Kitabı oxu: «Филип Фокс. Убийство в Сайлент-Холле»
Пролог
Филип не собирался быть сыщиком. Он вообще не собирался никем быть — слишком мало денег и никакого смысла. Оксфорд он бросил на втором курсе, через полгода после смерти отца. Мать к тому времени уже не вставала с постели. Денег было достаточно, чтобы не работать, и достаточно, чтобы сойти с ума от безделья.
В Париж он уехал потому, что в Лондоне задыхался. Снял квартиру в Латинском квартале, нашёл знакомых среди таких же бездельников с туманным будущим и туго набитыми карманами. Пил, играл в карты, волочился за женщинами. Жил легко, пусто, без обязательств.
Друг, с которым они вместе снимали квартиру, был единственным, кто его понимал. Такой же богатый мальчик, только с французским акцентом и любовью к опасным спорам. Они вместе проигрывали деньги, наживали врагов, смеялись над теми, кто строил карьеру и копил на будущее. Будущее казалось им слишком далёким, чтобы о нём думать. Но однажды ночью оно пришло само.
Они вышли из таверны на рю де ла Юшетт. Филип был пьян, друг — трезвее, подталкивал его в спину. В переулке было темно. Человек с ножом вышел из ниоткуда. Филип не успел ничего — ни понять, ни пошевелиться. Друг шагнул вперёд, заслоняя его собой. Удар пришёлся в грудь.
Он умер на руках у Филипа. Кровь текла между пальцев — горячая, липкая. Филип не мог её остановить. Так и просидел в переулке с телом друга до рассвета.
Полиция приехала к восьми утра. Двое в мятой форме, сонные, равнодушные. Посмотрели, записали, переглянулись. Ограбление, грабитель скрылся. В Париже таких смертей случалось десяток в месяц. Никто не собирался искать.
Филип начал искать сам.
Три недели ходил по кабакам Латинского квартала. Разговаривал с сутенёрами и проститутками, поил барменов, торговался с ворами. Спал урывками, на чужих диванах, в грязных гостиницах, иногда — просто на улице.
Он нашёл его в портовом баре, через три недели и четыре дня. Пьяного, грязного, с ножом за голенищем.
Филип сел напротив. Заказал две порции коньяка. Смотрел в лицо человека, который убил его друга. Слушал, как тот хвастается лёгкой добычей в ту ночь. Убийца не узнал его — много пьяных англичан бродило по Парижу.
Они вышли вместе. Филип проводил его до пустынной набережной. Там он вытащил нож из-за голенища убийцы и с хирургической точностью всадил ему в грудь. Один удар. Точно в сердце.
Человек упал. Филип стоял над ним, смотрел, как кровь растекается по камням. Потом вытер лезвие о пальто убийцы и бросил в Сену.
Тело нашли утром. Полиция списала на разборки портовых бандитов.
Филип вернулся в квартиру, собрал вещи и уехал из Парижа на первом же поезде.
Он понял две вещи. Первая: убийство не вернуло друга. Вторая: оно вернуло его самого. Тот Филип, который пил и играл в карты и смеялся над будущим, остался лежать в парижском переулке. Новый знал, что правосудие — это не когда убивают убийцу. Правосудие — когда никто не может избежать ответа.
Он поклялся, что больше никогда не возьмёт чужую жизнь. Что будет делать так, чтобы убийцы сидели в тюрьме и смотрели в прошлое, вспоминая своих жертв. Что правда должна быть публичной, явной, неоспоримой и никто не мог сделать вид, что ничего не случилось.
В Лондон он вернулся другим человеком.
Он не берёт денег за расследования. Не потому, что богат — просто это не работа. Это его способ искупить то, что он сделал, и оправдать то, что остался жив.
Живёт тихо. Снимает квартиру на Мейфэр, держит одного слугу — Барнса. У него есть Кларисса, которая появилась несколько лет назад и почему-то его терпит. Есть Оливер, с которым они вместе учились в Оксфорде. Им он верит. Остальных просто слышит.
ГЛАВА 1
Ночь с 17 на 18 ноября 1910 года.
Луны не было. Туман за окнами стоял плотный, как вата, — не разглядеть даже ближайших деревьев. Коридор второго этажа тонул в черноте, только одна газовая лампа у лестницы горела тусклым жёлтым светом.
Босые ноги бесшумно ступали по деревянному полу. Человек шёл медленно, но уверенно — каждый шаг выверен, каждый вздох под контролем.
Дверь в кабинет была не заперта. Человек толкнул её — она подалась беззвучно.
Внутри горела одна свеча на столе. Сэр Ричард сидел в кресле у камина. Он держал в руке бокал с виски и смотрел на огонь. Очки на переносице. Рядом, на столике, стоял графин. На четверть пустой.
Человек шагнул в комнату. Ричард не обернулся — только спросил хриплым голосом:
— Ты? Уже поздно.
— Не спится, — ответил вошедший. Голос был тихим, спокойным.
Человек подошёл к столику. Рука в тёмном рукаве скользнула к графину, а в другой, зажатой между пальцами, прятался маленький пузырёк из тёмного стекла.
Ричард поднёс бокал к губам, сделал глоток. Не глядя на гостя.
Пробка открылась без звука. Белый порошок посыпался в графин — тонкая струйка упала на тёмную жидкость, растворилась почти мгновенно.
— Принести ещё? — спросил человек, кивнув на почти пустой бокал.
Ричард протянул бокал, не оборачиваясь. Человек взял его, налил из графина, вернул на место.
— Оставь, — сказал Ричард. — Я сам.
Человек отступил к двери. Смотрел, как старик подносит бокал к губам. Как делает глоток. Второй.
Ричард не ответил на прощание.
Человек вышел в коридор. Закрыл за собой дверь.
Где-то внизу часы пробили полночь.
Пятница, 18 ноября 1910 года.
Сайлент-Холл, графство Суррей.
Утро.
За окном ещё была чернота, когда Джеймс открыл глаза.
Он лежал неподвижно секунду, другую, привыкая к темноте своей каморки. Чувствовал запах старого дерева и мыла, который основательно въелся в эти стены за тридцать лет. Где-то наверху скрипнула половица. Дом просыпался.
Было пять сорок пять. Он знал это, даже не глядя на часы. Тело само поднимало его в одно и то же время триста шестьдесят пять дней в году, включая Рождество, когда хозяева уезжали в Лондон и можно было бы поспать подольше, но организм уже разучился.
Джеймс сел на узкой кровати. Ступни нашли стоптанные домашние туфли — кожа была холодной и жёсткой. Он надел брюки, застегнул жилетку, набросил сюртук. Всё делал наощупь, без свечи — каждый предмет лежал на своём месте уже много лет. Запонки в манжетах были серебряными, простыми, без фамильного вензеля — такие положены дворецкому, чтобы не путать с господскими.
На цокольном этаже тянуло углём, медью и едой. Где-то в глубине уже слышался стук — Хью возился на кухне. У этого человека не было чувства меры: он гремел кастрюлями так, будто варил обед на тысячу человек, а не на четверых господ и полдюжины прислуги.
Джеймс прошёл мимо кладовых и прачечной, где в темноте смутно угадывались горы несвежего белья, и вошёл на кухню.
Хью стоял у плиты. Огромный, красномордый, в засаленном фартуке поверх сорочки с закатанными рукавами. На столе перед ним лежала гора овощей, и он методично, с какой-то даже злостью, рубил морковь. Нож стучал по доске часто и сердито.
— Доброе утро, — сказал Джеймс.
Хью обернулся. Кивнул коротко. Снова посмотрел в окно, хотя там была только тьма и отражение собственной кухни.
— Опять погода меняется, — произнёс он. Не поздоровался, не спросил, как спалось. Просто констатировал. — У старика ноги скрутит.
Он говорил «старик» не из неуважения. Или из уважения — Джеймс никогда не мог понять. Хью проработал здесь десять лет и десять лет не скрывал, что считал это место падением. Он пришёл из «Гранд-отеля» в Лондоне, где подавал самому принцу Уэльскому, а здесь вынужден был варить овсянку для семейства, которое и близко не стояло с королевской фамилией.
— Сэр Ричард ещё не спускался, — ответил Джеймс ровно.
Хью хмыкнул. Морковь полетела в кастрюлю.
Джеймс прошёл к буфету, где уже стоял готовый поднос. Фарфоровый чайник — белый, с синей каёмкой, тяжёлый. Чашка в тон. Сахарница, молочник, серебряная ложечка с фамильным вензелем Муров. Два печенья на маленькой тарелке — сэр Ричард любил сладкое по утрам, хотя доктор запрещал.
