Kitabı oxu: «Штормовой предел»

Name: Штормовой предел
Author: Владимир Шигин
ISBN: 978-5-4484-8774-3

Şrift:

Сайт издательства www.veche.ru

Об авторе

Шигин Владимир Виленович родился 12 марта 1958 года в Севастополе в семье офицера ВМФ. Моряк в пятом поколении. Детство провел в Севастополе и в гарнизонах Северного флота (Полярный, Западная Лица, Гремиха). После окончания средней школы работал слесарем механосборочных работ на машиностроительном заводе, служил матросом на Балтийском флоте. После окончания в 1981 году Киевского высшего военно-морского политического училища продолжил службу на Балтийском флоте заместителем командира малого противолодочного корабля и заместителем командира дивизиона тральщиков 118-й бригады кораблей охраны водного района в Лиепае. Участник маневров «Запад-81» и 8 боевых служб. В 1991 году окончил научно-педагогический факультет (по специализации политическая история СССР) Военно-политической академии им. В.И. Ленина. С 1991 по 1996 год занимал должность заместителя начальника пресс-группы (пресс-центра) главнокомандующего ВМФ Российской Федерации.

С 1996 года по настоящее время редактор отдела литературы и истории, а также член редколлегии журнала Министерства обороны Российской Федерации «Морской сборник». Капитан 1-го ранга (1998 г.).

С 1995 года член Союза писателей России. С 2011 года ведущий редактор военно-художественной студии писателей Центрального дома Российской армии имени М.В. Фрунзе Министерства обороны РФ. С 2013 года секретарь Союза писателей России. Член редколлегии журнала «Мужская работа».

На сегодняшний день В.В. Шигиным написано и опубликовано более 70 книг, посвященных военной истории России и ее военно-морского флота.

Настоящий роман В.В. Шигина «Штормовой предел» создавался автором около сорока лет. Автор начал интересоваться биографией главного героя романа – капитана 1-го ранга В.Н. Миклухо-Маклая, служа офицером на кораблях Балтийского флота, и с тех пор по крупицам собирал сведения о жизни и службе своего будущего героя. Немало времени пришлось провести в архивах, музеях и библиотеках.

В романе «Штормовой предел» автор впервые рассказал читателям историю дружбы и подвигов двух братьев – знаменитого ученого-этнографа и путешественника Николая Николаевича Миклухо-Маклая и героя русского флота Владимира Николаевича Миклухо-Маклая. Их судьба сложилась по-разному, но оба до последнего дыхания остались преданы России.

В 2008 году В.В. Шигину было присвоено почетное звание «Заслуженный работник культуры Российской Федерации».

В.В. Шигин является лауреатом целого ряда литературных премий: Международной литературной премии им. В. Пикуля (1994), Всероссийской литературной премии Союза писателей России им. Александра Невского (2011), литературной премии Всемирного русского собора, Патриархата и Союза писателей России им. Святого адмирала Федора Ушакова (2012), Всероссийской литературной премии "Имперская культура" (2014), Всероссийской литературной премии военно-промышленного комплекса "Щит и меч Отечества" (2015), литературной премии г. Севастополь имени Л.Н. Толстого (1915) и литературной премии Московской области имени Михаила Пришвина (2018).

Избранная библиография

«Герои русского парусного флота» (2011), сборник повестей

«Битва за Балтику» (2011), роман

«Дело “Памяти Азова”» (2011), сборник повестей

«Черноморский набат» (2012), роман

«Штурм Корфу» (2012), роман

«Отсеки в огне» (2012), сборник повестей

«Семь футов под килем» (2012), исторический сборник

«Последние герои империи» (2013), исторический сборник

«Лжегерои русского флота» (2014), сборник повестей

«Страсти по адмиралу Кетлинскому» (2014), исторический роман

«Гангут» (2014), исторический роман

«Штурм Корфу» (2015), исторический роман

«Наваринское сражение. Битва трех адмиралов» (2016), исторический роман

«Гром Синопа» (2016), исторический роман

«Битва за Адриатику» (2016), исторический роман

«Афонское сражение» (2016), исторический роман

«Последняя кровь первой революции» (2017), исторические повести

«Сирийский экспресс» (2018), приключенческий роман

«У врат Царьграда» (2018), исторический роман

15 мая 1905 года – одна из самых горьких и трагических дат в истории российского флота: в тот день у скал Цусимы были разгромлены японцами 2-я и 3-я Тихоокеанские эскадры, олицетворявшие военно-морскую мощь России. Там, в кровавой круговерти сражения как никогда проверялись мужество и долг, отвага и честь. Среди тех, кто обессмертил свое имя, был и капитан 1-го ранга Владимир Николаевич Миклуха (сейчас его также принято называть Миклухо) – командир броненосца «Адмирал Ушаков». Цусимский бой стал для него, как и для многих тысяч других русских моряков, последним. Командир «Адмирала Ушакова» предпочел смерть позору плена. На флагах его гибнущего корабля до самой последней минуты развевался флажный сигнал «Погибаю, но не сдаюсь!»

Глава первая
Первый шаг к морю

Дождливым осенним днем 1868 года вдова отставного инженер-капитана Екатерина Семеновна Миклуха везла сына Владимира, с малолетства мечтавшего стать моряком, в Санкт-Петербург сдавать экзамены в Морское училище. Так как влиятельных друзей или выгодных знакомств в столице у нее не было, рассчитывать Владимиру нужно было только на себя.

Финляндский пароходик по Неве быстро домчал до Васильевского острова, к пристани против Морского училища, огромное здание которого выходило на набережную между 11-й и 12-й линиями Васильевского острова и тянулось еще далеко по этим линиям. Войдя в подъезд парадного входа, мать с сыном поднялись по широкой лестнице и вошли в классный коридор с бесконечным числом дверей. В приемной они сдали документы и получили распорядок экзаменов. Вокруг сновали другие родители со своими отпрысками, шумели и толкались.

Через день начались, собственно, и сами экзамены. Волновался Владимир ужасно, чувствовал, что познания его в науках не слишком обширны и тверды, а между тем требования для поступления в Морское училище были серьезные. Следовало знать все предметы в объеме трех классов кадетских корпусов, а по математике – четырех классов классической гимназии. Кроме того, экзамен был конкурсный. Первым делом всех экзаменовали письменно, по русскому языку и математике. Все было обставлено торжественно: среди громадного зала стояли ряды парт – длинных столов, впереди них кафедра преподавателя, а кругом стулья и кресла для родителей и родственников экзаменующихся.

Сотню мальчиков рассадили по алфавиту по партам. На кафедру поднялся преподаватель русского языка в вицмундире учебного ведомства и после краткого пояснения, где экзаменующимся написать свою фамилию и номер парты, начал диктовку. После диктовки прочел отрывок из рассказа М.Ю. Лермонтова «Белла» для изложения его своими словами. Время пролетело быстро, и Владимир даже не заметил, как диктовку окончили.

Затем после короткого перерыва начался экзамен по арифметике и алгебре. Всех разбили на две смены и раздали задачи. Задачи были нетрудные, но от волнения Миклухе было тяжело собраться с мыслями, и цифры путались. Тройное правило, пропорции, корни квадратные, уравнения с одним и двумя неизвестными – все это угрожало перепутаться и положительно выйти из повиновения. При этом решать задачи он закончил одним из первых и, хотя чувствовал, что решил не совсем правильно, перерешивать побоялся, чтобы не вышло еще хуже.

На этом первый день экзаменов закончился. После экзаменов мальчики повеселели и оживленно делились между собой впечатлениями, сверяли ответы и утешались, что авось до удовлетворительного балла дотянут. Другие сидели пригорюнившись, так как уже понимали, что провалились.

Около Миклухи оказались сразу три мальчика. Познакомились. Один – Коля Суханов, второй – Коля Юнг, третий – Петя Серебренников.

– Давай держаться вместе! – предложил Суханов – Вместе-то повеселее!

– К тому же если поступим, то и драться сподручней с другими! – добавил Серебренников.

В том, что драться обязательно придется, почему-то никто не сомневался.

– Эх, кабы еще поступить! – резюмировал Миклуха.

Все четверо сразу погрустнели, так как главные трудности были еще впереди.

Последующие экзамены, проходившие в более скромной обстановке – в классах, несмотря на пробелы Миклухи в подготовке, прошли благополучно. После сдачи последнего экзамена объявили отметки. По набранным баллам Миклуха в училище прошел, поэтому передать его ликование просто невозможно. Как оказалось, необходимое количество баллов набрали и все трое его знакомцев – Суханов, Юнг и Серебренников. От этого было радостно вдвойне.

– Теперь уж точно надо держаться вместе, мы же теперь кадеты! – протянул вперед руку Юнг. – Помните, как у мушкетеров: «Один за всех и все за одного!»

Миклуха от слов таких даже зажмурился. Еще бы – теперь он не просто мальчик, а кадет 4-й роты Морского училища!

Суханов, Серебренников и Миклуха соединили свои руки, повторив вслед за Юнгом:

– Один за всех и все за одного!

После экзаменов еще пару недель будущие кадеты провели дома, так как учебный год в Морском училище начинался в середине сентября. После торжественного молебна в столовом зале директор Морского училища капитан 1-го ранга Епанчин поздоровался с ротами воспитанников и отдельно приветствовал разношерстную толпу новичков.

После роспуска строя новички почувствовали себя свободно, даже начали острить по поводу немного кривых ног одного дежурного офицера, прозвав его «циркулем».

Затем маленьких кадетов выстраивали во фронт по ранжиру и распределяли номера коек, шкафов, конторок и т. д. Как только все это закончилось, начались шум, беготня, а кое-где и драки.

Так, в коридоре на Петю Серебренникова неожиданно налетел кадет старшей роты:

– Ты почему, тина подкильная, старшим дорогу не уступаешь?!

И сразу кулаком в грудь. От неожиданности Серебренников едва не упал. Но не успел он сообразить о сдаче, как на нахального старшеклассника налетел Миклуха. Двух точных ударов хватило, чтобы задира отступил.

– Ну, ладно еще посчитаемся! – крикнул он своим обидчикам. – Так каждый может, двое на одного!

– Нас не двое, а трое! – поправил его подбежавший Суханов.

– Четверо! – кричал, подбегая, запыхавшийся Юнг.

После этого старший кадет не стал продолжать дискуссию и ретировался.

– Теперь он нас будет вылавливать поодиночке! – вздохнул Серебренников.

– Пусть только попробует! Живо рога обломаем! – разошелся почувствовавший вкус первой победы Миклуха. – Будем стоять один за другого, нипочем не отловит! Мы же все за одного!

В детстве Миклуха был очень драчлив, не спускал обид мальчикам старше себя и часто приходил домой сам избитый и изодранный. Не раз будет драться он потом и в училище, причем не столько за себя, сколько отстаивая более слабых.

Для классных занятий новеньких разделили на пять отделений. Здесь мальчишкам снова повезло. Все они попали в одно отделение, чему, разумеется, были очень рады. Затем настало время переодевания новичков: пригонка шинелей, брюк, голландок, фуражек… Правда, шинели, как и голландки, выдали пока без погон, а фуражки – без кокард и ленточек, так что кадеты напоминали арестантов, чему внешне потешались, хотя в душе каждому было все же обидно. В таком виде новичкам предстояло ходить до училищного праздника, который был назначен на 6 ноября. Сразу же началось усиленное обучение отданию чести – проходя и становясь во фронт. Для этого были приглашены унтер-офицеры лейб-гвардии Финляндского полка, которые усердно обучали малышей военной выправке.

