиться с этой свободой в полете. Образно говоря, при полной свободе многих «бес попутал», толкая на нарушения. К примеру: бреющий полет, высший пилотаж в облаках, укороченный взлет и др. В отношении к свободе и осознавался дух летчика, его воля к жизни. Хотя эти высшие порывы и скрыты от окружающих, в конечном итоге они проявляются в поведении как в положительной, так и в отрицательной форме. Многим бывают непонятны поступки летчиков именно потому, что неясно их духовное происхождение. Ведь первое преодоление себя, умение побороть страх перед опасностью, необычное упоение полетом, состояние возвышенности, раскрепощенности закладывают импульсы к героизму, к желанию преодолеть любую опасность. В реальной жизни это проявляется в снижении самокритичности, притуплении бдительности по отношению к опасности и даже в самовозвышении. Полет не только упоителен и приятен, но он неизбежно формирует и чувство превосходства перед людьми, которые «рождены ползать». Духовные переживания радости, силы, могущества, готовность принять равно и смерть, и победу без соответствующей психологической коррекции могут перерасти в самолюбование и даже в нарциссизм. Но эти же переживания в случае срывов, неудач могут формировать чувства собственной неполноценности, страха, вины, греха. Каждому летчику известно состояние, когда при возникновении аварийной ситуации некстати появляется ощущение собственной вины или сомнения в правильности своих действий. Часто это состояние объясняют допускаемой социальной несправедливостью при расследовании летных инцидентов, но, видимо, данный психический феномен лежит в более глубоких пластах сознания второго «Я». Это же относится и к чувству тревожности, которое далеко не всегда есть проявление бессознательного страха, скорее, это истощение духа радости от полета, превалирование земных забот над жизнью в небе. Сознание летчика отражает мифологию божественного начала, его свобода есть еще она степень опасности. Вот где важно воспитание особых механизмов, не позволяющих перерасти в распущенность. Философия человека в небе состоит в том, чтобы законы, по которым он летает, были освящены пониманием, хотя бы того, что совершенствование для летчика есть способ повышения духовной зрелости, а уже потом профессиональной. Почему? Да все потому, что чем выше чувственная организация человека и его души, с помощью которых он оценивает пространство и время, тем шире, как писал И. Сеченов, сфера возможных встреч, тем разнообразнее сама среда, действующая на организм и способы возможных приспособлений (Сеченов, 1947).

В полете «сфера возможных встреч» – это угрожающее пространство. Вот почему совершенствование – это увеличение степеней свободы для нейтрализации этой угрозы. Небо может стать холодным, равнодушным и даже злым. Нужно всегда нести доброе или принимать его душой, так как дух летчика – это его жизненная энергия, его бытие в пространстве летного времени. Все это требует проникновенного воспитания, начиная с контроля над инстинктами и кончая воспитанием души.

Чего стоит потребность в риске, т.е. отпущенная на свободу воля! Риск как стремление к свободной воле есть сущность творческой жизни. И в этом духовном свойстве ключ к пониманию мысли, высказанной А. Швейцером, когда он писал о том, что познание, которое приобретает человек благодаря своей воле к жизни, богаче, чем познание, добываемое путем наблюдения над миром (см.: Швейцер, 1922).

Таким образом, духовное совершенствование – это этическая норма человека, это психологическая норма развития индивидуальной сверхчувствительности. Для меня сейчас становится более понятной глубинная, духовно пережитая мысль М.М. Громова о том, что «решая проблему безопасности полета, надо идти по пути совершенствования психической деятельности человека посредством воспитания и самовоспитания, с одной стороны, и с другой – совершенствования техники на основе учета психической деятельности человека… Летная профессия совершенствует человека, формирует психологический облик, присущий ее специфике» (Громов, 1993, с. 7).

Что означает совершенствовать психическую деятельность? Обычно в это понятие вкладывается тренировка памяти, внимания, воли, воспитание эмоциональной устойчивости, формирования «чувства самолета», поддержания мотива и целеустремленности к летной работе. Но трудно встретить рекомендации по духовной работе над собой, по созданию настроя «на седьмое небо».

Духовная основа самовоспитания есть, прежде всего, познание своего второго «Я», которое и является твоим духом, ибо рождает любовь к полету. Второе «Я» – это воля, но в особом качестве, качестве ограничителя собственной свободы, т. е. духовное средство сознательного управления своими чувствами и действиями. Второе «Я» – это осознание своих способностей как путь к добру. Духовная работа над собой, конечно, приведет к способности осознавать такие высшие чувства, как грех и вина. Грех не есть зло. Грех в том, что твой дух дал злу воспользоваться данной тебе свободой, т.е. поступить неразумно.

Летчик обладает чувством юмора как средством духовного осуждения своих слабостей. Оно помогает ему осознать английскую поговорку: «Грешить дело человеческое, но упорствовать в грехе – сатанинское». Противостоять дурному, злому в себе есть духовная работа над собой, над своим микрокосмом (малым миром), который, по словам К. Циолковского, есть причина высшей любви, милосердия и разума. Не бойтесь познать дух в себе, ибо он не есть нечто потустороннее. Это более разумное и доброе «Я». В духовности душа богатеет за счет того, что человек отдает себя в любви, в труде, в служении (Мень, 1992). Придет время, и в авиации будут гордиться тем, что именно летчики первыми поняли, что есть у каждого свой Бог в душе, а это выше, чем типичное самомнение «каждый сам себе Соломон».

Идея пространства как психологическая проблема вселенского сознания

Наиболее новые идеи, касающиеся будущего человека, человеческого сообщества, живущего в мире, добре и в «индивидуальной инициативе», по Фромму, ученые связывают с духовным миром человека. Ни человек разумный, ни человек экономический пока не смогли отказаться от материального обогащения в пользу духовного удовлетворения. Сегодня гуманистическая психология, религиозная философия обвиняют просветителей ХVIII–ХIХ вв. в том, что благодаря их гуманистическим концепциям человека оторвали от Бога, поставили его в центр мироздания и тем самым нарушили гармонию Высшего Начала. Человек отдал свою любовь самому себе, власти, сделав наслаждение высшей целью, заполнив почти всю чувственную сферу сладострастием. Человек забыл, что он, хотя и дитя Земли, но гость в этом мире (Мень, 1992). Его постоянно преследует страх, и в противовес этому чувству он развил чувство власти. В этой связи Ницше приводит оригинальную иллюстрацию, считая, что в антагонизме с прошлым новое поколение, наслаждаясь критикой, проявляет первые плоды чувства власти (Ницше, 1992). Современный человек безнравственен, так как хочет зависеть только от себя. Он пассивен, духовно опустошен и абсолютно индифферентен, скорее подражателен, чем инициативен. По мнению датского мыслителя С. Кьеркегора, люди не добры, так как далеки от веры. Они так и не смогли в полной мере свершить душевное движение к смирению. Бессилие – не пустой звук, люди даже Бога побеждали своим бессилием. Мыслителей, выражавших сомнение в абсолютности добра как цели человечества, немало.

В настоящее время в интересах глобального преобразования людских сообществ гуманисты ставят новую цель: подчинить технику, экономику, иррациональные социальные силы (Фромм, 1990). Это новая человеческая утопия. Я же хочу сформулировать свою «авиационную утопию», смысл которой сводится к следующему. У человечества была мечта – подняться ввысь на аппарате тяжелее воздуха. Ее «сделали былью». И, если сегодня ставится задача создать истинное гуманистическое общество, то почему не увидеть в сообществе летающих людей достойных его граждан. К этому есть некоторые предпосылки. Летчик, как я пытался показать в этой книге,– это человек с совестью, которая, хотя и ведет его к жажде власти, но над собой. Его внутреннее «Я» как данная в духе свобода воплощается в других людях, его сознание настроено на вселенскую частоту. Летчик в качестве средства достижения высших целей представляет любовь и жизнелюбие. Самый большой порок в человеке – это гордыня, но и ее многие выдающиеся летчики постоянно усмиряли, исповедуя авиационный нравственный императив: чем выше поднимаемся, тем меньше мы кажемся людям, которые не умеют летать. Это удивительный психологический феномен духовной преемственности.

Конечно, это благое пожелание далеко не все способны исполнить. Попытаемся использовать необычный ракурс видения летного труда в целях поиска его духовных свойств, новых качеств сознания, которые не исключают человека из других миров, а сближают с ними. В свое время Л. Гумилев духовное стремление человека к общности идеалов со всеми людьми называл этнической доминантой (Гумилев, 1990). В этой связи и возникла передо мною задача найти пример, на котором можно было как-то показать особое свойство сознания летчика – быть в творческом поиске космогонической информации. В качестве примера я избрал идею Пространства.

Методологическим принципом системного анализа перехода теоретической мысли к практической реалии я выбрал принцип преемственности, придав ему специальное качество. В чем его суть? Чтобы познать или предугадать объективные процессы, всегда приходится опираться на имеющиеся знания и способы их получения. В этом случае принцип преемственности, в моем понимании, приобретает специальное качество, суть которого состоит в том, что именно оно дает возможность понять, что с предыдущими знаниями нового решения не достичь, т.е. преемственность рождает психологическую нужду, за которой последует новое знание. Попробую, опираясь на это «открытие» в логико-методологическом анализе явлений будущего, рассмотреть Пространство в практической области передвижения человека в воздушном океане. Психологическая сторона дела обычно сводится к пространственной ориентировке, так как вот уже более 80 лет из-за ее потери в воздухе ежегодно происходит 15–20% аварий и катастроф с гибелью тысяч людей. Физиологический монополизм на данную проблему привел к тому, что Пространство как одну из великих мировых идей свели к проблеме анализаторов. Вместе с тем ориентировка в пространстве включает умственные преобразования визуальной информации. Ориентировка человека, находящегося в самолете, космолете, требует активно направленного сознания на постоянную интеллектуальную оценку себя относительно соответствия своего движения в пространстве поставленной задаче.

В полете возникает противоречие между визуальными и инструментальными сигналами, между восприятием и мышлением. Причина – в подмене точки опоры, когда вектор динамической силы принимается человеком за земное притяжение. Физиологические ответы всех видов механорецепторов создают правдивую картину, которая входит в так называемый образ полета. Такова кратко практическая суть проблемы психологической трактовки пространственной ориентировки.

Однако, изучая летные аварии и катастрофы, богатую палитру пространственных иллюзий, психические состояния, которые испытывают летчики и космонавты, я пришел к выводу, что без высокого осмысления идеи Пространства сделать более безопасным труд людей, отрывающихся от Земли, будет трудно. Пространство – это ведь часть ноосферы, так как охватывает социальные устремления человека, идею религиозного преобразования бытия и даже греха, идею приблизиться к высшему Разуму.

Итак, вдумаемся в смысл и чувства человека, который покоряет пространство. Какова психология чувств покорителей?

Прежде всего, авиация придала таким абстрактным категориям, как «пространство» и «время», личностный смысл, именно эти категории для человека летающего превращаются в социальную ценность, ибо психологически включены в цель и средство деятельности. Пространство, по мнению летчиков и космонавтов, стало доступным. «В полете,– писал летчик Б. Еремин,– рождалось не иллюзорное, а вполне реальное чувство доступности любой точки земной поверхности в заданное время, крылья и мотор изменили реальность». (Еремин, 1987, с. 5). По мнению космонавта Г. Берегового, человечеству суждено было лишь работать на Земле, жить ему предстоит во Вселенной. Как видим, психологическая трансформация физической сути пространства для человека летающего есть интеллектуальный процесс осмысления и самоосознания себя как личности, как социальной ценности. Летчики и космонавты очеловечивают Пространство, называя его общим Домом. Пространство и время в полете – это информационная категория, имеющая глубокий социальный смысл: сохранение национальной безопасности страны, устранение причин катастрофических экологических ситуаций, общение планетян и т.д.

Таким образом, саму проблему Пространства мы можем обозначить как новую область исследований механизмов формирования планетарного сознания. Дело в том, что Небо над планетой едино. Поэтому авиация и космонавтика помогают гражданину любой страны в полете развивать в себе человеческое, нравственные потребности, понимание себя в другом. Эта профессия может служить способом накопления человеческого капитала, создавать, в понимании А. Сент-Экзюпери, Планету людей. Мне кажется, что подобный общий взгляд на проблему пространственной ориентировки, в ее частном виде в авиации, смог бы нас продвинуть в решении сугубо практических задач.

В этой связи хочу высказать еще одну свободную от традиций идею, связанную с воздействием Пространства на летчика. Известно, что кабина самолета представляет предметный мир в виде закодированных символов, характеризующих перемещение летательного аппарата, рычагов, ручек управления, включенных в операции и действия человека, и, наконец, информационную среду, в которой собственно и функционирует система «летчик–самолет». В данном случае предметный мир, окружающий летчика, есть не что иное, как усвоенное знание для управления самолетом. Поскольку вся информация закодирована, то психика в основном занята перекодированием знаковой информации в образные представления. Вот тут-то все и начинается. В образе все богаче, ярче, шире, а самое главное:

человек понимает, что знания оказались недостаточны, ибо смысл и суть Пространства гораздо значительнее, чем показания авиагоризонта или курсового прибора. Летчик начинает чувствовать, что ему не физически, а духовно тесно и душно в кабине. Он мысленно отвязывается от кресла, т.е. как бы выходит из собственного тела и начинает парить. Это и есть то чудо, которое непостижимо для земного ума. Чтобы понять это, разум должен обратиться к вселенскому сознанию. Нехватка знаний о видимом, воспринимаемом, ощущаемом пространстве должна восполняться (компенсироваться) чувством более высокого порядка – верой. В данном случае я под верой понимаю психическое состояние откровения, т.е. встречу с тем, что Выше нашего ума. Прошу не пугаться читателя, который может подумать, что летчики действительно «улетают» из кабины. Эксперименты, которые я проводил в полете, многое не подтвердили, но они и не были на это нацелены. А вот наблюдая жизнь, особенно летчиков-испытателей, я чувствовал их исключительную творческую индивидуальность, целостность, некую кастовость сознания, особый дар чувственного восприятия мира и стремление к познанию того, что во вне чувственного. Другими словами, я ощущал нечто, но боялся даже самому себе признаться, что имел дело с феноменом религиозного сознания.

Я как исследователь предчувствую, что чем дальше человек отдаляется от своей планеты, тем больше он испытывает влияние факторов, неизвестных на Земле. К примеру, смену гравитационных полей, деформацию восприятия пространственных структур привычных объектов, нарушение чувства времени, искажение биологическими датчиками потоков информации, замедление или убыстрение жизненных функций клеточных структур и обменных процессов. Таким образом, мы приближаемся к открытию космического происхождения живого вещества. Пора нам вырываться из плена привычных метафизических постулатов и переходить на уровень вселенского сознания, ибо только тогда мы увидим в многообразии содержания и форм реакций организма и психики свидетельство далекой эволюции.

На этом пути проблема пространственной ориентировки летчика есть исключительный инструмент познания адаптивных возможностей человека. Дело в том, что сам процесс дезориентации, т.е. распад целостности психического отражения себя в пространстве, процесс дезинтеграции сознательного и бессознательного, дисгармонии биологического и социального, раздвоения «Я» и образования «ложного мира», станет ключом к разгадке духовных истоков человека. Ведь не случайно просвещенная часть человечества на планете Земля в свою коммуникативную, духовную и материальную жизнедеятельность активно включила планетарный мотив: достичь разгадки космоса как начала и продолжения высшего разума, определившего границы возможного развития Homo sapiens. К сожалению, практическое освоение rосмоса в самом начале ставило задачей не столько проникновение в духовную суть проблемы самого человека, сколько решение технических вопросов.

Изучая космическое пространство, можно поставить вопрос о перспективных исследованиях человека как носителя вселенского сознания и как личности – вместилища духа. С этой позиции все достижения космической психологии – это не более чем начальный результат, поскольку моделью была искусственно созданная локальная земная жизнь. В космических полетах живая связь землян с космонавтом не прерывалась. Но факт остается фактом – наше научное сознание отдает приоритет биологическому началу в человеке и соответственно под эту концепцию выстраивает всю программу медико-биологической подготовки профессионалов. И вместе с тем все, кто наблюдал триумф осознания духовного родства, общего сознания жителей планеты после полетов Ю. Гагарина и Н. Армстронга, совместных полетов СССР–США, позволяют мне высказать ряд суждений.

Космическая эра вызвала к жизни культурологическую концепцию сближения людей, сменившую концепцию разобщения. Я не считаю, что дело можно свести к трансформации политических мотивов. Думается, речь должна идти о социальных «мутациях» сознания. Духовным итогом прорыва человечества в космос является развитие энергетического потенциала культуры нашей планеты, создание реальных предпосылок для нравственного императива, могущего поднять людей до нового уровня осознания Всевышнего Разума. Суть этого императива в скачке земного рассудочного разума к духовному разуму в интересах создания единого поля для человеческого сообщества, познавшего и утвердившего смысл жизни как бытия Вселенной. Но для этого в исследованиях Человека космоса необходимо изменить научную парадигму, сместив акцент с земной психологии на космическую. И вновь приходится говорить о методологии. Я думаю, что в межпланетном космическом полете будут условия для резкого снижения воздействия земной среды и, соответственно, создания условий для более глубокого соприкосновения организма и даже клетки с космической средой. А это позволит, с одной стороны, определить динамические величины психофизиологических резервов, а с другой – прижизненно сформировать новые структуры, определяющие иные формы организации бытия организма в необычной среде. В таких исследованиях целесообразно использовать лиц, обладающих экстрасенсорными задатками. И, очевидно, новизна исследований будет заключаться в изучении видоизмененных физико-химических состояний, особенно в сфере пространственно-временных деформаций активных белковых структур.

Другими словами, могут исследоваться космические истоки живой субстанции. И если удастся открыть биологический код, то с его помощью следует направить максимальные усилия на формирование регуляции обмена веществ, повышающей устойчивость к земным профессиональным вредностям. В этом состоит великое значение познания космоса в возможности продления жизни и в придании глубокого смысла существованию человека, в его развитии в новом качестве.

Велика роль Космоса и в области формирования планетарного сознания, теологических теорий для интеллектуалов-атеистов и нового нравственного пространства духовного развития землян. В Космосе – ключ к открытию и психического кода, который был по неизвестным причинам утрачен, и нам досталась лишь частичка прошлого разума для обслуживания своих витальных, репродуктивных и эгоистических потребностей.

В этой связи психологическая программа исследований в Космосе должна предусматривать, с одной стороны, решение практической задачи в виде развития новых свойств коммуникативности психики, ее помехоустойчивости, способности через общение с членами экипажа конструировать новую духовную среду обитания, а с другой стороны, теоретическое обоснование связи земного человеческого бытия и тайны нашего происхождения. Не менее важна роль Космоса в создании новых духовных теорий. Человечество нуждается в новом нравственном пространстве для духовного единения землян.

Особые надежды следует возлагать на будущие психологические исследования в вопросах синтеза природного и биолого-физиологических знаний. Объектом таких исследований должно стать Пространство как психологическая проблема планетарного сознания.

Человек в Космосе начинает одухотворять пространство. Там, наверху, он осознает Землю как часть своего «Я». Вот где творческое поле для будущих философов. В Космосе взаимопереходы общего в единичное, идеального в материальное столь ощутимы, что позволяют приблизиться к проблеме зарождения общей планетарной Души. Жаль, что наши послеполетные медико-психологические исследования больше ориентированы на физическое состояние космонавта, а не на его психологию. Следует присмотреться к душевным трансформациям космонавтов, даже кратковременным. Эти «крупицы» озарений, прозрений, дают стимул для создания программ познания личности, свободы воли. Поскольку вопрос о полезности пилотируемой космонавтики не снят, то наступает подвижническая эра психологии.

Полеты человека в околоземное и космическое пространство впервые создали условия, когда нации, народности и просто личности, живущие на Земле, так ощутимо восприняли мысль о единой человеческой Душе, а космонавт, получив импульс космического сознания, убедил в том, что не только Землею жив человек! Жизнь в Небе существенно преобразила быт в бытие. И не случайно первые слова, сказанные на Луне космонавтом Н. Армстронгом: «Этот маленький шаг одного человека означает гигантский прыжок всего человечества».