Дворецкий зажёг свечу под колпаком — в коридорах было ещё темно, а нести горящую свечу по лестнице с подносом в руках он умел, но лучше было подстраховаться. Он взял поднос и вышел.
Лестница для прислуги была узкой, крутой и отполированной временем. Ступени истёрлись за тридцать лет — посередине каждой образовалась ложбинка, куда ступала не одна пара ног. Джеймс поднимался медленно, ровно держа поднос. Свеча дрожала, но не гасла.
На первом этаже было тихо.
Здесь воздух был насыщен запахом воска, дерева, дорогих сигар, которые выкурили вчера в гостиной и запах которых ещё не выветрился. Джеймс прошёл мимо портретов — предки Муров смотрели на него с полотен тяжёлыми, масляными глазами. Он их не замечал. Тридцать лет.
Парадная лестница на второй этаж была шире, светлее. Перила блестели — вчера Мэри натирала их три часа, пока Джеймс проверял, не осталось ли разводов. Она была старательная, Мэри. Тихая. Слишком тихая для девушки её лет, но Джеймс не лез в чужие души.
На втором этаже, кабинет сэра Ричарда находился в конце коридора, налево. Джеймс шёл, считая шаги по привычке. Двадцать три до поворота. Ещё десять до двери.
Дверь была приоткрыта.
Джеймс смотрел на неё несколько секунд. Сэр Ричард никогда не оставлял дверь открытой. Никогда. Он требовал стучать и ждать ответа, даже если это был Джеймс, который служил этому дому тридцать лет, который помнил его мальчишкой. «Порядок есть порядок», — говаривал сэр Ричард. И порядок этот означал закрытую дверь.
А сейчас она была приоткрыта. На полтора дюйма. Щель, в которую был виден край камина.
Он подошёл ближе. Поднос в руках не дрожал — Джеймс был профессионалом. Он толкнул дверь кончиком ботинка, осторожно, чтобы не расплескать чай.
Дверь открылась без звука — петли были смазаны, это Джеймс проверял их лично раз в месяц.
Камин потух несколько часов назад — угли лежали серые, мёртвые. Запах сигарного дыма смешался с чем-то ещё, горьковатым, незнакомым. Шторы были задёрнуты неплотно — серая полоса рассвета пробивалась сквозь щель и ложилась на ковёр.
Сэр Ричард сидел в высоком кожаном кресле у камина.
Голова его была запрокинута назад, глаза открыты и смотрели в потолок. Рот приоткрыт, будто он хотел что-то сказать и не успел. Руки лежали на подлокотниках — тяжёлые, неподвижные.
Джеймс замер на пороге.
Странно — он чувствовал, как сердце колотилось будто сумасшедшее, но руки держали поднос ровно, как учили. Много лет выучки.
Джеймс сделал шаг в комнату. Ещё один. Поставил поднос на маленький столик у двери — аккуратно, чтобы не звякнуть фарфором. Медленно подошёл к креслу.
Прикоснувшись к руке сэра Ричарда, он почувствовал холод. Пальцы не гнулись — окоченение уже наступило. Пульса на шее тоже не было.
Джеймс выпрямился. Посмотрел на мёртвого хозяина.
На столике рядом с креслом стояли пустой бокал и графин с виски. Джеймс посмотрел на уровень жидкости. Графин был полон вчера вечером, когда он подавал его в кабинет. Сейчас он был пуст на четверть.
Очки валялись на полу. Рядом с креслом. Без них сэр Ричард был почти слеп — дальнозоркость, читал только в очках. Почему они оказались на полу? Упали?
Джеймс обвёл взглядом комнату. Поза была неестественной — словно он дёрнулся во сне или от боли. Но лицо оставалось спокойным. Если и были мучения, они уже прошли.
Он посмотрел на ковёр у ножки кресла.
Там что-то блестело.
Маленькое. Серебряное.
Джеймс наклонился и поднял. Это оказалась запонка. Он повертел её в пальцах — серебро, тёмно-синий камень, простая мужская оправа. Не фамильная. У сэра Ричарда таких не было. У Артура и Оливера тем более.
Мысль мелькнула и погасла: чужая запонка в кабинете хозяина в ночь его смерти.
Джеймс не знал, что это значит. Но столько лет в этом доме научили его одному: порядок важен, но важнее любое отклонение от него.
Он сжал запонку в кулаке. Посмотрел на мёртвого хозяина. Потом на дверь. Потом снова на запонку.
Будучи профессионалом, он знал: к месту преступления нельзя прикасаться. Если это было преступление. Если нет, — тем более недопустимо, чтобы вещи пропадали.
Но он уже прикоснулся. И запонка была в его руке.
Спрятав её в карман жилета, глубоко, на самое дно, окинул комнату взглядом в последний раз — запомнил, где что лежало, хотя сам не знал зачем. Повернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.
Коридор был пуст. Джеймс пошёл к комнате Артура — она находилась в другом конце этажа, направо, третья дверь.
Постучал. Тишина. Постучал ещё раз, сильнее.
За дверью послышались возня, шаркающие шаги, невнятное бормотание. Дверь открылась.
Артур Мур стоял на пороге в халате — тёмно-бордовом, шёлковом, с потёртыми локтями.
Джеймс смотрел на Артура спокойно, ожидая, что тот начнёт первым.
Его седые волосы торчали в разные стороны, глаза красные, будто он не спал или пил. Или и то, и другое.
— Джеймс, какого черта? — голос его был хриплым, злым. — Ещё семи нет.
— Мистер Артур, — Джеймс говорил ровно, спокойно, как всегда. — Прошу вас пройти со мной. Сэр Ричард… Ему плохо.
Артур посмотрел на него несколько секунд. Потом потёр лицо ладонью.
— Опять сердце? — в голосе его слышалась досада, а не тревога. — Вызвали доктора?
— Доктор уже не нужен, сэр. Прошу вас.
Артур застыл. Смотрел на Джеймса долго, очень долго. Что-то в его лице менялось — может, до него наконец дошло.
— Иду, — сказал он коротко. — Подожди.
Артур закрыл дверь. Джеймс стоял в коридоре, смотрел на часы над лестницей. Было семь минут седьмого. Странно, как много могло случиться до завтрака.
Артур вышел через минуту — халат был завязан кое-как, волосы приглажены рукой. Он шёл быстро, Джеймс едва поспевал за ним.
— Вечно он перерабатывает, — бормотал Артур на ходу. — Я говорил ему: «Ричард, ты уже не молод, побереги себя». Он же не слушал. Упрямый, как…
Он не договорил. Они подошли к кабинету.
Джеймс открыл дверь. Отступил, пропуская Артура вперёд.
Тот вошёл. Сделал два шага. Замер.
Смотрел на брата в кресле долго, очень долго. Джеймс видел его спину — халат натянулся, руки висели вдоль тела.
— Ричард? — голос его был тихим, почти шёпотом. — Ричард, вставай… Это что за комедия?
Он подошёл ближе. Тронул плечо. И замер. Рука его так и осталась лежать на плече брата, будто приросла. Потом — медленно, будто через силу — отнял её и сделал шаг назад. Спина упёрлась в книжный шкаф. Книги вздрогнули.
— Боже… — выдохнул Артур. — Боже мой.
Артур стоял, прижавшись к шкафу, и смотрел на брата. Лицо его было белым, руки дрожали.
— Сердечный приступ, — произнёс он, будто убеждая себя. — Сердечный приступ. Надо звонить… в полицию… доктору…
Джеймс молчал. Стоял у двери, сложив руки перед собой, как учили. Ждал.
Артур сделал шаг к выходу, потом остановился. Посмотрел на Джеймса.
— Что? — спросил он хрипло.
Джеймс выдержал паузу. Ровно столько, сколько нужно, чтобы слова легли правильно.
— Простите, сэр. Но прежде чем звонить в полицию… быть может, вы посоветуетесь с адвокатом? Учитывая… обстоятельства.
Артур застыл глядя на Джеймса. В глазах его сначала появилось непонимание, потом — страх. Липкий, узнаваемый страх человека, который вдруг понял, что всё пошло не по плану.
— Какие обстоятельства? — голос его сел почти до шёпота.
Джеймс молчал. Смотрел прямо перед собой, на стену за плечом Артура.
Артур сглотнул. Раз. Другой.
Потом медленно кивнул, будто сам себе.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Жди здесь. Никому ничего не говори. Дверь запри. Я… я сейчас.