Как обычно принято в мальчишеской среде, вскоре все кадеты обрели свои клички. Полный и неторопливый Леня Добротворский стал Слоном, подвижный и нервный Коля Суханов – Егозой, Юнга за остзейское происхождение окрестили Бароном, а Серебренникова – Гусем за важный и величественный вид, который он любил себе придавать. Что касается Миклухи, то за огненный цвет волос друзья звали его просто Рыжим.

При всей своей начитанности у Миклухи был серьезный недостаток – чрезвычайная вспыльчивость. Бывало, вспыхнет, наговорит все что думает прямо в лицо, а потом остынет и мучается тем, что зря обидел. При этом он был отходчив и незлопамятен. Друзья так и говорили:

– Наш Рыжий, что спичка: вспыхнет на мгновение ярким пламенем, а потом дымит и кается!

Разумеется, излишняя горячность не раз сыграла Миклухе плохую службу и в училище, и в дальнейшем во все годы службы. Но что говорить, характер не переделать! Хорошо, когда начальники и окружающие понимали эту особенность характера Миклухи, хуже было, когда не понимали…

В овеянном традициями и историей училище Миклуху поражало многое. Прежде всего, величественным было само здание, с огромной столовой и просторными светлыми ротными помещениями.

А чего стоили картины морских сражений в картинной галерее, знаменитый бриг «Наварин» в столовой и зеркальное окно, выложенное мрамором… Маленькие кадеты, как губки, впитывали традиции старого Морского корпуса, его легенды и предания. Об этом сразу же позаботились их старшие товарищи. Вскоре каждый из первокурсников уже знал наизусть знаменитую «Золотую книгу», увековечивающую традиции корпуса:

Прислала нам царица
На праздник сто гусей,
С тех пор в роду традиция
Хранит обычай сей!

Речь в «Золотой книге» шла о щедром подарке царицы Анны Иоанновны Морскому корпусу. С тех пор каждый год в честь корпусного праздника в день Павла Исповедника, 6 ноября, в меню неизменно входил жареный гусь.

Просветили старшие младших и насчет самых страшных легенд: якобы по ночам в училище блуждает тень некой «Белой Дамы», суля тем, кто ее видел, беду и несчастье, а также о замурованном гардемарине, который еще во времена декабристов предал товарищей, после чего бесследно исчез и был найден только много лет спустя во время ремонта в виде истлевшего скелета в стене Компасного зала. Согласно другому варианту легенды предавший друзей гардемарин в ту же ночь покончил с собой, и, по преданию, его призрак ежегодно, накануне 6 ноября, бродил по чердаку над Столовым залом. Столовый зал поражал своей величиной. Потолок в нем держался на мощных якорных цепях, прикрепленных к стенам. В лепнине Столового зала доминировал герб Морского корпуса: чёрный двуглавый орел с распростёртыми крыльями. На головах орла – короны, на груди красный щит с золотой шпагой, а под шпагой крестообразно – золотые руль и градшток. Вокруг щита – голубая лента, высочайше пожалованная. Лапами же орёл держится за якоря.

Особенно нравились Миклухе длинные коридоры, по которым приходилось много раз в сутки нестись в классы. Самым длинным и прямым был классный коридор, пересеченный посередине совершенно круглым Компасным залом. Пол этого зала представляет собой картушку компаса с нанесенными румбами и замечателен тем, что, когда кадетов выгоняли из классов за плохое поведение, их ставили на эти румбы до окончания данного урока. Легендами был овеян и Звериный коридор, на стенах которого висели деревянные кормовые украшения кораблей с изображением зверей. Особой любовью у кадетов пользовалась фигура зубра. Существовало поверье: если, идя на экзамен, дотронешься до его яичек, тебя ждет удача.

Что касается мамы, то она, как все мамы, больше всего переживала, сыт ли ее отпрыск. Но кормили в училище преотлично. Каждый день кадеты получали к завтраку или обеду рубленые котлеты или зажаренное кусками мясо и на третье блюдо вкусные пирожные, нередко служившие предметом мены или расплаты за какие-нибудь услуги. Сервировка была вообще особенная: накрахмаленные скатерти и салфетки, серебряные вилки и ножи. Даже квас подавался в больших серебряных кубках по одному на каждый конец стола.

Уроки начинались в восемь с четвертью утра, и потому будили около семи. Утреннее вставание было самым неприятным моментом: в спальнях еще только затапливали печи, зимой было совершенно темно, когда раздавались резкие звуки горна, игравшего «побудку». Через пять минут появлялся уже дежурный офицер, а за ним дежурный унтер-офицер и фельдфебель роты. В первый раз, обходя спальни, они только покрикивали. Особенно ленивые делали вид, что встают, но, как только должностные лица проходили, они опять заваливались. Через десять минут начинался второй обход, и тут уже спящим приходилось хуже – с них сдергивали одеяла, а кто и после этого оставался на кроватях, тех записывали и наказывали. Затем начиналась гимнастика, а без четверти восемь шли пить чай с французской булкой. Ровно в восемь возвращались в роты и отправлялись по классам. Миклуха, будучи живым и подвижным, в непривычной для него среде освоился довольно быстро и уже через месяц-другой стал заводилой во многих шалостях. Рыжие вихры его мелькали то тут, то там. Шалости и проказы, однако, не мешали Миклухе хорошо учиться и держать первенство по многим предметам.

* * *

Основателем рода Миклухи считали прапрадеда Владимира – казачьего сотника Степана Миклуху. Но родословную свою знали и далее. Согласно семейным легендам прадедом Степана был некий Охрим Макуха – куренной атаман запорожцев и сподвижник Богдана Хмельницкого. Именно на основе преданий о нем Гоголь создал образ Тараса Бульбы. В своей повести писатель использовал слова, которые Миклухи передавали из поколения в поколение. Когда Охрим собственноручно казнил своего среднего сына за предательство и смерть младшего, он, якобы, действительно сказал: «Нет уз святее товарищества! Отец любит свое дитя, мать любит свое дитя, дитя любит отца и мать. Но это не то, братцы: любит и зверь свое дитя. Но породниться родством по душе, а не по крови может один только человек».

Легендарный Охрим был гордостью рода Миклух. Еще до гимназии будущий путешественник Николай Маклай вместе с младшей сестрой Ольгой создали два небольших альбома иллюстраций к произведениям Гоголя. Володя же рисовал только море и корабли…

Еще одной легендой рода был Степан Макуха, отличившийся в штурме турецкой крепости Очаков в 1788 году. За храбрость в бою был он пожалован в дворянство самим князем Потемкиным.

Получив дворянство, Степан изменил фамилию Макуха на более благозвучную – Миклуха.

О происхождении второй составляющей фамилии – Маклай в точности неизвестно. По одной из легенд она принадлежала еще одному легендарному пращуру с шотландскими корнями, согласно другой версии (более прозаической) оно произошло от прозвища «Махлай», которое носил в юности все тот же Степан Макуха. Так его прозвали за характерную внешность. «Махлай» означает «вислоухий», или, по другой версии, «недотепа». Также высказывается предположение, что семейное прозвище «Махлай» может быть видоизмененной формой слова «малахай» (треух, шапка-ушанка).

Что касается отца нашего героя, то в юные годы Николай Ильич (сын участника войны 1812 года) остался сиротой, поэтому во время учебы в Нежинском лицее ему приходилось зарабатывать на еду частными уроками. Лицей он окончил с отличием и мечтал получить высшее техническое образование. Для этого нужно было ехать в Петербург, но денег на дорогу не было, и он пошел пешком. В Петербурге ему повезло: голодного, грязного, без копейки в кармане, его встретил на улице известный писатель Алексей Константинович Толстой, который в детстве жил в Нежине, и ему были хорошо знакомы вышитая сорочка и картуз Нежинского лицея. Он помог парню поступить в Институт корпуса инженеров путей сообщений, снял для него квартиру. Позже Алексей Толстой познакомил своего подопечного с Некрасовым и Герценом. Николай Ильич сделал хорошую карьеру, дослужившись до директора Николаевского (ныне Московского) вокзала в Петербурге. Но погорел на благотворительности, отправив некую сумму ссыльному Тарасу Шевченко, что было строжайше запрещено. Поступок директора вокзала был сочтен за демарш, после чего Николай Ильич был снят с должности и отправлен в отставку. Там он захандрил и вскорости умер.

Перед смертью отец подозвал к себе пятерых детей и каждому дал последнее напутствие. Что касается Владимира, то ему Николай Ильич сказал так:

– Коль решаешься стать защитником отечества, надобно постоянно помнить, что честь превыше всего. Пускай оружие в твоих руках служит доблести и славе, остальное – приложится.

В жилах матери – Екатерины Семеновны Беккер – текла кровь поляков и немцев. Ее отец приехал в Россию воевать с ненавистным ему Наполеоном, да так и остался работать хирургом. Екатерина Семеновна окончила музыкальную школу и готовилась стать пианисткой, занималась также музыкальной композицией, хорошо рисовала портреты углем и пейзажи акварелью. Музыку и живопись любил и Николай Ильич. У него особенно хорошо получались пейзажи маслом.

У Екатерины Семеновны и Николая Ильича, как мы уже говорили, было пятеро детей. Музыкой, живописью и литературой увлекались в семье все, кроме старшего брата, Сергея, который с десяти лет целиком посвятил себя изучению юридических наук.

Каждую субботу родители устраивали семейные литературно-музыкальные вечера. Все по очереди читали стихи в инструментальном сопровождении Екатерины Семеновны – она сама подбирала мелодию и аккомпанировала на фортепиано. В репертуаре были Гете, Мицкевич, Шевченко, Некрасов, Лермонтов, Пушкин и, конечно же, Алексей Толстой. Особенно замечательно Николай Ильич читал «Мцыри» Лермонтова, «Гайдамаки» и «Кавказ» Шевченко.

Для того чтобы прокормить детей, Екатерина Семеновна перечерчивала географические карты. По этой причине весь дом Миклух был в материках и океанах. Дальними странами и морями можно было только любоваться, трогать карты детям она не разрешала, чтобы не порвали. Именно глядя на эти бесчисленные карты, впервые начал мечтать о реальных путешествиях в неизведанные страны один из старших сыновей – Николай, а вслед за ним благодаря картам определили свое будущее и младшие. Владимир влюбился в океаны, а Михаил в горы. К чести Екатерины Семеновны, она сделала все возможное, чтобы, несмотря на трудности, выучить своих детей в казенных гимназиях, а затем в университетах и институтах.

* * *

Кроме дежурных офицеров для присмотра за младшими кадетами из гардемаринской роты был назначен фельдфебель Федор Дубасов и несколько унтер-офицеров. Дубасов был фельдфебелем взыскательным и строгим, но справедливым.

Кадеты, как и все мальчишки, любили проделки. Впрочем, кадеты младшей, 4-й роты, вели себя тихо. Их время озоровать еще не пришло, пока они только впитывали то, что делали старшие, восторгаясь их изобретательностью и смелостью.

Излюбленным местом кадетских «бенефисов» была столовая. Там кадеты и гардемарины собирались четыре раза в день (для утреннего и вечернего чая, завтрака и обеда), поэтому «спектакли» здесь были наиболее эффектными и в них могло участвовать сразу несколько рот. Так, кадеты иногда сговаривались между собой и, когда их ставили во фронт и командовали: «Такая-то рота напра-во, шагом марш», то, вместо того чтобы спокойно идти шагом, роты начинали постепенно убыстрять шаг и переходили на бег. Дежурные офицеры при этом попадали в глупое положение, не зная, бежать ли им вдогонку или остановить роты криком, которые тем временем уже скрывались в коридорной дали. Порой сговаривались во время ходьбы стучать в такт каблуками, и это создавало страшный шум, то вся рота разом демонстративно расстегивала воротники голландок, что строго запрещалось. Зачинщиками «бенефисов» чаще всего были старшие гардемарины, которые развлекались таким образом. Даже строгий фельдфебель Дубасов смотрел на такие проказы снисходительно, ибо сам через все это не так давно прошел.

