Kitabı oxu: «Маятник Судьбы»

В карцере СИЗО № 1 города Иваново, где тишина гуще, чем утренний туман, я начал записывать истории из своей жизни. Они были разными: порой горькими, порой смешными, но всегда — моими. На свободе я их доработал: добавил деталей, как добавляют специй в блюдо, чтобы оно не только насыщало, но и радовало. В конце концов, если не находить смешное в серьёзном, разве можно вообще выжить?

Пролог

Холодный карцер Ивановского следственного изолятора… Каменные стены, толстые и равнодушные, словно стражи забытых тайн, покрыты каплями конденсата. Кажется, сам камень льёт слёзы по своим пленникам — день и ночь, вне зависимости от календаря и прихотей погоды. Большая часть камеры упрятана под землю по самые окна; вместо стекла в них натянут полупрозрачный целлофан, будто вуаль на лице невесты, которой не суждено выйти замуж. Вечное царство холода и сырости, куда судьба, с присущим ей чувством юмора, забросила меня так внезапно, что я даже не успел взять с собой зонтик.

Я пытался согреть это место, цепляясь памятью за далёкое, невозвратное, но такое тёплое прошлое. Сидел на деревянном настиле, который с большой натяжкой можно назвать кроватью; на коленях — новая общая тетрадь, в правой руке — ручка. Хотел описать свою жизнь и не знал, с чего начать. Мысль порхала, как испуганная бабочка, от одного осколка памяти к другому, но не могла ни за что зацепиться. Оказалось, что выбрать отправную точку, связанную невидимой нитью со всеми остальными эпизодами, ничуть не проще, чем начать жизнь с чистого листа. А ведь чистый лист, как известно, страшен своей безупречностью.

Свой день рождения в далёком 1955 году, 30 июня, я, разумеется, не помню — как и абсолютное большинство обитателей этой планеты. Хотя, надо отдать должное человеческой природе, существуют уникумы, чья память берёт старт прямо с момента появления на свет. Читал о них в интернете — и тихо завидовал их несчастливой судьбе. Итак, с чего же начать?

Пожалуй, начну с исповеди у батюшки Владислава в храме села Горки, что приютился километрах в десяти от родной Кинешмы. Почему именно с неё? Потому что именно там, в полумраке старого храма, я впервые попытался разложить свою жизнь по полочкам — и понял, что она больше похожа на кучу хлама, чем на стройную систему. Таинство исповеди, как ни крути, умеет вытаскивать на свет божий всё, что душа старательно прятала: и крутые виражи судьбы, и извилистые тропки, и те закоулки, где стыдно даже самому себе признаться.

Главной достопримечательностью этого храма, без тени преувеличения, является икона Божией Матери «Всех скорбящих радость». История её появления здесь достойна пера романиста — настолько она поражает воображение. До Великой Отечественной войны икона находилась в церкви села Велизанец Кинешемского района и была предметом искреннего почитания местных жителей. Но перед самым началом всемирной бойни храм загорелся — словно знак свыше, предупреждающий о грядущей беде. Причина пожара так и осталась загадкой, хотя селяне, живущие неподалёку, прибежали довольно быстро. Однако огонь, как истинный артист, не терял времени даром и набрал устрашающую силу в мгновение ока. Внутри любого, даже каменного здания, найдётся, чем поживиться пламени: старые, сухие деревянные предметы, иконы на стенах… Местные жители переговаривались между собой, время от времени осеняя себя крестным знамением, но активных действий по усмирению огненной стихии не предпринимали.

И тут на сцену вышел герой. Четырнадцатилетний подросток по имени Валентин, чьё имя, как выяснилось, было дано ему не зря. При нём оказался топор, и, не дожидаясь указаний свыше, он через церковное окно проник внутрь — дверь оказалась объята пламенем. Самая ценная и большая икона, ради которой юноша рисковал жизнью, в оконный проём, разумеется, не помещалась. На ум пришло единственное верное решение: всенародную любимицу подросток аккуратно разрубил на три части и вытащил их по одной через то же оконце. Следом выбрался сам. Взрослые, наблюдавшие за этим действом, вероятно, испытали чувство, близкое к стыду. Ведь именно ребёнок совершил то, на что не решились они.