Он вышел, шатаясь, держась за стены. Джеймс слышал его шаги — сначала к лестнице, потом на третий этаж, где находилась комната Элеоноры.
Он запер дверь кабинета ключом, который всегда висел в коридоре на специальном крючке. Ключ был тяжёлым, массивным. Джеймс спрятал его в карман.
Спустился вниз. Встал в холле у лестницы и ждал.
За окном всё так же было серо — ни деревьев, ни неба, только белесая пелена.
Послышались шаги со стороны кухни.
Это была Мэри.
Она шла быстро, но не бежала — служанка не должна бегать по дому, это дурной тон. Джеймс учил её сам. Светлые волосы были убраны под чепец идеально — ни одного выбившегося локона. Платье серое, простое, накрахмаленное до хруста. Лицо бледное, но спокойное. Спокойное для девушки, которая ещё не знала, что хозяин мёртв.
— Мистер Джеймс? — остановилась она в двух шагах, руки сложила перед собой, как положено. — Завтрак подавать? Сэр Ричард обычно ворчит, если…
— Завтрак откладывается, — перебил Джеймс. — Подожди распоряжений.
Мэри секунду смотрела на него — внимательно, цепко, не по-служански. Потом опустила глаза.
— Хорошо, сэр.
Повернулась и ушла так же быстро, как появилась.
Джеймс смотрел ей вслед. Что-то в её лице… Не страх. Не удивление. Настороженность. Будто она ждала чего-то такого. Или боялась.
Он перевёл взгляд на лестницу, ведущую на третий этаж. Там сейчас Артур говорил Элеоноре, что её муж мёртв. Интересно, как она приняла эту новость.
Джеймс стоял в холле и ждал, когда начнётся новый день. Хотя день уже начался. И этот день должен был стать очень длинным.
ГЛАВА 2
Пятница, 18 ноября 1910 года.
Сайлент-Холл, графство Суррей.
В малой гостиной на первом этаже всегда было холоднее, чем в остальных комнатах. Джеймс давно это заметил — даже летом там тянуло сыростью от старых стен, а зимой и вовсе не спасал камин. Сэр Ричард говорил, что это из-за северной стороны. Он любил объяснять.
Сейчас камин разожгли — Джеймс распорядился, пока Артур был наверху. Огонь лизал сырые поленья, шипел, но тепла пока было мало.
Артур стоял у камина, протянув руки к огню. Он был всё ещё в халате — не переоделся, не привёл себя в порядок. Руки его дрожали. Он то сжимал их в кулаки, то растирал ладони, будто пытался согреться, хотя в комнате уже было довольно тепло.
Элеонора сидела в стороне.
Она была в тёмно-синем платье с высоким воротником — уже одета, причёсана, словно не мужа только что потеряла, а собралась на прогулку. Спина её оставалась прямой, руки сложены на коленях. Она смотрела в окно, на серую пелену за стеклом, и не оборачивалась.
Джеймс стоял у двери. Он находился здесь, потому что Артур велел ждать в внизу. На случай, если понадобится. Но пока не понадобился. Он смотрел на них обоих и думал, что в этой комнате холодно не только от северной стены.
Артур оторвался от камина. Сделал шаг к Элеоноре, остановился. Не знал, как начать.
— Я говорил с адвокатом, — произнёс он наконец. — По телефону. Пока ты одевалась.
Голос его был хриплым, будто он уже час кричал, а не молчал.
Элеонора не обернулась:
— И что Грей?
— Скоро будет. Сказал, до его приезда надо решить, что скажем в газетах.
Элеонора медленно повернула голову. Лицо у неё было красивое — даже сейчас, бледное, без румянца. Тёмные глаза, тонкие губы, породистый нос. Джеймс всегда думал, что она похожа на тех женщин с портретов в галерее — холодных, далёких, ненастоящих.
— В газетах? — голос её оставался ровным. — Ты хочешь, чтобы об этом писали?
— Не хочу. — Артур потёр переносицу. — Но поползут слухи, они всё равно напишут. Надо, чтобы написали правильно.
— Правильно — это как?
Артур молчал долго. Огонь потрескивал. Где-то в доме пробили часы — половина восьмого.
— Правду, — сказал он наконец. — Ночью. Сердце не выдержало. Он много работал в последнее время, все знают. Иначе газетчики сами придумают, что написать. Им только дай повод. Все знают, что сердце у него было слабое.
— Все знают, — тихо повторила Элеонора.
Она отвернулась к окну. Руки её дрожали — Джеймс видел, как пальцы сжимали кружевной платок, комкали его, мяли.
— Доктор Уилсон подпишет?
— Подпишет. — Артур смотрел в огонь.
— Подпишет, — снова повторила Элеонора, и в голосе её Джеймсу послышалось что-то странное. То ли горечь, то ли страх.
Дверь открылась без стука.
Оливер вошёл и застыл на пороге.
Он был в сюртуке, надетом наспех — воротник торчал, галстук съехал набок. Волосы не причёсаны, глаза красные, опухшие, под глазами тёмные круги. Лицо бледное, осунувшееся, будто он не спал неделю, а не одну ночь.
— Где дядя? — голос его был хриплым, срывающимся.
Артур сделал шаг к нему. Остановился. Не знал, как подойти.
— Оливер… — начал он мягко, тем специальным голосом, каким говорят с детьми и умирающими. — Присядь.
Оливер не двигался. Стоял, смотрел на дядю, на тётю, на Джеймса у двери. Взгляд его метался, не находя опоры.
— Где он? — повторил Оливер громче.
— Оливер, — Артур подошёл ближе. Положил руку на плечо племянника. — Твой дядя скончался этой ночью.
Оливер застыл.
Секунду ничего не происходило. Потом ноги у него подкосились — он осел в кресло, стоявшее у двери, будто из него вынули все кости. Смотрел перед собой пустыми глазами.
— Как? — голос его сел до шёпота.
— Сердце. — Артур говорил твёрдо. — Доктор приедет, подтвердит.
Оливер смотрел на него. В глазах была боль, но сквозь неё проступало что-то ещё. Вопрос.
— Сердце? — переспросил он тихо. — У него никогда не было проблем с сердцем.
— В последнее время были. — Артур отвёл взгляд. — Ты просто редко здесь бывал, не видел.
Оливер закрыл лицо руками. Плечи его вздрагивали — он плакал, беззвучно, по-мужски, когда слёзы текут, а звука нет.
Элеонора отвернулась к окну. Артур смотрел в пол.
Мистер Грей прибыл без четверти девять.
Джеймс услышал стук копыт по гравию за минуту до звонка — выглянул в окно холла и увидел чёрный экипаж подъезжающий к дому. Лошади фыркали, пар валил из ноздрей. Кучер в тяжёлом пальто спрыгнул с козел и открыл дверцу.
Грей вышел медленно, с достоинством. Ему было под шестьдесят, он был сух, подтянут, в безупречном чёрном сюртуке, с тростью с серебряным набалдашником, которой он, казалось, пользовался больше для солидности, чем для опоры. Цилиндр сидел идеально, седые бакенбарды были подстрижены по последней моде — аккуратно, но не коротко.
Джеймс открыл дверь до того, как Грей успел позвонить.
— Мистер Грей, сэр. Проходите.
Грей кивнул коротко. Переступил порог, снял цилиндр, протянул его Джеймсу вместе с тростью — автоматически, привычно. Оглядел холл быстрым, цепким взглядом. Ничего не упустил.
— Где они?
— В малой гостиной, сэр. Я провожу.
— Полиция уже в курсе?
— Нет, сэр. Ждали вас.
Грей посмотрел на Джеймса. Взгляд его был профессиональным.
— Правильно, — сказал он коротко. — Ведите.
В гостиной Грей поздоровался коротко, без лишних эмоций. Руки пожал быстро, Элеоноре поклонился сухо. Не сел.
— Где тело?
Артур повёл его наверх. Элеонора осталась внизу — сидела в том же кресле у окна и смотрела в никуда. Оливер тоже не пошёл — сидел в кресле у двери, всё с тем же пустым лицом.
Джеймс поднялся следом. Держался на шаг позади — на случай, если нужно будет открыть дверь, подать что-то, ответить.
В кабинете Грей подошёл к креслу сразу, без паузы. Смотрел на тело очень внимательно. Потом наклонился, потрогал руку — проверял окоченение. Запястье, локоть, шею.
— Давно, — сказал он будто сам себе. — Часов шесть-семь, не меньше.