Духовный ренессанс

Развивая мысль о глубинных корнях широты и щедрости души человека летающего за счет регулярного и достаточно длительного подключения его к информационно-энергетическому полю космоса, я убедился в том, что летчики любой страны действительно могут чувствовать друг друга. Подумаем о действительных возможностях людей, имеющих мощное биополе в сочетании с этически ориентированной духовной силой оказывать благоприятное воздействие на окружающих? Я не специалист в оккультных науках, не обладаю экстрасенсорной чувствительностью, но не считаю, что все то, что непознано, есть от лукавого. Пора психологии перестать стыдливо отворачиваться от проблем души человека, от его необычных состояний типа ясновидения, слияния с Вселенной и др. Сознание мы всегда рассматривали как отражение и преобразование материального в идеальное и очень боялись представлять его в качестве приемника для связи с информационным миром вне Земли. Страшно вспомнить, но еще недавно большинство даже не задумывалось о смысле жизни и предназначении человека. В журнале «Партийная жизнь» в период хрущевской оттепели был опубликован перечень материальных благ от числа пар обуви до числа комнат, которые будут предоставлены каждому при коммунизме. И ни слова о Душе, нравственных проблемах, свободе личности. Это привело к тому, что сам человек стал вещью.

Созданный в нашем обществе монополизм дарвиновского эволюционного взгляда на происхождение человека от животного обусловил приторможение развития духовного в человеке. Ведь до сих пор антропологические науки не могут дать убедительное разъяснение, почему «животная часть» человека имеет природосообразные свойства (продолжение рода, групповое реагирование на опасность, жестовая речь), а психическое создает столько недоразумений и горя. Даже слово нередко становится стрессором, средством обмана и лжи. В то же время неразумные животные в своем целесообразном поведении создают совокупный продукт выживания – биологическую видовую «бдительность». Труд единиц муравьев в сообществе складывается. А у людей единицы в единое целое не сложились. Но самое сложное для понимания того, почему же люди не понимают друг друга, в духе.

Психология как наука слишком много сил отдала исследованию функций психики как вторичного преобразования энергии, принимая психические процессы за механизм усвоения личностью социального исторического опыта. Но ни одна общественно-экономическая формация за тысячелетия так и не смогла построить отношения на нравственном идеале. Во все века люди стремились переделывать мир, не понимая главного – мир для нас или мы для мира? Но мир – это мы и есть. Таким образом, если переделывать, то себя, а это означает выбор: с кем ты, человек? От этого выбора будет зависеть успех прорыва в пространство вселенского сознания. В этой гипотезе меня поддерживает тот факт, что человечество сегодня встало на путь поиска высших ценностей. Рождается потребность в новой вере.

Если внимательно вдуматься в смысл научных открытий, в физическом мире и мире биологическом, то ведь все они не опровергли религиозных мифов, более того, они их даже частично обосновали. Говорят, что XXI в. будет веком психологии. Есть надежда на психологическое очищение людей в условиях резкого усиления информационно-энергетического поля земли. Сегодняшняя наука и практика подготовили для этого определенную научную базу.

В свое время В. Вернадский выдвинул гипотезу мироздания. Живое вещество привнесено на Землю из глубин космоса, причем не в виде молекул, а в форме биологических полей. Поле в физическом смысле – это часть пространства, в пределах которого действуют различные силы. В мирозданье есть две реальности: вещество и поле (А. Эйнштейн). Вещество биосферы состоит из двух состояний: живого и космического. Они соединены между собой. Космогоническая суть биополя живого вещества представлена человеческим разумом, который и преобразует биосферу в сферу вселенского разума, т.е. в ноосферу (Вернадский, 1975).

Вещество, время и пространство – это формы существования Вселенной, а информация и дух – ее содержание. По мнению С. Лазарева, процесс единения со Вселенной есть предтеча цивилизации. Но главное в том, что человеческая жизнь – это некое объективное преобразование информации в вещество. Надо думать, что проявление духа в материи и есть базовое свойство жизни. Физическая адаптация человека (здоровье) связано в первую очередь с воздействием информации от Вселенной на духовные структуры человека (Лазарев, 1993). В этом суть единства мира и человека и его участия в процессе непрерывного бытия.

Связь энергии космоса с полем живого вещества человека осуществляется через духовность. Отсюда объективизация физического смысла духовных сил. Однако это не помешало Тейяр де Шардену высказать мысль о том, что возникновение жизни есть результат процесса ВЗЛЕТА ДУХА, увенчавшегося появлением человека. По Шардену, материя, т. е. поле, есть матрица духовного начала (Тейяр де Шарден, 1965). Физическая энергия поля Вселенной по мере ее рассеивания эволюционно поддерживается духовной энергией. Эта энергия присуща и клетке, и молекуле, а в новой материи эта энергия приобретает форму сознания.

Наукой установлено: космическая среда есть физическое поле. Человек, как и любая другая материальная система, является частью физического поля, в данном случае космического, поскольку физическая картина Вселенной складывается из полей (Гегемян, 1993). Но в человеке, кроме физического поля в виде биоморфоструктур, есть и духовное поле в виде состояний любви, страдания, одухотворенности, добродетельности, агрессивности, озлобления. Все эти и другие состояния в духовном поле находятся в динамике.

Высшее предназначение живого духовного поля в человеке, по-видимому, состоит в организации и координации равновесного состояния Добра. Выводит из этого равновесного состояния энергия Зла. Этому способствует вселенское свойство биополя человека быть всеобщим. Мое «Я» есть также «Я» других людей – это всеобщность (Гегель). Фундаментальное свойство духовного поля есть связанность людей в добре и зле (Ильин, 1993).

Отсюда я формулирую методологическую теоретическую посылку объективной возможности экстрасенса с помощью своего энергетического поля восстанавливать поле другого человека, потерявшего динамическое равновесие и вышедшего за пределы «духовных законностей» в область зла. Обозначим эту гипотезу-концепцию как «равновесие духовных полей». Такое равновесие духовных полей служит механизмом организации Вселенной. Учитывая всеобщую связь людей в добре и зле, человек способен принять энергию из космоса и передать ее другому, достигая в его Душе равновесного состояния. Постулат равновесия духовных полей рассматривается некоторыми исследователями как главное условие выживания человечества. Речь идет «об отречении от земного, выходе на единение с космосом и получении информации, воплощении ее в нравственных законах и практической их реализации на всех уровнях» (Лазарев, 1993, с. 37).

Другими словами, человек в принципе обладает сверхчувствительной способностью переводить хаотическое состояние в равновесное, которое в наибольшей степени отвечает предназначению человека; он может воспроизводить добро и тем самым контролировать зло, хотя и, наоборот, может умножать зло. Положительные и отрицательные заряды такого поля могут вступать во взаимосвязь с локальными пространствами, в которых живет и действует человек, животные, растения. При заряжении отрицательными зарядами подобных пространств создаются условия для отрицательного влияния на все, находящееся в нем. Виды этого влияния могут быть разнообразны и проявляться и в духовной, и в соматической, и в биологической сферах всего живого. Известны примеры, когда коллективы людей, объединенные независимо от их желаний злой волей, создавали мощное отрицательное поле, в котором люди, даже обладающие доброй волей, становились злыми. Порочностью можно заразиться, это социальный факт. Лица, обладающие особой чувствительностью к состоянию полей, способны на их регулирование. Более того, по данным наблюдений за экстрасенсами, они способны защищать людей, животных, растения, даже неодушевленные предметы от таких отрицательных воздействий. Но для этого, видимо, надо иметь мощное плюсовое поле, точнее, быть его носителем.

Известный исследователь в области экстрасенсорной чувствительности С.Н. Лазарев, изучающий проблему ее применения в «энергетическом лечении», следующим образом определяет требования к экстрасенсу: «Это люди с достаточно чистой кармой, с развитыми духовными структурами, со стратегическим мышлением, душевной добротой и огромной самодисциплиной. Способны лечить, изгонять «порчу», управлять энергетикой поля только те, кто способен следовать высшим этическим законам» (Лазарев, 1993, с. 40.) Все эти рассуждения опираются лишь на факты наблюдения за экстрасенсами, за результатами их воздействий. Будущее науки состоит в объективизации этих действий, в научном объяснении физических основ духовных полей и их равновесных состояний.

Для человека, обладающего экстрасенсорной чувствительностью, появляется дополнительная возможность черпать информацию о Душе из кладовой бессознательного опыта. Дело в том, что энергия духа, трансформированная в душе в виде неравновесных сил добра и зла (у каждого в своем сочетании), передается от одного человека к другому не обязательно через речь или действие. В этом вся суть драмы человеческой жизни: отрицательное поле может передаваться через действие энергетических зарядов, т.е. мы фиксируем феномен наведения. Человек, несущий в себе отрицательные заряды, может даже без умысла, не подозревая об этом, создавать среди других себе подобных или в физическом пространстве отрицательное поле, в котором все предметы, в том числе неодушевленные, могут подвергаться «порче». Это не миф, а реальность. Человеческий разум, по словам В. Вернадского, есть геологическая сила. Объектом воздействия поля в основном является не личность и ее сознание, а подсознание, это еще одна из логических предпосылок установления связи с вселенским сознанием.

Интересные данные получены С. Грофом, изучавшим переживания больных под воздействием ЛСД. Этот наркотик, воздействуя на подсознание, вызывал регрессивные воспоминания и переживания, в том числе религиозного характера. В подсознании хранятся переживания, обиды, несправедливости, боли, ощущения от удушья, холода, которые сублимируются и спустя многие годы могут проявиться в характере, болезни, в немотивированных поступках. Меня заинтересовали эксперименты С. Грофа (в том числе над собой) с позиции регрессии памяти о Космосе. Это выражалось в переживании космического единства, безмятежного вневременного блаженства, переживания Чистого Бытия. Люди, пережившие это состояние, описывали его как бесконечность, утрату своего «Я», расширение сознания, они как бы сами становились сознанием. Они себя ощущали космическими существами, получая заряд мудрости. Дело доходило до состояния экстаза, когда испытуемый отождествлял себя с Богом (Гроф, 1993).

В этой связи хочу привести уже более земные эксперименты своего коллеги профессора Л.П. Гримака, касающиеся гипнотического внушения состояния невесомости лицам, которые никогда это ощущение не переживали (Гримак, 1978). Исследования биохимических и вегетативных реакций у человека в состоянии внушенной гиповесомости показали, что развивающиеся при этом функциональные состояния сердечно-сосудистой системы и локомоторной сферы близки тем, которые имеют место в реальных условиях полета. Приведенные выше данные вызывают тревогу. Дело в том, что при наблюдении за душевным состоянием летчиков, за их личными переживаниями на высотах более 15 тыс. метров в кабине самолета-истребителя и при изучении расстройств сознания от высотной гипоксии я установил, что одним из первых наблюдаемых феноменов является «полет души», отчуждение от земного тяготения, чувство блаженства и главное – мысль о встрече с другим миром. Я проводил в 1967 г. научный эксперимент над собой с использованием обедненной газовой смеси, т.е. опыт кислородного голодания. В этот момент управлял «самолетом»-тренажером. Поскольку я был осведомлен, что потеряю сознание, то все свои ощущения диктовал на магнитофон. Кратко опишу состояние. Никакой эйфории у меня не было. Я отчетливо заметил, что мои реакции на изменение параметров полета замедляются (критическая сфера сохранялась). Затем постепенно появлялось чувство легкости и медленное удаление от задачи, которую я выполнял. Начиналась трансформация реальности в ареальность: световые иллюзии, пустота, бесконечность, ощущение нового измерения, другого пространства… другой жизни. Потерю сознания не ощутил. Очнулся после дачи кислорода, с полной амнезией (не помня, что было) и с необычайной легкостью продолжал пилотировать. О своих ощущениях смог узнать только из текста, наговоренного на магнитофон. В последующем с сотрудниками Института психологии Российской академии наук мы проводили исследования подобного рода¹. Я не буду касаться всей психофизиологической феноменологии, известной в авиационной медицине, отмечу только, что немногие из участников эксперимента, кто приближался к состоянию утраты сознательного контроля за выполнением экспериментальной задачи испытывали не страх, не неловкость, несмотря на ощущение удушья, а состояние умиротворенности, блаженства, … ухода от реальности. Происходило что-то неземное. Обычно же изменение сознания имело строго фазовый характер с изменением в эмоционально-волевой сфере (снижение критичности, благодушие), сенсомоторной (двигательная расторможенность, дизартрия речи), далее в психической (заторможенность, отчужденность, судороги, ступор, кома). Но есть и другие проявления, когда реальная действительность не просто уходит, а вытесняется новой в виде сновидений благостного характера. Ощущение высвобождения души появляется, но, к сожалению, физического эквивалента, регистрируемого в нейропсихологических измерениях, не было обнаружено. В этом направлении мы только строим гипотезы. Хотел бы обратить внимание на один странный факт: по мере углубления гипоксии мозга сфера рефлексии заметно сужается (Т. Ушакова), в то же время появляется «другое сознание», которое существует в другом мире. Видимо, в этот момент проявляется информационная связь психического биополя с космическим.

С позиции антропогенеза этот феномен можно расценить как реализацию эволюционного механизма отклика на космический импульс. Приведенные наблюдения наводят на мысль, что «человек летающий» впитывает космическую энергию, становясь естественным экстрасенсом, распространяя вокруг себя частицы поля Вселенной.

В свете сказанного можно сформулировать более высокий уровень обобщения, касающийся проблемы безопасности полета как безопасности жизни вообще в ее телесном и духовном измерении. Речь идет о том, что исследование безопасности жизни летчика может стать интеллектуальным мостом для создания общей концепции безопасности на планете Земля. И начинать, видимо, надо с разработки концепции языка духовного общения, с понимания идеи назначения человека как духовной силы, противодействующей злу. Сегодня это крайне важно, ибо даже среди летного состава все меньше и меньше сохраняется отношение к полету как к смыслу жизни. Коммерция, конъюнктура, снижение ценности самого полета, неуважение к духу авиации приводит к обесцениванию всеобщего человеческого в летческом «Я». А ведь жизнь показывает, что человек безнравственный во зле менее опасен, чем тот, кто свою мораль употребил во зло. Нет большего греха для летчика, чем превратить небо в средство и цель личной наживы, сделав из этого не только средство, но и цель. Если дело пойдет так и дальше, то от авиации останется лишь ощущение «транспорта», но только опасного и малоприятного. Горько об этом писать, еще горше думать. Особую надежду возлагаю все же на ту часть летнего состава, которая не предала Небо. И поэтому, опираясь на лучшее, что есть в духе летчика, продолжаю развивать мысль о безопасности рода человеческого. Речь идет о создании теории духовной генерации высших целей человечества.

Если мы, психологи, хотим развивать идеи добра, то должны свои теории подпитывать здравым смыслом и сверять с ним. Психологии предстоит еще исследовать дух человеческий как исток развития земной жизни и ее ценностей. Дух – это жизненная сила, но не для власти над другими, Дух – это сила характера с целью смирения своего «Я», дух – это высокое достоинство, хотя и готовое к покаянию. Так постепенно мы научно углубимся в субъективный мир человека.

В качестве примера психологического объекта субъективного мира рассмотрим феномен покаяния. Я как психолог-практик представляю покаяние таким образом. Покаяние – это духовный процесс страдания, когда сотканное из совести твое «Я» покинуло тебя, но осталась истерзанная душа, жаждущая подняться к своему «Я» и слиться с ним. Возможно, в этот момент и рождается Бог в человеке. Покаяние есть психологический процесс, ибо душа к нему стремится через осознание, через осмысление своего греха. Видимо, есть зерно истины в призыве святого Павла: «Преобразуйтесь обновлением ума вашего, заботьтесь иметь Бога в разуме».

Особенность человеческого духа в том, что он связывает нас с тем состоянием, которое приходит к нам и которое назовем вселенским сознанием. В этом направлении теория объективного образа субъективного мира человека может дать положительный результат, и сегодня познание закономерностей связи индивидуального сознания со вселенским как ноосферного механизма вечного течения живого, того, что было, есть и будет. Эта задача не только научно-познавательная, но и практическая, ибо от ее решения зависит судьба создания совершенно нового языка, языка сознания, с помощью которого люди обретут дар понимания не конца жизни, а ее вечности.

Видимо, нам следует подумать о неком новом качестве памяти как хранительнице Времени. Это подведет нас к новому взгляду на саму субстанцию прошедшего времени. Прошедшее, спрессованное в памяти, выступает как связь бытийного сознания отдельной личности со всем человечеством. Видимо, мы подходим к овладению языком осознания памяти как ключа к разгадке времени. Язык сознания – это одновременно способ подключения к биоэнергии Высшего Разума. Кто знает, возможно, создав новый язык сознания, психологии как науке удастся разработать способ длительного поддержания в душе человека общевселенского Добра, потенциал которого выше потенциала зла. Безусловно, Зло не уничтожить, ибо оно, кроме всего прочего, несет в себе дифференциальный признак Добра. Поэтому роль Добра, по мнению просвещенных мыслителей, не столько в борьбе со злом, сколько в ограничении зоны действия зла.

Возможно, стоит решиться расширить проблему психического образа и подойти к исследованию образов Добра и Зла. «Под добром,– писал Спиноза,– я буду разуметь то, что все более приближает нас к образу человеческой природы, под злом то, что препятствует нам» (Спиноза, 1932, с. 141). Ведь это не потусторонние реалии, они суть виды биоэнергии, а личность – общество – это лишь место их «прописки», приложения. Идея добра и зла возникла не в природе. Гегель писал, что человек не добр, не зол от природы, поэтому законы человеческой нравственности бесконечно выше законов природы. Если это так, то новая задача науки психологии – раскрыть процесс созревания добра в человеке.

Всматриваясь в неразумность поступков умных людей, хотя и умозрительно, но ощущаешь, что их появлению человек обязан противоборством опыта как знания, сознания как трансформатора этих знаний образу духовности как истинно внутреннему генератору добра. Знание, интеллект, сознание и даже воля организуются в поведенческий образ, впитывающий историю жизни человека для выработки социальных приемов по решению повседневных целей. Эстетическими свойствами подобного образа являются гордыня, страсть, гедонизм, эротика, эгоцентризм, для них обратной связью служит результат удовлетворения, наслаждения победой. «Обслуживающим» аппаратом этого образа выступают инстинкты. Можно представить, что энергии, представленной в социальном опыте на протяжении жизненного пути, едва хватает на удовлетворение потребности в наслаждениях. Отсюда необходимость в приеме дополнительной энергии для накопления добра внутри образа духа, т.е. в этической сфере.

Беру на себя смелость утверждать, что одним из направлений в разработке методов снижения психологической напряженности людей может быть включение планетарного мотива в коммуникативную, духовную и материальную жизнедеятельность: достичь разгадки космоса как начала и продолжения высшего разума – в этом трансцендентная суть идеи поиска языка сознания, с помощью которого можно получать из Космоса энергию, питающую разум, но не мыслью, а добром. Есть же в организме фагоциты, т.е. клетки-защитники, пожирающие врагов. Почему же не быть очищающей энергии, подвигающей человека на добрые поступки. Эта мысль для меня не кажется абсурдной, поскольку некоторые наблюдения и исследования психических состояний в космосе дают право задуматься над подобными проблемами.

Как было сказано выше, вдали от Земли летчики и космонавты отмечали прилив необычной энергии добродетели, чувство свободы Души, они ощущали ранее им не свойственное осознание своего второго «Я» и связи со всеми людьми и, главное, ощущение любви к человечеству вообще. Это примечательно, что именно в космосе у людей проиходит отклик на время прошлого, они открывают для себя то, что внутренняя свобода есть средство реализации смысла жизни. Эти факты порождают научный интерес к энергии времени и пространства и открывают способы ее трансформации во вселенское сознание. Повторяю: к этому есть предпосылки, так как реальное пребывание человека даже в околоземном пространстве способствует возникновению у многих мысли о единстве человеческих душ.

Физики уже поняли, что нынешняя картина мироздания нуждается в существенном развитии. Пора и нам серьезно задуматься над проблемами космизма, живого вещества, биополя, геополитического мышления, вселенского сознания. Развивая идеи Б.Ф. Ломова о психическом мире человека, следует попытаться создать физическую карту духа в виде биоэнергетических меридианов на планете Земля. Естествоиспытатели обозначили долготу и широту для физической ориентации в пространстве, для связи между людьми и природным окружением. Думаю, что есть и духовные меридианы, в пространстве которых пересекаются духовные и природные силы, создавая вектор генераций, всеединства духа, космогонического и земного. Осталось «немного»: исследовать вид языка для перевода внечеловеческого сознания в образе духа, осуществляющего межчеловеческое общение. Это надо было открыть еще вчера. Человеческий мир слишком алогичен и жесток, порой унизительно неразумен. Несмотря на то, что на Земле есть все для природного энергетического насыщения человека, ему не достает способности удерживать духовную энергию духа. Человечество не только не удерживает ее, но и извращает. Видимо, утрачен механизм раскодирования энергетики Разума. Но раз есть психическое поле, психический образ, должно быть психическое вещество. Скорее всего, оно представлено энергией в виде информации, которая пока остается за пределами нашего сознания. Предполагаю, что код расшифровки лежит во Времени, которое не совпадает с циклами земной жизни. Причинами этого несовпадения, скорее всего, является разность мер организованности биополей в духовном и физическом пространствах. Нужен код сведения этих полей. Требуются принципиально новые психолого-теологические парадигмы в интересах духовного объединения. Пора осознать некие житейские мудрости типа того, что истинная ценность жизни измеряется лишь отсутствием страданий, а не присутствием наслаждений (Шопенгауэр, 1992, с. 417). В частности, осознать, что достичь уровня познания духовных сил, нравственных начал можно не только в пространстве истории государств, но и гораздо дальше, за ее пределами. Тогда сольются научное и религиозное сознание, которое станет образом-пульсаром субъективного мира человека. В этом случае надчеловеческий образ и будет тем общепланетарным механизмом психологического благоговенья перед жизнью как высшей мерой творчества и смертью как началом бессмертия. Образ мира дает нам пример цикличности и обновления вселенского начала. Познаем силы духа – значит научимся управлять социумом во всевозможных его ипостасях.