Помимо общих занятий кадеты посещали особые занятия по артиллерии – на учебной батарее, по судостроению – на разборных моделях, по навигации – на специальной учебной платформе, по морской практике – на модели брига «Наварин». Кроме этого, для воспитанников проводились дополнительные внеклассные практические занятия и лекции по современной нарезной и скорострельной артиллерии, по эксплуатации и устройству круглых судов («поповок»), по морской географии и военной статистике, по совершенствованию знаний иностранных языков. За успехи в освоении иностранных языков воспитанники поощрялись ценными подарками – прекрасными изданиями иностранных книг.

Проводились также регулярные занятия по музыке и танцам, которые преподавал не кто-нибудь, а один из придворных балетмейстеров. Время пролетало стремительно: только вроде бы был подъем, а уже и день кончился.

Среди преподавателей было еще немало старых специалистов парусного флота, которые с презрением относились ко всем последним техническим флотским новшествам, пренебрежительно называя паровые суда «самоварами» и «утюгами».

О молодых морских офицерах они также отзывались критически:

– Тоже, командиры! Входят в гавань на буксирах! А мы, бывало, обстенив паруса, на трехдечном корабле задним ходом влетали в Кронштадтскую гавань!

А то, позабыв об учебном плане, предавались воспоминаниям о временах Лазарева и Нахимова, с которыми хаживали в моря и дрались с супостатами. В такие минуты в классах стояла такая тишина, что было слышно, как летит муха!

Свободного времени отводилось два часа перед сном. Формально оно предназначалось для «приготовления уроков», то есть надо было сидеть у своей конторки и не разговаривать, а заниматься чем угодно, не мешая другим, хотя бы решая шахматные задачи или читая книги.

Так пролетел первый год. А потом к Миклухе внезапно нагрянула первая любовь. Случилось это на училищном балу. Дело в том, что балом Морского училища традиционно открывался столичный зимний сезон. Поэтому среди петербургской публики бал в Морском училище пользовался известностью и популярностью. Заботливые маменьки вывозили на этот бал целые выводки своих дочек и родственниц, впервые выезжавших в свет. Народу бывало очень много, до шести тысяч человек и больше, так что являлось опасение за целость балок и приходилось принимать меры безопасности. Морская молодежь умела придать своему празднику соответствующую обстановку. Гости веселились напропалую и танцевали до упаду. Впрочем, приезжающие на бал красавицы и их маменьки обращали свой взор прежде всего на гардемаринов, ведь те были как-никак без пяти минут флотскими офицерами! На младших кадетов особенно не глядели. Но те особенно из-за этого не расстраивались, а веселились как могли.

Перед балом ротные помещения трудами кадетов превращались в уютные гостиные, буфеты и танцевальные залы. Для этого мобилизовывались все местные художники под предводительством корпусных офицеров, понимавших толк в рисовании. Каждое помещение, точно по волшебству, превращалось в подводное царство, царство льдов, тропический уголок, хвойный лес – насколько хватало фантазии и средств. Главная трудность заключалась в том, чтобы не повториться и не походить на прошлые годы.

К восьми часам вечера все уже было готово к приему гостей, которых собралось до четырех тысяч. Все кадеты и гардемарины были налицо: кто стоял у входных дверей и проверял билеты, кто находился в буфетах, кто в танцевальных залах, а кто просто толкался по всем направлениям или ждал приезда своих знакомых. Миклуху определили находиться на подхвате в танцевальном зале, чему он был, конечно, рад. Что толку проверять билеты!

Перед этим Миклуха вместе с Юнгом и Серебренниковым, под присмотром своего прямого начальника – фельдфебеля Дубасова, готовили к празднику в Столовом зале знаменитый бриг «Наварин»: ставили паруса, поднимали новый флаг на гафеле и длинный вымпел на грот-брам-стеньге.

Состоявшие распорядителями старшие гардемарины имели особые значки из лент цветов Андреевского флага, пропущенных под левый погон, в виде аксельбантов, и завязанных бантом с лежащим на нем золотым якорем. С таким знаком ходил и старший их кадетского взвода – фельдфебель Федор Дубасов и его неразлучный друг гардемарин Владимир Андреенков.

Наконец съезд начался… Потекли бесконечные ряды одетых в зимнее пальто и ротонды дам в чепцах и теплых платках, в сопровождении офицеров и штатских. Вся эта вереница торопилась попасть в классы, где были устроены раздевальни, и оттуда роскошно одетой толпой направлялась в главный зал. Каких тут только не было туалетов: белые, голубые, розовые, зеленые, всех оттенков и цветов радуги, декольтированные и закрытые, с драгоценными украшениями и без них. Из этих туалетов выглядывали то строгие лица мамаш и тетушек, то веселые и сияющие девичьи личики. Мужчины были тоже во всем блеске своего величия, морские мундиры перемешивались с сухопутными, кое-где мелькали и фраки. Каких только эполет тут не было, каких лент и орденов!

Эта красивая и пестрая картина в первый раз Миклуху совершенно ошеломила: он никогда еще не видел столь блестящего зрелища. Как ни велик был зал, но места не хватало, и с большим трудом удавалось продвигаться вперед. Тем не менее младшие кадеты успешно шмыгали между протискивающимися сквозь толпу взрослыми.

Огромный зал был полон парами, красиво кружащимися под плавные звуки музыки. Один танец сменялся другим, и казалось, что все сливается в одно непрерывное движение.

Роскошь туалетов – шелка, бархат, кружева и драгоценности, запах духов, блеск военной формы – пьянили души маленьких кадетов и наполняли их восторгом. Миклухе казалось, что он попал в какое-то волшебное царство, и он долго не мог оторваться от этого зрелища.

Сам бал открывался полонезом. Затем следовал не менее традиционный катильон, после чего шли уже падекатр, падепатинер, венгерка, полька и, наконец, мазурка. Но, конечно, венцом танцев был вальс.

На балу Миклуха и увидел красивую девушку, которая пришла с несколькими подругами и маменькой. Девушка казалось ему такой красивой, что он, при всей своей дерзости и смелости, так и не решился пригласить ее на танец, побоявшись отказа – девушка была не только постарше его, но и выше почти на целую голову. Пока кадет Миклуха терзался сомнениями и вздыхал в дальнем углу зала, около красавицы нарисовался гардемарин Андреенков, который и протанцевал с красавицей весь вечер.

Между тем незаметно время перешло за полночь, и, утомленные всеми впечатлениями, теснотой и жарой, Миклуха, Юнг и Серебренников решили вместе идти домой к Миклухе, благо кадетов после бала всегда отпускали к родителям и маму он предупредил загодя. Быстро сбегав в роту за шинелями, они вышли на набережную и полной грудью вздохнули свежий морозный воздух. Была лунная ночь. Всего несколько дней тому назад выпал снег, и потому улицы и крыши Петербурга казались в темноте совершенно белыми. Друзья направились с Васильевского острова на Кирочную улицу, где снимала квартиру мать Миклухи. Расстояние было большое, но от полноты чувств кадетам хотелось пройтись пешком и подышать свежим воздухом. Да и как красива набережная Невы в такую ночь! Ровный ряд огней газовых фонарей, слабо освещающих гранитные плиты панелей, дворцы, особняки, Адмиралтейство, Исаакиевский собор… На другой стороне реки темнела Петропавловская крепость. Нева еще не замерзла, и по ней плыли, медленно налезая друг на друга, большие льдины, издавая какой-то особый треск.

– Точно какие-то сказочные чудовища борются между собой! – сказал Петя Серебренников, и друзья с ним согласились.

– Ребята, я люблю Петербург, но я еще сильнее люблю его в сегодняшнюю таинственную ночь! – провозгласил Миклуха.

Юнг с Серебренниковым рассмеялись:

– Казак, ты становишься сентиментальным! Может, ненароком в кого-то влюбился? – подал голос Юнг.

Миклуху даже пот прошиб, неужели так все заметно!

– Еще чего, – сказал он как можно небрежнее, – настоящие казаки на девчонок и не смотрят!

И поскорее, пока друзья не продолжили опасную для него тему, начал говорить об их будущей флотской службе. Эта тема была понятна и приятна всем. Поэтому дальше разговор велся уже о том, на чем лучше служить – на броненосцах или миноносцах и чем служба на Балтике лучше службы на Черном море.

А вдоль набережной навстречу друзьям летели роскошные сани, попадались и скромные извозчики, везущие закутанных в меховые воротники шуб сонных седоков. Кое-где в окнах роскошных особняков еще виднелся свет, и там, по-видимому, шло веселье. Проходя мимо, кадеты невольно вытягивали шеи, чтобы увидеть, что же происходит за этими зеркальными окнами и спущенными шторами.

Так друзья незаметно подошли к Летнему саду, свернули на набережную Фонтанки, потом на Сергиевскую улицу, дошли до Воскресенского проспекта и наконец оказались дома. Мама Миклухи, Екатерина Семеновна, предупрежденная, что ребят отпустят поздно, уже их ждала.

– А ну-ка, руки мыть, танцоры, и за стол! – приказала она без долгих разговоров.

Плотно поужинав, мальчишки улеглись спать. Возбужденные праздником, они еще некоторое время обменивались впечатлениями, но затем усталость взяла свое. Скоро из детской уже слышалось дружное посапывание. Екатерина Семеновна осторожно прикрыла дверь. Пусть мальчишки хорошо выспятся, ведь после бала им даден целый день отдыха…

Уже позже Миклуха узнал, что понравившуюся ему девушку зовут Надеждой. Отец ее, вице-адмирал Сергей Фаддеевич Кисель-Загорянский, служит комендантом Архангельского порта. Кроме того, позднее ему удалось узнать и печальную новость – красавица Надежда Кисель-Загорянская ответила взаимностью расторопному гардемарину Андреенкову, который теперь с девушкой не только встречается, но, как говорили осведомленные кадеты, по выпуску собирается венчаться. Узнав об этом, Миклуха погрустил три дня – срок вполне достаточный. Потом решил немного подождать и влюбиться на следующем балу в кого-нибудь еще.

Некоторое время Миклуха, правда, еще косился при встречах с гардемарином Андреенковым, который, не зная о произошедшей в сердце маленького кадета трагедии, всегда ему весело подмигивал. Проходит бывало мимо, улыбнется и подмигнет. Вечерами перед сном Миклуха немало думал над этими подмигиваниями, а вдруг этот Андреенков каким-то образом узнал о его тайной влюбленности? Но как, ведь Миклуха никому, даже самым близким друзьям, об этом случае на балу не рассказывал? С этими мыслями он обычно и засыпал…

Свободное время воспитанники использовали обычно для углубленного самообразования. Кто-то брал уроки живописи, кто-то учился играть на арфе. Это было весьма модно, так как на арфе играл генерал-адмирал великий князь Константин Николаевич, и флотские офицеры теперь также старались соответствовать ситуации. Что касается Миклухи, то он, помня о разговоре с братом, налегал, прежде всего, на навигацию (настоящий мореплаватель должен знать ее, как «Отче наш»!) и иностранные языки, поэтому помимо двух обязательных изучал третий.