Он пристально осмотрел лицо. Особенно губы. Даже пальцем провёл по нижней губе, будто искал что-то. Джеймс заметил это движение.
— Цвет… — Грей выпрямился. — При сердце бывает.
— Он пил вчера спиртное?
— Да.
— Что пил?
— Виски. Как всегда, бокал перед сном.
— Кто нашёл?
— Я, сэр.
— Что трогали?
— Руку. Пульс щупал. Больше ничего.
Грей посмотрел на него. Потом кивнул.
— Вызывайте полицию. Сердечный приступ. Доктор подтвердит. В газетах — коротко, без подробностей. — Он повернулся к Артуру. — Вы поняли, Артур? Никаких интервью.Только то, что скажете констеблю. Сердце. Давно болел. Тихий вечер дома.
Артур кивнул. Лицо у него было серым.
Грей снова посмотрел на тело. Потом перевёл взгляд на ковёр, на стол, на графин. Джеймсу на секунду показалось, что адвокат заметил что-то. Что-то, чего не должно было быть.
Но Грей ничего не сказал.
— Идёмте, — произнёс он. — Надо звонить констеблю.
Грей уехал через полчаса. Перед отъездом он говорил с Артуром наедине, в библиотеке — о чём, Джеймс не слышал. Потом с Элеонорой — пару минут в холле, тихо, почти шёпотом. Элеонора кивала, лицо её оставалось непроницаемым.
Оливеру Грей только пожал руку на прощание.
— Держитесь, молодой человек. Соболезную. Ваш дядя был уважаемым человеком.
Оливер кивнул. Не сказал ничего.
Когда экипаж Грея растаял в серой дымке, Артур проводил его взглядом с крыльца, потом вернулся в дом. Лицо у него было странным — будто он хотел что-то сказать, но не мог.
Оливер стоял в холле, смотрел на лестницу, ведущую в кабинет.
— Я хочу взглянуть на него, — сказал он вдруг.
Артур застыл:
— Оливер, не надо…
— Я хочу его видеть, — повторил Оливер. Голос его был твёрдым, хотя глаза оставались красными. — Он мой дядя. Я имею право.
Артур посмотрел на Элеонору. Та пожала плечами — мол, не моё дело.
— Хорошо, — сказал Артур устало. — Иди. Только… не трогай ничего. Полиция приедет.
Оливер поднялся по лестнице. Джеймс смотрел ему вслед. Потом перевёл взгляд на Артура.
Артур стоял, прижавшись спиной к стене, закрыв глаза. Лицо его было мокрым от пота, хотя в доме стоял холод.
— Джеймс, — сказал он, не открывая глаз. — Утром ты пришёл, открыл дверь, увидел тело. Всё. Никаких подробностей. Никому. Если спросят у тебя или у кого из прислуги — сердце, и всё.
— Я понимаю, сэр.
— Вот и хорошо. — Артур открыл глаза. — Кто-нибудь… кто-нибудь из прислуги мог видеть что-то ночью?
— Я проверю, сэр.
— Проверь. И если кто-то что-то видел… скажи мне.
Он ушёл.
Джеймс остался в холле один. Смотрел на лестницу, на часы, на дверь в гостиную, где за закрытыми дверями сидела Элеонора.
Констебль Томпсон приехал в одиннадцать.
Старый, толстый и уставший. Форма сидела на нём мешком, усы обвисли, глаза смотрели на мир с выражением человека, который уже тридцать лет видел одно и то же и ничему не удивлялся.
Экипаж у него был не экипаж, а пролётка, лошадь старая, кучер такой же сонный, как и он сам.
Джеймс встретил его на крыльце. Томпсон, кряхтя, вылез, окинул взглядом дом без особого интереса.
— Мур? — спросил он. — Это здесь?
— Да, сэр. Проходите.
В доме Томпсон снял фуражку, мял её в руках. Артур спустился к нему — уже одетый, причёсанный, почти спокойный.
— Констебль, благодарю, что приехали. Пройдёмте наверх.
Томпсон кивнул. Поднялся за Артуром, кряхтя на каждой ступеньке.
В кабинете он оглядел тело без всякого выражения. Подошёл, потрогал руку — так же, как Грей, только без адвокатской цепкости, по обязанности.
— Есть предложения что произошло?
— У него было слабое сердце, — голос у Артура был подавленный. — И при этом, он очень много работал. Вот и не выдержал.
— Когда это случилось?
— Часов восемь назад, может девять, — ответил Артур. — Дворецкий нашёл в шесть утра.
Томпсон кивнул. Достал записную книжку, что-то писал карандашом — медленно, с трудом, буквы выходили кривыми.
— Доктор будет? — спросил он, не поднимая головы.
— Будет. Доктор Уилсон. Он ведёт нашу семью много лет.
— Хорошо. — Томпсон закрыл книжку, спрятал в карман. — Доктор заедет, подпишет. Хоронить будете здесь?
— Здесь. В семейном склепе.
Томпсон посмотрел на него. Потом перевёл взгляд на тело, на очки на полу, но ничего не сказал. Только вздохнул тяжело.
— Ну, бывает, — произнёс он философски. — Сердце — оно того. Не щадит никого.
Повернулся и пошёл к выходу.
Артур проводил его до крыльца. Томпсон сел в пролётку, кряхтел, поправлял фуражку.
— Соболезную, — сказал он напоследок. — Газеты, небось, растрезвонят. Вы уж держитесь.
И уехал.
Наступил вечер.
Прислуга ходила на цыпочках, говорила шёпотом. Хью на кухне гремел кастрюлями тише обычного. Мэри убирала со стола после скудного ужина, которого никто не ел.
Оливер сидел в своей комнате.
Комната у него была большой, но неуютной — мебель тяжёлая, тёмная, с чужого плеча. Кровать под балдахином, который никто не открывал. Письменный стол у окна, за которым никто не писал. Камин, в котором огонь почти потух.
Оливер сидел за столом. Перед ним лежали лист бумаги, перо, чернильница. Рука его дрожала.
Он обмакнул перо. Вывел первые слова. Остановился. Посмотрел в окно, где за стеклом не было видно ничего, кроме серой мути.
Потом продолжил писать.
Быстро, нервно, строчки скакали, кляксы падали на бумагу, но он не замечал.
«Дорогой Филип,
Случилось несчастье. Мой дядя, сэр Ричард Мур, найден мёртвым сегодня утром. Семья готовит версию для газет — внезапная смерть, сердечный приступ. Они хотят, чтобы расследования не было. Но я прошу тебя мне помочь. Думаю тут что-то нечисто.
Если можешь, приезжай в Сайлент-Холл. Мне нужен друг, которому я могу доверять.
Оливер».
Он запечатал конверт сургучом — руки тряслись, сургуч капал мимо, обжигал пальцы. Оливер не замечал.
Вышел в коридор. Посмотрел налево, направо. Было пусто.
Спустился вниз, в холл. Там стоял Джеймс — проверял замки на дверях перед ночью.
— Джеймс, — Оливер протянул конверт. — Это нужно отправить сегодня. Срочно. Посыльным.
Джеймс взял конверт. Посмотрел на адрес: «Лондон, Мейфэр, улица Брук, 24. Мистеру Филипу Фоксу».
— Слушаюсь, сэр, — сказал он ровно. — Сделаю.
— Джеймс, — произнёс Оливер не громко. — Вы были там утром. Вы видели.
— Да, сэр.
— Что вы видели?
Джеймс помолчал секунду. Потом ответил ровно, глядя прямо перед собой:
— Я видел сэра Ричарда в кресле. Он был мёртв, сэр. Больше ничего.
Оливер посмотрел на него. Долго.
— Вы уверены?
— Да, сэр.
Оливер отвернулся. Пошёл к лестнице. На полпути остановился.
— Когда приедет мой друг, проводите его в голубую комнату.
— Слушаюсь, сэр. — Джеймс коротко поклонился. — Я приготовлю.
Оливер поднялся по лестнице медленно, держась за перила. Исчез во тьме коридора.
Джеймс остался в холле один. Посмотрел на конверт в руке.
Подошёл к двери, открыл её — в лицо ударил зябкий, влажный воздух. Туман за ночь стал ещё гуще.
Он позвал мальчишку-конюха. Велел седлать лошадь и скакать на станцию — отправить письмо с первым же поездом на Лондон.
Мальчишка исчез в тумане. Джеймс закрыл дверь. Погасил свечи в холле.
Поднялся в свою каморку. Лёг на кровать и закрыл глаза.