Все вышеизложенное, вероятно, будет с трудом воспринято и, скорее всего, не принято читателем. Я сам шел и продолжаю идти к этому пониманию медленно, шаг за шагом. Однако какое это отношение имеет к безопасности полета? Могу, но не в оправдание, а в порядке отстаивания своей позиции еще раз подчеркнуть: проблема безопасности полета – это проблема человека, его судьбы, права на выбор и на жизнь. Человек в полете, что ни говори, ближе к Вселенной, к ее познанию, и «прислушаться» к его душе полезно. Конечно, есть летчики-специалисты, есть летчики-профессионалы, но есть и летчики, чья духовность, выраженная в любви к полету, обогащает его нравственность, его Душу. Возможно, они воспримут эту главу не как «заумь», а как приглашение в мир высокого вдохновенья, где «Я» – лишь отражение счастья, чистого неба глоток (Н. Орешина).

Это размышления о прожитом, о пережитом, отражающие сугубо личную точку зрения. Я не претендую на «истину в последней инстанции». В свое время Г.Т. Береговой подарил мне одну из своих автобиографических книжек, сделав такую надпись: «Только через колоссальный труд и убежденность можно овладеть желанной профессией, описать свои убеждения во стократ труднее». Я испытываю неловкость оттого, что не смог в словах воспроизвести красоту души летчика. Да это и невозможно. Копия, модель всегда беднее оригинала. Жизнь мне подарила пример, доказывающий это.

Я знал Александра Белова, рабочего из Горького. Летая парнишкой в аэроклубе, он повредил ногу. Прошло 40 лет, он стал на своем заводе известным изобретателем в области, не связанной с авиацией, и продолжал выписывать журнал «Авиация и космонавтика». Я его спросил: «Зачем?» – «Понимаешь, вдруг война, понадобятся летчики, надо быть в курсе дел. Я тогда наварю педаль, чтобы короткой ногой доставать и,.. ВПЕРЕД!» Недавно он умер. Перед смертью к нему пришли рабочие из его цеха и спросили: «Саша, какое твое последнее пожелание, чем помочь?» – «Приходите на могилу 18 августа и выпейте чарку за авиацию». Может, в этих словах больше смысла, чем во всех моих размышлениях, но мне не обидно, ибо это слова Летчика. Когда-то мой пятилетний сын Андрей, увидев инверсию, сказал: «Батя! Гляди, в небе рисовательный самолет». Рисуйте, молодые летчики, свою судьбу в Небе и пусть она будет счастливей нашей!

1993 г.²

Литература

Бердяев Н. Смысл истории. М., 1990.

Вернадский В. Пространство и время в живой и неживой природе. М., 1975.

Гегемян Г. Концепция «поля живого вещества» // Вестник РАН. 1993. № 2.

Гримак Л. Моделирование состояний человека в гипнозе. М., 1978.

Громов М.М. О летной профессии. М., 1993.

Гроф С. За пределами мозга. М., 1993.

Гумилев Л. Этногенез и биосфера. Л., 1990.

Еремин Б.Н. Воздушные бойцы. М., 1987.

Ильин И. Путь к очевидности. М., 1992.

Кант И. Соч. В 6 т. М., 1965. Т. 4. Ч. 2.

Лазарев С.Н. Диагностика кармы. СПб., 1993.

Льюис К. Любовь. Страдание. Надежда. М., 1992.

Мень А. Культура и духовное восхождение. М., 1992.

Ницше Ф. Утренняя заря. Свердловск, 1992.

Печчеи А. Человеческие качества. М., 1980.

Пономаренко В. Психология жизни и труда летчика. Воениздат, 1992.

Сеченов И. Избранные философские и психологические произведения. М., 1947.

Спиноза Б. Этика. М., 1932.

Тейяр де Шарден. Феномен человека. М., 1965.

Фромм Э. Иметь или быть. М., 1990.

Швейцер А. Благоговенье перед жизнью. М., 1922.

Шопенгауэр А. Свобода воли и нравственность. М., 1992.

Штайнер Р. Теософия. М., 1990.

Открытие духа в профессии

Дух, говорили философы, есть Бытие, а не быт. Но то, что сегодня происходит с авиацией, показывает, как можно бытом порочно покрыть Бытие. Сегодняшнее поколение авиаторов попало в черное облако и стало приспосабливаться, снижая скорость полета, безудержно теряя нравственную высоту. В данной главе с разных сторон будут рассмотрены обстоятельства, конкретные причины разложения духа в авиации. Самолетопады по причине «человеческого фактора», равнодушие лиц, ответственных за уровень профессиональной подготовки, психологический климат в экипажах, контроль за системной профилактикой безопасности полета, состоянием здоровья, правовой и социальной защитой летно-инженерного состава у пассажиров вызывает сомнение: а есть ли дух? Есть. И в доказательство приведу результаты психологического исследования внутреннего мира летчика, его душевной памяти. Я мечтаю о том новом золотом веке Авиации, когда люди Земли, увидев инверсию на небе, поймут, что это не только конденсат, но и духовный след небожителя с его другом – самолетом. Осознают, что их из пункта А в пункт Б их переносят ЛЕТЧИКИ – НОСИТЕЛИ ДУХА. Их, пассажиров, в полете приобщают к дыханию гравитации, к Пространству Вселенной к той удивительной спокойной, устойчивой безмерной красоте нашей колыбели – Земле. Их приобщают к новым ощущениям протекания времени и неуправляемой радости при возвращении на землю. Многие пассажиры про себя молятся и просят у Бога благополучной посадки. Но вы вверили свою жизнь летчикам, и вам надо знать, что это за люди. Вы ознакомитесь с уникальными документами, раскрывающими Божье начало в человеке летающем. После прочтения этих в высшей степени исповедальных откровений Вы почувствуете то энергетическое поле добра и возвышенности, которое оберегает вашу жизнь. И все, что этому угрожает: злоба, месть, корыстолюбие, жадность, ревность, подрывая духовные силы пилотов, угрожает и Вашей жизни. Общество должно уважительно и с пониманием оценивать престиж авиакомпании не только по цене билета и комфорту тела, но и по уровню культуры тех, кто за вас в ответе. Вы можете спокойно летать с теми профессионалами, чье мировоззрение, мироощущение близко к тем, кого Вы сейчас услышите, именно не прочтете, а услышите, как слышал запах самолетов известный летчик, Герой Советского Союза Ю.А. Гарнаев.

Рассмотрим смысл и значение духа для человека в небе. По приведенным выше высказываниям летчиков убеждаешься, что для них Небо всегда было, есть и будет: любовь и дух. Надо полагать, что дух летчика – это реальный опыт возвышенного чувственного, психического состояния, возникающего в процессе постижения смысла своей жизни в полете. В конкретной профессии дух предстает и как физиологическое, и как метафизическое состояние, не поддающееся научному описанию. Именно метафизическое содержание духа определяет его предназначение в опасной профессии – создать нравственный резерв выносливости, развить сущностные (высшие) качества человека. В процессе полета летный экипаж нередко попадает в ситуации, когда его природа (инстинкт самосохранения) понуждает уйти от опасности, презрев ответственность. Вот здесь и приходит на помощь дух, причем не только в полете. И позже в состоянии переживания своей человеческой слабости дух не отпускает, пока человек не выскажет всю правду сам себе. Так рождается процесс самоочищения, когда познаешь, чего ты стоишь как личность. Через самопознание (рефлексию) формируется сверхнадежность летного профессионализма, так как человек понимает и трудности полета, о свою собственную психическую ограниченность. К сверхнадежности профессионализма летчика имеет отношение так называемое свойство личности – интерес к летанью и к смыслу профессии, выраженному во всепоглощающей любви к небу. Психологическая суть вдохновенного состояния в высоком уровне осознания значимости того, что делаешь, соответственно, в значимости своей субъектности. Это нашло свое отражение в знаменитом крылатом выражении одного из вдохновенных летчиков-испытателей Саши Кузнецова: «Выше нас только Небо». Состояние вдохновения питается не только телесной энергетикой. Вчитайтесь в оценку летчиками своих состояний и подумайте над их трансформацией в трансцендентную символику.

«Любой полет был для меня вдохновением. Душа пела, сам пел, но постоянно знал, что смертен, но верил в свою причастность к бесконечной вселенной» (А. Водостаев).

«Полеты давали ощущения Вечности и Бесконечности. Приобщение к вечности бытия и пространству ощущается подспудно. От этого захватывает дух» (В.С. Смирнов).

«Духовность в полете проявлялась как ощущение приобщения к пространству, свободе, познанию нового, я бы сказал, что для моей души – даже где-то к вечности» (Н. Григорьев).

Собственно подобная идентификация себя как микрокосмоса позволяла психологически подойти к человеку летающему с неземными мерками. Человек в небе – это особенный индивид, который по-другому чувствует, переживает, по-иному отражает привычный нам физический мир: скорость, высоту, пространство, время, гравитацию, Вселенную. Он целостнее чувствует ее строение, а самое главное – улавливает ее близость к своему духу.

Продолжая мысль о сверхнадежности летчика как личности, нельзя не увидеть высокую роль духовности как самовоспитания. Духовная основа самовоспитания есть, прежде всего, познание своего второго «Я». Ведь второе «Я» опасная психическая составляющая, так как нередко она-то и провоцирует переживание своей неполноценности, перерастающей в навязчивый невроз. У летчика, к счастью, за счет волевых свойств, целеустремленности, где-то агрессивности второе «Я» вызывает потребность к развитию летных способностей и к осмыслению своего имени как знака высокого уровня порядочности. Духовная работа над собой не может обойти такие философские темы, как добро и зло, грех и вина и их соотношение с их отношением к людям, к профессии. Летчика, как правило, из среды авиаторов выделяет любовь к полету и жизнелюбие. Научные исследования структуры и организации духовных проявлений в летном труде надо начинать с признания того, что летчик выступает носителем не только земного сознания.

«Только в полете я получаю удовольствие от чувства парения, свободы во всем окружающем меня пространстве, легкость души. Я благодарен небу, что оно дает мне это свободное парение души» (Н. Григорьев).

Вот и новый путь познания для авиационной психологии и для тех, кто желает, чтобы в его воздушном департаменте безопасность полетов была обеспечена.

Познание духовного в деятельности летчиков осуществляется путем экспериментальной объективизации процесса становления важных качеств личности при опасной профессии. Попытка раскрыть, разгадать внутренний мир человека летающего подкреплялась психофизиологическими исследованиями. Однако читателю в последующих параграфах будет представлен процесс внешнего конструирования структур личности, т.е. как бы параллельный процесс тому, что изнутри вызревает в душе человека по мере его профессионального становления. Выше была высказана гипотеза о том, что человек в полете – это другой человек, со своим образом мира и духовным пониманием смысла жизни. Сформулирована концепция о нравственной сути профессии человека летающего, смысл которой в осознании ответственности за свою и чужую жизнь, доверенную ему в небе. Доверие к его праву быть свободным от безнравственных поступков и действий, приносящих зло. Завершая введение о пагубном влиянии на безопасность полетов приземленного превращения летчиков в перевозчиков, я представляю уникальные в своем роде материалы, содержащие духовные откровения о прожитой жизни, высказанные профессионалами в процессе специально нацеленных бесед и интервьюирования³. Пожалуй, впервые в практике социологических исследований удалось открыто и доверительно получить ответы о содержании духовной составляющей профессиональной деятельности. В качестве респондентов были выбраны летчики от 34 до 82 лет, имеющие летный стаж от 15 до 45 лет, освоившие и испытавшие от 50 до 200 типов самолетов. Часть из них в свои 55–60 лет летают и по сей день. Особый интерес представляли те, которые не летают 15, 20, 30 и более лет.

Среди опрошенных были летчики авиации Вооруженных сил, летчики-испытатели НИИ Министерства авиационной промышленности и ВВС, летчики Аэрофлота, ДОСААФ, коммерческой авиации. Конечно, для многих вопросы были не только неожиданны, но и неудобны, так как понятия «дух», «душа», «второе Я», «грех», «образ мира» – в то время относились к департаменту культовых явлений. Хочу обратить внимание, что в своих ответах летчики не достраивали образ профессии, не выражали фотографическую правду, а излагали духовную суть пережитого как своего естества.

Поскольку речь идет о таких сложных, невидимых, полуосознаваемых субъектом процессах, как рефлексивный и духовный уровень сознания, как трансформация и интериоризация внешнего воздействия, как идентификация своего «Я», то естественно потребовалось поставить вопросы так, чтобы они тронули струны души. Прежде всего, планировалось получить ответ на стержневой вопрос: является ли летная профессия нравственной ценностью, имеет ли она личностный смысл, какой содержательностью представлены данные категории в профессиональной деятельности⁴.

Вначале важно было установить, что дала профессия для развития внутреннего мира личности, особенно в плане изменения характера и мировоззрения в системе таких категорий, как добро и зло. Важно было вывести респондента из круга служебных, карьерных, биографических ценностей, окунуть его внутрь собственной души и послушать его диалог с самим собой. Безусловно, этому предшествовала многолетняя совместная деятельность со многими из них, позволившая рассчитывать на доверие, что и сделало респондентов соучастниками исследования. И еще одно пояснение. Анализироваться будут ответы в основном положительного свойства. Это не означает, что в авиации нет завистливых и злых людей, но это диктовалось целевой установкой психологической задачи: выявить тот позитивный духовный запас нравственных сил личности профессионала, который имеет непосредственное отношение к человеческой надежности.

Итак, рассмотрим «чувственную ткань жизни», переживаемую профессионалами в процессе летного труда.

Как же понимают авиаторы категории добра и зла, исходя из нравственных потребностей своей профессиональной деятельности?

«Жизнь среди нравственно нормальных людей превращает добродетельное поведение в привычку …осознание значимости своих поступков для жизни и смерти “подпитывает” авиаторов чувством доброй воли (добродетельностью) друг к другу» (заслуженный военный летчик СССР, генерал-полковник авиации В.И. Андреев).

«Авиация дала реальное ощущение свободы, особенно в первые годы, когда нарушать каноны было особенно сладостно. Первые же катастрофы поставили лицом к лицу с представлением: вот жизнь в ее радостной полноте, вот смерть в ее абсолютной неизбежности. И никакие прежние рассуждения не смогли приблизить нас к восприятию добра—зла, чем гибель пилотов, в большей степени» (писатель, летчик-испытатель А.М. Маркуша).

«Постоянное соприкосновение с определенным риском привило более правильный взгляд на то, что есть в жизни мелочь, а что – не мелочь. Отсюда и большая терпимость к непринципиальным человеческим недостаткам окружающих и более легкая (философия) переносимость превратностей жизни» (Герой Советского Союза, заслуженный летчик-испытатель СССР, доктор технических наук, профессор М.Л. Галлай).

«Добро и зло оцениваются не по пустяковому критерию, а по более сущностным – жизнь, благополучие, здоровье» (летчик-испытатель 1-го класса В.Е. Овчаров).

«Судьба, обстоятельства не приносят человеку ни добра, ни зла. Они поставляют лишь сырую материю и того, и другого. Наша Душа (воззрение на внутренний мир) использует и применяет их по своему усмотрению и является, таким образом, единственной причиной и распорядительницей своего счастливого и бедственного положения, состояния духа, Добра и Зла» (военный летчик 1-го класса М.И. Воронин).

В более нравственные времена люди, летающие на самолетах, могли быть спокойны, они вверяли свою жизнь тем, для которых цена ее была мерой добра. Не исключаю, что некоторые из вас могут уловить в этом архетип религиозного сознания, так как ощущение ценности жизни летчиками исподволь воспринималось «как данное нам».

«В моем понимании авиация сродни религии при мировосприятии. Полеты повышают планку в оценках людей, оценках ситуаций, обостряют чувство справедливости и делают более четкой грань между добром и злом. Многие трудные житейские проблемы после полетов просто бледнеют. Полеты, особенно испытательные – это риск и в оценке многих жизненных ситуаций, первая исходная позиция “смертельно – не смертельно”. И, исходя из гигантских пространств, которые преодолеваешь в полете, земные проблемы уменьшаются. Начинаешь понимать изнутри человеческие слабости, становишься терпимее и одновременно жестче относишься к непорядочности» (заслуженный летчик-испытатель СССР В.С. Смирнов).

«Жизнь в авиации, а летание в особенности, очень быстро заставляет чтить “десять заповедей”, так как наказание за то или иное прегрешение наступает неотвратимо, быстрее, чем в обыденной жизни» (военный летчик М.Б. Молчанюк).

«Авиация – хотя и не Божий храм, но дает более острое ощущение понятий добра и зла» (военный летчик 1-го класса, генерал-лейтенант авиации П.И. Рыжов).

В ответах на вопросы: что дала авиация для формирования добродетельности как нравственной составляющей – отчетливо просматривается понимание сути своей роли как носителя добра.

«Заставила и приучила конкретно смотреть на себя и окружающее и очень твердо проводить границы допустимого» (Герой России, заслуженный летчик-испытатель РФ А. Ю. Гарнаев).

«Именно в авиации я ощутил, что полеты формируют нравственную часть личности. В моем характере открылся взгляд на понятие чести, ответственности. В полете много трудностей чисто личных, неожиданных для себя, больно бьющих по самолюбию, и, благодаря этому, человек, находящийся в этой сфере, хорошо видит цену и, главное, смысл своей жизни – профессии» (летчик-испытатель Н. Григорьев).

«… дала духовную закалку, помогла сформулировать совестливость» (заслуженный летчик-испытатель Валерий Селиванов).

«Жизнь в авиации деформировала мой мягкий характер, сделав его сильным, напористым, уверенным в своих силах. Но никогда не озлобляла. Работа в авиации только озаряла окружающий меня мир, людей, высвечивала только лучшее. Катаклизмы современной жизни сильно уродуют людей.

Но лекарство под названием “небо” хорошо помогает. У людей, постоянно рискующих своей жизнью, мне кажется, добро побеждает зло» (Ю.П. Шеффер, заслуженный летчик‐испытатель СССР).

Летная работа относится к классу строго регламентированных действий и операций. Регламент, инструкция, шаг влево, шаг вправо – нарушение границ безопасности – наказание. Места для самовыражения личности в труде не остается. Так складывалась идеология робототехники, подмена человека автоматами, отход от романтизма профессии, замена его служебной ролью оператора или перевозчика. Собственно с этого и начинается психологическая опасность для тех, кого транспортируют или защищают. Летный труд может быть трудным, тяжелым, опасным, сложным, даже временами нудным, но не подневольным. Каждая профессия должна быть одухотворена человеком. И наверняка в той или иной степени так оно и есть. Но в летной профессии это выражено особо, причем вопреки всем запретам. Полагаю, что если цель труда – заданный результат, то это – профессиональный путь, если личностный смысл труда в достижении успеха, то это есть лишь социологизация значимости «Я» профессионала. Но, как и в любом труде, есть еще сверхзадача: возвыситься в духе, ощутить приобщение к высшему, к блаженству от сотворенного, что может дать, пусть на миг, физическое ощущение возвышенности в круге гармонии и красоты. В такой душе зло не плодится.

Если профессия требует духовной отдачи, то это может сделать цельная личность. Ее душа организуется в единую силу. Это похоже на тот случай, который характеризовал И. Кириевский по отношению к религиозному сознанию, утверждая, что духовность требует внутреннего средоточия бытия, где разум и воля, и чувство, и совесть… сливаются в одно живое единство, таким образом восстанавливается сущность личности человека и ее первозданной неделимости. Все это достижимо в любой профессии.

Рассмотрим, как к этому относятся в профессии, где «нельзя на миг отвлечься от работы», т.е. непосредственно в полете. Важно было установить, как в процессе формального исполнения профессиональных действий происходит взаимопроникновение специального компонента удовлетворения работой в личностное мироощущение духовного возвышенного состояния непосредственно в полете. Поэтому и сформулировали задачу летчикам: описать состояние возвышенности чувств, которое в авиации называют «быть на седьмом небе», «душа поет». Вчувствуемся в тот образный мир, которым живут «воздушные извозчики».