* * *

В начале июня 1869 года, после пятилетнего отсутствия, в Россию вернулся старший брат Владимира, Николай Миклухо-Маклай. Так уж случилось, что у единокровных братьев были разные фамилии.

Еще в начале 1860-х годов Николай был исключен из Санкт-Петербургского университета за участие в студенческих волнениях, без права поступления в высшие учебные заведения империи. Пришлось уезжать в Германию, где в 1868 году бунтарь с блеском окончил Йенский университет. За плечами его были путешествия на Канарские острова, в Марокко и на берег Красного моря, публикации о которых принесли ему широкую известность в Европе. В память о предке Степане Миклухе, носившем прозвище Маклай, Николай взял себе псевдоним «Маклай», которым подписывал научные статьи. А позднее стал подписываться своей фамилией, добавляя к ней псевдоним, уже известный читателям, и прославив таким образом род Миклухи-Маклая. Со временем Николай стал зваться Миклухо-Маклаем, «а» в первой части фамилии сменилась на «о», а младший брат Владимир так и остался Миклухой.

К моменту возвращения «бунтаря и скитальца» материальное положение семьи Миклух успело выправиться: пароходное общество «Самолёт» стало наконец-то выплачивать дивиденды по ранее выкупленным предприимчивой Екатериной Семеновной акциям. Однако отношения между матерью и старшим сыном оставались напряженными, поэтому общаться с ней Николай предпочитал через сестру Ольгу и младших братьев. Дело в том, что в материальном плане он все еще полностью зависел от матери, положение его было довольно унизительным.

В Петербурге старший брат занимался обработкой собранных в путешествии на Красное море коллекций губок и публикацией научных сообщений. Владимиру он рассказал о встрече с князем Кропоткиным и возможном плане будущей большой полярной экспедиции.

– Кропоткин мечтает покорить Арктику, но меня больше влечет Тихий океан! – сказал он Владимиру и Михаилу.

Николай составил план экспедиции и представил его в Российское географическое общество, но вице-президент общества граф Литке проект «зарубил», сказав:

– Нечего по заморским странам колесить, когда у самих Россия еще до конца не изучена!

– Придется идти на поклон к твоим начальникам! – сказал после этого отказа Владимиру Николай и обратился в Морское министерство с просьбой предоставить ему попутное судно для доставки к месту экспедиции и обратно.

Узнав об этом плане брата, Владимир не на шутку заволновался. Вот бы и ему отправиться в это плавание на военном судне, все же он уже старший кадет! А там, может быть, удастся даже уговорить командира и его оставят вместе с братом на тропических островах! Николай, узнав о мечтах младшего брата, только улыбнулся:

– Моя научная карьера только начинается. Поэтому пока учись, а экспедиций на наш век с тобой еще хватит!

После чего он сразу уехал в Йену готовить монографию об эволюции мозга у рыб. Тем временем прошение Николая Миклухо-Маклая легло на стол управляющего Морским министерством вице-адмирала Краббе. Тот был человеком увлеченным, и самым своим большим достижением в жизни считал участие в научной экспедиции на Арале. Поэтому к прошению Николая отнесся положительно и 21 мая 1870 года доложил императору Александру II о просьбе молодого русского путешественника, причем доложил, как может доложить только опытный царедворец. В нужное время и под хорошее настроение. Результат был соответствующий, император соблаговолил принять Миклухо-Маклая на отправляющийся в сентябре в дальневосточные воды на усиление Тихоокеанской эскадры корвет «Витязь» «без производства довольствия от морского ведомства».

Узнав, что ее старший сын во время проживания в Йене наделал новых долгов, Екатерина Семеновна заявила, что посланный ею чек будет последним и в будущем Николай должен рассчитывать только на самого себя.

Главной проблемой для Миклухо-Маклая перед отправлением в Южные моря стало то, что Морское ведомство не собиралось ради него менять маршрут «Витязя», следовательно, корвет мог доставить его только в Ботавию, а далее предстояло добираться в Новую Гвинею уже самостоятельно.

После возвращения его в Петербург произошел очередной семейный скандал. Субсидии, предоставленные Николаю от Российского географического общества, составили всего 1200 рублей, тогда как на экспедицию надо было более пяти тысяч. Николай снова просил деньги у матери, но та категорически отказала. Тогда он обратился к ней с просьбой продать полагающуюся ему в счёт наследства долю акций компании «Самолёт», но и на это последовал отказ. Понять Екатерину Семеновну было можно, ведь ей еще предстояло поднимать и выводить в люди младших детей, а тут все деньги уходят на одного старшего, который, по ее мнению, занимается чудачеством и никак не найдет для себя серьезного дела. В результате Николаю пришлось распродавать свою уникальную коллекцию морских губок, одалживать деньги у знакомых. Кое-кто жертвовал безвозмездно. Вице-адмирал Зеленой, например, подарил путешественнику дорогой термометр для глубоководных измерений. Ситуация изменилась, когда предприятием Николая Миклухо-Маклая заинтересовалась великая княгиня Елена Павловна. В результате ее вмешательства удалось добиться изменения маршрута «Витязя».

Владимиру Николай рассказывал:

– Экспедиция, которую я планирую, будет поистине грандиозной. Я буду путешествовать семь или восемь лет и окончательно открою все тайны тропических островов Тихого океана для просвещенного мира.

После слов брата Владимир заметно приуныл. Восемь лет – срок очень долгий, кто знает, что за это время произойдет с кадетом Морского училища. А ведь он мечтал отправиться с Николаем на край света, сразу же по выпуску из училища. Впрочем, младший брат делал все, чтобы старший не увидел его разочарования.

«Витязь» покидал Кронштадт в первых числах октября 1870 года. И Владимир отпросился у училищного начальства побыть с братом несколько последних дней. Хотя это противоречило правилам училища, начальство пошло кадету Миклухе навстречу. Далеко не каждый день старшие братья уходят в многолетние океанские экспедиции на военных кораблях. На корвете Владимир застал предпоходную суету, но командир «Витязя» капитан 2-го ранга Назимов нашел время, чтобы побеседовать с кадетом.

– Закончите училище – и милости прощу к себе на судно, которым буду на тот момент командовать! – напутствовал он его, предварительно насыпав в карманы конфет.

Двадцать девятого октября «Витязь» навестил генерал-адмирал, великий князь Константин Николаевич, который долго беседовал наедине с Николаем Миклухо-Маклаем. После отъезда великого князя Николай рассказал Владимиру, что между ними было решено через год после его высадки: еще одно русское военное судно посетит Новую Гвинею; в случае, если исследователя не будет в живых, оно должно забрать рукописи, упакованные в герметические цилиндры. 8 ноября 1870 года Николай Миклухо-Маклай через Владимира передал письма князю Мещерскому и матери. Последнее гласило: «До свидания или прощайте. Держите обещания ваши, как я свои». Получив письмо старшего сына, Екатерина Семеновна долго плакала, и младшие дети все никак не могли ее успокоить. Уплывшему в полную неизвестность старшему сыну было только 24 года…

* * *

За последующие годы обучения в училище Владимир Миклуха физически очень окреп, став признанным силачом. Теперь он мог на спор креститься двухпудовой гирей и в шутку не раз, ухватившись за заднее колесо, останавливал одноконную повозку.

После окончания учебного года – обязательная летняя морская практика. Майским утром всю роту отправили на портовых буксирах в Кронштадт, где высадили на старую броненосную батарею «Первенец». Сразу же кадетам вручили судовые номера и велели обитать на жилой палубе. Через неделю тихоходный «Первенец» вышел из гавани и направился в Котку. Вся палуба броненосной батареи была заставлена шлюпками-шестёрками для обучения. На расположенном между островами закрытом Коткинском рейде почти никогда не бывает сильной волны, и кадетов там не укачивало. Ежедневно производились учебные тревоги и много времени отводилось на шлюпочные учения. Перед подъемом флага будущих офицеров заставляли лазать через фор-салинг. Вахтенный офицер вызывал по фамилиям, и кадеты по вантам правого борта должны были подняться на фор-марс, а затем по стень-вантам на фор-салинг, далее перейти на левый борт и спуститься по вантам на палубу. Если для опытных матросов это выглядело легкой прогулкой, то для мальчишек-кадетов было серьезным испытанием на смелость и ловкость. После подъема флага корабельный день начинался пробегом под вёслами, причем в шлюпки садились и вылезали из них по выстрелу, что также требовало быстроты и ловкости. Много ходили на шлюпках под парусами.

Однако всему хорошему приходит конец, поэтому в один из дней «Первенец» покинул тихий Коткинский рейд и отправился бороздить Финский залив. Не обошлось и без шторма, и хотя, по сути, это была только свежая погода, разведшая небольшую волну, кадетам казалось, что они попали в настоящий тайфун. Разумеется, все из кожи лезли, чтобы показать, что их не укачивает, так как считали это позорным для настоящих моряков. Несчастные жертвы, боясь не исполнить приказание, лезли по вантам, судорожно цепляясь за них, так как на качке легко сорваться и оказаться за бортом. Благодаря такой операции быстро проходила морская болезнь, и кадеты спускались на палубу уже исцеленными. После этого мальчишки считали себя уже настоящими зейманами¹ и мечтали теперь о том, как, вернувшись домой, расскажут своим домашним, как выдержали настоящий шторм.

Очередную морскую практику старшие кадеты проходили в Финском заливе на старом учебном фрегате «Аскольд». В середине сентября была назначена комиссия для производства практического экзамена. В числе членов комиссии был грозный капитан 1-го ранга Верховский, который сразу же свел на нет всех прочих ее членов и сам экзаменовал кадетов по всем предметам. Верховского кадеты традиционно боялись, он мог легко завалить своими неожиданными вопросами, которых не было в программе обучения. Отвечать ему всегда было равносильно игре в рулетку. Так все произошло и на этот раз. Большая часть кадетов выходили от придирчивого экзаменатора уныло, Верховский сегодня явно был в ударе. Настала очередь отвечать и Миклухе. Пока он докладывал по вытянутому билету, Верховский слушал его, прикрыв глаза, и в первый раз взглянул на отвечающего, когда тот доложил об окончании ответа.

– Доложите мне вооружение бушприта² «Аскольда»! – неожиданно задал он свой каверзный вопрос.

В вопросе был подвох. Дело в том, что, работая во время практики на мачтах, кадеты более-менее успевали изучить их вооружение, но до бушприта, как правило, «добраться» не успевали. Поэтому вопрос был явно на засыпку. Но Миклухе неожиданно повезло, так как он волею случая больше недели работал именно на бушприте и успел за это время до мелких подробностей изучить проводку всех его снастей. Поэтому, стараясь не выдавать радости от нежданной удачи, Миклуха бойко доложил все, что знал по бушприту.

– Это не верно! – неожиданно перебил его Верховский. – Вы совершенно не знаете предмет, о котором пытаетесь мне рассказать!

От этих слов Миклуха онемел. Как же так? Он прекрасно помнил, все бушпритное оснащение, сам занимался обтяжкой снастей, а его упрекают в незнании. Вообще кадетам спорить с Верховским не рекомендовалось, так как это только усугубляло ситуацию. Но тут коса нашла на камень.

– Позвольте вам доложить, господин капитан 1-го ранга, что в данном случае ошиблись вы, а не я!

На батарейной палубе, где происходила сдача экзамена, мгновенно наступила полная тишина. И писавшие за столами свои ответы кадеты, и сидевшие рядом с Верховским офицеры-экзаменаторы, пораженные происшедшим, с удивлением взирали на стоявшего навытяжку Миклуху – уж не самоубийца ли он? Что касается самого Верховского, то он изумленно поверх очков смотрел на маленького наглеца, только что публично обвинившего его, старого морского волка, в незнании элементарных вещей. Шея председательствовавшего багровела прямо на глазах и было понятно, что вот-вот разразится буря. Но нахальный кадет не стал дожидаться ее начала.