Сегодня день был долгим. Завтра должен был стать ещё дольше.
Утро следующего дня.
Оливер стоял у окна своей комнаты и смотрел на пруд у дому, деревья, кусты, в то время когда посыльный принёс письмо. Стук в дверь, топот грязных сапог в холле, голос Джеймса: «Для мистера Артура. Срочно». Оливер спустился вниз как раз в тот момент, когда Джеймс собирался подниматься наверх. Он взял письмо из рук дворецкого.
— Я передам, Джеймс. Вы свободны.
Джеймс посмотрел на него с секундным замешательством, но спорить не стал. Дворецкий только кивнул и отошёл.
Оливер ушёл к себе.
Он вскрыл его в тот же вечер, запершись в комнате. Сломал печать, развернул листок. Прочитал один раз. Потом второй. Потом третий.
«Артур, я сделал всё, как вы просили. Оставьте меня в покое. Уилсон».
Оливер стоял у стола, перечитывая эти строки, и чувствовал, как в груди поднимается холодная, ровная волна. Уилсон. Доктор, который тридцать лет лечил их семью. Который подписывал свидетельство о смерти его отца. И который теперь — вот оно, чёрным по белому — был в деле.
Сделал всё, как вы просили. Что именно? Подписал бумаги? Подделал причину смерти? Или помог Артуру с чем-то ещё?
Оливер медленно сложил письмо. Убрал во внутренний карман сюртука. После чего достал его снова и перечитал в последний раз. Потом спрятал в глубину ящика письменного стола, под старые счета и пустые конверты.
Где-то внизу хлопнула дверь, послышался голос Филипа — друг вернулся из Лондона.
ГЛАВА 3
Суббота, 19 ноября 1910 года.
Лондон, Мейфэр – Суррей, Сайлент-Холл.
Утро на Мейфэр
Филип Фокс проснулся ровно в семь — как всегда, без будильника, по внутреннему счёту, который не сбивался даже после ночи в клубе. А ночь выдалась тяжёлой: бренди, сигары, бесконечные разговоры о политике с Энтони Грином, который считал себя умнее всех в комнате и не уставал это доказывать.
Филип сел в постели, потёр лицо ладонями. За окном стояло серое лондонское утро. Где-то внизу уже гремели экипажи, начинался день.
Он нажал кнопку звонка у кровати. Через три минуты вошёл Барнс.
Барнс был идеальным камердинером — бесшумным, незаметным и всегда знающим, что нужно, ещё до того, как хозяин успевал это сформулировать. Сейчас он нёс поднос с утренним чаем, «Таймс» и свежую рубашку, накрахмаленную до хруста.
— Доброе утро, сэр. Погода отвратительная.
— Доброе, Барнс. — Филип взял чай, сделал глоток. Обжигающе горячий, как он любил. — Что в газетах?
— Всё то же, сэр. Кризис в парламенте, беспорядки в Манчестере, лорд Розбери опять кого-то критикует.
Филип усмехнулся. Лорд Розбери критиковал всех и всегда, это уже стало традицией.
Он развернул «Таймс», пробежал глазами первые полосы. Потом отложил, взял стопку писем, которую Барнс положил рядом с чайным подносом.
Там было приглашение на обед от леди Хардвик (надо ответить отказом). Письмо от поверенного (прочитать позже). И конверт с траурной каймой.
Филип замер.
Траурная кайма означала только одно: кто-то умер. Чёрная полоска по краю конверта — официальное уведомление о смерти, которое рассылали родственникам и близким друзьям. Но это письмо было адресовано ему, Филипу. И штемпель стоял суррейский.
Письмо было коротким, написанным нервным, скачущим почерком, который Филип узнал сразу.
«Дорогой Филип,
Случилось несчастье. Мой дядя, сэр Ричард Мур, найден мёртвым сегодня утром. Семья готовит версию для газет — внезапная смерть, сердечный приступ. Они хотят, чтобы расследования не было. Но я прошу тебя мне помочь. Думаю что-то тут не чисто.
Если можешь, приезжай в Сайлент-Холл. Мне нужен друг, которому я могу доверять.
Оливер».
Филип перечитал письмо дважды.
Потом отложил его на столик. Посмотрел в окно на тусклое небо. Потом снова взял письмо и перечитал в третий раз.
— Барнс.
— Сэр?
— Готовь экипаж. Я еду в Суррей.
Барнс, который стоял у двери с бесстрастным лицом, позволял себе только одну эмоцию в день — и сегодня, судя по лёгкому поднятию бровей, он её только что использовал.
— Сейчас, сэр? Завтрак ещё не подан.
— К чёрту завтрак. — Филип встал, сбросил пижаму, потянулся за рубашкой. — Скажи, чтобы запрягали. И собери саквояж. На пару дней, не больше.
— Слушаюсь, сэр. — Барнс исчез так же бесшумно, как появился.
Филип надел пальто, взял саквояж. У двери остановился.
— Барнс.
Камердинер возник в дверях спальни — аккуратный, вышколенный, с неизменным вопросительным наклоном головы.
— Я зайду к мисс Хэйвуд. Если меня не будет к моменту, когда подадут экипаж, ждите у дома.
— Слушаюсь, сэр.
Барнс исчез в гардеробной. Филип вышел в коридор, спустился по лестнице. В холле было тихо — только часы на камине отбивали половину восьмого да за окнами начинал своё шумное утро Лондон. Экипажи гремели по мостовой, где-то кричал разносчик и стоял запах угля и свежей выпечки из лавки напротив.
Он вышел на улицу и зашагал к Кингс-роуд, быстро, почти бегом. Времени было в обрез, но он понимал: если уедет, не попрощавшись, она не простит. Вернее, простит — Кларисса умела прощать. Но в глазах её появится та тихая, ледяная грусть, которую он видел однажды, когда уезжал в Вену на три месяца и не написал ни строчки за первую неделю. Эту грусть он запомнил надолго.
Дом № 17 по Кингс-роуд встретил его тишиной. Филип постучал — негромко, чтобы не разбудить соседей, но достаточно твёрдо, чтобы его услышали.
За дверью послышались шаги. Лёгкие, быстрые. Щёлкнул замок.
Кларисса стояла на пороге в халате — тёплом, шерстяном, цвета топлёного молока. Волосы распущены, падают на плечи, лицо сонное, но глаза уже живые, быстрые, всё замечающие. Увидев его, она на секунду замерла, потом шагнула назад, пропуская внутрь.
— Филип? Что случилось?
— Ничего. — Он вошёл, снял пальто, повесил на крючок у двери. — Я уезжаю. Решил заехать попрощаться.
Она смотрела на него. В прихожей чувствовался аромат мяты и сушёной травы — она всегда заваривала чай с вечера, оставляла в глиняном кувшине, чтобы утром пить крепкий.
— Уезжаешь? Куда?
— В Суррей. К Оливеру.
Кларисса ждала продолжения. Филип прошёл в гостиную, сел на диван у окна. Она опустилась напротив, в кресло, подобрав под себя ноги.
— У него умер дядя. Ричард Мур. Я тебе о нём рассказывал.
— Да. Соболезную, — тихо сказала она. — Но ты едешь не утешать его.
Не вопрос. Утверждение.
Филип посмотрел на неё. В свете утра, пробивавшемся сквозь неплотно задёрнутые шторы, лицо её казалось очень молодым — и очень серьёзным. Она не сводила с него глаз.
— Оливер думает, что там, что-то не чисто.
Тишина повисла в комнате. За окном кто-то завёл экипаж, лошадь фыркнула, где-то хлопнула дверь. Кларисса молчала.
— И ты едешь это выяснять, — сказала она наконец. Опять не вопрос.
— Нужно ему помочь.
Кларисса встала и подошла к окну, отодвинула штору. Снаружи, на Кингс-роуд, начинался день — экипажи, пешеходы, торговка с корзиной, собака, перебегающая дорогу. Обычный лондонский день, такой привычный, такой надёжный.
— Я всегда знала, что так будет, — тихо произнесла она, не оборачиваясь.
— Что именно?
— Что ты будешь уезжать расследовать убийства. — Она повернулась к нему. В глазах её не было страха. Только грусть — та самая, которую он боялся увидеть. — Ты же всегда лез, куда не просят. В Оксфорде ты расследовал убийство парня, которого выловили из Темзы. В Париже ты расследовал дело, в котором в драке с какими-то типами был убит сын местного чиновника. И теперь очередное убийство.
— Он мой друг, Кларисса.