Церковь сгорела почти дотла — остались лишь закопчённые каменные стены. Икону, бережно собранную по частям, через пару дней решили перевезти в храм села Горки — примерно за десять километров. Повозку тянула кобыла, которая, вопреки всем законам тяготения и здравого смысла, шла крайне неохотно. А недалеко от конечного пункта, на переправе через маленькую речку, повозка и вовсе встала как вкопанная. Как ни погонял извозчик свою «тягловую силу», она не реагировала. И тогда священник, служитель местной церкви «Введения во храм Пресвятой Богородицы», опустился на колени и, ползя по земле к мосту, стал умолять икону войти в его обитель. И, как гласит предание, Господь услышал… Вдруг лошадь без понуканий тронулась, и образ «Всех скорбящих радость» обрёл новое место «жительства».

Много воды утекло с тех пор, немало священнослужителей сменилось в Горках. А в описываемый мною период службу исправно нёс уважаемый всеми прихожанами батюшка Владислав — человек, чьё спокойствие и мудрость казались столь же незыблемыми, как каменные стены сгоревшей церкви. Да, мне тогда было около сорока пяти годков — именно в этом почтенном возрасте я впервые решился на исповедь. Готовился, разумеется, заранее — но не молитвами, как положено, а усердным копанием в закоулках памяти, вытаскивая на свет эпизоды своей беспокойной, а порой и откровенно беспорядочной жизни, где я частенько шёл вразрез с собственной покладистой совестью.

Хорошо помню дорогу к храму: сидя за рулём, я добросовестно пытался вспомнить свои явные грехи — и не мог. На ум приходили исключительно «заслуги» и «благодеяния» перед Богом и людьми. Одному помог, другому подсказал, третьего даже наказал физически — но исключительно за дело, без малейшего желания унизить. Да и животных я всех люблю, никого не обижаю… У подножия храма меня посетила крамольная мысль: «Удивлю сейчас батюшку своей „святостью“. Таких честных, принципиальных и добрых людей он, наверное, ещё не встречал». Кстати, само желание прикоснуться к таинству возникло у меня исключительно из прагматичных соображений: хотелось причаститься. Я слышал, что всякий православный христианин обязан периодически совершать это таинство. А батюшка Владислав, мой почти ровесник (что почему-то смущало меня ещё больше), был строг и соблюдал все ритуалы с дотошной точностью: не всякого и не сразу допускал до причастия. Обязательным условием было выстоять молебен от начала до конца, а затем исповедаться с полной искренностью.

В тот день я немного опоздал на утреннюю службу, но отстоял её полностью, как и небольшую очередь на исповедь. Наконец, настал мой черёд.

— Ну, сын мой, начинай рассказывать о грехах своих, — обратился ко мне священник. Голос его звучал скорее сочувствующим, чем осуждающим, и даже в этой формуле «сын мой» я уловил не столько иерархию, сколько неловкую попытку смягчить нашу странную ситуацию: два зрелых мужчины, почти ровесника, один из которых должен был обнажить душу перед другим.

А я… молчал. Неловкая пауза повисла в воздухе, и батюшка принялся подсказывать, перечисляя обычные человеческие слабости, на которые мы в суете дней даже не обращаем внимания:

— Каверзные помышления, объядение, пьянство, сквернословие…

Постепенно в памяти начали всплывать подходящие примеры из моей жизни. И вот, наконец, я начал «вещать». Не зря народ говорит: лиха беда начало. Грехи вспоминались один за другим, и казалось, этому потоку не будет конца. Внезапно меня накрыло ощущение загубленной души. Из глаз хлынули слёзы сожаления и раскаяния, говорить становилось всё тяжелее. Всхлипывая, я обратился к отцу Владиславу:

— Сегодня не могу исповедоваться. Давайте я приду в другой день.

Но батюшка, глядя на меня с тихой уверенностью человека, который и сам не понаслышке знает, каково нести бремя прошлого, заверил, что именно так и должно происходить покаяние, и потребовал продолжать. В итоге причащать меня в тот день он отказался: слишком много грехов я пытался сбросить разом.

Выйдя из храма, я не испытал того облегчения, о котором любят говорить прихожане. Тишина вокруг казалась насмешкой: будто сам воздух знал, что за показным смирением прячется всё тот же упрямый мальчишка, который не умеет проигрывать. Напротив, на душе лежала огромная тяжесть, словно я вдруг осознал: хуже меня в этом мире человека просто не существует. Это резкое разочарование в самом себе переживалось как непоправимая трагедия. Мысли лихорадочно метались в голове, а изворотливый ум, не раз выручавший меня в безнадёжных ситуациях, на этот раз молчал. Тогда я понял одну простую вещь: исповедь не списывает грехи с человека — она лишь заставляет их увидеть. И далеко не каждому это зрелище доставляет радость.