– Дело в том, что на «Аскольде» бушпритная проводка сделана не по штату, а так как Вы изволили приказать описать мне снасти бушприта именно на «Аскольде», а не штатную проводку на фрегате, я Вам и описал именно данную конкретную проводку! – разъяснил Миклуха свою позицию.

На батарейной палубе стало так тихо, что казалось, было слышно, как жужжит одинокая залетевшая муха.

– Пойдемте на бак! – наконец выдавил из себя Верховский. – Всем остальным продолжать экзамен!

Вместе с Миклухой они прошли в нос фрегата. Там, оставив кадета, Верховский сам влез на нок³ бушприта, где все подробно осмотрел.

После этого оба так же молча вернулись в батарейную палубу. И только заняв свое председательствующее место, грозный капитан 1-го ранга во всеуслышание заявил:

– Кадет оказался прав, на «Аскольде» вооружение бушприта действительно не по штату!

После чего пожал Миклухе руку и поздравил с отличным ответом.

Стараясь сохранить невозмутимый вид, Миклуха ликовал – выйти из поединка с самим Верховским до него еще не удавалось никому! Надо ли говорить, что остаток дня он проходил в героях, снова и снова рассказывая друзьям в лицах, как мрачно лазил Верховский по бушприту, как насупленной, он шел обратно, как честно признал свое поражение и поздравил Миклуху с победой.

В апреле 1872 года Миклуха надел мундир с золотыми нашивками, галунами и пристегнул слева к поясному ремню настоящий палаш. По сложившейся традиции гардемаринов еще до выпуска расписывали по флотским экипажам. Что касается Миклухи, то его расписали в 4-й флотский экипаж.

Выйдя в первый раз с палашом на улицу, Миклуха с товарищами чувствовали себя необычайно важными. Правда, во время ходьбы с непривычки палаши путались у них между ногами, но зато с каким превосходством они смотрели на других мальчиков, которые оружия не имели. Особенно щегольским считалось у гардемаринов, когда палаш, ударяясь о ногу, издавал дребезжание. Для этого в ножны опускали серебряный гривенник, и тогда дребезжание приобретало особую мелодичность и становилось очень громким. Надо ли говорить, что заготовленные загодя гривенники были пущены в дело, едва палаши попали в нетерпеливые кадетские руки.

В этом же году Миклуха начал больше интересоваться барышнями и теперь по воскресеньям посещал квартиры своих товарищей, где общался с их сестрами, кузинами, а также с подругами этих сестер и кузин.

Ходил в гости и в Институт благородных девиц, где обитали все те же сестры и кузины. Миклухе доставляло большое удовольствие появляться на этих приемах, конечно, главным образом чтобы показать себя. Нравилось появиться в красивом белом зале с колоннами. Нравилось, как дежурные институтки подходили и спрашивали, кого вызвать, а три грозные классные дамы, как аргусы⁴, наблюдали, чтобы не нарушались все сложные правила приличия при общении гардемарина с воспитанницей. Поэтому встречи происходили в веселых разговорах, сидя на некотором расстоянии друг от друга на стоящих вдоль стен красных бархатных диванах. Ах, как хороши были эти кузины-институтки в зеленых, красных и синих платьях, с белыми передниками и пелеринками, чинно сидевшие и скромно поглядывавшие по сторонам!

Глава вторая
«Общество китоловов»

Незадолго до выпуска Миклуха со своими друзьями попал в очень неприятную ситуацию, которая могла закончиться для него весьма печально. Началось с того, что вечерами Миклуха с товарищами собирались в дальней, курительной, комнате и, рассевшись на подоконниках, вели разговоры, далекие от обычных кадетских тем. Гардемарины были ребятами любознательными, да и знакомства в столице имели обширные, поэтому читали не только то, что рекомендовалось, но и то, что не рекомендовалось. Запретный плод, как известно, всегда особо сладок. Поэтому, сидя на курительных банкетках и на подоконниках, гардемарины горячо обсуждали работы Герцена и Добролюбова, до хрипоты спорили о Белинском и Чернышевском. Огромной популярностью пользовалась и запрещенная книга Лассаля «Положение рабочего класса». По рукам тайно ходил роман Чернышевского «Что делать?», до хрипоты спорили о философском подтексте снов героини этого произведения. Для русской молодежи того времени «Что делать?» был настоящим откровением. Заводилой политических разговоров был Коля Суханов – длинный и худой юноша с тонкими капризными губами. Суханов по праву считался самым талантливым и знающим в роте. Больше всего он обожал химию, которую Миклуха, наоборот, терпеть не мог. Поэтому перед экзаменами Суханов обычно подтягивал Миклуху по химии, а тот, в свою очередь, его по астрономии. Родители подарили Суханову фисгармонию, на которой тот вечерами в спальной комнате развлекал товарищей, играя плясовые.

Постепенно из числа самых яростных политических спорщиков образовалась небольшая группа, члены которой гордо именовали себя «революционерами». В число «революционеров» входили кадеты: Коля Суханов, Коля Юнг, Петя Серебренников, Леня Добротворский и некоторые другие. Вольнодумцы мечтали о республиканском строе, всеобщем братстве и равенстве. Взглядов своих особенно не скрывали, доносительство было у гардемаринов не в чести.

Выстраивая хронологию последующих событий, необходимо особо подчеркнуть, что большинство кадетов-«революционеров» в будущем ожидала блестящая карьера, их имена на раз заносилось в списки лучших воспитанников, а в истории России они неразрывно связаны с героикой Русско-японской войны. Думается, это было неслучайно, так как в кружок вольнодумцев входили наиболее развитые, думающие и радеющие за Отечество мальчишки.

Далее события развивались следующим образом. В свое время поступление в училище Миклухи и его друзей совпало с приходом туда нового начальника – капитана 1-го ранга Епанчина. Пунктуальный и строгий Епанчин сразу же завел специальный «кондуитский журнал», в который ротные командиры обязаны были записывать любые, даже малейшие, подозрения в отношении какого-либо кадета или гардемарина. Делалось это как бы с благой целью: уберечь будущих офицеров от зловредных либеральных влияний. По сути же начинался самый настоящий сыск. Впрочем, Епанчин как в воду глядел.

Первым в «кондуитский журнал» угодил еще кадетом Петя Серебренников. Случилось это осенью 1872 года. В час досуга по скрипучей лестнице, оглядываясь, Петр поднимался на чердак. Там в укромном месте хранил он журналы, приносимые «с воли». Зажигал огарок свечи и читал, давал читать друзьям. И Миклуха, и Юнг и другие были частыми гостями его угла на чердаке. Прошел месяц, другой – все обходилось. Серебренников старался лишний раз не попадаться на глаза дежурным воспитателям, по сигналу барабанщика спускался к ужину, всегда застегнутый на все пуговицы, старательный, аккуратный… И вдруг, как гром среди ясного неба, – инспектор училища. Можно было бы спрятаться в закоулках темных галерей чердака. Но Серебренников вышел навстречу.

– Ах ты, нигилист чистой воды! – покачал головой инспектор, отбирая у Петра журнал «Отечественные записки».

Перед Епанчиным сразу встал вопрос, где юноша пристрастился к этой литературе? Ответ, думается, дает известный в ту пору писатель П.Д. Боборыкин, учившийся несколько раньше в Нижегородской гимназии: «…я видел большой интерес к чтению. Формальный запрет, лежавший, например, на журналах “Отечественные записки” и “Современник” у нас в гимназии, не мешал нам читать на стороне и тот и другой журнал». Видимо, так обстояло дело тогда не только в Нижегородской гимназии.

Теперь Епанчин уже предметно занимался поиском вольнодумцев. Вскоре по ряду косвенных опросов и личных наблюдений ему стало ясно, что в училище тайно существует некий политический кружок. Так что, отдавая приказ «доглядать» за воспитанниками, начальник училища мог поздравить себя: в так называемом тайном обществе состояло более двадцати кадетов и гардемаринов. Теперь перед Епанчиным стояла нелегкая дилемма: докладывать ли о своем открытии наверх или постараться разобраться во всем и разрулить ситуацию самому. Епанчин предпочел второй вариант, о чем вскоре пожалел.

Дело в том, что одновременно с вольнодумским обществом в училище возникло и другое, члены которого гордо именовали себя «бутылочной компанией». Во главе его встал известный любитель спиртного и склонный к подлостям Дюбрейль-Эшаппер Первый, друживший с самим наследником престола.

Обе группы смертельно враждовали, борясь за влияние в гардемаринской среде. Но если «революционеры» первенствовали в учебе, да и в словесных стычках последнее слово неизменно оставалось за ними, то «бутылочники» верховодили в пьянках и в уличных драках с армейскими – юнкерами. Опухшие, с подбитыми глазами «бутылочники» не вылезали с корпусной гауптвахты. Авторитет их резко падал. Наконец настало время, когда редко какой гардемарин стал подавать им руку. Влияние же «революционеров» росло: их отличало за успехи в учебе начальство, к ним прислушивались товарищи, а посиделки в курилке превратились в настоящие сходки. Поняв, что «бутылочная компания» скоро окончательно распадется, Дюбрейль-Эшаппер поймал как-то после вечернего чая гардемарина Хлопова.

– Нигилисты вконец обнаглели, – сказал он, пристально глядя Хлопову в глаза. – Пора бы и на хвост им наступить!

– Пора! – согласился туповатый Хлопов.

– Тогда сделай, что я скажу, – понизил голос до шепота Дюбрейль. – Начинай ходить по вечерам в курилку к нигилистам, и что вредное против императорской фамилии и самого монарха услышишь, мне доноси. А уж я передам твои слова куда следует.

– Боязно что-то, – передернул плечами Хлопов. – Как бы морду за фискальство не набили. У Миклухи с Сухановым кулаки здоровенные!

– Не бойся, – приободрил его главный «бутылочник». – Все останется между нами, а я по выпуску за тебя кому надо словечко замолвлю. Услуга за услугу. Согласен, а?

– Ага! – кивнул Хлопов и поплелся в курилку к «нигилистам».

Забравшись с ногами на подоконник, он принялся напряженно запоминать все сказанное состязавшимися в красноречии гардемаринами.

Вскоре всю добытую информацию Дюбрейль передал своему отцу, а тот напрямую оповестил о творящихся безобразиях в стенах Морского училища жандармское управление. Теперь отвечать предстояло не только самим вольнодумцам, но и капитану 1-го ранга Епанчину, как знавшему, но не донесшему по команде.

* * *

В ночь на 6 февраля 1872 года в корпусе внезапно появился жандармский полковник Левашев. За его спиной хищно блестели примкнутые штыки конвойной команды. Левашев протянул дежурному офицеру лист бумаги.

– Это список бунтовщиков, свивших гнездо в вашем славном Морском училище. Соблаговолите мне их представить! – грозно рыкнул он на перепуганного лейтенанта. – Тащите их сюда по одному!

Заспанных «революционеров» выхватывали прямо с коек и пинками разгоняли по карцерам. Миклуха и Суханов завязали было драку с солдатами, но те, навалившись на них, быстро скрутили бунтовщикам руки.

– Не имеете права! Это незаконно! – кричал Коля Суханов.

– Молчи, морда каторжная, а то счас тебе зубы почищу! – двинул его прикладом в спину краснолицый фельдфебель.

Увидев Владимира, полковник обрадовался, как сыну родному.