— Я знаю. — Она подошла ближе, села рядом, взяла его за руку. — Поэтому я и не прошу тебя остаться. Только…
Пальцы её сжали его ладонь — крепко, почти больно.
— Только будь осторожен, — сказала она. — Вернись, целым и невредимым. И не геройствуй там. Обещаешь?
Филип усмехнулся. Поднёс её руку к губам, поцеловал кончики пальцев.
— Обещаю.
— Врёшь, — она покачала головой, но в глазах уже появилась тень улыбки. — Я тебя знаю.
— Я поеду и сделаю всё, что в моих силах, — серьёзно ответил он. — А потом вернусь. И ты заваришь мне чай.
— С мятой и медом?
— С мятой и медом.
Она смотрела на него очень долго. Потом встала, подошла к буфету, достала маленькую стеклянную баночку.
— Возьми, — протянула она. — От головы. Я знаю, ты будешь пить там виски и не спать ночами. Это поможет.
Филип взял баночку. Внутри были сухие цветки ромашки и ещё какие-то травы, которых он не узнал.
— Спасибо.
— И пиши мне, — добавила она строго. — Хотя бы иногда. Я буду волноваться.
— Буду писать.
Она проводила его до двери. В прихожей он набросил пальто, взял саквояж. Обернулся.
— Кларисса.
— Да?
— Ты самая умная женщина из всех, кого я знаю.
Она усмехнулась:
— Это потому, что я единственная, кто тебя терпит.
Он хотел поцеловать её на прощание, но она отстранилась, покачала головой:
— Иди уже. А то разревусь, и ты никуда не уедешь.
Филип вышел. Дверь за ним закрылась почти беззвучно.
На улице он остановился на секунду, поднял воротник пальто. С утра похолодало, небо затянуло тучами, и где-то на западе, в сторону Суррея, небо было совсем серым, тяжёлым.
Сзади, за плотно закрытой дверью дома № 17, Кларисса стояла у окна и смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом.
Когда Филип вернулся от Клариссы, в холле его ждал саквояж — небольшой, кожаный, с медными застёжками. Барнс стоял рядом с пальто в руках.
— Экипаж будет через четверть часа, сэр. Я распорядился, чтобы Джонсон запряг гнедых — они быстрее.
— Хорошо.
Филип взял письмо, которое захватил со столика, перечитал последние строки в который раз, сложил письмо, убрал во внутренний карман сюртука.
Под окнами застучали копыта — Джонсон подал экипаж.
Филип надел пальто, взял саквояж. У двери остановился, обернулся:
— Да. Чуть не забыл. Семья Мур. Сайлент-Холл, графство Суррей. Узнай всё, что можно. Финансы, долги, слухи, сплетни. Особенно про сэра Ричарда и его брата Артура.
Барнс кивнул, не задавая вопросов.
Филип вышел в серое лондонское утро.
Та же суббота, 19 ноября 1910 года.
Лондон, Мейфэр–Сити.
Барнс вышел из дома на Мейфэр ровно в девять утра.
Хозяин уехал в Суррей час назад, оставив короткие распоряжения: «Узнай всё, что можно».
Барнс служил мистеру Фоксу семь лет и за это время усвоил: хозяин никогда не просит лишнего. Если нужны сведения — значит, они действительно нужны.
Он надел тёмное пальто, котелок, взял зонт — на случай дождя — и вышел на улицу. Первым делом нужно было зайти в контору к мистеру Уильямсу, поверенному, который вёл дела семьи Мур. Но перед этим — в клуб.
Клуб «Блэкфрайарз» на Флит-стрит был местом, где джентльмены обсуждали дела за картами и виски, а слуги обсуждали дела джентльменов за чаем в служебном крыле.
Барнс знал буфетчика Уилкокса уже лет десять — с тех пор, как они вместе служили в одном доме на Белгрейв-сквер. Уилкокс был толст, лыс и знал всё обо всех, кто переступал порог клуба. А члены «Блэкфрайарз» переступали этот порог часто.
— Уилкокс, — Барнс опустился на табурет у служебного входа, достал портсигар. — Угощайся.
Уилкокс взял папиросу, прикурил, щурясь от удовольствия.
— Давно тебя не было. Как поживает мистер Фокс?
— В отъезде. В Суррей уехал, к другу.
— К Муру? — Уилкокс выпустил дым. — Слышал, старик сэр Ричард того… помер.
— Ты и это знаешь?
— А то. — Уилкокс понизил голос, хотя вокруг никого не было. — Вчера вечером лорд Чедвик ужинал с мистером Уильямсом, поверенным Муров. Сидели в малой гостиной, я чай подавал. Уильямс сказал: «Сэр Ричард умер очень вовремя. Если бы сделка состоялась, Артур остался бы на улице». Лорд спросил: «А теперь?» А Уильямс усмехнулся и говорит: «Теперь Артур сам себе хозяин. Вопрос только в том, сумеет ли он удержать то, что получил».
Барнс кивнул, запоминая каждое слово.
— А что за сделка? — спросил он как бы невзначай.
— Не знаю, — Уилкокс пожал плечами. — Но Уильямс говорил про какие-то бумаги, которые сэр Ричард подписал за неделю до смерти. Говорил, что теперь эти бумаги нужно будет уничтожить, если Артур хочет сохранить компанию.
— Уничтожить?
— Ну, не буквально. Пересмотреть, переписать. Уильямс сказал: «Покупатель будет недоволен, но что делать — человек мёртв, сделка не состоялась».
Барнс докурил, аккуратно погасил окурок.
— А кто покупатель?
— Не знаю. — Уилкокс развёл руками. — Уильямс имени не называл. Сказал только, что это лондонская фирма, крупная, и что сэр Ричард вёл с ними переговоры последние полгода. Тайно. Даже брата не посвящал.
— Спасибо, Уилкокс. — Барнс встал, протянул буфетчику несколько монет. — За чай.
Уилкокс взял, не глядя, сунул в карман.
— Заходи ещё, если что нужно будет.
Контора Уильямса.
Мистер Уильямс принимал в своём кабинете на Чансери-лейн.
Это была типичная контора — дубовые панели, папки с делами на полках, пахло воском и старыми бумагами. Сам Уильямс был сух, подтянут, в обычном сюртуке, с бакенбардами, которые он носил с явной гордостью. Ему было за пятьдесят, но выглядел он моложе — возможно, потому, что никогда не позволял себе лишнего.
Барнса он принял без удивления. Секретарь доложил, что пришёл человек от мистера Фокса, и Уильямс распорядился проводить.
— Чем обязан? — спросил он, жестом предлагая сесть.
— Мистер Фокс просил навести справки о семье Мур, — Барнс говорил ровно, без лишних эмоций. — В частности, о финансовом положении сэра Ричарда и его брата.
Уильямс поджал губы. Секунду смотрел на Барнса, оценивая.
— Я веду дела семьи Мур двадцать лет, — сказал он наконец. — И должен соблюдать конфиденциальность.
— Мистер Фокс не просит раскрывать детали, сэр. Только общую картину. Есть ли долги? Были ли крупные сделки? Кому выгодна смерть сэра Ричарда?
Уильямс помолчал. Потом встал, подошёл к окну, за которым серое лондонское небо сливалось с крышами домов.
— Я скажу вам то, что и так станет известно, — произнёс он, не оборачиваясь. — Сэр Ричард вёл переговоры о продаже компании. Сделка была почти завершена. Покупатель — манчестерская текстильная корпорация «Бирмингем энд Норт». Сумма — значительная.
— И сэр Ричард успел подписать документы?
— Успел. — Уильямс повернулся. — За неделю до смерти. Но для завершения сделки требовалось ещё одно подписание — после формальной проверки активов. Она должна была состояться через три дня после… кончины сэра Ричарда.
— И теперь?
— Теперь всё зависит от мистера Артура. Как старший из оставшихся… — Уильямс запнулся, поправился: — Как ближайший родственник, он может либо завершить сделку, либо отказаться от неё. Если откажется — компания останется в семье. Но возникнут сложности.
— Какие?
Уильямс усмехнулся — коротко, без веселья.
— Вы знаете, что мистер Артур в последние годы не занимался оперативным управлением? Он вёл финансы, но решения принимал сэр Ричард. Если Артур возглавит компанию, ему придётся учиться всему заново. Или нанимать управляющих. А это дорого.
— Значит, смерть сэра Ричарда выгодна Артуру?
— Выгодна, — подтвердил Уильямс. — Если он сможет удержать компанию. Если нет — то продажа всё равно состоится, но на других условиях. Артур получит свою долю, но не контроль.