«Испытывал духовный подъем довольно часто, особенно когда задуманное свершалось. Состояние возвышенности появлялось, по-видимому, на основе самосознания, что ты еще способен добиваться поставленной цели и представляло “возвышение над собой”» (В.И. Андреев).

«Несомненно, испытывал! Особенно, если “втыкаешься” в облака, а потом после серой облачности впереди голубой простор неба, яркое солнце. Вот тут-то действительно душа поет. Хотелось самому петь, а сердце готово было вырваться из груди» (военный летчик 1 класса, генерал-майор авиации А.К. Сульянов).

«Всегда ощущаю возвышенную радость от красиво выполненного полета. Красиво слетать очень трудно, ибо надо сдержать себя и все сделать по программе» (летчик Гражданской авиации А.Ф. Пчелинов).

«В испытательном полете петь душе опасно, она поет после мягкой посадки» (заслуженный летчик-испытатель СССР В.И. Цуварев).

«Ощущение “на седьмом небе” возникало после полетов на большой скорости и предельно малой высоте. Прилетаешь, никто ничего не знает, а ты на “седьмом небе” от ощущения – я могу!!! Хочется рассказать, но что-то тебя удерживает, стыдно, что ли» (военный летчик 1-го класса А. В. Терещенко).

«По художественной литературе знал, что такое состояние бывает при первом вылете и т.д. Добросовестно ждал, но не проявилось» (Герой России, заслуженный летчик‐испытатель СССР В.М. Горбунов).

«Да испытывал и очень часто, когда удивительно красивая земля и небо со снежно-белыми облаками. Очень нравится лавировать между башнями облаков, слегка касаясь их, как бы ложась на белоснежные пуховые шапки. Так и хочется побегать по этому нежному “коврику” босиком. Не описать то чувство восторга, когда “душа поет” при полете на ТУ-160 (стратегический бомбардировщик) на скорости 1000 км/час.

Когда на этой скорости “одной левой” включаешь форсаж и сотни тысяч лошадиных сил уносят тебя в голубую высь. При полете на малой высоте строем вид самолета, несущегося рядом с тобой на ограниченной скорости над проносящейся рядом картиной жизни, и самолет, послушный твоему движению. Все это порой завораживает» (военный летчик 1 класса Валерий Селиванов).

«Состояние возвышенности я не испытывал в полетах, но вот азарт – да! Особенно на предельно малых высотах и больших скоростях, как говорили: “На скоростях, достойных мужчин”» (П.И. Рыжов).

«Испытывал ощущение приближения к космосу» (военный летчик В.В. Астахов).

«Подобные состояния ощущал не раз, особенно после удачного выполнения трудного задания. Хочется любить весь мир, служебные невзгоды кажутся проходящими, мысленно прощаешь даже подлых людей. Но это чувство длится до первой встречи с несправедливостью, обманом, и понимаешь, что земная действительность намного сложнее» (военный летчик А. Водостаев).

Приведенные возвышенные, эстетически окрашенные переживания питают осознание достоинства собственного «Я» профессионала. Должен заметить, что это чувство личного достоинства в практике работы, как правило, подавлялось. Можно констатировать, что мы имеем дело с прорывом задержанных подсознательных импульсов «Сверх-Я». К сожалению, человеческие эмоции, переживания, тем более духовные составляющие мотивов, поступков, остаются за пределами оценок живой души профессионала. Хотя на самом деле даже из приведенных «кусочков», дышащих духом, видно, что «Я» – носитель духа, а социум – лишь рамочный багет, обрамляющий, «проносящуюся рядом картину жизни». Характерно, что в генезисе психических состояний возвышенности, удовлетворения тщеславных побуждений, мотива преодоления не последнее место занимает красота. Удивительно, как она, будучи эстетической категорией, напрямую включена в этическое поле личности, поддерживая чувство ответственности за исполнение социальных норм безопасности полета. Красота выступает полноценным буфером против стресса, неуверенности, изнуряющей тревожности, придавая воле чувственный импульс радости и наслаждения в профессиональной деятельности. Надо полагать, что подобное взаимодействие сознательной и подсознательной сфер человека в условиях отрыва от земли обеспечивает динамические и целесообразные переходы с уровня бытийного сознания к уровню духовного, составляя гармонию возвышенных состояний как проявления уравновешенности души.

Даже во время боевых действий летчик испытывал радость не только от «исполнения долга». «Настоящая радость, состояние вдохновенности и счастья в преодолении. В нем счастливейшее из мгновений жизни. Но без риска все состояния вдохновенности не постичь» (Решетников, 1996, с. 27). Думается, что подобные откровения и есть тот нравственный стимул, который помогает укреплять и углублять сформулированный в психологической педагогике личностно-ориентированный принцип обучения и воспитания. Главное при этом понять, что этот принцип не столько научное наитие, сколько реальная потребность душ человеческих в практике профессионалов.

Переживаемые возвышенные состояния, естественно, могут переходить в некую экзальтацию чувственных переживаний. В этой связи и был задан вопрос о возможности появления в полете необычных, отличных от земных переживаний. В подтексте этого вопроса была заключена и тестовая задача: обнаружить признаки, хотя бы отдаленно напоминающие связь психической субстанции с космической. Однако «улов» оказался слабым, летчики к описанию «паранормальных» состояний отнеслись бдительно…

«Основным чувством, которое как бы контрастирует с земным, является ощущение быстроты перемещения в пространстве. В какой-то мере быстрое перемещение по высоте вызывает чувство “чуда”. Рациональное мышление, похоже, в этом не участвует. Видимо, работает подсознание» (В.И. Андреев).

«Сегодня, мне кажется, что парить над обыденностью и возвышаться душой мне случалось лишь в первых полетах на планере. Ты в прямом контакте с небом…, ты часть этого бесконечного пространства, небо дышит» (А.М. Маркуша).

«Состояния были, я бы обозначил их как “легкость души”» (В.И. Цуварев).

«В полете в отличие от земной жизни появляется чувство свободы» (В.В. Астахов).

«Однажды в полете над горами у меня остановился двигатель. Когда мне удалось упростить обстановку, заметил некоторое увеличение объема своего туловища» (заслуженный летчик‐испытатель СССР, Герой Советского Союза Н. Бездетнов).

«Ощущаю сжимание времени» (военный летчик 1-го класса М.Б. Молчанюк).

«Появлялось необычное просветление сознания, четкость мышления, какие на земле не испытывал» (военный летчик 1-го класса А.С. Дитятьев).

«Было какое-то несовпадение с истинным временем» (военный летчик 1-го класса И.А. Молчанов).

«Появлялось ощущение необычной легкости, расширение памяти. Был один странный случай. В воздухе из-за кислородного голодания потерял сознание. В этот же миг за 150 км от меня другой человек ощутил, что со мной беда. Я очнулся» (заслуженный летчик-испытатель СССР Э. Князев).

Интересные данные зафиксированы в космическом полете, в частности, получившие название «фантастические видения состояния» (ФВС) (С. Кричевский). Это происходило как во сне, так и во время отдыха. «Превращаешься из своего человеческого облика в какое-то животное, похожее на динозавра, и перемещаешься в соответствующую окружающую среду. Остаешься в преобразованном виде или последовательно превращаешься в другие живые организмы, ощущая себя ими. Соответственно трансформируется и среда окружения. Происходит одновременный перенос в пространстве и времени, в том числе и перенос на другие небесные тела. Ощущение, как будто откуда-то извне идет поток информации в твою голову. Как будто кто-то мощный и великий снаружи пытается передать тебе информацию. Воздействие на психику столь мощное, что создается ощущение «поехавшей крыши». Еще характерно в этом состоянии резкое сжатие, уплотнение времени. Состояние возникает внезапно, так же внезапно и проходит» (Кричевский, 1996, с. 27).

Приведенные высказывания слишком отрывочны, чтобы сформулировать научную гипотезу.

Легкость души как ощущение, а не как понятие восходит, скорее всего, к знакопеременной гравитации, воздействующей на рецепторный аппарат межанализаторных систем. Многие из тех необычных состояний, которые отмечают летчики, являются следствием не новой интеграции явлений, феноменов, а дезинтеграцией тормозно-возбуждающих отношений между сознанием и подсознанием. Идет прорыв в сознании ранее пережитых, но подавленных чувств, эмоций, смыслов, обид, тревог, страхов, которые потом лишь проявляются в самых причудливых формах психологического отражения и искажения реальной действительности. Это, так сказать, физиологическая проекция на реакцию человека в необычной среде. Однако далеко не все можно объяснить «с позиции физиологии» мозга. Психика человека, особенно в небе, не удовлетворяется рефлексивным сознанием. Мощное информационно-энергетическое поле Вселенной, ее пространство и время, которые для летчика являются смысловым информационным источником и оценкой достижения результата пилотирования, безусловно, воздействуют на чувственную сферу, на духовные слои сознания, генерирующие высшее эстетическое наслаждение. И дело не только в наслаждении, но и в пребывании в том необычном состоянии, которое можно назвать гармонией с космосом в его разумной ипостаси. Пытаясь с разных сторон подойти к миру необычных ощущений, как с психофизиологических, так и социокультурных позиций, мы с писателем А. Маркушей спросили летчиков: «Что же их тянет в небо? Чем же “заговаривает” их небо?» Надеюсь, что их ответы покорят и читателей.

«Стремление соприкоснуться с чудом» (В.И. Андреев).

«Небо зовет! Летческое братство. Страсть по небу, проявляющаяся в особом настрое Души, постоянной нацеленности. Полеты вытесняли из меня все мелкое, делая меня нравственнее, чище и богаче. Я даже ощущаю музыку полета» (А.К. Сульянов).

«О самом сокровенном, о смысле личной жизни говорить не принято и трудно. Но что поделать, когда каждый полет был вдохновенной работой. Полет не повторяется, он всегда новый, полет – это творчество, иногда восходящее до художественности. Посмотрите аэрошоу – это музыка, это живопись, это большая культура! А полярные сияния, каков масштаб! Ты физически ощущаешь себя в Пространстве Вселенной. А при цветном полярном сиянии вспоминался Скрябин. Чувство единства с небом возникает только в полете» (военный летчик 1-го класса К. Сеньков).

«Состояние жажды и любви к полету. Там в небе живу нормальной полноценной жизнью, а именно: свободой души, жаждой полета, вот именно жаждой(!), познания нового, а главное – творчество, неиссякаемое творчество» (Н. Григорьев).

«Потребность самоутвердиться в работе необходима каждому человеку. Моя работа – летать, и я летаю» (Герой Советского Союза, заслуженный штурман СССР Л. Попов).

«Очень трудный вопрос, пожалуй, возможность жить в другом измерении» (В.М. Горбунов).

«Движение в пространстве, зависимость только от себя» (В.Е. Овчаров).

«Стремление к новизне, к постижению неизведанного, сама острота этого постижения. Неосознанное, вечно приходящее самоутверждение» (Э. Князев).

«Постоянное чувство летанья, даже в свои 56 лет летаю и воспринимаю летную работу как подарок судьбы и благодарен ей» (Герой Советского Союза, заслуженный летчик-испытатель СССР В.В. Мигунов).

«Полет приносит новые ощущения, физические и зрительные, которые нельзя получить на земле. Он заставляет собраться и реализовать все то, чем Бог тебя наградил, а это вызывает ощущение востребованности» (Герой Советского Союза, заслуженный летчик-испытатель А. Синицин).

«Это как наркотик. Уже складывается особый образ мыслей, все подчинено одному – полетам. Это свой особый мир, в который очень трудно попасть, но, попав, из него уже не уходят, он остается с тобой навсегда» (П.И. Рыжов, 72 года).

 
Это необъяснимо, только я твердо знаю:
жизнь пролетает мимо,
если я не летаю.
 

(Летчик 1-го класса А. Водостаев)

«В небо тянуло вовсе не желание испытать острые ощущения, что-то большее! Что? Трудно сказать» (летчик-испытатель, абсолютная чемпионка мира по высшему пилотажу Г.Г. Корчуганова).

«Звала особая страсть, жажда, любовь к полетам преследовала и днем, и ночью» (П.И. Рыжов).

«Тянула в небо жажда полета, желание самоутвердиться, страсть летания» (В.К. Смирнов).

«“Летал” в своих мечтах и снах. Что интересно, полет, каким я его представлял в мечтах, оказался очень похож на реальный» (М.Б. Молчанюк).

«Возвышенное состояние души» (А.С. Дитятьев).

«Да, просто я ничего больше в жизни не умел» (летчик-испытатель 1-го класса В.И. Павлов).

 
Ну что поделать, я не знаю,
Мне нравится, как я летаю!
В мечтах и снах, и наяву —
Мне нравится – и я летаю,
Мне нравится – и я живу!
 

(Космонавт-исследователь С.В. Кричевский)

Вчитываясь и вслушиваясь в ответы, нельзя не почувствовать удивительное единение поля гармонии, самоорганизации второго «Я» с космогоническим сущим, как явлением упорядоченности разумности в Небе, на Земле и в Человеке. Такое внутреннее единение «небожителей» в их чувственно-разумной сфере с сохранением индивидуальности заставляет искать наличия особого космического сознания в его внутренней целостности. Нельзя не отметить, что ответы дают ощущение, своего рода не косвенного, а соборного согласия в понимании добра, тем самым укрепляя духовные и нравственные традиции. Полагаю, что летчики имеют общий духовный предмет – любовь к полету и небу, это и объединяет их. У меня нет потребности в теоретизировании на божественные темы как у околоцерковного интеллигента, ибо я религию познаю через знание, а это слишком поверхностно. И все же проблема единения человека с небом – это проблема культуры взаимопонимания не столько на речевом уровне, сколько на энергетическом. Это новая область для психологии. Особенно важно познать, на каком уровне – информационном, энергетическом, духовном, электромагнитном – происходит влияние человека на Вселенную? Только познав это, можно хоть в мечтах приблизиться к равновесному состоянию «биосферы» и психосферы (А. Чижевский). Может, неотвратимая страсть летчика к полету в небе и есть медоносный Путь к Добру. Может, в этом есть знак того, что духовная деформация летчика неотвратимо приведет к беде.

Проникновение в духовный слой сознания летчиков позволило рассчитывать на познание духовности профессионалов. В данном случае это выразилось в лобовом вопросе: «Верите, что дух поддерживал Ваши крылья? Что послужило толчком к формированию такого убеждения?» Душу летчиков этот вопрос явно обескураживал.

«Дух, по-видимому, находится во мне. Убеждение не сформировано, но вопрос побуждает к размышлениям» (В.И. Андреев).

«Для ответа я слишком приблизительно понимаю значение термина “дух”» (А.М. Маркуша).

«Мои крылья поддерживает подъемная сила. А что такое дух, который с большой буквы?» (М.Л. Галлай).

«Не думал об этом, больше надеялся на себя. Хотя… кто его знает, может, кто-то и спасал меня и не единожды. Как бы там ни было, а летная судьба была ко мне благосклонна» (Герой Советского Союза, заслуженный летчик-испытатель А. Бежевец).

«Я верю в судьбу, в Высший Разум, более совершенный, чем сам человек. Такое мое убеждение сформировалось в зрелом возрасте (50 лет). В молодости об этом не думал» (В. И. Цуварев).

«Не знаю. Для меня дух – это как-то не совсем понятно, скорее любовь и вера в себя и друзей» (военный летчик 1‐го класса А.В. Терещенко).

«Не знаю, что понимать под духом» (Герой Советского Союза, заслуженный летчик-испытатель С.А. Микоян).

«Верю, что, кроме меня самого, мои крылья никто не будет поддерживать, все надо решать без упования на дух. А поможет…, тогда и слава Богу» (В.М. Горбунов).

«Да, Господь меня милует, или, другими словами, мне везет. Больше говорить не буду, боюсь сглаза» (В.В. Астахов).

«Думаю, что да. Но не некий абстрактный “Дух святой”, а духовность в смысле высокой ответственности перед людьми и обществом, приподнятость духа выше нормативного в обществе благородства» (В.Е. Овчаров).

«Не могу утверждать о божественном духе, но дух полета поддерживает меня постоянно до сих пор» (В.В. Мигунов).

«Я думаю, что только человек в состоянии себя поддерживать» (П.И. Рыжов).

«Да, верю. Но это был мой дух. Верю в себя, в свою голову. Верю в добро и верю в предательство – видел все» (А. Водостаев).

«Верю, что дух поддерживал меня в жизни, потому что без этого невозможно ни летать, ни просто жить» (Г.Г. Корчуганова).

«Конечно, верю! Трудно решиться на риск, если не веришь, как минимум, в свою звезду и свой путь, а как максимум – в свое бессмертие. Эта вера присутствовала с самого начала как нечто неосознанное, с годами укреплялась за счет того, что все-таки здорово везло» (М.Б. Молчанюк).

«Как тут не поверить, что дух со мной, если пока за 24 года летной работы ничего серьезного не было» (В.И. Павлов).

«Не знаю, кто меня поддерживал, но при всем обилии отказов в воздухе мне пока везло в благополучном исходе» (военный летчик-испытатель 1 класса Сычев).

«Несомненно, это имеет место. Капелька моей жизни в этом мироздании поддерживается извне. Я не активный верующий.

Бог не дал мне научиться этому. Но с возрастом больше задумываюсь над бесконечностью, о Времени без начала и конца, об этой вечности Творца, Дух поддерживает мои крылья. И я впервые говорю это вслух, что-то все-таки есть в этом…» (Ю.П. Шеффер).

«Как не верить, если я, начав летать в 15 лет, был дважды списан с летной работы и опять в свои 54 летаю. Это убеждение пришло недавно. Кто-то свыше верит мне и помогает в жизни» (Валерий Селиванов).

«Я благодарен Всевышнему, что ОН указал мне дорогу и хранит, пока я иду по ней» (Л. Попов).

«Да, я верю, что дух и вера в полеты поддерживают мои крылья. Вера в дух помогает идти по жизни, какая бы она ни была. Мне кажется, это и есть часть человеческого счастья, когда знаешь смысл жизни – жить для других. Жить на благо общества, а не для себя» (Н. Григорьев).

«Верю. Господь спасал меня не раз! В двух случаях это было явно, просто ощущение зримости – Ангел-хранитель брал меня за шиворот, когда жить оставалось секунды» (член сборной страны по высшему пилотажу, рекордсмен СССР Г.И. Катышев).

«Дух был с первого до заключительного полета – 17-тысячной посадки» (Герой Советского Союза, заслуженный летчик‐испытатель СССР Ю.А. Антипов).

Попытаюсь сделать определенные обобщения по результатам ответов.

Прежде всего, понятие и содержание «духа» все-таки относится к классу мировоззренческих, а не психологических проблем. Для поколений советского периода понятие «Дух» ассоциируется с Богом, с религиозным мироощущением. Это сказалось при ответах на вопросы. Однако есть в ответах то, что и ожидали получить. Прежде всего, с духом, пусть в иносказательной форме, связывали психологическую защиту от состояния ожидания гибели. Это означает, что состояние тревоги, подспудного страха включено в рефлексивное сознание, являясь угрозой истощения психики. Поэтому духовный слой сознания удерживает «в подвалах» подсознания видовые защитные реакции и инстинкты самосохранения, предчувствий, навязчивых состояний, суеверий, фиксированных фобий и пр. Поэтому, если дух «приземлить», то его можно представить как психическое состояние, формирующее резерв выносливости в опасной профессии. Но это лишь его частная функция. Дух как составляющая сознания многомерен, особенно интересна его информационно-энергетическая составляющая: он опережает угрозу, мобилизует волевые импульсы в сочетании с разумными действиями. Правомочно предположить, что дух служит информационным механизмом интуиции, инсайта. Более того, дух в полете – особое состояние сознания, когда происходит смысловая переработка энергии в пространстве и времени. В этом случае гипотетически можно представить, что дух выступает как информационный канал разумности Космоса. Не менее интересна роль духа как одухотворяющего начала веры в бессмертие с мирской позиции: «удача», «везение», «судьба» и т.д. Мы не знаем, что такое дух, но если человек все же материализует дух в виде ощущения силы, добра, бодрости, возвышения своего «Я», нравственных побуждений, стало быть, он представлен как психическое состояние, как свойство сознания, как информация и как энергия. По крайней мере, это вытекает из ответов, т.е. из опыта жизни, где дух выступал самой что ни на есть престижной и желанной ценностью в профессиональной деятельности.