– По стопам старшего братца своего идете, юноша, смотрите, наплачетесь!

Еще вчера шефу корпуса жандармов Шувалову поступил донос, в котором указывалось, что в Морском училище существует разветвленная организация заговорщиков, «вынашивающих планы ниспровержения правительства и существующего порядка для того, чтобы освободить народ от угнетения, устроить лучшие порядки в России…» Там же были и списки заговорщиков.

Управляющий Морским министерством вице-адмирал Краббе, получив известие о происшествии в Морском училище, немедленно вызвал к себе Епанчина. Тот доложил все без утайки, да и что ему еще оставалось. Выслушав Епанчина, Краббе был поражен, брови у него поползли вверх. Что он говорил Епанчину, история умалчивает, но, думается, начальник училища получил за своих воспитанников по полной программе.

Вице-адмирал Николай Карлович Краббе был человеком незлобливым и с чувством юмора. Как-то он прослышал, что за глаза его называют «немчурой», и страшно обиделся.

– Помилуйте! – воскликнул Краббе. – Ну какой же я немец? Отец мой был чистокровный финн, мать – молдаванка, сам же я родился в Тифлисе, в армянской его части, но крещён в православие… Стало быть, я – природный русак!

В личной жизни, как и в службе, Краббе отличался необычайной доступностью. Перед его рабочим кабинетом не было приёмных и аванзал. В квартире его не было ни адъютантов, ни дежурных чиновников; всякий мог прийти к министру запросто без доклада, а курьеры или вестовые отворяли двери в его кабинет даже без стука. Бывало, что посетителей министр принимал прямо в домашнем халате и туфлях на босу ногу. Вначале кого-то это шокировало, но потом все привыкли.

Но внешняя простота Краббе была обманчива, он был не только достойным руководителем Морского министерства, но еще и выдающимся царедворцем. Выслушав информацию Епанчина о заигравшихся в революцию гардемаринах Краббе сразу же сообразил, что чрезмерное раздутие этого дела ни к чему хорошему не приведет. Разумеется, можно снять с должности Епанчина и выгнать из училища гардемаринов-вольнодумцев, но это вызовет большой скандал. Император, безусловно, будет раздражен делами в министерстве, и от этого прогадает в первую очередь сам Краббе. А потому мудрый адмирал, прежде чем выплеснуть гнев наружу, решил провести расследование лично, что было, разумеется, для того времени исключением из правил. История русского флота такого еще не знала, чтобы делами провинившихся гардемаринов лично занимался сам морской министр.

Утром следующего дня арестованных начали по одному возить к управляющему делами Морского министерства. Распорядился об этом сам Краббе, когда узнал о внезапных ночных арестах. Адмирал пользовался особым расположением и доверием императора Александра II и мог позволить себе некоторые вольности по отношению к жандармскому корпусу.

– Ты не бойся, голубчик, – отечески пробасил он, обращаясь к Владимиру, когда того втолкнули в адмиральский кабинет. – Как твоя фамилия, кто отец, мать?

– Кадет Миклуха!

– Уж не уважаемого ли Николая Николаевича братец? – вскинул удивленно брови Краббе.

Много лет назад управляющий Морским министерством несколько лет занимался обследованием Арала и Амударьи и с тех пор всегда особо покровительствовал путешественникам и исследователям, проявляя живой интерес ко всему, что касалось географии и океанографии. Покровительствовал Краббе и Николаю Миклухо-Маклаю, а потому личность младшего брата знаменитого путешественника вызвала в нем живой интерес.

– Так точно, ваше превосходительство. Я – младший! – скромно ответствовал Миклуха.

Из своего угла зло смотрел на происходящее жандармский полковник Левашев, которому министр разрешил присутствовать на допросе, но запретил вступать в разговоры.

– Да, Николай Николаевич – это наша национальная гордость. – дружески кивнул он Миклухе. – Трудный, но славный путь у него!

Левашев раздраженно закашлял, давая понять, что пора приступать к допросу. Краббе недовольно покосился на жандарма.

– Ну-с, – сказал он, тарабаня пальцами по столу, – и о чем же вы там в своей курилке болтали?

Адмирал так умело повел разговор, что Владимиру, по существу, не приходилось ничего говорить. Пока он соображал, что ответить на очередной вопрос адмирала, Краббе уже сам отвечал за него и вел беседу дальше. Жандарм, не переставая, кашлял, но адмирал демонстративно делал вид, что не замечает его.

– А мечтал ли ты, как и старший твой брат, стать путешественником, чтобы в исканиях своих прославлять Родину и обогащать науки? – прозрачно намекал он.

– Конечно, ваше превосходительство, конечно, мечтал! – не понимая, к чему клонит адмирал, но вполне искренне отвечал кадет.

– Похвально, похвально, – закивал седобородый Краббе. – Ну а с товарищами своими обсуждал ли ты смелые прожекты будущих совместных дальних плаваний?

– Конечно, ваше превосходительство! – громко отчеканил Миклуха, начиная уже о чем-то смутно догадываться.

Жандарм Левашев в углу беспокойно ерзал на стуле.

– Все, – сказал Краббе удовлетворенно. – Иди, Владимир, и думай о нашем разговоре. Пусть он послужит тебе уроком на всю жизнь!

После допроса «революционеров» поместили, по приказу Краббе, в одно помещение. Возбужденные происшедшим, друзья обменивались впечатлениями, договаривались, как себя вести на последующих допросах.

– Всем надо молчать о наших разговорах, а донос отрицать как наговор, – горячился, размахивая руками, Николай Суханов. – А кто испугается и признается, тому «темная» и всеобщее презрение!

– Верно! – поддержали его Юнг с Серебренниковым. – Пусть хоть на дыбу вешают, слова не скажем!

Не принимал участия в общем разговоре только Миклуха. О чем-то сосредоточенно думая, он мерил шагами карцер.

– Да ты сядь, Казак, а то аж в глазах рябит от беготни твоей! – шикнул на него здоровенный и упитанный Слон-Добротворский.

– Придумал, я, кажется, придумал! – внезапно закричал Владимир Миклуха. – Отныне мы все китоловы!

– Ты что, того? – присвистнул от удивления Барон-Юнг. – Никак умом тронулся. Тут сухари сушить надо, а он на рыбалку собрался!

Несмотря на драматизм положения, все рассмеялись. Подождав, пока иссякнет остроумие товарищей, Владимир пересказал им свою беседу с Краббе.

– У меня есть план, – продолжал Владимир. – Все мы читали книжку исследователя Максимова об освоении Севера. Помните, он писал, что следует начать в полярных водах отлов китов, отчего казна государственная большой доход иметь будет. Вот о китоловной экспедиции мы в своей курилке и мечтали.

– А разговоры о республике? – поинтересовался Добротворский.

Не о республике, а о совете капитанов на манер республиканского во время северных плаваний! – перебил его быстро все понявший Суханов.

– А общество наше предлагаю назвать «Обществом китоловов»! – выкрикнул с нар Серебренников.

На следующий день кадеты дружно доложили администрации, что они, все как один, желали содействовать развитию промышленности на Севере путем отлова китов. Краббе остался доволен догадливостью, а жандармы были посрамлены.

– Желания ваши весьма похвальны, но для пущей острастки назначаю вам по шесть недель без городского отпуска! – деланно насупил брови вице-адмирал.

Историк пишет: «Во время беседы адмирал смотрел на провинившихся с отеческой добротой и, убедившись, что кружковцы никакие не апостолы, не преобразователи общества, а просто-напросто мальчики-романтики, решил в мягкой форме доложить великому князю Константину Николаевичу – шефу флота – о произошедшей ошибке. Генерал-адмирал поверил на слово тому, что воспитанники хотели создать «Общество китоловов», которое должно было способствовать освоению Севера путем развития промыслов и торговли, и, в свою очередь, доложил об этом императору. На его докладе Александр II наложил резолюцию: «Вполне забыть их проступок».

Из так или иначе привлеченных по делу «китоловов» училище покинул лишь один – Федор Юрковский, сын генерала – участника обороны Севастополя. Впрочем, Юрковский сам заявил, что больше учиться на морского офицера не желает, а желает быть вольнослушателем в университете, наслаждаться свободой и заниматься революцией по-настоящему, а не по-детски.

Едва закончилась эпопея с «китоловами» и в семье Миклухи вздохнули с облегчением, как неожиданно появился слух о трагической гибели старшего брата, Николая, в далекой Гвинее. И хотя точных сведений не было, в доме надолго воцарился траур. Владимир, узнав о страшной новости, тут же заявил матери, что только он сможет разыскать брата, так как знает его планы.

Утопающий хватается за соломинку, и Екатерина Семеновна обратилась к управляющему Морским министерством с наивной просьбой определить Владимира на один из кораблей Российского флота, отправлявшегося осенью в дальневосточные воды. «Может быть, что во время плавания и находясь поблизости тех мест, куда отправился Николай Миклуха, он успеет собрать о брате точные сведения и узнать о судьбе его…» – писала она в своем прошении.

– Вот уж беспокойная семейка, – покачал головой вице-адмирал Краббе, бумагу прочитавши. – То один пропадает на островах людоедских, а второй то ли революционер, то ли китоловец, и вот теперь второй рвется туда, не зная куда, чтобы спасать первого. С этими Миклухами точно не соскучишься!

Нужно отдать должное Краббе, полученное прошение он под сукно не положил. Ответ составил его помощник – контр-адмирал Пещуров: «Милостивая государыня Екатерина Семеновна… имею честь уведомить Вас… что отправление в кругосветное плавание сына Вашего Владимира Миклухи представляется совершенно невозможным, так как распределение гардемаринов на суда, идущие за границу, уже сделано, отправляется молодых людей этих весьма немного и притом старше по списку, а сын Ваш находится в числе младших и, наконец, по мнению управляющего Морским министерством, молодому человеку этому необходимо прослужить некоторое время здесь, чтобы он на глазах начальства мог своею службою оправдать оказанную ему милость по поводу дела об участии некоторых воспитанников Морского училища в недозволенном обществе. Что же касается собрания на местах сведений о другом сыне Вашем г. Николае Миклухе, то, по званию гардемарина, г. Владимир Миклуха не может иметь никакого влияния на благоприятный исход этого дела, о котором до получения еще Вашего письма Морское министерство сочло нужным озаботиться. Справедливо интересуясь судьбою молодого ученого, предпринявшего столь трудную и опасную экспедицию, г. управляющий Морским министерством телеграфическою депешею поручил начальнику отряда судов наших в Тихом океане отправить одно из этих судов к месту высадки ученого путешественника, и приказание это, приведено уже в исполнение. О тех сведениях, которые будут доставлены в министерство о Николае Миклухе, а я не замедлю сообщить Вам тотчас по получении их в Морском министерстве…»

А вскоре все прояснилось. Слух о гибели Николая не подтвердился. А затем от старшего брата пришло долгожданное письмо, в котором он писал, что его поездка в Новую Гвинею была на редкость познавательной и закончилась вполне благополучно.