— А кто ещё мог быть заинтересован в смерти?
Уильямс посмотрел на него долгим взглядом.
— Я не сплетник, мистер Барнс. Я поверенный. Но скажу одно: в этом деле есть люди, которые очень хотели, чтобы сделка не состоялась. И люди, которые очень хотели, чтобы она состоялась. Кто из них пошёл бы на крайние меры — я не знаю.
Он вернулся к столу, сел, давая понять, что разговор окончен.
— Передайте мистеру Фоксу: если ему нужны официальные сведения, пусть обращается через адвоката.
Вечер. Мейфэр
Барнс вернулся домой к шести вечера.
Он прошёл в свою комнату — небольшую, но аккуратную, с письменным столом у окна — и принялся записывать всё, что узнал.
Сэр Ричард продавал компанию. Документы подписаны. Покупатель — «Бирмингем энд Норт».
Артур узнал о сделке? Если да — был взбешён. Потерял бы всё.
Уильямс сказал: «Есть люди, которые хотели, чтобы сделка не состоялась». Кто?
Он отложил перо, посмотрел в окно.
На улице зажигались фонари. Экипажи гремели по мостовой, спеша по своим делам. Лондон жил своей привычной жизнью, не зная и не желая знать о том, что происходит в Сайлент-Холле.
Барнс взял чистый лист и написал короткое письмо хозяину:
«Сэр Ричард вёл переговоры о продаже компании. Документы подписаны за неделю до смерти. Покупатель — «Бирмингем энд Норт». Артур мог узнать о сделке. Если это так, у него есть серьёзный мотив.
Уильямс намекнул, что есть и другие заинтересованные лица.
Жду дальнейших указаний.
Барнс».
Он запечатал конверт, надписал адрес и вышел, чтобы отправить письмо с вечерней почтой.
Дорога в Сайлент-Холл
Экипаж катил по мокрой мостовой, выбираясь из Лондона. Филип сидел, откинувшись на кожаную спинку, смотрел в окно на проплывающие мимо дома, потом на поля, когда город кончился.
Ноябрь выдался промозглым. Деревья стояли голые, чёрные, мокрые от висевшей в воздухе влаги. Небо нависало низко, тяжело, не пропуская света. Где-то в полях блели овцы, сбившись в кучу, — единственное живое пятно на этом унылом фоне.
Филип думал об Оливере.
Они дружили лет десять, с тех пор как встретились в Оксфорде. Оливер тогда был первокурсником, растерянным. Филип был на курс старше.
С тех пор они стали друзьями. Настоящими, не теми, с кем вместе ходят в клубы и забывают на следующий день. Оливер был другим — тихим, замкнутым, но надёжным. Если он обещал — делал. Если говорил — значит, так и было.
Филип знал про его семью. Знал, что Оливер рано потерял отца и воспитывал его дядя Ричард, что отношения у них были сложные. Оливер редко говорил о Сайлент-Холле, а когда говорил — в голосе появлялась эта странная нотка, смесь благодарности и горечи.
И вот теперь дядя был мёртв.
Филип закрыл глаза. Экипаж покачивало на ухабах — дороги в Суррее были не такими гладкими, как лондонские мостовые. Где-то впереди, за этой бесконечной мглой, ждал Сайлент-Холл. И Оливер.
Дорога заняла почти три часа.
Экипаж свернул с большой дороги на узкую аллею, обсаженную голыми вязами. Деревья вырастали из него внезапно, чёрные, мокрые, тянули ветви к небу. Где-то каркнула ворона — резко, тревожно.
Филип выглянул в окно. Впереди, в серой мгле, начал проступать дом.
Он видел его впервые, хотя слышал о нём много. Трёхэтажный, из тёмно-серого камня, с узкими окнами, которые сейчас, казались слепыми глазницами. Ставни на верхнем этаже были закрыты — большинство, но не все.
Дом производил странное впечатление. Он не был старым в том смысле, в каком стары замки с многовековой историей. Он был… мрачным. Будто сама архитектура здесь решила, что свет и радость — лишнее.
Экипаж остановился у массивных дубовых дверей.
Филип вышел. Ветер ударил в лицо — здесь, в деревне, было на несколько градусов ниже, чем в Лондоне. Он поднял воротник пальто, огляделся.
Вокруг нельзя было увидеть ничего дальше вытянутой руки. Деревья у входа едва угадывались — серые тени на белом фоне. Не было слышно ни звука, кроме собственного дыхания и фырканья лошадей.
Дверь открылась.
На пороге стоял Оливер.
Филип едва узнал его.
Осунувшийся, бледный, с тёмными кругами под глазами, которые даже в тусклом свете были видны отчётливо. Щёки впали, губы сжаты в тонкую линию. Он стоял, вцепившись в дверной косяк, будто боялся упасть, и смотрел на Филипа.
Потом спустился с крыльца. Подошёл. И обнял — резко, судорожно, вцепившись в пальто, будто Филип был последней твёрдой вещью в этом расплывающемся мире.
Филип почувствовал, как его трясло.
Оливер отстранился. Посмотрел в глаза.
— Спасибо, что приехал, мой друг, — голос его был севшим, хриплым. — Я не знал, к кому идти.
Филип положил руку ему на плечо, сжал.
— Расскажешь?
Оливер кивнул. Отвернулся, пошёл к дому.
— Пойдём.
В доме
Внутри Сайлент-Холл оказался точно таким, каким Филип его представлял.
Холл был огромным, двухсветным, с тяжёлой дубовой лестницей, уходящей наверх. Стены увешаны портретами — предки Муров смотрели глазами, в которых не было ничего, кроме высокомерия и равнодушия.
Тишина стояла такая, что Филип слышал собственные шаги по каменному полу.
Оливер вёл его через холл, потом направо, в гостиную. Дверь была открыта.
В гостиной горел камин, но тепла от него было мало — слишком большое помещение. У огня стоял Артур Мур.
Филип узнал его сразу — Оливер показывал фотографии. Лет пятьдесят, седеющие волосы, лицо человека, который всю жизнь был в тени старшего брата и привык к этому. Сейчас оно было серым, с капельками пота на лбу, хотя в комнате было прохладно.
— Мистер Фокс, — Артур шагнул навстречу, протянул руку. Рука его была влажной и неприятной на ощупь. — Спасибо, что приехали. Оливер очень… Оливеру нужна поддержка.
Он говорил отрывисто, смотрел куда-то в сторону, мимо Филипа.
— Мои соболезнования, мистер Мур.
— Да, да… — Артур отпустил руку, отступил к камину. — Ужасно. Внезапная кончина. Мы все в шоке.
— Я могу чем-то помочь?
Артур дёрнул плечом:
— Чем тут поможешь? Доктор сказал — сердце. Констебль приезжал, всё оформил. Теперь только похороны.
Он говорил это так, будто оправдывался. Филип заметил.
В углу у окна сидела женщина.
Филип увидел её не сразу — она была в тёмно-синем платье, почти сливалась с тенью. Элеонора Мур. Вдова.
Ей было около сорока, может, чуть меньше. Красивая той аристократической, породистой красотой, которая со временем становится только резче и неприятнее. Тёмные волосы убраны в строгую причёску, ни одной выбившейся пряди. Руки сложены на коленях. Она смотрела на Филипа спокойно, даже равнодушно.
— Миссис Мур, — Филип поклонился. — Примите мои соболезнования.
— Благодарю. — Голос её был ровным, без эмоций. — Выпьете чего нибудь горячего? Вы с дороги, наверное, замёрзли.
— С удовольствием.
Рука её дрожала. Филип заметил, что чай, который она наливала, пролился на блюдце, но внимания не обратила.
Филип взял чашку, сел в кресло напротив. Оливер опустился в соседнее, уставился в огонь.
— Вы надолго к нам, мистер Фокс? — спросила Элеонора.
— Не знаю ещё. Как позволят обстоятельства.
— Обстоятельства, — повторила она тихо, будто пробуя слово на вкус. — Да. Обстоятельства.
В комнате стало тихо. Слышно было только потрескивание дров и дыхание — своё и чужое.
Филип пил чай, кидал взгляды и запоминал.
Оливер молчал, смотрел в одну точку. Артур мялся у камина, не знал, куда деть руки. Элеонора сидела с прямой спиной, но пальцы её комкали платок под столом.
Комната Филипа
Голубая комната оказалась на втором этаже, в конце коридора. Филип поднялся туда после чая — сказал, что хочет отдохнуть с дороги. На самом деле хотел остаться один и подумать.