Пока мы не можем установить законы перехода духа из одного качественного состояния в другое. И самое сложное – это его трансцендентное происхождение. Человек, судя по его самоанализу, не в состоянии управлять появлением и действием духа. Он не просто приходит, а «знает», когда появится, и в каком психофизическом виде. Это пока загадка. И, наконец, последнее. Дух и следующее за ним состояние одухотворенности, по моему убеждению, является архетип культуры. Духовность всегда проявляется как понимание, как общение «внутренних Я», как соучастие в душевных волнениях любой эмоциональной природы. Духовность – основа честности, открытости, альтруистичности, ее социальность превалирует над эгоцентричностью. Духовность как культура дает развиться индивидуальности в духовности другой индивидуальности. Дух, согласно моей гипотезе, представляет смысл жизни, энергетический заряд которого распределяется, исходя из конкретной ситуации. В духе опыт и разум. Благодаря этому человек в мире не одинок, не брошен, не конечен! В заключение приведу пример духовного восприятия красоты еще одним человеком летающим.

«Вы спрашиваете меня, повлияло ли общение с Небом и Землей оттуда на развитие чувства прекрасного, красоты и гармонии?

Что касается эстетики, то мне кажется, чувство прекрасного в человеке рождает Земля и Свет и, если вы общаетесь с ними и можете наблюдать их в разных состояниях, это не может не найти отклика в душе, и чем разнообразнее это общение, тем богаче и тоньше восприятие красоты.

Полет дает новые, совершенно неожиданные ракурсы смены тени и света, игры красок на земле и в небе: где еще вы можете увидеть такой зеленый луч, который упреждает восход солнца или, выполняя виражи, полюбоваться радугой красок горизонта, когда солнышко уже скрылось за ним? Где еще, как не в полете ночью, такие близкие и яркие звезды – протяни руку и потрогаешь? Где еще можно поиграть с облаком, проткнув его крылом, и ощутить мощь зарождающейся грозы? Как прекрасно уйти из серой моросящей мглы и, проткнув многокилометровую толщу облаков, увидеть голубое небо. А как меняется земля, когда вы смотрите на нее сверху – она нестатична, она дышит и живет сменой красок, поворотом реки, пеной морской волны или заснеженными вершинами, огнями городов и светлячками деревень, иногда, прикрывшись вуалью льющегося дождика или загородившись неправдоподобно огромными хлопьями снега, косо несущимися на тебя в свете посадочных фар. Все это впитываешь в себя и хочешь ощутить снова и снова, и, наверное, не только ощущение хорошо выполненной работы поднимает настроение после полета, но и тот заряд прекрасного (пусть даже ты не мог на этом сосредоточиться), который ты получил» (А. Синицин).

Я думаю, каждый благожелательно относящийся к людям воздуха человек, прочтя все это, поймет, какую опасность авиации несет приземленность. Дело ведь не в особых претензиях или возвеличивании летчиков, просто надо знать, что чувствуют эти люди в воздухе. Их нельзя совращать соблазном наживы, криминалом, ибо, если эти волевые натуры присвоят себе право криминальных извозчиков и в этом увидят особый знак свободы и риска, общество потерпит огромные убытки. Флибустьеров, пиратов, авантюристов, игроков и просто жуликов хватает вне авиации. Читатель убедился, что души летчиков отданы небу, не стоит впадать в грех, не стоит их приватизировать, тем более за фальшивый ваучер. Но это всего лишь милая нравственная проповедь, а речь ведь идет о решении социально-психологической проблемы – ответственности за безопасность пассажира, экипажа, страны.

Конечно, в книге или книгой ее не решишь. И вместе с тем попробуем хотя бы в одной области, в области человеческих факторов разобраться с причинами не столько высокой, сколько вопиюще безответственной аварийности в авиации. Понять, куда делись личности в авиации, кто же прокусил, искусил души, сделав их дряблыми и зависимыми. Ведь без души нет жизни. Как говорил Зубр: «Душа есть то, что отличает тело от трупа». Что же происходит с нами? Когда-то в часы военного лихолетья духовный клич «За нами Москва» был услышан. А сегодня за нами целая Россия… Кто услышит? Да слышащий услышит. Как говорить будем? Попробуем в следующих параграфах заговорить языком фактов и нелицеприятной правды.

Литература

Кричевский С.В. Земнокрылая душа. М., 1996.

Решетников В.В. Что было, то было. М., 1996.

Сага о добре и зле в стране Авиация

«Еще видел я под солнцем место суда, а там беззаконие, место правды, а там неправда».

(Екклесиаст. Пирит. 6.10; 24.33)

Все профессии имеют свой образ, символизирующий святость труда. Профессии первоначально создают развитые личности и формируют родственные души. Лик профессии организует единое духовное пространство, отличительные признаки профессий не только в продукте труда, но и в самой человеческой материи. В данном случае речь идет о философии смысла и о предназначении профессии авиатора, о той специфике, которая определяет сущность дела человеческого. Прежде всего, в авиации и у авиаторов представлено некое единство противоположностей, начиная от появления замысла по построению летательного аппарата. В голове генерального конструктора вызревает как смутный образ что-то летающее: чуть-чуть мистическое, обязательно живое, со своим характером, своей эстетикой и этикой. Затем воображаемый образ носится в Пространстве и Времени, которые как явления границ не имеют, и только лишь затем осуществляется вхождение летающего образа в реальную действительность. Объект для летания построен. А дальше опять нераскрытая тайна. Необычность, вольность, свобода, красота и мощь аппарата, которые создавали условия для мысли творца, каким-то непонятным способом передаются человеку, садящемуся в самолет. В этой символической непрерывности созидания рождается культура авиационной профессии: интеллектуальная вершина мысли, сосредоточенность, упорядочение знаний, аккуратность, коллективная талантливость, интимные религиозность и почитание, проводимые через веру, надежду, любовь. Появляется особая ритуальность веры в удачу, выраженная через символические знаки и поддерживающая дух. Недавно генеральный конструктор М.П. Симонов, говоря о самом престижном самолете фирмы Су-37, смущенно сказал: «Не знаю, как объяснить, мистика какая-то, проект сам развивается».

Что касается человека летающего, то здесь все индивидуально и многомерно. Он одновременно строг к себе и добр к другим, исполнитель и творец, организован и раскрепощен, зажат регламентом, но свободен в выборе, осторожен. Смел, рискован, одновременно хитер, агрессивен и мягок, грешен и безгрешен, верующий атеист и т.д. Это все, как говорят философы, особенное, но есть и общее.

Общее: в присвоении летчиком всех духовных ценностей, созданных предыдущими поколениями авиаторов, в слиянии его души с «душой» самолета для совершения полета в пространстве, в котором с огромной скоростью несутся разумность и смысл.

Экипаж приобретает в полете часть энергии «не от мира сего», преобразуемую в вольную доброжелательность, которая разливается на других. И если эта гармония нарушается злом, независимо как проявляемым: небрежностью, нечистоплотностью, трусостью, ложью – жди беды. Хотел бы заметить, что зло, как правило, конкретно. Зло давно бы искоренили, да вот беда – оно ведь часть сущего в современном человеке. Поэтому тенденция все свалить на обстоятельства бесперспективна. Отсюда возникает потребность в духовном воспитании человека опасной профессии, в его откровении и ответственности. Без осознания смысла греха как поступка во зле невозможен путь к праведности.

Своим словом хочу обратить внимание читателя как потенциального пассажира, что авиация, как и любая профессия, имеет свои плюсы и минусы, только минусы авиации иногда отнимают жизнь. Минимизировать эти минусы – дело общее. А чтобы это общее было реализуемо, человек, имея дело с авиацией, обязан чуточку быть посвящен в ее мир. Это и будет нравственным соучастием в создании единого поля, силовые линии которого формируют гармонию восприятия мира вне земли, где все во власти доверия и веры в благополучный полет.

В конце ХХ в. в России всех постигла участь больших соблазнов. Большинство этих соблазнов противоположны духу и букве авиации. Это вынуждает рассказать обществу для предупреждения, что Авиация – это не извоз, и будет крайне неразумно вгонять ее в психологический штопор. У коммерциализации должно быть свое место. Ей не стоит претендовать на роль торговцев силой тяготения Земли и живым Временем. Общественное сознание должно узреть, что коммерциализация не в праве приватизировать души летающих братьев и выступать в качестве разрушителя уже построенного. В связи со сказанным попробую изложить позицию так, чтобы она дала возможность душевно воспринять мысль – самолеты случайно не падают. В интересах пассажиров и живущих на поверхности Земли людей попробую более обстоятельно раскрыть психологию души Авиации, летчика и самолета с целью оттенить опасность, которая притягивает к земле самолеты не в месте назначения. Есть зло, с которым летающие сами справятся, но есть зло, с которым можно справиться лишь сообща, объединившись сердцами. Ведь известно, что вера берет истоки в сердцах, а не в извилинах.

На исходе ХХ век – век авиации.

Авиация, космос, атом не дали Российскому Отечеству прослыть царством тьмы и варварства. Авиация социально вписалась в русский пассионарный менталитет добра. Авиация придает созидательный импульс понятию независимости, она дает возможность укрепляться порядочности и праву в огромном профессиональном пространстве. Эта профессия мирно и спокойно проявляет в человеке Божье предостережение: «Не обмани, ибо обманут будешь сам». Религиозность сознания и Авиация имеют единые корни, так как повышают ответственность за данную тебе жизнь. Это мистическое дыхание авиации тонко выразил летчик-испытатель Виталий Селиванов:

«Авиация не терпит злости и суеты. Хрупкость жизни в полете заставляет понять и уважать ее смысл».

Авиация, по определению, не может быть в обслуге, ибо ее главное профессиональное предназначение – творить добро живущим на Земле, дерзая в «неземной среде», взяв ответственность за жизнь на себя. Ответственность – это сущностное свойство авиации, развивающее человеческую индивидуальность, наполняющее ее творческой потенцией, по-роденовски, с откалыванием всего ненужного в человеке, создающее дух личности.

«Познав невидимые на земле грани красоты природы, осознав свободу как ответственность перед собой, стал постоянно стремиться к духовному развитию» (летчик 1-го класса А.С. Дитятьев).

Народоволец и ученый Н.А. Морозов, просидев 25 лет в одиночной камере Шлиссельбургской крепости, не терял мечты об авиации. Когда вышел из тюрьмы, захотелось ему поступить в аэроклуб, но он засомневался, поскольку тот назывался – «императорский»: «Однако после некоторого раздумья я пришел к выводу, что “люди воздуха” по самой своей натуре не способны пресмыкаться, и я могу, не стыдясь, быть в их среде под каким угодно именем» (Королев, Рудник, 1971, с. 115).

А спустя более 100 лет летчик Военно-воздушных сил России философски выражает мысль:

«Авиация – моя честь и достоинство перед самим собой. Она развивает нравственность и обостряет способность различать добро и зло. В полете отчетливее видно, кто ты, кто он и кто чего стоит. Особенно это проявляется при взятии на себя ответственности» (летчик 1-го класса, подполковник Н. Григорьев).

Достоинство и гордость, чувство новизны, стремление к самосовершенствованию, потребность взять высокую планку диктуется не только практикой или характером технического прогресса. В том-то и смысл Авиации, что она есть нерв живых душ и даже умудряется самолет сделать живым. В авиационной психологии есть такое научное понятие «чувство самолета» – это особая способность преобразовывать сигналы от управляемого самолета в координированные движения. Один из выдающихся ученых в области авиакосмической психологии З. Гератеволь считал летное чувство первичной формой духа. Об этом же пишут и летчики.

«Полет – это всегда стимул к самосовершенствованию, прежде всего, нравственного, ибо развивает духовное восприятие Неба как живого» (Герой России Л.С. Попов).

«Авиация развивала чувство собственного достоинства, независимость, чувство товарищества, спаянного единой целью, но с индивидуальным стилем его достижения» (Герой Советского Союза, заслуженный летчик-испытатель СССР, генерал С.А. Микоян).

«Авиация подогревает желание дотянуться до самой высокой планки, достичь состояния сбалансированности между духовными потребностями и внешними жизненными ощущениями» (Герой России, заслуженный летчик-испытатель СССР В.М. Горбунов).

Я привожу все эти свидетельства не для возвеличивания Авиации как идола. Предстоит понять, как и почему порвалась эта духовная нить, как нас довели или мы сами дошли до унизительнейшего духовного оскудения, когда за наживу готовы не к риску, не к проявлению смелости, а к преступлению – убийству себя и пассажиров, падая вдобавок еще и на ни в чем неповинных людей. Утрата профессионализма началась не столько с ослабления навыков пилотирования, сколько с распада личности авиатора. Думаю в этом немалую роль сыграло отношение «общества—пассажира» к авиации как к транспорту. Русские – мужественный и скромный народ, но что ни говори, а героев любит. Он их создает и в них верит, ибо летчик для него свой, родной человек. В этой связи я полностью солидарен с мнением авторитетного писателя, летчика-испытателя А.М. Маркуши.

«…У нас нет национальных Героев нашего времени, сегодняшних Чкаловых, Громовых, Гризодубовых, Коккинаки, Покрышкиных. На кого равняться, кому завидовать? Какие идиоты «отыменовали» улицу Чкалова в Земляной Вал?»

Под воздействием общей атмосферы, в которой кислород сменили на деньги, наступает затмение сознания. Только этим можно объяснить такие происшествия, когда экипаж экономит на керосине и погибает, не долетев до аэродрома. Экипаж сам установил более высокую цену керосину, добавив в нее цену собственной крови. Это совершенно новое социальное явление, порожденное извращением ценности бытия. Печально, но факт – это не частный случай, так как материальные соблазны деформируют общее духовное поле. Жаль, что в свое время, да и сейчас не оценили провидческий смысл слов С. Есенина, когда он сокрушался:

«Стыдно мне, что я в Бога верил, горько мне, что не верю теперь!»

Действительно, будь мы немного просвещеннее, учтивее и благожелательнее к Писаниям, то, возможно, не стали бы столь ретивыми «менялами» душ на соблазны. Мы все учимся на собственном опыте, но перестали учиться жизни у мудрых. Думаю, не повредило бы проникнуться всежизненным смыслом-притчей:

«Не предавайся греху, и не будь безумен: зачем тебе умирать не в свое время» (Екклесиаст).

Грех не бывает частным. За него в ответе все, ибо на всех падает подозрение, в том числе и на тех, кто, погибая, сам спасал других. Кто был в Иркутске на месте катастрофы Антея, не мог не почувствовать, как экипаж «мостился» на крошечную пустую площадку, отворачивая от препятствий. В этой связи полезно, хотя и неприятно вспомнить декабрьский (1997) «самолетопад».

Мы уже пережили мистический страх, взвинченный поврежденным сознанием граждан в результате декабрьского (1997) «вала» катастроф. Люди не могут легко и просто избавиться от виденного по телевизору зловещего символа в виде огромного хвостового оперения самолета около разрушенного иркутского жилого дома. А дальше – больше: размятый санитарный вертолет под брюхом военно-транспортного самолета, обломки от уткнувшегося в гору самолета украинских авиалиний, гора трупов от упавшего таджикского Ту-154, не менее страшное зрелище от расчлененных останков пассажиров при показе еще пары «ненаших» катастроф. Естественно, самочувствие потенциальных пассажиров становится сумеречным, в то время как сознание персон, ответственных за безопасность человеческих жизней в полете, занято поиском приличествующих случаю объяснительных причин. Акционеры, приватизаторы, главкомы, министры суетятся в кадре, шлют соболезнования вкупе с гуманитарной помощью, которая, кстати, не всегда доходит до пострадавших. Летный состав чувствует, откуда дует смертоносный ветер, но свои переживания, а тем более голос, «обесточили» надгробным молчанием. Безусловно, каждое летное происшествие сопровождается стечением трагических обстоятельств, имеет только ему присущие конкретные непосредственные причины, обусловивших невозможность для экипажа реализовать свой профессионализм. Вместе с тем существуют и ГЛАВНЫЕ ПРИЧИНЫ, которые раскрывают то общее, что может стать конкретным для следующего трагического события. Летное происшествие также многомерно, многослойно, как и сама авиация. Авиация – это не только техника, не только транспорт или оружие, не только экономика или оборона. Это духовное пространство, заполненное созидательной любовью к жизни в другом измерении. Что же это за другое измерение? Откуда эта завышенная претензия? Вопросы закономерны, и я в силу своих возможностей и пристрастий буду научно и исповедально на них отвечать. Полемики не будет. Бессмысленно спорить с теми, кто в авиации видит извоз. Если к самолету подходить как к телеге, а к летчику как к извозчику, то тогда позволительно возопить: когда же спросят с тех, по чьей криминальной воле растут братские могилы под «телегой с пропеллером»? Льдинки на топливных фильтрах, отсутствие в нужном месте нужного радара, наличие в составе экипажа «волонтера», «чесоточный» самолет, уставший от недобросовестного обслуживающего персонала и перегрузов недобросовестными коммерсантами – лишь следствие вспышек аварийности. Явление аварийности – в забвении Совести и ответ ственности проектировщиков нового порядка в Авиации. Летчики-испытатели, обвалявшись в вынужденном бизнесе, в сердцах проговариваются:

«Чего же остается ждать от сегодняшнего целенаправленного разрушения халифами на час под лживыми знаменами коммерции – только мертвых деревьев, да дикого поля» (Попов, 1995, с. 217). Но Летчику незазорно профессионально выполнять любой полет, в том числе и коммерческий. Летчику непозволительно и грешно иметь звание «заслуженный летчик‐коммерсант 1-го класса».

Приведенные рассуждения опираются на официальную статистику аварийности в чартерных рейсах, в так называемых полетах в дальнее зарубежье.

«В 1996 г. 40% катастроф российских самолетов произошло за рубежом. Причины: незнание схем полета. Экипаж во главу угла ставит получение денежного вознаграждения, а не обеспечение безопасности полета, нарушение правил загрузки и центровки воздушных судов (9% всех А.П.)» (Теймуразов, 1997, с. 24). Вместе с тем полет человека, кроме прозы труда,– это духовная планида микрокосмоса человека, чье предназначение в познании высших чувств: свободы, общения с вечностью и с высшим разумом вселенского сознания.

«Авиация дала мне всеразгорающуюся любовь к полету, к людям, несущим добро. Она мне дала возвышенную цель летать» (Герой Советского Союза, заслуженный летчик-испытатель В.В. Мигунов).

«Полет научил нравственно очищаться, ценить благородство, становиться добрее. Всегда, когда с высоты полета смотрел на землю, думал: внизу живут добрые люди» (командир дивизии стратегических бомбардировщиков, полковник Валерий Селиванов).

Полет человека исходит из глубоких религиозных, нравственных побуждений, закрепленных в памяти и в подсознании тысяч поколений, это ВЕЛИКАЯ ЦЕЛЬ: Не в небо подняться, а приблизить Небо к человеку на Земле. Зачем? Чтобы уменьшить зло, рождаемое соблазнами. Все земные соблазны, как и материальные вожделения, включены в силу земного притяжения, вектор которого направлен на приземленность Высшего начала в человеке. Противостояние соблазну-злу может осуществить только добро, преодолев силу притяжения греха. Необходима другая сила с духовным вектором, устремленным к небу, которая поможет раскрыться сущностным силам свободного «Я».

Авиации и космонавтике предназначено издревле создать пласт знаний и биоэнергетики для нового прорыва человечества к духу как вселенскому бытию. Но для этого необходимо осознание Повеления свыше о снятии с нас видового знака твари, привязанности к земному, к вечной и незыблемой несправедливости, примата зла над добром.