* * *

Последний год учебы пролетел быстро. Наконец настало время, о котором воспитанники училища мечтали с первого дня поступления – начало подготовки к похоронам «Альманаха» – старинной гардемаринской традиции, зародившейся еще в петровские времена. За пару недель до последнего экзамена по астрономии в училище был вывешен первый бюллетень о болезни «Альманаха». С этого момента ежедневно всюду вывешивались бюллетени о состоянии его здоровья. Кадеты и гардемарины ходили по корпусу на цыпочках, чтобы не беспокоить «больного», но, несмотря на это, «Альманаху» с каждым днем становилось все хуже и хуже. В день экзамена по астрономии над головами последних отвечающих гардемаринов под потолок Столового зала запускались воздушные шары с закрепленными на них плакатами: «Сэр Альманах умер!» В ночь после экзамена старшая гардемаринская рота торжественно «хоронила» ненавистный ежегодник. В Столовом зале выставлялся почетный караул в полной амуниции с винтовками, но без всякой одежды – в голом виде. На троне из столов и красных одеял восседал Нептун. «Альманах» клали в картонный гроб, около которого кружились «балерины», и вывозили на орудийном лафете. Церемониал начинался панихидой, которую служили «священник» и «дьякон» с самодельными кадилами. Здесь же рыдала безутешная «вдова» умершего (гардемарин, подавший на экзамене работу последним). Ритуал сопровождался парадом в явно непотребном виде. «Залп» настоящей брани изображал громовой салют брига «Наварин». Гроб с «Альманахом» кремировался в одной из печей. Для передачи традиций на «похороны» приглашались и младшие гардемарины и даже кадеты. Выставлялись и «махальные», которые должны были предупредить о приближении кого-то из офицеров. Впрочем, начальство смотрело сквозь пальцы на этот «тайный» церемониал, уважая старые традиции своей альма-матер…

Перед самым выпуском по старой традиции гардемарины тянули жребий, кто на какой флот выйдет служить. Момент был достаточно серьезным, поэтому присутствовали ротный командир и заместитель директора корпуса. Жребий тянули в порядке старшинства, то есть успехов в учебе. Первые из лучших отличников от жребия освобождались и имели право сами выбрать место будущей службы. Но Миклуха из-за своего поведения к таковым не относился. В назначенное время все гардемарины собрались в роте. После этого заранее заготовленные билетики были прилюдно свернуты в трубочки и брошены в фуражку. На каждом билетике была написала только одна буква: «Б» – Балтийский флот, «Ч» – соответственно Черноморский. Буквы «С» и «К» обозначали Сибирскую и Каспийскую флотилии. Что касается Балтийского и Черноморского флотов, то были желающие попасть как на первый, так и на второй. Кто-то считал, что именно на этом флоте ему будет комфортней, у кого-то там служили родственники или знакомые. Были желающие попасть и на Сибирскую флотилию, где офицеры получали повышенные оклады «за дикость» и быстрее продвигались в чинах. Никто не желал служить лишь на Каспии – Каспийская флотилия считалась прибежищем неудачников, так как возможности сделать карьеру там не было никакой.

Перемешав свернутые билетики в фуражке, командир роты давал «добро», и вытягивание будущей судьбы начиналось. Практически каждый вытягивающий, развернув свой билетик что-то восклицал, кто-то радостно, кто-то грустно.

Что касается Миклухи, то он был не прочь попасть или на Балтику, или на Дальний Восток: и в первом и во втором случае имелась возможность участия в дальних океанских плаваниях, о чем он мечтал с первого дня поступления в училище. Черноморский флот его не прельщал, так как черноморские корабли практически не выходили за пределы Босфора и, по бытовавшему среди гардемаринов убеждению, из «этой закупоренной бутылки никогда не выберешься на порядочную войну», о которой все гардемарины, естественно, мечтали. Больше всего Миклуха, разумеется, боялся вытянуть бумажку со зловещей литерой «К». С замиранием сердца он подошел к лежащей на столе фуражке и быстро взял первый подвернувшийся билетик. При этом так волновался, что с трудом смог его развернуть. В тот день судьба была милостива к потомку славных запорожских казаков – на билетике стояла спасительная буква «Б».

А в августе 1873 года Миклуха и его однокашники получили свой первый офицерский чин – мичманский. Производство было торжественным: гремел оркестр, молодые мичманы в последний обнажали голову перед училищным знаменем. Присутствовали управляющий Морским министерством, заслуженные адмиралы флота, масса приглашенных гостей. Звучала традиционная речь директора училища контр-адмирала Арсеньева. Присутствовавшие на торжественном выпуске воспитанники с завистью смотрели на одетых с иголочки молодых мичманов и предвкушали в мечтах день, когда наступит их очередь. В жизни каждого, кто готовился к военной службе, самым ярким моментом всегда являлся день производства в первый офицерский чин. Это была не просто великая радость освобождения из приевшихся за долгие годы стен Морского училища, его строгих правил, казарменной жизни и регулярных классных занятий – это был день второго рождения, взлета в безбрежную ширь морских просторов. Офицерская морская форма, увенчанная заветными эполетами с одинокой мичманской звездочкой, не только внешне изменяет облик вчерашнего гардемарина, она изменяет его душу. Теперь бывший воспитанник становился фигурой, обличенной грузом огромной ответственности не только за себя, но и за то дело, которое будет ему поручено, и за тех людей, которые будут ему подчинены. Можно только представить себе ту гордость, с которой Миклуха и его товарища гордостью принимали в руки золоченые кортики – символы офицерской доблести. Вместе с тем в душах выпускников присутствовали и легкий страх перед сознанием огромной ответственности предстоящих задач, а также сомнения, смогут ли они показать себя достойными в борьбе с трудностями, ожидающими их впереди.

Говорили, что на выпуск должен был прибыть император, но в силу каких-то обстоятельств его визит был отменен. Обходя строй новоиспеченных мичманов, вице-адмирал Краббе на мгновение остановился напротив застывшего в строю Миклухи. В глубине глаз строгого начальника Миклуха неожиданно увидел смешинку, впрочем, возможно, это ему только показалось, так как мгновение спустя Краббе невозмутимо прошествовал дальше.

Прозвучала традиционная речь директора училища. Молодые мичманы прошли мимо начальства церемониальным маршем. Затем строй был распущен, и молодые мичманы попали в объятья родных. Вокруг Миклухи мама, старшая сестра Ольга и младший брат Михаил – студент реального училища.

Отныне многое из того, что можно было кадету и гардемарину, мичману Миклухе было непозволительно. Например, офицер не мог себе позволить посещать гостиницы и рестораны низших разрядов, трактиры, чайные и пивные, а также буфеты 3-го класса на железнодорожных станциях. Офицер не мог носить сумки и пакеты сам, а был обязан оплачивать доставку товаров на дом. Важным для офицера считалось не скупиться на чаевые, хотя далеко не у всех жалованье позволяло сорить деньгами. В общем, начиналась совершенно новая интересная жизнь, полная, несмотря на новые условности, надежд и перспектив.

Глава третья
В морях твои дороги

По выпуску из корпуса Владимир Миклуха был направлен в 4-й флотский экипаж вахтенным офицером на далеко не новый броненосный фрегат «Севастополь», где и приступил к службе «на глазах начальства». Вместе с ним получил назначение в тот же 4-й флотский экипаж и Николай Бухвостов. Николай Юнг был назначен в 5-й флотский экипаж, Петр Серебренников ревизором на крейсер «Изумруд», Леня Добротворский отправлен в составе команды в США для комплектования закупленных там крейсеров, а Николай Суханов определен слушателем на минные курсы. У каждого отныне начинался собственный жизненный и служебный путь.

Добравшись рейсовым пароходиком до Кронштадта и узнав, что его фрегат стоит в Усть-Рогатке, Владимир быстро нашел свой корабль и бодро поднялся по сходне на борт. Дежурный унтер-офицер, вытянувшись, показал, где искать вахтенного офицера. Но искать не пришлось. Тот вышел из-за грот-мачты, что-то напевая себе под нос. Перейдя, как учили в училище, на строевой шаг, Миклуха двинулся к нему и, подойдя, вытянувшись во фронт и отдавая честь по всей форме, отрапортовал:

– Господин лейтенант! Мичман Миклуха для прохождения службы на броненосном фрегате «Севастополь» прибыл!

По мере того как он говорил, глаза вахтенного лейтенанта иронично сощуривались:

– Полноте, мичман! – улыбнулся он прибывшему, когда тот закончил свою тираду. – Опустите, пожалуйста, руку и стойте вольно! Вы на корабле императорского флота, а не в армии. К тому же перед вами флотский лейтенант, а не сухопутная крыса!

Вдобавок к этому, отвечая на приветствие Миклухи, лейтенант не стал отдавать честь по-уставному, а демонстративно-подчеркнуто (тоже флотская традиция!) снял фуражку и протянул руку:

– Давайте знакомиться! Ведь нам отныне вместе службу править. Я лейтенант Николай Каланов, а как зовут вас?

– Владимир! – ответил Миклуха несколько сконфуженно.

– Судя по всему, вам нужен наш командир? Он, верно, сейчас в своей каюте!

Каланов подозвал рассыльного матроса и велел ему сопроводить мичмана до командирской каюты.

Сам же, заложив руки за спину, продолжил неторопливую прогулку по верхней палубе. Командир, капитан 1-го ранга Селиванов, принял молодого мичмана предельно доброжелательно. Расспросил об учебе, о том, кто из старых преподавателей еще работает, вкратце рассказал о корабле и ближайших задачах. На прощание пожал руку, пожелав успешной службы. После этого звонком вызвал рассыльного матроса и приказал отвести Миклуху к старшему офицеру, который определил ему каюту и выдал лист сдачи зачетов по исполнению обязанностей вахтенного офицера и командира корабельной полуроты.

Броненосный фрегат «Севастополь» являлся одним из первенцев отечественного броненосного флота, который начали строить после Крымской войны, когда линейный парусный флот навсегда ушел в прошлое. При этом «Севастополь» изначально строили по старому классическому принципу вооружения парусных кораблей с большим количеством орудий в батарейных палубах. На «Севастополе» их при его закладке в 1860 году планировалось поставить 59 пушек. Но в 60-е годы ХIХ века прогресс военно-морской техники был столь стремителен, что «Севастополь» устарел уже на стапелях. Поэтому в процессе строительства уже начались его бесконечные переделки, в результате которых получился совершенно другой корабль, чем задумывался изначально. При полном водоизмещении в 6800 тонн броненосный фрегат имел парадный ход в 13 узлов, что для того времени считалось вполне приемлемым. Ход судна обеспечивала одна паровая машина мощностью в 3100 лошадиных сил. Полного запаса угля хватало на две недели хода. Из-за столь малой автономности использовать фрегат предполагалось исключительно на Балтике и под малыми парами. Чтобы хоть как-то увеличить его боевые возможности, помимо винта в качестве вспомогательного движителя на фрегате были предусмотрены и паруса. Дубовый корпус судна был обшит мощной английской броней. Вооружение «Севастополя» было также весьма внушительным – в казематах были установлены 14 нарезных 203-миллиметровых орудий, еще три орудия размещались в корме на поворотных платформах. Команда фрегата насчитывала 600 человек. Все равно, несмотря на постоянные переделки, надежную броню и мощные орудия, к моменту ввода в строй «Севастополь» уже серьезно устарел.

Не мною первым замечено, что именно от того, какой первый командир попадется молодому офицеру, во многом зависит вся его дальнейшая служба. Миклухе повезло – его первым командиром был настоящий «морской волк» – Петр Александрович Селиванов. Капитан 1-го ранга П.А. Селиванов еще мичманом плавал на транспорте «Або» в Средиземное море, лейтенантом на фрегате «Паллада» в Атлантике, на транспорте «Двина» совершил кругосветное плавание на Камчатку. В 1859 году, уже капитан-лейтенантом, совершил вторую кругосветку, командуя винтовым клипером «Наездник», и крейсировал у берегов Китая. Дальнейшая служба Селиванова была посвящена учебно-артиллерийскому делу на берегу. Но душа настоящего моряка рвалась в море, и он был назначен командиром броненосного фрегата «Севастополь», находившегося в составе учебно-артиллерийского отряда. При этом Селиванов отличался большой человечностью и был прекрасным педагогом, много времени посвящая обучению молодых офицеров. Неслучайно, если в те годы говорили об офицере, что он «прошел селивановскую школу», это являлось самой лучшей характеристикой.