Комната была большой, но неуютной. Мебель тяжёлая, тёмная, с чужого плеча. Кровать под балдахином, который, судя по пыли на складках, не открывали годами. Камин горел, но тепла в комнате не было. Вид из окна — на голые деревья.
Туман за окном сгущался. Дом молчал.
Откуда-то снизу доносились звуки. Кто-то ходил.
Стук в дверь раздался, когда уже стемнело.
Оливер вошёл без приглашения — просто открыл дверь и шагнул внутрь.
Он сел в кресло у камина. Филип подбросил дров и в комнате стало немного теплее, но Оливер всё равно протянул руки к огню, будто замёрз.
Молчал долго. Смотрел на пламя.
— Я не спал двое суток, — сказал наконец Оливер. Голос его был глухим, усталым. — Всё время думал о нём. О дяде.
Филип внимательно слушал.
— Он был… не самым приятным человеком. Ты знаешь. Но я любил его. Он был моей семьёй. Единственной, которая у меня осталась. — Оливер провёл рукой по лицу. — А теперь его нет. И я не знаю, что чувствовать. Горе? Облегчение? Страх?
— Страх? — переспросил Филип тихо.
Оливер посмотрел на него. В глазах его были пустота и боль, смешанные.
— Джеймс сказал, что дверь была приоткрыта. Ты понимаешь? Дядя Ричард никогда не оставлял дверь открытой. Никогда. Он требовал стучать и ждать. А тут…
Повисла пауза.
Филип тихо произнёс:
— Ты думаешь, это не сердце?
Оливер поднял глаза. В них была мольба:
— Я не знаю, что думать. Я знаю только, что что-то не так. Дядя Артур что-то скрывает, это видно. Тётя Элеонора пьёт и молчит — она всегда пила, но теперь пьёт ещё больше. Джеймс… Джеймс слишком спокоен. Нашёл тело, а вид такой, будто каждый день трупы находит.
— Может, профессия.
— Может. — Оливер усмехнулся горько. — А может, знает больше, чем говорит.
Филип смотрел на друга. Тот сидел, ссутулившись, сжавшись в кресле, и был похож на человека, который тонет и хватается за соломинку.
— Я здесь, — сказал Филип просто. — Я не уеду, пока мы не разберёмся.
Оливер встал. Кивнул и вышел.
Филип, оставшись один лёг в кровать. Он не спал. Просто лежал, не раздеваясь, смотрел в потолок. Мысли крутились, не давая покоя.
Где-то в доме часы пробили полночь. Один удар, второй, третий… Филип сбился со счёта.
И тогда он услышал шорох.
Судя по всему в коридоре. Лёгкий, почти незаметный, но в этой тишине — отчётливый. Кто-то шёл. Крадучись.
Филип встал бесшумно — привычка, выработанная годами. Подошёл к двери, приоткрыл её на дюйм.
Коридор тонул в темноте. Только в самом конце, у лестницы, горела одна газовая лампа — на случай, если кому-то понадобится выйти ночью.
В её тусклом свете Филип увидел фигуру.
Женскую.
Тонкий силуэт в тёмном платье мелькнул у лестницы, скользнул вниз и исчез.
Филип не бросился следом. Он стоял, смотрел на пустой коридор, запоминал.
Кто это был? Элеонора? Служанка? Кто-то, кто тоже не спал?
Он закрыл дверь. Вернулся в кровать.
Но не лёг. Сел в кресло у окна, отодвинул штору. Внизу, в саду, тоже было темно.
Кто-то ходил по ночам.
Интересно, зачем.
Филип усмехнулся сам себе.
Начиналось.
ГЛАВА 4
22 ноября 1910 года.
Лондон, Мейфэр.
Филип вернулся в Лондон через три дня после приезда в Сайлент-Холл.
Он сказал Оливеру, что нужно забрать кое-какие вещи и уладить дела в городе. На самом деле ему просто нужно было вырваться из этого дома — хотя бы на несколько часов. Стены Сайлент-Холла давили, воздух был пропитан ненавистью и ложью.
Экипаж остановился у его дома на Мейфэр. Филип поднялся на крыльцо, открыл дверь своим ключом. В прихожей пахло сухими цветами — Барнс поддерживал порядок даже в отсутствие хозяина.
Он не стал задерживаться. Быстро переоделся, взял чистые рубашки, захватил записную книжку с новыми заметками.
Барнс, появившийся из кухни с чашкой чая, с удивлением застал хозяина уже в дверях.
— Сэр? Вы уже уезжаете?
— Да, Барнс. — Филип набросил пальто. — Дела не ждут.
— Может, хотя бы чаю?
— Некогда.
Он уже взялся за дверную ручку, когда Барнс тихо произнес:
— Мисс Хэйвуд заходила вчера. Справлялась о вас.
Филип замер. Рука его застыла на медной ручке.
— Что ты ей сказал?
— Что вы в Суррее, сэр. По делам друга.
— И как она отреагировала?
— Сказала, что будет ждать вашего возвращения.
Филип стоял, глядя на дверь. За ней — привычная лондонская жизнь, экипажи на мостовой, газовые фонари, суета. И Кларисса, которая ждёт. Которая, наверное, уже заварила свой мятный чай и сидит у окна с книгой, поглядывая на улицу.
Он хотел бросить всё. Остаться здесь. Прийти к ней, постучать в дверь, войти и сказать: «Всё к чёрту, я никуда не еду».
Но Оливер там. Один. В стенах дома, где случилось несчастье.
Филип выдохнул — медленно, как перед прыжком в воду. Повернулся к Барнсу.
— Передайте, что я вернусь через неделю. И что… — он запнулся, подбирая слова, — что у неё всё равно не получится заваривать чай так же хорошо, как у меня.
Барнс позволил себе микроскопическую улыбку.
— Слушаюсь, сэр.
Филип вышел. На улице был ветер, воротник пальто поднялся сам собой. Он сел в экипаж и велел кучеру ехать на вокзал.
По дороге он достал записную книжку и написал на чистой странице:
Кларисса, после всего — сразу к ней.
А ниже, через строчку, уже деловым почерком:
Джеймс — знает больше, чем говорит. Надо увидеться с ним наедине.
Экипаж качнуло на повороте. Филип убрал книжку, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.
Впереди был Сайлент-Холл и правда, которую он должен был найти.
Утро, понедельник. Сайлент-Холл.
Когда Филип вошёл в гостиную, часы над камином показывали половину девятого. В доме было тихо — только где-то наверху ходили, да из кухни доносился запах жареного бекона.
Джеймс появился из столовой с серебряным подносом в руках. Увидев Филипа, он чуть замедлил шаг, но лицо его осталось непроницаемым.
— С возвращением, сэр. Завтрак будет подан через четверть часа.
— Спасибо, Джеймс. — Филип повесил пальто на вешалку. — Оливер уже встал?
— Мистер Оливер в библиотеке, сэр. Он… — Джеймс помедлил, — он ждал вас.
— Спасибо, Джеймс.
Филип направился к лестнице. На полпути он остановился, обернулся:
— Джеймс, после завтрака я хотел бы поговорить с вами.
Тот замер на секунду. Потом чуть склонил голову:
— Слушаюсь, сэр.
Филип поднялся наверх. В коридоре второго этажа было сумрачно — газовые лампы еще не зажгли, и свет едва пробивался сквозь узкие окна. Он постучал в дверь библиотеки.
— Войдите.
Оливер сидел в кресле у камина, всё в том же бордовом халате, небритый, осунувшийся. Увидев Филипа, он приподнялся, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на облегчение.
— Ты вернулся, — сказал он. Голос его был хриплым. — Я думал, ты уехал насовсем.
— Я же обещал разобраться, — Филип сел напротив. — Значит, разберусь. Отдохни. Позже увидимся.
После чего посмотрел на Оливера, похлопал его по плечу, поднялся и вышел в коридор. Он прошёл мимо портретов предков, чьи масляные глаза провожали его тяжёлыми взглядами, и остановился перед дверью Артура. Постучал — три коротких, твёрдых удара.
За дверью послышалась возня. Потом шаги.
Артур открыл не сразу. Когда дверь приоткрылась, Филип увидел его красные, опухшие глаза, мятый воротник рубашки, тёмную щетину на впалых щеках. От него пахло виски и дорогими сигарами — запах въелся в одежду, в кожу и в каждый сантиметр воздуха вокруг.
Pulsuz fraqment bitdi.