Одной из ценных составляющих духовного мира человека летающего является его свойство быть социальным индикатором накопления зла в общественном сознании, более того, индикатором начала демонизации самих ценностных ориентиров в обществе. Известно, что в человеке больше все же добра и сердечности. Но это лишь потенциальная энергия. Чтобы она проявилась в достаточном объеме и нужном направлении, требуется наличие особого миропонимания таких феноменов, как святое, идеал, вера, честь. Циничное неверие в ценность добра как предназначения создает реальные предпосылки к безнравственным поступкам. Конкретно проявляемый цинизм в достижении цели любыми средствами приводит к «разнуздыванию» зла, более того, зло само по себе становится моральной нормой. С этого момента, если это касается летчика, он утрачивает смысл святости своей миссии в полете, т.е. ответственности. Я хочу, чтобы читатель-пассажир и любой живущий на Земле почувствовал не только теорию этого вопроса, но и самую что ни на есть практику. Летчик, приняв установку, что в мире торжествует зло, что преодолеть его он не в силах, формирует психологическую защиту против своей совести. Для этого есть один прием: обесценить человека и его жизнь. За сим неукоснительно последует исчезновение из системы ценностей любых святынь, что на обыденном языке называется бессердечностью. Вот почему дух «господ», которые формируют социальную атмосферу, в которой добро не в почете, совесть —лишь мешающая чувственность, ценность – это воля к власти, корыстолюбие, цинизм, люди – стадо, превращается в социальную угрозу безопасности жизни человека в полете. Подобная угроза будет разрастаться по мере того, как дух подобных работодателей все больше и больше будет становиться руководящим принципом. В сентябре 1996 г. на сборах с руководящим летным составом АО «Аэрофлот—Международные авиалинии» маршал авиации Е.И. Шапошников сформулировал этические нормы безопасности полета. «Способны ли мы устоять от соблазнов (выделено мной.– В.П.), которые сулят нам рыночные отношения в ущерб нашему основному делу? Мы должны ожидать появления тенденций траты своей энергии, опыта, знаний на коммерческие дела в ущерб летному делу и безопасности полета. И если мы осознаем эти особенности, то должны цивилизованно идти им навстречу. И только так мы сможем им противостоять, пока они еще не набрали большого разрушительного потенциала». Это проро ческие слова, вложить бы их в законодательные документы для всех авиационных сообществ⁵. Разрушительный потенциал коммерциализации наберет силу, если не будут учтены этические нормы безопасности человеческой жизни в полете, т.е. меры предотвращения зла. Этим самым я хочу особо подчеркнуть, что явления добра и зла не архаичные понятия религиозной философии, а материальная сила, формирующая мысль, чувства и волю индивида, приближая его или к богочеловеку, или к твари «с человеческим лицом». Для летчика не существует безнадежной позиции в отстаивании добра, так как во зле он обречен на гибель. Это – не мистика, это – один из психологических законов опасной профессии. Дело лишь во времени.

Читатель сможет убедиться, что за этими метафизическими мыслями кое-что стоит. Именно «люди воздуха», умудренные жизненным опытом, многое открыли для себя в небе, того, что им и в голову не могло прийти в суетной земной жизни. Именно в состоянии душевной раскрепощенности, совершенно необычного движения в Пространстве и Времени, во власти красоты и гармонии Природы внезапно пробуждались духовные слои, удивляющие произвольно возникшими благими чувствами. «Когда в плохую погоду вырвешься вверх к ясному зениту, кажется, что вместе с улетевшей вниз серой плесенью, покрытой белоснежным покрывалом, с тебя самого слетает вся душевная плесень» (Гарнаев, Ахромеев, 1995). В этом ключе на вопрос «поддерживает ли дух ваши крылья?» заслуженный летчик-испытатель СССР А. Синицын высказывает глубочайшую мысль:

«Уверен, что великое призвание есть работа духа. Дух высший, по моему разумению, есть единение всех душ, живущих в нас. Быть может, это Мегаполис духа поддерживает нас, подсказывает верные решения, которые иногда неосознанно переходят в моторику действия за какие-нибудь доли секунды, решая возникшую проблему».

Метафизический смысл этой мысли только лишь подтверждает трансцендентность сознания летчика. Эти мысли упрятывались в тайники памяти. Но у человека есть особая субстанция – подсознание, где все вытесненное из сознания приобретает качество колокольчика совести, иногда свойство устрашающего кнута и просто страха. Удивительным способом мгновения открывающегося в полете на уровне подсознания складываются в осознанное чувство, что в небе надо быть духовно чистым без груза земной суеты, быть особо устойчивым к соблазну страстей раскрепощенной воли, жажде запредельной свободы летанья. Мои наблюдения и исследования динамики свойств личности в полете показали, что именно «грешные ангелы» чаще других поднимают зло в небо и дают волю соблазнам, ведущим к гибели. Опыт исследований причин, побуждающих нарушать летные законы, показал, что они исходят из отрицательных свойств личности, как то: эгоцентризм, тщеславие, зависть, корысть, гордыня, излишняя самодостаточность, агрессивность, злобность, тупая самонадеянность, ущемленность, аморальность, цинизм. В авиации зло – это гравитация земных соблазнов. Полеты во сне и наяву открыли авиаторам, наиболее чувствительным к «тонкому миру», одну из Истин: высший смысл земной жизни не откроется без подключения разума Вселенной. Наша дорога – к кладбищу, а путь – к звездам. В этом жизненном постулате и есть ЖИЗНЬ в высшем ее понимании. Смерть ведь тоже надо заслужить. Смерть – это память, это матрица праведности.

Все это вполне созвучно мысли французского летчика Сент-Экзюпери:

«То, что придает смысл жизни, придает и смысл смерти».

Советский летчик-испытатель Ю.П. Шеффер заметил:

«Грандиозные по объему картины звездного неба, сполохи полярного сияния подчас порождают в душе ощущения причастности к вечности. Но эти ощущения летчики редко облекают в словесную форму. Это остается внутри, в душе».

«Без вечного существования наше существование абсолютно бессмысленно» (Тимофеев-Ресовский, 1995, с. 332).

Подобные мысли возникали с того момента, как 21 ноября 1783 г. человек физически поднялся ввысь на воздушном шаре Монгольфье, и спустя 120 лет, когда всего на 12 секунд О. Райт оторвал от земли аппарат тяжелее воздуха, и потом через семь лет, когда человек с любопытством взирал на землю с высоты 3000 м. Величайший из авиаконструкторов XX века И.И. Сикорский в конце своей жизни создал прекрасное эссе о сути религиозных молитв и заповедей Иисуса Христа (Катышев, 1998, с. 40–56). Вся история создания, развития, совершенствования авиации – это история не только техники, но и величия ума человека, его по знавательной одержимости. Авиация как творческая планида создавала Пространство духа человека на планете Земля. Авиация, а затем космонавтика завораживала всех. Это был прорыв через земную суету к святому, чистому, более блаженному. Авиация рождала нравственность как мать детей – для утверждения жизни на земле.

«Все, что у меня есть хорошего, порядочного, человеческого, дала мне авиация. Научила ценить душевность в отношениях, прощать ошибки, радоваться успеху других, сопереживать горе. Ответственность сделалась и чертой характера» (Герой Советского Союза, заслуженный летчик-испытатель СССР А.С. Бежевец).

Более 90 лет развивалась область труда, где удивительным образом в каком-то непонятном, но святом порыве объединялись неживой материал летательного аппарата и одухотворенность его создателей. Эта одухотворенность передавалась эксплуатантам авиационной техники и, конечно, летчикам. Какое-то мистическое знамение: посыл в небо, в космос, к вселенскому разуму должен быть святым по замыслу, наполненным любовью, тем более что в благородном полете отпускаются грехи тем, кто имел к ним отношение. В этом можно убедиться, если снять крупным планом восторженные глаза тех, кто с крыш ангаров следит за первым (с 1903 г. и по сей день) полетом только что построенного самолета. В этот миг возникает прозрение: это же рожденный не для Земли, а для Неба, т.е. для общения с духом. Общаться будет тот, кому дано природой стать небожителем, а через него передается что-то и создателям самолета и пославшим его в небо. Но, к сожалению, это счастливое время обрывается, и начинаются новые испытания душ авиаторов. Как всегда испытания людей на терпение, на выносливость, на доброжелательность, на добропорядочность…

Спустя 90 лет после начала полетов, авиация и ее создатели подали сигнал бедствия «SOS» – «Спасите наши души». Этот знаковый символ отражает психологическое содержание умонастроений, нравственное самочувствие и психическое состояние авиаторов. А все, что сегодня активно, зачастую темное и злое, отторгающее наивную добродетельность. Реальная опасность для пассажиров заключена не в технике, а в подмене смысла и цели Авиации.

В этой, казалось бы, отвлеченной абстракции заключена истинная Правда, ибо человек летающий живет высшими чувствами, только в Небе и заслуженно выполняет Господне назначение – он Небожитель. Именно в таком психологическом понимании сущности полета сегодня летчикам отказано. Сегодня гибнет авиация. Нехотя, сопротивляясь, она все же медленно испускает дух.

Высокочтимые пассажиры от кухарки до вождей и люди, живущие в районах полетов самолетов, ваше личное и межличностное сознание, ваше чувство безопасности, ваш инстинкт самосохранения, усиленный интеллектом, должны вас со временем все же привести к мысли: «Кому вы доверяете свою жизнь в небе?» Да, вы правы – Господу Богу, но только в лице тех, кто носит его в душе, для кого небо не колея и даже не дорога, а путь, ведомый духом, любовью, путь человеческой жизни в небе. Это не пустое заклинание, это та что ни на есть материя нравственности, из которой произрастает Ваша безопасность в полете и на Земле, как результат личной и социальной ответственности экипажа за вашу жизнь. К сожалению, обстоятельства сегодня таковы, что экономические стимулы воздушного извоза и национальной безопасности в сбившейся с курса страны Авиации подняли цену прибыли за счет потери жизней. Здесь нет преувеличений: из условно принятых за 100% катастроф в 95% случаев это чартерные или коммерческие с криминальным уклоном рейсы. В этих печально закончившихся рейсах в большинстве случаев безысходность ситуаций была спровоцирована социальными установками базарно-рыночной психологии работодателя. Поясним сказанное. Руководители коммерческих авиаотрядов или фирм-нанимателей «воздушных волонтеров» для переброски грузов заинтересованы в его доставке без досмотра. Экипажу вручается сумма денег не за качество полета, а для сокрытия ухудшения качества, с помощью которой он решает, где и как расплатиться (подкупить), где дешевле сесть и дешевле обслужиться, где дозаправить перегруженный самолет и взлететь на пределе возможностей. Это уже соблазн экипажа. Это и есть главный соблазн коммерциализации духа, когда обогащение становится противоправным риском благополучия полета. Ну, это же жизнь! Да, жизнь, только в предании забвению святости своего труда. Эту позицию можно отвергнуть простой сентенцией «жить-то надо», но все же необходимо жить в самолете, а не под его обломками. Эти обидные и жесткие слова вызваны не эмоциями или «розовыми» представлениями автора о жизни земной и неправедной, а результатами расследования причин подобных катастроф (см.: Труды Общества расследователей авиационных происшествий, 1995–1996). Все, кому дорога жизнь, честь Отечества, благополучие авиационных фирм и своих семей, должны знать, куда ведет нас взгляд на авиацию как на средство обслуживания, на экипаж как на исполнителя по принципу «чего изволите». Есть пророческое правило: «Лакеям Небо не прощает!» Никогда за 95 лет существования Авиации не было такого бездуховного пространства, в котором летчик гибнет за грязную копейку, в котором порой летными отрядами руководят хозяева не только не понимающие смысла и сути летной работы, но даже не имеющие понятия о безопасности полета, о технологии обслуживания авиационной техники, ее контроле. Им чужды требования законов летного труда, написанные кровью предыдущих поколений летчиков, членов экипажа и пассажиров. Авиационную технику перекупают на время, обслуживающий персонал временный, летный экипаж закуплен на время под условия «любой ценой исполни». Упала ответственность, ибо нравственные духовные основы полета вытеснены материальными целями. Средства достижения безопасности полета вытесняются средствами достижения коммерческого результата. Соответственно, закономерный итог: из-за выработки топлива в воздухе отказывают двигатели, самолеты разваливаются в небе, сталкиваются с горами, падают на землю из-за утраты экипажем профессиональных навыков, приписок заслуг, которых никогда не было, из-за чудовищных нарушений летных законов работодателями акционерных летных предприятий не столько с «с ограниченной ответственностью», сколько с пограничной психикой. Это и есть извращенная форма новой технологии эксплуатации человеческого фактора.

Не сгущая краски и не надрывая грудь, можно констатировать, что социальной причиной летных катастроф за последние 5–7 лет стали извращение основ нравственных законов безопасности труда и авиационный непрофессионализм⁶. Это создает условия для нравственного разложения во всей инфраструктуре авиации, в ее конструкторском обеспечении, в уровне испытательных и исследовательских полетов, в профессиональном воспитании и обучении, в качестве медико-психологического и эргономического обеспечения контроля за условиями труда летных экипажей и их социальной защиты. Опасность рецидива «самолетопадения» – в разрыве системности и интеграции надежности человеко-машинных систем на всех этапах их создания, испытания и эксплуатации. Напрочь утрачивается соблюдение принципа профилактики предвидимых летных происшествий. Наукоемкость техники безмерно увеличила разрыв с отстающим профессиональным образованием.

Снятие эргономического контроля за условиями труда повлечет за собой инвалидизацию летного и технического состава. Экологическая среда обитания авиаторов выйдет на угрожающий уровень. Качество жизни авиаторов беспросветно отстанет от требуемого уровня знаний и сноровки для обслуживания самолетов 5 поколения. Искусственный интеллект «обесточит» слабеющий естественный интеллект летчика, малотренированный и неизбалованный знаниями. Это не апокалипсис, это результат бездуховности профессионала. Опыт научного сопровождения летной работы на авиационных кораблях с аэрофинишерной посадкой показывает: здоровье авиаторов в опасности. Выход в ближайшем будущем маневренных самолетов на перегрузки 9–12 ед. практически не будут обеспечены эффективными средствами защиты⁷. Период адаптации летчика сменится периодом грубого выживания. Необходимо вернуться к положению о том, что инфраструктура авиации регулируется, управляется особыми, только ей присущими психологическими законами человеческого фактора высокого уровня осознания своей нужности, востребованности, значимости в системе «Я – Отечество». Авиация – это общественное явление, которое представлено мощной объединенной волей и потребностью к созиданию неизведанного, нового, чуть-чуть опасного, связанного сквозным интеллектуальным замыслом, реализуемого целеустремленным единомыслием бескорыстных, преданных авиации самодостаточных тружеников.

Это удивительная область человеческого созидания, когда биополя людей, их совесть, нравственность, их ответственность и профессионализм передаются самолетам, которые приобретают духовный смысл для авиаторов всех профессий. Трудно себе представить в физическом смысле, но легко в психологическом, как и даже почему в летательный аппарат закладывается живое начало, а летающий человек воспринимает его как душу самолета. Это повышение возможностей выполнения полета в более сложных условиях способного к полетам человека, любящего летную деятельность.

«К самолету относился как к Богу, всегда гладил, с ним разговаривал. Никогда не позволял сесть в кабину, не вытерев предварительно ноги. Это связано с моим представлением: самолет – творение рук и ума человека, в нем заложена энергия, разум, дух людей» (генерал-полковник, летчик-ас В.К. Андреев).

«Самолет злого человека уничтожает» (летчик А. Дитятьев).

Эта мысль имеет исключительно глубокий философский смысл, касающийся роли техники в познании природы существа безопасности человеческого фактора. Самолет можно представить как инструмент для раскрытия тайн природы. Вместе с тем, раскрывая потаенный смысл глубже и откровеннее, познаешь себя. В этом двустороннем процессе есть одно общее – риск. Риск в недооценке своих ограничений, когда страсть к познанию может ввести в зону реальной и неотвратимой опасности. Летчики знают, что такое выход на крайние режимы или за пределы ограничений. Вот почему конструктор еще на этапе замысла самолета одухотворен благими целями и ответственностью за жизнь тех, кто раскроет тайну его детища. Эта философия техники выражена Гельдерлином:

«Но, где опасность, там вырастает и спасительное».

Смысл этого кредо: «В существе техники должны таиться ростки спасительного» (М. Хайдеггер).

Мы слишком избаловались в прагматизме, и эта мудреность нам претит. Но когда читатель-пассажир, да и любой живущий на Земле хоть немного коснется духовного мира летчика, ему будет легко понять потаенный смысл душевной связи самолета с летчиком. Именно самолет, с помощью которого летчик по-своему, по-небожительски общаетсясь с небом, приближает его к раскрытию тайны истины: через опасность к безопасности. Как непривычно и трудно для устоявшегося понимания представить опасность как родовую сущность познавательной активности человека летающего. На понимании этого в будущем будет строиться противодействие опасности и будет зиждиться профилактика аварийности (Маркуша, 1997). Но сегодня профилактика еще не достигла философского осмысления, ибо она сугубо прагматична и погрязла в оперативной конъюнктуре настоящего «Нет денег». Неплохо было бы при разработке методологии и теории профилактики аварийности подкрепить ее знаниями о природе человеческого духа и душевного мира тех, о ком мы хлопочем. Вдумаемся все вместе в простые и мудрые слова Мартина Хайдеггера:

«Чем ближе мы подходим к опасности, тем ярче начинают светиться пути к спасительному, тем более вопрошающими мы становимся. Ибо вопрошание есть благочестие» (Хайдеггер, 1993, с. 238).

Нет, недаром авиаконструктор О.К. Антонов говорил, что самолеты надо делать не под грузы и бомбы, а под человека, живущего с ним одной жизнью. Генеральный конструктор О.К. Антонов писал, что овладение профессией летчика идет через нравственное воспитание личности, воспитание чувства ответственности и любви к делу, которому решил посвятить жизнь. А.Н. Туполев перед первым вылетом опытного самолета долго всматривался, вчувствовался в свое детище и думал про себя, конечно, волнуясь и минуя расчеты: полетит или нет. Если самолет не полетит, для создателя – это не просто неудача, это – душевная драма несостоятельности. Мера зрелости создателей самолета и эксплуатантов, наконец, его повелителей и товарищей в воздухе рождает трудовой и духовный профессионализм, воплощенный в высшем смысле познания бытия. «Самолет,– писал Сент-Экзюпери,– открыл истинное лицо Земли». Все сказанное требует доказательств. Я не думаю, что для этого нужна статистика аварийности. Гораздо важнее понять, что оказало влияние на потерю духа в авиации, на ослабление человеческого фактора как носителя безопасности полета. Какие бы ни были «объективные» обстоятельства, авиацию как вечный огонь прогресса мысли и дела сдали, прежде всего, сами авиаторы. Это невероятно, но факт. И летчики от лейтенанта до маршала, от линейного пилота с тонкими лычками до пары толстых оказались на предельно малой нравственной высоте. Чем это грозит населению, престижу страны, национальной безопасности? Все эти черные вопросы отбеливать пока нечем, но в социально-психологических причинах попробуем разобраться. Вначале приведем краткое описание психологического портрета личности летчика с тем, чтобы в последующем понять, что это за явление «социальное унижение профессионала». Профессионалы неба создают явление галактического масштаба. Юрий Гагарин полетел коммунистом, демонстрируя преимущество для многих чуждого им общественного строя, а вернулся родным Человеком Вселенной для всех людей на Земле. Как жаль: мы забыли, что это символический знак человечества – полет в Небо.

Литература

Гарнаев А., Ахромеев В. Аэроузел. М., 1995.

Катышев Г.И. Небесное отчество Игоря Сикорского // Журнал московской патриархии. 1998. № 1.

Королев Е., Рудник В. Соперники орлов. Одесса, 1971.

Маркуша А.М. Грешные Ангелы. М., 1997.

Попов Л.С. Герой России. Страстная неделя. М., 1995.

Теймуразов Р. Состояние безопасности полетов гражданских воздушных судов стран СНГ до 1996 г. // Авиатранспортное обозрение. 1997. Апрель.

Тимофеев-Ресовский Н. Воспоминания. М, 1995.

Труды Общества расследователей авиационных происшествий. М., 1995–1996.

Хайдеггер М. Время и бытие. М., 1993.

Сущее в личности человека летающего

«Внутренняя свобода – это не только предпосылка внешней, но и человеческий способ выживания в условиях несвободы».

(В.П. Зинченко)

Из опыта

Практика психологического обеспечения человеческого фактора в профессиональной деятельности остро выявляет сущностные различия между официальными параметрами оценки смысла полета и тем содержанием, которое представлено в индивидуальном образе мира человека летающего. Особенно это важно в отношениях к праву быть лично причастным к истории и духу авиации.

Административная ригидность в решении этой проблемы существенно снизила потенциал результативности обучения, воспитания и даже профессиональной надежности человека в небе, в космическом пространстве. Собственно, это не столько производственный, сколько духовный феномен внутреннего мира профессионала, заполненного двумя образами: мира Земли и Неба с их смыслами, значениями и помыслами, что и создает в подсознании энергетику противостояния регламентной колее. Психологическая тонкость здесь состоит в том, что это надсоциальный феномен, спрятанный глубоко в индивидуальном подсознании, которое аутизирует откровения. Отсюда произрастают корни психологической атмосферы корпоративности, в значительной степени определяющие глубоко скрытый истинный духовный образ Мира Небесного. Видимо, здесь дает себя знать универсальный закон, вносящий разделение в содержательный смысл таких понятий, как мораль и нравственность.

Вот пример: «Моральный закон вполне условен. Есть такой мир и такое воззрение на жизнь, при которых моральный закон лишен высокой силы и значения. Этот мир и есть, в сущности, реальный мир, в котором мы живем как индивидуумы, ибо всякое отношение к моральности есть уже отрицание этого мира и нашего индивидуума» (Шопенгауэр, 1997, с. 191).