В 1873 году фрегат вошел в состав броненосной эскадры Балтийского флота, однако всю морскую кампанию провел в практическом плавании с гардемаринами и юнкерами по Балтике.

Весной 1873 года также стало известно, что старший брат Николай был вывезен из Новой Гвинеи клипером «Изумруд» под командой капитана 2-го ранга Кумани и доставлен в Ботавию, где покинул борт клипера, передав с ним письма на родину. В Ботавии брат лечился от малярии. Экспедиция Миклухо-Маклая в Новую Гвинею была чрезвычайно высоко оценена мировым научным сообществом. С радостью родные узнали, что Николай отныне член-корреспондент Королевского общества естествоиспытателей Нидерландской Ост-Индии. Научные работы Миклухо-Маклая печатались теперь в самых престижных научных журналах мира.

Вокруг личности Николая Николаевича ходило много не только легенд, но и сплетен и откровенных выдумок. Европейская «желтая пресса» в те годы постоянно писала о Миклухо-Маклае разную чушь, что он завзятый людоед, поедающий каждый день на завтрак кого-нибудь из своих подданных туземцев, что он авантюрист, который вообще не был на Новой Гвинее, что он имел гарем из 147 туземных жен, а то и вообще, что на острове он жил с самкой гориллы, которая после его отъезда с горя утопилась…

Что касается Екатерины Семеновны, то она так и не переменила своего отношения к старшему сыну, несмотря на просьбы младших детей и особенно безумно любившего своего брата Владимира. На накопленные семейные деньги, которые просил у нее Николай, Екатерина Семеновна купила небольшое имение под городом Малином Киевской губернии, куда отныне летом все семейство Миклух и уезжало из Петербурга.

А Николай уже отправился в свою очередную экспедицию в Новую Гвинею. С лета 1874 года европейская и русская пресса начала регулярно отслеживать деятельность Миклухо-Маклая. Новая Гвинея входила в моду. Отблеск славы старшего брата иногда доставался и Владимиру. Теперь зачастую начальники расспрашивали его о новостях от знаменитого брата, где нынче путешествует, что нового открыл.

В начале 1874 года Миклуха и его друг по училищу Серебренников под влиянием революционной литературы какое-то время даже намеревались бросить военную службу и идти «в народ». В ту пору передовая молодежь, по одному или небольшими группами, под видом торговых посредников шла в деревню. Передвигались от села к селу, выступали на сходках, беседовали с крестьянами, стараясь зародить у них недоверие к властям, призывали не платить налоги, не повиноваться администрации, объясняли несправедливость распределения земли. Однако, если пропаганда против помещиков находила у крестьян некоторый отклик, то пропаганда против батюшки-царя не воспринималась вовсе и даже вызывала враждебность. Многих агитаторов хватали и выдавали полиции сами крестьяне.

Что касается Миклухи и Серебренникова, то их благие намерения нести счастье народу так благими намерениями и остались. Флотская служба взяла свое… С началом морской кампании «Севастополь» ушел в море и о хождении «в народ» пришлось забыть. Снова начались будни напряженных вахт и авралов, тренировок и учений.

* * *

Начальник эскадры броненосных кораблей Балтийского флота вице-адмирал Григорий Иванович Бутаков был человеком в Российском флоте легендарным. Еще мичманом был замечен адмиралом Лазаревым как толковый и расторопный офицер и назначен командиром посыльного тендера для приобретения командирской практики и самостоятельности. Командуя пароходо-фрегатом «Владимир», в 1853 году сошелся один на один с турецким пароходо-фрегатом «Перваз-Бахри» и вышел победителем в ожесточенном поединке, пленив противника. Затем, командуя «Владимиром», в ходе всей героической обороны Севастополя неоднократно совершал дерзкие рейды к англо-французской эскадре, поддерживал своим огнем сражающиеся бастионы, отличился в боях за Малахов курган, впервые в истории морской артиллерии организовал стрельбу по невидимой цели. При этом, став вице-адмиралом, Бутаков оставался весьма вполне демократичным, настолько может вообще быть демократичным человек, облеченный военно-морской властью. Каждый офицер мог без всякого стеснения явиться к нему со своим проектом, просьбой или советом. Бутаков был для всех равно доступен и деликатен в общении независимо от чина. В целом отношения на отдаленном от мирской суеты Транзундском рейде складывались достаточно патриархальными. Так, офицеры между собой фамильярно именовали Бутакова «папа», с ударением (на французский манер) на последнем слоге. Матросы же называли вице-адмирала и вовсе запросто – «наш старичок».

Отметим при этом, что первые броненосные корабли, и в особенности броненосные батареи, управлялись из рук вон плохо, были неуклюжи и рыскали на курсе. Кроме этого, в эскадре почти не было однотипных кораблей, и каждый имел только ему присущие недостатки. Чтобы преобразовать эту разношерстную армаду в единый организм, надо было приложить поистине титанические усилия. Не все было так просто. Были и скандалы, и трагедии. Многие офицеры не выдерживали бутаковского диктата и бросали на стол рапорта об отставке, но на их место приходили новые, и неутомимый адмирал начинал их учить с самых азов вновь и вновь.

Понимая, что молодым офицерам скучно в плаваниях по Финскому заливу и от бесконечных эволюций кораблей, Бутаков решил их немного повеселить и отвлечь от дум о столичных развлечениях. Во время одной из стоянок эскадры на Транзундском рейде на «Севастополь» доставили шуточную поэму командующего для прочтения в кают-компании. Чтение поэмы доставило всем огромное удовольствие. Произведение Бутакова севастопольские офицеры читали вслух несколько раз, а Миклуха смеялся до колик в животе, так как апелляция адмирала к малороссийской хуторской жизни было ему близка – сразу вспоминался родовой хутор Малин, на котором семья долгие годы отдыхала летом.

Поэма Бутакова была написаны в виде диалога между двумя молодыми офицерами, один из которых горел на флотской службе, а другой, наоборот, ею тяготился.

Пессимист: Скверно в Транзунде, скучном унылом:
Пушки гремят и ядра там свищут.
Ходит с трубой адмирал.
Оптимист: Дельно в Транзунде время проходит:
Там под надзором, в школе серьезной,
К бою готовится флот.

Пессимист: Скука в Транзунде: только сигналы
Знай разбираешь, мучишь команду —
Некогда дух перевесть.
Оптимист: Месяцев девять бивши баклуши,
Трудно ль в Транзунде, четверть годочка,
Службе всецело отдать?

Пессимист: Мясо дрянное, рубль наш – не деньги,
Берег болото, – на нем три старухи,
Просто с тоски помирай.
Оптимист: Срочно привозят знатное мясо,
Хлеб из Кронштадта. В Выборге танцы
По воскресеньям всегда.

Пессимист: Рыжие финны булки привозят,
Только как лакомство возят чернику —
Нечем желудок развлечь.
Оптимист: Парень курчавый ездит по рейду,
Звонко кричит нараспев, предлагая
Сладко мороженое.

Пессимист: Шлюпку попросишь – вечно откажут,
Вечно ученье: заняты люди
Иль отдыхают они.
Оптимист: Есть и сигнальчик – «Шлюпкам кататься»,
В стае крылатой бойко порхая,
Режешь на дюйм от кормы.

Пессимист: То ль дело Киев, – сами галушки
В рот там валятся! А молодицы!
Душу бы отдал любой.
Оптимист: В Киевах места много найдется
Для сухопутных во флотском мундире;
Лучше туда и ступай.

Пессимист: Умною речью семя добра ты
В падшую душу мне заронил,
Буду его вырощать.
Оптимист: Семечки зла и корыстных наветов —
Корни пустившие в ум легковерный,
Вырви и будешь ты наш!

Помимо этого вице-адмирал Бутаков был нечужд флотскому юмору в ситуациях, когда казалось, было вовсе не до шуток. Так, однажды на переходе мониторов в Либаву отряд попал в шторм. Для мониторов шторм в открытом море – дело весьма опасное. Разумеется, понимал это и Бутаков. Когда же один из командиров (всегда излишне осторожный) подал сигнал: «Терплю бедствие», Бутаков, оценив реальную степень опасности, отреагировал сигналом: «Терпеть до Либавы». Вскоре о бутаковской шутке, как и о бутаковской выдержке, знала уже вся эскадра. Юмор Бутакова особенно нравился молодым офицерам. Что касается Миклухи, то для него легендарный адмирал был настоящим кумиром.

Дело в том, что в немногие свободные минуты Миклуха с удовольствием занимался хождением под парусом на корабельном баркасе. Довольно быстро он неплохо овладел искусством парусного маневра и с удовольствием лавировал на своем баркасе между стоящих на якорях кораблей, хулигански «обрезая им корму».

Что касается вице-адмирала Бутакова, то он, как и его великий учитель адмирал Лазарев, никогда не забывал, что важнейшим средством обучения офицеров быстроте мышления, лихости и расчету в маневрировании служит управление шлюпками под парусом. Поэтому на эскадре царил настоящий культ парусных шлюпочных гонок. Лучших гонщиков Бутаков знал лично, а иметь достойную команду обязал каждого командира. По требованию Бутакова в 1874 году Морское министерство даже выделило особые денежные премии для лучших шлюпочных команд. Когда же мичман Миклуха стал победителем в одной из шлюпочных гонок под парусом, вручая ему серебряный кубок, вице-адмирал Бутаков пророчески произнес:

– Поздравляю с заслуженной победой. Кроме этого, не далее как позавчера видел, как вы, молодой человек, нахально «обрезали корму» моему флагману… Что ж, дерзость для мичмана так же необходима, как мудрость для адмирала. Искренне верю, что в своей дальнейшей службе вы никогда не уроните чести Андреевского флота!

– Никогда! – только и смог ответить Миклуха, у которого от волнения перехватило горло.

Начальник эскадры вообще не засиживался на своем флагмане, а почти каждый день посещал какой-то из кораблей. Прибыв на «Севастополь», он собрал офицеров:

– Господа! Россия и государь доверили нам свое любимое детище – флот! Посему мы должны денно и нощно всю жизнь готовиться к тому часу, а может, даже получасу, когда Отечеству потребуется все то, что мы умеем. Если мы тогда сумеем сделать то, чему предназначены, значит, мы прожили свою жизнь не зря и Россия содержала нас не без пользы. А потому, друзья, за работу!

Учил своих офицеров Бутаков по-настоящему, а порой предельно жестко. Так однажды Миклуха оказался в числе других молодых офицеров, посланных на разъездном катере маневрировать по рейду. Едва катер отошел на некоторое расстояние, по нему открыли огонь из мелких орудий. Стреляли так, что снаряды пролетали в нескольких метрах над головой сидящих в катере офицеров. Что и говорить, сидящим мичманам и лейтенантам было страшно, большинство, и Миклуха в том числе, после первого же снаряда инстинктивно пригнулись. Однако постепенно все обвыклись, спины выпрямились, некоторые даже начали шутить.

1.Зейман (от голл. Zeeman) – морской человек, мореплаватель.

2.Бушприт – наклонная носовая мачта.

3.Нок – внешний конец любого горизонтального или наклонного рангоутного дерева.

4.Аргус – многоглазый великан из древнегреческой мифологии.

Pulsuz fraqment bitdi.