В данном случае речь идет не о религиозном сознании, а о сознании, исходящем из знаний себя и цели жизни в этой профессии, которая вне духа свободы и воли немыслима как успешная и радостная. И как говорил летчик-испытатель, писатель Марк Лазаревич Галлай: «… Наша работа нас чаще загоняла не в профессиональные, а в нравственные проблемы…»

И не случайно великого этика авиационной культуры, мыслителя-гуманиста Сент-Экзюпери мучила жажда раскрыть внутренний мир индивидуальности человека в Небе, его душу, наполненную счастьем полета.

«Неужели нет на всем свете человека?» – спрашивал Антуан де Сент-Экзюпери, который сумел бы рассказать о дорогах, рассекающих облака, о людях, обгоняющих птиц, о путях, проложенных от звезды к звезде, о том удивительном чувстве независимости, свободы, собственной значимости, которые дарит летчику небо.

Авиационные и космические психологи Ф.Д. Горбов, В.Б. Богдашевский, Л.П. Гримак, Н.Д. Завалова, В.А. Попов в разное время формулировали гипотезу о том, что человек в полете по-другому, чем на земле, воспринимает себя в пространстве и времени. Мною тоже было подмечено, что это обусловлено личностным смыслом и соотносится с потенциями внутреннего «Я». Личностный смысл профессии обогащался особого рода информацией, не встречающейся на земле. Отсюда и другой персонифицированный образ. К сожалению, психология труда, инженерная психология, психофизиология не включили в свой предмет образ мира. Начиная с 1980-х годов мы с Н.Д. Заваловой на ощупь стали приближаться к исследованиям «тонкого мира» духовности профессионалов, измененных форм сознания, порожденных влияниями неземной среды обитания. Этот поиск не случаен, он был обусловлен установлением в процессе моделирования аварийных ситуаций многих психологических фактов, которые не всегда укладывались в стандартные научные константы, касающиеся сознания и деятельности (Пономаренко, 1995; Пономаренко, 1992; Пономаренко, 1997). Устанавливая механизмы психической регуляции духовных, психосоматических резервов, надежности деятельности в неземной среде обитания, мы столкнулись с необходимостью видоизменить методологию исследования образа профессионального мира. Дело в том, что научный инструментарий психологии труда был предназначен для объективизации профессиографии в сочетании с регистрацией физиологической цены труда. Образ мира, даже профессионального, этим инструментом не измерить, не раскрыть. Теоретически мы понимали: чтобы картину образа профессионального мира представить как производную от сущего в образе мира, надо ее вообразить перед собой. Это уже была задача глубинной психологии: уловить содержательное присутствие при сущем, быть им схваченным и пребывать в нем. Быть причастным к нему. Потребовалось методическое искусство вершинных психологов углубить духовное общение с летчиками, космонавтами, парашютистами, создать ауру, в которой рождались бы откровения самопознания, сопереживания миру, возвышения духовного над профессиональным. Только эти воспроизведенные психические состояния способны проявить для специалиста процесс духовный жизни – превращения профессионала внутри сущего в субъект. Недаром, говорил Шопенгауэр, суть человека кроется именно в его субъективной стороне. С определенной степенью допущения именно этот воспроизведенный духовный акт давал возможность наблюдать в едином времени переживания и их осмысления, одухотворенные откровения летчиков и космонавтов. Мы рассматривали получаемые факты как научный результат антропологических исследований. В качестве респондентов были летчики, космонавты, парашютисты. Методически использовали радиоинтервью непосредственно в полете, после ликвидации аварийных и катастрофических ситуаций, клинико-психологические беседы, методы воссоздания психических состояний воспоминания прошлого, методы программирования психических состояний (Горбов, 2002; Гримак, 1987; Гримак, 1978; Гримак, Пономаренко, 1982; Гроф, 1992). И, конечно, 30-летний личный опыт участия в качестве ведущего психолога по испытаниям человеко‐машинных систем непосредственно в полетах. В данном случае будет изложена частица этих материалов, имеющая непосредственное отношение к теме «Образа индивидуального профессионального мира». Всего в исследованиях участвовало более 300 человек.

Взаимопроникновение небесного и земного образа мира у человека летающего

Когда речь заходит «о небесном мире», то естественным образом мотив психологического исследования нацелен на чувственную ткань сознания, его духовную составляющую. Методически войти в эту эфемерную область легче с помощью интеллектуального раскрытия респондентом таких нравственных понятий, как добро и зло. Важно было принципиально понять, превалирует ли в содержании образа мира духовное начало над профессиональным. Вдумаемся в результат извлечения данных о духовном мире летчиков.

«Постоянное соприкосновение с риском привило более правильный взгляд на то, что есть в жизни мелочь, а что не мелочь. Доброта выражалась в большой терпимости к человеческим слабостям» (М. Галлай).

«Свобода породила необходимость возрастающей требовательности к себе. Сочетание трагического и духовного в полете помогало открыть для себя духовную музыку» (штурман Л. Попов).

«С первых полетов острее стал воспринимать жизнь, ощутил ее быстротечность и хрупкость и понял как-то внутренне, что к ней надо относиться с благоговением» (летчик-спортсмен Г. Катышев).

Подобных высказываний было большинство. Их объединяло одно общее: связь людей в добре. Не менее важно было установить, чем же заполняет профессия образ мира, представленного в индивидуальном сознании.

Для меня как психолога было важно осмыслить, что человек в полете все же идентифицирует себя как микрокосмос. Конечно, в полете есть и скорость, и высота, и измененная гравитация, и шесть степеней свободы движения, и сжимающее пространство, они не могут не изменить привычный земной мир существования. А стало быть, не могут не менять психологическую систему регуляции поступков «Я» и отношения к миру. Звучащий в душе летчиков рефрен «Выше нас только Небо» никто не слышит на земле, а психолог должен слышать и объяснять другим, что это не гордыня, а гордость… «Души мелки скоро приходят в равновесие с самими собой, а души великие расцветают, живут и движутся вечно» (А. Шопенгауэр).

Именно мировоззренческая составляющая образа мира, как правило, отражает позицию, стиль жизни, достоинство собственного имени и биографии. Психологическая непреходящая ценность профессионального сообщества летчиков в том, что их коллективизм не приходит извне, а возникает внутри, и дух им дан для поступков, для выбора, когда от жизни до смерти бывает 0, 01 секунды. В этой связи исключительно лапидарно изложу групповой психологический портрет летающих людей.

Небожители, т.е. летчики,– носители человеческого духа, люди, как правило, с жизнелюбивой широкой натурой. Они рукоделы, неплохо рисуют, обладают чувством юмора во всех его разнообразных проявлениях. В человеке летающем все индивидуально и антиномично. Он строг к себе и другим. Исполнитель и творец, раскрепощен и зажат летным регламентом, смел и осторожен, открыт и хитер. Грешен и безгрешен, верующий атеист. Особое отличие, отношение к своему орудию познания – самолету. В самолете находит продолжение своих рук, ног, мыслей.

«Самолет – машина, но притом, какое орудие познания. Это он открыл нам истинное лицо Земли» (Сент-Экзюпери, 1987, с. 46).

«К самолету относился как к Богу, всегда гладил его, с ним разговаривал. Никогда не позволял себе сесть в кабину, не вытерев предварительно ноги. В моем представлении в самолете заложена энергия, разум, дух многих людей» (В.К. Андреев).

Приведу выдержки из книги известного американского летчика и писателя Ричарда Баха.

«…Существует огромная разница между “Авиацией” и “Полетом” это два разных мира. Мир авиации составляют самолеты и пилоты, интересы которых лежат в стороне от вопросов собственного полета. В Авиации самолет – это быстрое удобное устройство для путешествий. Для Авиатора небо – везде. Одно и то же небо и представляет собой просто среду, в которой Авиатор движется к своей цели.

…Летчик же – существо, не похожее на Авиатора в полете, он не гонится за отдаленными местами, его привлекает само Небо» (Бах, 2000).

По убеждению Ричарда Баха, ценность полета – не пройденное расстояние, а степень радости и удовлетворения, возникающая, когда поднимаешься в воздух. Оторвавшись от земли, летчики проверяют себя тем, что им дает небо. Авиация – это стоящая штука. Это более чем стоящая штука.

«Зачем летать? – спрашивает Р. Бах и отвечает,– …взять мир в свои руки и вертеть его у вас перед глазами» (Бах, 2003).

Профессиональный мир людей воздуха, их образ своего «Я» как носитель идей, духа за пределами непосредственного земного окружения имманентно включает универсальную тезу о причастности к космическому бытию. Прием информации из тонкого мира и, вероятно, из торсионных полей, расширяет образ мира небожителей.

«В воздухе почувствовал психическое отличие жизни в небе, увидел новое Пространство, осознал ранее неощущаемую

Свободу, духовно прочувствовал более глубокое мироощущение третьего измерения, задыхающейся радости от реализации затаенной мечты: “Я могу! Я летаю”» (летчик В. Новиков).

«Только в полете,– писал штурман-испытатель Л. Попов,настойчиво пробивается стимул к самосовершенствованию, прежде всего, нравственному, ибо сам процесс летанья развивает духовное восприятие Неба как живого».

Заслуженный летчик-испытатель СССР, Герой России В. Горбунов обозначает образ своего небесного мира так:

«…Потребности дотянуться до самой высокой планки, достичь состояния сбалансированности между духовными потребностями и внешними жизненными ощущениями».

Известный писатель-летчик А. Маркуша живет в той же стихии образа небесного мира:

«Ты и машина, а кругом небо. И только оно держит вас в своей власти. И никого над вами, кроме Бога. Спустя все годы, не летая, по свободе, которую дарует полет, я тосковал долго и трудно».

У космонавтов возникали свои специфические ощущения и, как ни покажется странным, содержание их земного образа в условиях полета были доминантными. Приведу небольшие выдержки из воспоминаний космонавтов В. Севастьянова и Г. Берегового.

«…во время полета резко чувствуешь, что ты не на Земле, что ты – отдельно. Нет, я все время остро чувствовал, что я отделен от Земли».

«…повышают надежность работы космонавтов в полете эти земные связи космонавтов» (Севастьянов, 1979).

«Космический корабль “СОЮЗ-3” не просто поднялся над планетой, он вырвался за ее пределы. Вокруг простирался иной мир,– мир космоса. Космос подавлял своим торжественным бесстрастным величием. От него веяло глухим отчуждением. Но помимо космоса была Земля. Стоило только взглянуть вниз, в иллюминатор, чтобы понять, как она прекрасна» (Береговой, 1986, с. 36).

И ощущение посадки:

«…А вот и она – едва ощутимый толчок. Мягко, по-матерински бережно Земля приняла мой аппарат. И только тут я почувствовал, как сжалось на какой-то миг мое сердце, а в душе внезапно водворилась жаркая волна радости: Земля! Выходит, здорово я по тебе соскучился» (там же, с. 249).

Вот она благодатная почва для глубинных психологов погрузиться в этот мир самости, одержимости и глубины духовного сознания, где так отчетливо проявляется психологическая связь двух миров (земного и небесного), рождающая ту долгожданную гармонию свободы и воли, в которой так нуждается наше время (Акименков, 2002; Зинченко, 1997; Кириченко, 2000; Пономаренко, 1998; Пономаренко, 1996; Шадриков, 1996). Наставнически рискну обронить: придет время, и именно психологи станут вровень с мыслителями и внесут много нового в методологию исследования природы и структуры развития духовных слоев сознания, в смыслогенез второго «Я», в развитие той частицы уникальности человека, которая порождена микрокосмосом, вмещающим психологическую реальность.

Психология, осуществляя научный процесс познания сущего в образе мира человека, волнует нашу мысль, совесть, заполняет духовный резервуар самодостаточностью. Так было исстари. Но сегодня появилась особая социальная нужда вновь возвратиться к внутреннему миру человека, представляющему, как оказывается, истинное лицо, существенно отличающееся от своего внешнего социального манекена. Что касается летчиков, космонавтов, то их творческий вектор личности формирует психология духа. Она создает самый тонкий мир чувств и образов. Именно духовная близость у профессиональных общностей способствует более точному осмыслению общих целей, порождает потребность индивидуализировать личностные ценности.

В духовных слоях сознания возрождается и активно воспроизводится память и вечное эхо любви к профессии психолога, раскрывающей бытийные слои сознания (В.П. Зинченко). Будет небезынтересен такой феномен, как проецирование прошлого в настоящее в качестве поддержки чувства самодостаточности. Приведу иллюстрацию ностальгической интериоризации смысла жизни профессии, «отправленной» в подсознание и вновь выведенной через сновидения как реальная ценность бытия.

«С годами сны стали приходить реже. Однако продолжали нести острую радость полета, заполняющую душу. Благодаря им я с каждым разом утверждался в мысли о том, что в этом для меня прошлого нет. Оно всегда со мной, а значит, есть только настоящее и будущее» (Ермолаева, 1995, с. 384–385).

Эти чувства охватывают не только рядовых летчиков, но и маршалов авиации.

«Признаюсь, что авиация мне снится, снятся полеты. Ах, какое наслаждение – смотреть на землю с высоты полета самолета!… Самолет – ревнивое существо, нужно заниматься только им, или не заниматься совсем. За тридцать лет летного труда я не изменял самолету» (маршал авиации Е. Шапошников).

Что же касается нравственно-духовной дифференциации образов мира в летной популяции, то над ними витают три космогонических поля Высшего Разума: Свобода, Воля, Природный ум.

Свобода – ядро чувственной ткани сознания образа неба у человека летающего. И лишь одно чувство живет в сознании – это знак свободы, подаренный небом (Маркуша, 1988).

Свобода развивает творческие потенции, «боковое мышление», загоризонтные видения бытия (Богоявленская, 2001). В свободе я становится «Я».

Бердяев выводил духовное начало в человеке, опираясь на постулат о невыводимости свободы из этого мира. В данном случае хотел бы подчеркнуть, что у людей воздуха свобода выводится из натуральных свойств профессии – полета в пространстве бесконечного. Их образ мира пополняется трансценденцией сознания, которое и служит синтезатором – мембраной между земным миром и вселенским. Именно этот тонкий слой сознания летчика как бы трансцендирует себя в бесконечность.

 
Быстрокрылой серебряной птицей
Мне настала пора улетать
В синеву: у небесной границы
Не могу больше ждать и мечтать.
Там рассеются страхи и чудом
Перемены свершатся с судьбой:
Я очищусь, воскресну и буду
Ладить с миром и ладить с собой.
 

(Космонавт-исследователь С. Кричевский)

«Вот уж воистину без стихии Неба земной дух летчика, космонавта бессилен» (Ермолаева, 1995). И в прозе, как в стихах, звучит тот же метафизический мотив человека летающего.

«Мне часто не хочется возвращаться с полета,– пишет летчик-испытатель Н. Григорьев,– только в полете у меня зримо проявляется духовность, думаю из-за приобщения к пространству, свободе, познанию нового, а для моей души – даже где-то к вечности».

Это хорошие иллюстрации к мысли П. Флоренского: «…Сквозь трещины человеческого рассудка видно бывает лазурь Вечности».

Для человека летающего свобода как чувство, как образ, как действие – это высшая ценность, она опредмечивает идею летанья как смысл жизни.

«После полета на планере в 12 лет я понял, что передо мной новый мир – это мир летанья. В летном училище окончательно осознал, что это стало моей жизнью, но не составной ее частью» (заслуженный летчик-испытатель СССР Ю. Жучков).

Так раскрывается реальность духовного мира собственной жизнью.

Если чувственно вжиться в эти мысли «железных» атеистов, то следует задуматься над последними тенденциями научного мировоззрения:

сознанию отказывают в способности раскрывать тонкий мир вне участия интуитивного канала. Именно эти каналы связывают с духом и душой, а каноны красоты, добра – с логосом (Бехтерева, 1994; Бехтерева, 1999; Волченко, 1966; Лосев, 1992).

Что касается воли, то в авиакосмическом полете, она приобретает одно специфическое свойство, суть которого в придании риску умственного, нравственного смысла – выйти за собственные психофизиологические (телесные) пределы.

«В испытательной работе перед обоснованием риска уже стояла, прежде всего, его нравственная целесообразность, объединяющая в себе намного больше понятий, чем просто профессиональная необходимость» (летчик-испытатель Ю. Жучков).

Воля как профессиональное качество несет в себе, подобно духу, трансцендентный смысл свободы. Волевой импульс в полете всегда происходит в интеллектуальном сопровождении, так как «интеллект по своей природе приурочен воле и поэтому приспособлен к ней» (Шопенгауэр, 1997).

К сожалению, эти житейские наблюдения не раскрывают проблему философского понятия образа мира даже в мировоззренческом ключе. А экспериментальная психология слишком предусмотрительно обошла именно духовную составляющую связи внутренних и внешних миров.

Прежде чем изложить выводы конкретных исследований по выявлению образов мира у лиц неземной профессии, попытаюсь в силу своих возможностей обосновать синтез историко-онтологических предпосылок к формированию образа мира в летном труде.

Образ небесного мира, созревающий в практическом сознании человека летающего, восходит к анналам природной познавательной активности. Активность образа мира онтологически представлена практикой Бытия. В том числе и психологическим преобразованием земных условий путем освоения своей человеческой заданности. Практика миросозерцания, видимо, началась с ритуального осознания себя как частицы микрокосмоса, поселенной на земле, как явления, порожденного Вселенной. Существа, обладающие Разумом, стремились к равновесной с природой гармонии, и это было предуготовлено целесообразностью взаимодействия с космосом. Из этого суждения, в моем представлении, следует человеческая сверхданность – способность и потребность не только к выживанию, но и к изменению бытия внутри и вокруг себя. Изменение мира с помощью разума как «прародителя» нравственности (В. Шадриков) эволюционно восходит к вселенскому сознанию, космогоническим полевым субстанциям животворящей материи, изначально поправляющей младочеловеческий рассудок. В этой сентенции я ощущаю поддержку С.Л. Рубинштейна: «Вселенная с появлением человека – это осознанная, осмысленная Вселенная, которая изменяется действиями в ней человека» (Рубинштейн, 1973, с. 330). В самой сути взаимодействия человека со Вселенной воспроизводится духовная связь через включенность человека как субъекта жизни в космос. Все это восходит к концепции Платона: идеальное и материальное – это разные уровни одного и того же бытия. Этим взглядам близки и созвучны идеи К.Э. Циолковского в его космической философии. Он писал:

«Я не только материалист, но и психист, признающий чувствительность вселенной. Это свойство я считаю неотделимым от материи» (Циолковский, 1992, с. 145).

Какой бы смысл имела Вселенная, вопрошал он, если бы не была заполнена органическим разумом, чувствующим миром?

Признание или хотя бы принятие явления трансценденции дает возможность представить системную сторону образа мира в движении к Идеалу, просветляющему путь к Истине через Веру. И, наконец, через признание Истины приобрести свободу. Свобода, которая одухотворяется в полете, противостоит отчуждению от мира небесного (космического), от того мира, который благоволит к ним, раскрывая в них мыслящую сущность – любовь к Небу – и вводит их в образ действий, достойных летно-космической профессии.

Вместе с тем, задумавшись, я подспудно ощущаю, что исторически человеческая практика освоения и преобразования земного мира постепенно утрачивала нужду в образе небесного мира. Неверие как духоборство, как сила черного духа обедняло образ мира.

Нельзя забывать, что именно трансцендентная составляющая образа мира возрождала надежду, которая, по словам Вольтера, была самым драгоценным сокровищем человека. Вспомним, что под бытием многие философы понимали «есть», «было», «будет». И, естественно, человеку в образе мира необходимо было ощущение завтрашнего Дня в более высоком, метафизическом, если хотите мистическом его видении, в истинной связи с тем, кому ты подобен. Образ мира как идея, как акт умственной активности схватывался в бытие путем созерцания и постижения противоположного в единстве (Гегель). А не отсюда ли корни рефлексии, не тонкий ли мир задавал вектор выхода человека за пределы? Это, по‐моему разумению, самая продуктивная психологическая составляющая профессионализма небожителя. И в этом я вижу свою дальнейшую задачу доказательно убедить читателя.

История развития человеческого общества показала, что изменение мира в себе под идеи, смысл которых – в повышении ценности и качества человека, соответствующих космогонической концепции жизни, есть путь более желательный, чем идея бытия как власти над миром.

Психологические истоки образа профессионального мира

«Мир нашей профессии – один из самых приятных на земле».

(Герой России Р. Таскаев)

Для человека летающего психологические истоки и содержание образа профессионального мира начинаются задолго до освоения профессии. Они заложены в мечте. В процессе созревания эгоцентрических мотивов проверить себя на оселке нестандартных действий, на интересе познать недоступное другим «там, за горизонтом», на общественном фантоме героики профессии. Этот зарождающийся дух преодоления себя омывается в волнах пульсирующего интимного тщеславия. Обобщенно можно сказать, человек полета, как правило, личностно предуготовлен к взятию Высоты. В конечном счете все составляющие первоначального образа выполняют функцию отношения к профессии (Завалишина, 2001). Соответственно и профессия как вид человеческого сообщества выражает свое отношение к своему отдельному представителю. Психология профессии людей воздуха, прежде всего, характеризуется своей корпоративностью, регулирующей поведение, в том числе и неписанными законами. Корпоративность носит черты метафизического самочувствия: мне дано увидеть то, что не дано другим, приблизиться и пожить в пространстве тех свобод, которых нет и быть не может в образе мира земного. Корпоративность цементируется, поддерживается, развивается с помощью высокой пробы личностными ценностями: презрением ко лжи, всеобщим поклонением перед мастерами летного дела, уважением к риску, проявлением гражданского мужества во взятии ответственности на себя и добротой в виде радости от успехов других, нетерпением зазнайства, хвастовства, расхлябанности. Трусов не ругают, их просто игнорируют. Традиционное влияние духовного следа предшественников, неистощимый пролонгированный мотив к летанью как смыслу жизни в реализованной мечте. Существует близость биографий пути в небо. Близость настолько выражена, что дает право на констатацию участия в формировании корпоративности «коллективного архетипа сознания».

Вот это специфическое «коллективное сознание», видимо, из-за своей корпоративности не только не подавляет, а скорее наоборот – отшлифовывает индивидуальность и, прежде всего, «Я» при становлении профессионализма.

Как в любой профессии, в том числе и летной, есть специалисты, достигшие высокого уровня мастерства, позволяющего им выполнять задание с требуемым качеством и стабильным результатом, а есть профессионалы. Все эти научные сведения прекрасно представлены в школе Е. Климова и его учеников (Климов, 1995). Однако в летной профессии нередко бывают опасные моменты, когда физика полета в условиях смешанных векторов движения, сменных знаков гравитации, особых психических состояний сознания требует выхода за пределы предписанного стереотипа мышления и навыков. Специалист в этом случае ощущает свою неготовность, прежде всего, как человек. Чтобы более четко донести эту мысль до читателя, приведу пример самочувствия летчика при выполнении фигур высшего пилотажа, сопровождающихся «увеличением веса тела» в 9–10 раз (перегрузкой G_z + 10 ед.).

«Я единственно могу сказать, что если на этой перегрузке, видя усилием воли и «игольчатым зрением» только один прибор или даже его часть, мой мозг работал на 33%, то я о себе был бы очень высокого мнения. К концу десятой секунды режима неимоверно возрастало желание просто выжить, удержать стрелку акселерометра, окруженную ореолом черного тумана, на заданном делении. Все остальное – действительно чувство времени и пространства, не больше» (Ю. Жучков).

Специфичность летно-космического труда в том, что мастерство достигается только лишь с помощью расширения границ риска, увеличения степени свобод принятий решений, готовности к выбору автономных незаурядных решений. Отсюда проистекает интимный психологический процесс взаимообогащения профессиональной и человеческой надежности. Именно индивидуально характерологическая составляющая образа профессионала органически вплетена в систему регуляции нравственных поступков: сохранения жизни пассажира, летательного аппарата и вообще всех находящихся под крылом самолета. И здесь очень важно подчеркнуть, что мотивом к нравственной организации поступков выступает не столько профессиональный долг, юридическая ответственность, страх наказания и потери профессии, сколько духовная субстанция в виде доверия, которое люди оказали тебе в полете. «Я» и «Ты» в духовных слоях сознания осуществляют прорыв к самоочищению «Я». Так духовная культура входит в структуру психического образа профессионала, регулируя уровень самосознания, саморазвития, самосовершенствования. Таким образом, состояние духа, образно говоря, есть подъемная сила надежности профессионала, которая преобразует знания в действия, а поведение – в поступки. Обобщая краткую характеристику психологии профессионализма, выделим наиболее существенное. Ведущими профессиональными качествами выступают интеллект, духовный мир нравственных потенций. Прекрасно выразил свое отношение к профессионализму заслуженный летчик-испытатель СССР, Герой России А. Квочур:

«Мера каждому – профессионализм».

Рассмотрим наиболее сложные проблемы взаимодействия Вселенной с психикой человека летающего, с содержательной стороной реконструкции образа мира земного в мир небесный. Всмотримся в особый образ мира человека, впустившего Небо в душу.

«Для меня Авиация,– написал мне летчик А. Зизико,– это проявление жизни Неба во мне».

Вот как неожиданно отозвалась мысль А.Н. Леонтьева о том, что чувственная ткань сознания есть предтеча смысла.

Жизнь в Небе характеризуется яркостью индивидуальных переживаний и чувствований, в генезе которых просматривается сам феномен соприкосновения с Вселенной на уровне информационного общения. Смысловые образования летчиков проявляются в слиянии его души «с душой» самолета в процессе объединения с пространством Вселенной, в котором проносятся на огромной скорости разумность, красота, провидческий смысл жизни.

«Я ощутил радость полета, радость свободного движения в трехмерной системе координат – движение не на плоскости, а в Пространстве» (А. Гарнаев).

Глубоко мыслили философы, определяя пространство, не столько как материальную субстанцию, сколько «нечто существующее в духе, т.е. в нашем интеллекте».

В полете источником информационного смыслового общения человека с новым, физически опасным, загадочно-волнующим миром является – красота. Именно красота на психологическом уровне рефлексивного сознания трансформируется во всепоглощающую любовь к свободе жить среди никогда ранее не виданных красот Вселенной, да еще в третьем измерении. Для летчика там, в небе, два образа мира: мир профессиональный для обслуживания задач профессии и мир высших чувств общения с красотой неба и земли.

«За 20 лет полетов,– писал летчик П. Кириченко,– тысячи раз видишь облака, и они всегда были другие, новые. Иногда они напоминали города, лица людей, птиц и самолеты. Мы уже были потеряны для земли. Разве не для того рождается человек, чтобы увидеть красоты мира? Человек, ежедневно отрывающийся от земли, неизбежно обретает чувство беспредельности мира, его мышление переходит в экстремальный режим: сверхзоркости и мгновенной ответственности. Летчики – они не случайные люди на земле. Если человек хотел понять что-то в этом мире, то небо самое подходящее место» (Кондауров, 2000, с. 156).

Надо полагать, что духовная сила человека летающего в отличие от его состояния в статусе «пешехода» состоит в том, что в образе мира небесного он начинает себя идентифицировать с нерукотворным миром.

В полете подсознание придает человеку идентичность с природными явлениями.

 
Бессрочен он – билет летанья, А состояние души
Идет с анналов мирозданья.
Ты разбудить ее спеши.
За гранью – грань,
Паренья сон,
А в небе он,
Души летающий закон.
 

(Летчик Ю. Жучков)

Само по себе восприятие красоты, ее эмоциональное воздействие на эстетические чувства не новы, важнее другое – небесные красоты в их мистическом воображении формировали душевные порывы этического порядка. Процитирую некоторые высказывания летчиков.

Исключительно проникновенно описывает свой образ измененного мира Земли с высоты птичьего полета Герой России В.П. Колошенко.

«…Как жаль, что тех красот, которые видим мы, не видят многие земляне. Как много такие люди недополучают от жизни. Не могут представить жизнь без восторженной любви к природе, ко всем ее разновидностям, ко всему живому, а также считающимся неживыми, неодушевленными – Земле, горам, вулканам, рекам, морям, небу, звездам, галактикам. Увидев небесную красоту нерукотворного мира, проникся мыслью о том, что, видимо, человек, не понимающий и не умеющий любить Природу, теряет значительную часть того, что мы понимаем под словами “человеческое счастье”. Теряет часть того, что порождает в нас доброту. Меня посетило откровение: чудесность мирозданья делает нас участливыми ко всему живому на земле» (Колошенко, 2000, с. 156–157).

Как глубоко, органично практическое сознание сливается с научным: человек и природа принадлежат одному онтологическому классу (Акименков, 2002; Бехтерева, 1999; Севастьянов, 1979).

Удивительно, что красота, будучи эстетической категорией, напрямую включена в этическое поле личности. Опыт жизни «на небесах» показал, что красота выступает буфером против последствий стресса, придавая воле чувствительный импульс радости и наслаждения, уравновешивает духовное состояние. Все высказывания, оценки, откровения летчиков о полиморфичности красоты нерукотворного мира, отраженного и представленного в духовно-бытийных слоях сознания, невероятно близки к размышлениям С.Н. Булгакова.

«В неверии человечества не умерли, а только замерли религиозные силы. Это доказывает эстетический интерес и чувство служения красоте. В восприятии красоты человек дышит божественным, хотя бы он головой его отрицал» (Булгаков, 1989).

Не могу не процитировать летчика В.В. Решетникова о том, что после возвращения с боевого задания (бомбежки Берлина, 1941 г.), где он вступил в бой с ощетинившимися зенитками, вероятность выжить составляла мизерный шанс. Экипаж возвращается домой на израненном самолете. И какое же переживание испытывает летчик Решетников?

«Полная луна в ту пору так ярко освещала ночную землю, что трудно было побороть соблазн приблизиться к земле, пройтись над тихими степями, речкой, рощами, залитыми мерцающим зеленоватым светом, бросающим на землю глубокие тени, как у Куинджи. Казалось, будто и нет на свете человеческих страданий, а есть тихий покой, где никто никого не потревожит и где жизнь плывет в доброте и разуме» (Решетников, 1996, с. 31).

В беседе со мной Герой Советского Союза Решетников пояснил, что именно необычные видения живой Земли независимо от воли и мировоззрения пробуждали совершенно необычное ощущение активных воздействий кого-то более мощного, как бы дарящего эту радость от увиденной красоты, как знак благодарности за преодоление страха смерти в праведном бою.

И это все по крупицам входит в новый образный мир, привнесенный полетом как особого рода бытием. Обращаю внимание на активное участие рефлексивного сознания, очищающего тонкий мир от предметности. Возможно, я вольно интерпретирую мысли физиков, но меня они убеждают в том, что Вселенная существенно обновляет, насыщает, окрыляет эмоционально-умственное сознание человека через воздействие своих торсионных полей (Волченко, 1966). Не отсюда ли проистекает мотив поэтических размышлений космонавта-исследователя С. Кричевского.

 
У пилота Душа не живет без Полета,
Это – путь через Небо на Землю, с Земли,
Очищенье – мечта-наслажденье-работа,
Память птицы в крови ввысь подняться велит.
 

Завидую, что так кратко и емко можно выразить суть образа профессионального мира, представленного рефлексивным сознанием.

Подводя итог сказанному, попытаемся получить некий сухой остаток научного виденья из того, о чем нам поведали души летающих братьев. Прежде всего, пожалуй, можно констатировать, что психология духа профессионала имеет в себе нравственно-созидательный потенциал собственного достоинства личности. Становится почти очевидным, что единение материального и идеального бытия реализуется в значимости и смысле отбираемых ценностей. Единицей поведения выступает познавательная проба, как дар природы «выходить познающему из себя» (П. Флоренский). Надо полагать, что приобретение и освоение свободы духа кристаллизируют способности к схватыванию значимости смыслов в индивидуальном сознании. Духовное сознание формирует более емкий дифференциал событий и явлений, позволяющий предугадывать опасность и порождать инсайтную предуготовленность к действиям. В этом я вижу подтверждение тонкой мысли В.П. Зинченко: «Смысл выражает укорененность сознания в бытии человека». В экспериментальных исследованиях надежности действий профессионалов в опасных ситуациях мы совместно с Н.Д. Заваловой, Б.Ф. Ломовым обнаружили, что ведущим фактором целостного образа действий является предшествующая созидательная жизнь. В аварийных ситуациях с реальной угрозой жизни инстинкты «убегания» от опасности оттесняют психический процесс воспроизводства знаний, т.е. блокируют репродуктивное мышление. Вступают в силу пробуждающиеся потенции, ведающие эвристическим мышлением. Именно образы эвристического предвидения, обеспечивая переход с предметной информационной среды на абстрактный уровень анализа, создавали спасительное озарение. И ведает этим всем духовная составляющая сознания. Особая ценность исследований поведения человека в управляемом натурном эксперименте при моделировании отказов техники в полете позволила выявить феномен природного высвечивания способности выхода за пределы психофизиологических возможностей, а самое главное то, как человечность просветляет природное. Базовое свойство надежности все же в жизнестойкости, в смыслообразующей стойкости настроений в свободе. Кажущееся безмолвие неба, покидающее тебя в опасной ситуации, на самом деле взывает к жизни весь мир рефлексивного сознания, именно в нем вызревает духовная самость человека. Это проявляется в переживаниях страха, но не как инстинктивного испуга, а как социального продукта живой этики. Страх перед реальной угрозой наиболее целенаправленно мобилизует психические резервы. Я имею в виду энергетику нравственных императивов как сущее в человеке. В рефлексивном сознании «варится» сжатая пружина самосознания стыда, бессилия и будоражащий душу камертон вопроса: чего ты стоишь? Подкреплю сказанное нравственным императивом летчика А. Зизико.

«Летное дело чистит наше нутро. В духе несется к нам готовое наперед решение ценой своей жизни спасти людей от падающего вместе с тобой самолета – отвернуть, довернуть, дотянуть».

В этой связи лишь замечу: авиационная практика 1994–2001 гг. показала, что в случае подмены цели полета выхолощенной прагматикой обогащения возникает угроза жизни всем. Достаточно сказать, что на чартерных рейсах произошло за это время более 30(!) катастроф, их причина – в извращенном сознании образа мира профессионала. Отсюда проецирую и на себя нашу ответственность за необразованность «полу-сильных мира сего», взявшись управлять людьми авиации. Земными мерками наживы и ценности выгоды обеспечить безопасность жизни в полете недостижимо. Эту простую мысль горько выразил заслуженный штурман СССР, Герой России Л.С. Попов:

«Чего же остается ждать от сегодняшнего целенаправленного разрушения авиации халифами на час под лживыми знаменами коммерции – только мертвых деревьев, да дикого поля» (Пономаренко, 1992, с. 217).

Научная авиационно-космическая психология достаточно наработала, чтобы императивно утверждать: человек летающий отобран природой, пробужден духом, социально предназначен быть созидательным. Он обречен и обручен Небом, любовью к полетам. Он на земле лишь существует, а живет в Небе (Г. Береговой). Хотелось бы надеяться, что научное обоснование продуктивности такого катехизиса и есть сверхзадача для научной психологии – придать ему универсальный смысл для человека любой профессии. Да пусть пребывает в сем образ мира профессионала.

Антропокосмическое проявление духа в образе мира небесного

Ранее авиационные психологи школы С.Г. Геллерштейна, К.К. Платонова, Ф.Д. Горбова, Н.Д. Заваловой, В.А. Попова установили содержание личностного смысла летчика в Пространстве и Времени полета. И отнесли этот феномен к регулирующей функции образа полета. В данном случае я остановлюсь лишь на своеобразном психодуховном исследовании, в результате которого удалось лишь приблизиться к пониманию тонкого мира образа интуитивных и измененных форм сознания.

В космической психологии он более всего представлен в работах Ф. Д. Горбова,Б. Алякринского, В.И. Мясникова, М.А. Новикова, В. Г. Мышкиной, В. Лебедева, О.Н. Кузнецова, В. Богдашевского, О. Жданова, И.Б. Соловьевой, В. Пономаревой и др. Могу отослать читателя к обобщающим работам последнего времени (Проблема психической астенизации в длительном космическом полете, 2000). От себя могу сказать, что учеными в области космической психологии установлены новые феномены-признаки публичного одиночества, нарушения схемы тела, содержательный набор признаков фобий, аутизма, межличностных конфликтов, пространственных дезориентаций, дисгармонических психических состояний. По мнению психологов, личность в космическом полете первоначально проявлялась не в поведении, не в поступке и даже не в слове. Она проявлялась в континууме психических состояний в виде переживания себя в образе нового мира чувств и ожиданий. Психологам, использующим данные исследований второго «Я» образа мира в космическом пространстве, удалось выявить его формы причастности к Вселенной и сформировать новые «функциональные органы», которые в полете превращали фрустрационные состояния в психологическую готовность. По мнению В.П. Зинченко, психологическое состояние готовности «несет энергетический заряд, который не рассеивается в действиях и в деятельности, а прирастает по мере их осуществления» (Зинченко, 1997, с. 76). Угроза в контексте психологической подготовки придает характеру небожителя черту преодоления как профессионально важное качество. В космических полетах было установлено, что иррациональный вектор знаний гибко, инсайтно надстраивает истинно резервные силы для психологического превращения всего неясного, темного и холодного в знаемое и преодолимое. Многочисленные инсайтные решения в работе космонавтов убеждают в правоте тех, кто идет к идее происхождения психического в глубинах космического мирозданья и ее информационного обеспечения через интуитивные каналы. С мировоззренческой точки зрения космические полеты дали не просто прибавку к образу мира, а прибавку к сущему в человеке. Космонавт-исследователь, дублер В.Терешковой, летчик-инженер В. Пономарева выразила это психологически точно:

«Земля у нас одна, одна на всех – вот что донесли до нашего сознания первые люди, побывавшие в космосе» (Пономарева, 2002).

Не отсюда ли берет начало ощущение причастности связей к другим мирам в едином разумном поле Вселенной. Классики говорили: «Дух – это не быт, а бытие». Однако в моем образе мира дух – это ведь не обязательно «не от мира сего». Человеческий дух – это реальный опыт психического состояния, возникающий не столько в результате прагматических действий, сколько в процессе достижения смысла своей деятельности. Само понятие смысла включает цель познать себя, а это и есть духовная работа. Как было сказано выше, для человека летающего смысл не только в процессуальном труде по управлению летательным аппаратом, но и в самом процессе полета как общения с небесами. Именно там небо открывает ему смысл особой роли свободы, причастности к Вселенной.

«В моем сознании полеты обострили грань между добром и злом. Авиация стала сродни религии при мировосприятии» (заслуженный летчик-испытатель СССР В. Смирнов).

«Только в полете хорошо ощутил цену жизни и, главное, смысл своей жизни-профессии» (Н. Григорьев).

«Авиация дала духовную закалку, помогла сформулировать совестливость» (заслуженный летчик-испытатель СССР В. Селиванов).

«Капелька моей жизни в небесном мирозданьи поддерживается извне. Я не активный верующий. Бог не дал мне научиться этому. Но в полете я постепенно все больше задумывался над бесконечностью, о Времени без начала и конца, об этой вечности Творца. Я впервые говорю это вслух, что-то все-таки есть в этом» (летчик-испытатель Ю. Шеффер).

«Твердо убедился, что небо облагораживает и, в частности, изменяет отношение к Земле. Каждый раз удивляешься ее красоте, щедрости, долготерпению к людям» (А. Синицын).

Как видим, духовность есть реальность, представленная в их жизненном и профессиональном опыте. Приведенное не есть цитаты, скорее, это частица приоткрывшейся души, где искренность в отношении к другим подана в достойной чистоте.

Хочу обратить внимание читателя на семантику языка, на его душевную емкость, мыслящую энергетику. Изучая десятки сотен текстов ответов на анкеты, интервью, с глубокой благодарностью вспоминал о том, что «сущность человека покоится в языке. Нет, не тленны мысли Гумбольдта о том, что сам язык есть …вечно обусловленная работа духа. Не менее глубокая мысль М. Хайдеггера, раскрывающая путь Гумбольдта к языку как стремление в единой картине представить совокупность духовно-исторического развития человечества в его цельности и в его всегдашней индивидуальности.

Вот почему в цитируемых оценках образа мира, представленного профессией, есть след истории культуры познающего мир, причем не только земной. В подтверждении сказанного вслушаемся в звучащий смысл того образного мира, который вызывает духовный отклик возвышенного состояния.

«Духовный подъем, состояние возвышенности представляло возвышение над собой» (заслуженный военный летчик В. Андреев).

«После серой облачности впереди голубой простор неба, яркое солнце, сердце готово было петь» (А. Сульянов).

«Всегда ощущаю возвышенную радость от красиво выполненного полета. Красиво слетать очень трудно, ибо надо сдержать себя и все сделать по программе» (летчик гражданской авиации А. Пчелинов).

«Испытывал возвышенное состояние от красоты земли и неба. Очень нравилось лавировать между башнями облаков, слегка касаясь их, как бы ложась на белоснежные пуховые шапки» (В. Селиванов).

В этих высказываниях уделено внимание состояниям возвышенности, одухотворенности. Безусловно, важно понять, в чем проявляется содержание «небесного образа», в чем его специфичность.