Забегая вперёд, скажу то же самое и о своих карцерных записях. Изначально я намеревался описать подвиги почти сверхчеловека — будто готовил не мемуары, а житие святого без единого тёмного пятнышка. Но, перечитывая и редактируя написанное уже позже, я вдруг понял: никаких особенных геройских поступков я не совершил. Были лишь обычные человеческие шаги — иногда верные, чаще сомнительные, порой откровенно скверные. Тысячу раз можно было поступить иначе. Но изменить уже ничего нельзя — прошлое не переписать, как ни старайся. И в своём повествовании я буду придерживаться пусть горькой, но исповедальной правды. Не той, что льстит самолюбию, а той, что царапает душу.

Иногда задумываюсь: почему, размышляя о прошлом, мы вспоминаем именно эти моменты, а не другие, порой более яркие и интересные? И почему именно в такой последовательности, а не в хронологическом порядке? Словно память — это не архив с аккуратно расставленными папками, а старый чердак, где ценные вещи свалены в кучу вместе с хламом, и достаёшь всегда то, что лежит сверху. Мне кажется, каждое событие сегодняшнего дня связано невидимой нитью с конкретным эпизодом из прошлого. Именно поэтому память так избирательна. Порой эта связь очевидна: вот причина, вот следствие. А иногда она скрыта настолько глубоко, что её почти невозможно разглядеть — как тот самый лунный свет, что пробирается сквозь тучи лишь на мгновение, чтобы тут же исчезнуть. И всё же она есть. И именно она, как ни странно, и делает нас теми, кто мы есть — не героями легенд, а живыми людьми, со своими ошибками и прозрениями. Где‑то в углу глухо стукнула капля, сорвавшись с потолка, — и я очнулся от своих мыслей, снова увидев перед собой голые каменные стены. Карцер никуда не делся. Как и моё прошлое.

Глава 1. Эх, детство – время золотое

Мой отец, Юрий Логинович, трудился с пятнадцати лет. Шла война, и он, как мог, помогал своим родителям. Семья у них была немаленькая — более десяти человек; впрочем, в те времена это считалось обычным явлением. Лично я знал только свою бабушку Орину, мать моего отца, и его родную сестру Екатерину. Она жила с мужем Анатолием и сыном Владимиром — моим погодком — в посёлке Нерль. Наше семейство переехало сюда из деревни Бушарихи, что лежала в десяти километрах отсюда, когда мне исполнилось три года. Поселились мы в новеньком рубленом доме — хоть и небольшом, но своём. Его отец построил практически собственноручно: после рождения меня и младшего брата Виктора жить в одной комнате с бабулей по линии матери в деревенском доме стало тесновато. Так родитель решил улучшить жилищные условия своих близких — и, надо признать, сделал это с истинно мужской сноровкой.

Рабочий посёлок состоял в основном из частных деревянных одноэтажных домов. Ближе к центру стояли и несколько «казённых» двухуровневых каменных зданий — их так называли потому, что они принадлежали то ли ткацким фабрикам (а их здесь было целых две), то ли государству. Всего в Нерли проживало около двух тысяч человек — в основном рабочие фабрик и МТС (машинно-тракторной станции, которая обслуживала техникой местные колхозы). В центре посёлка находился промтоварный магазин, где можно было купить почти любую вещь для дома и хозяйства. Продовольственные лавки с нехитрыми продуктами были разбросаны по разным частям Нерли — для удобства жителей Великой страны. Странное название селения, как говорят, имело явно мордовские корни. Кстати, в трёх километрах от посёлка протекала одноимённая речка. Со всех сторон Нерль окружали смешанные леса, в которых прятались и редкие дикие животные, и небольшие деревеньки. Глубинка… Здесь время текло так же медленно, как смола на соснах, окружавших посёлок, — будто и прошедшая не так давно война, и вся остальная страна существовали где‑то в параллельном мире.

Бабушка Орина, мать отца, меня, признаться, не жаловала. И, надо сказать, для этого имелись причины… Некоторое время она жила с нами в доме, который её сын построил на месте старого, развалившегося семейного жилища. Человеком казалась глубоко верующим. Хорошо помню её по утрам и вечерам: она читала молитвы перед небольшими деревянными иконами, стоя с очень строгим и сосредоточенным видом. Взгляд её был устремлён в молитвенник, а губы тихо, неразборчиво шевелились. Наше присутствие её никогда не смущало, но и тепла от неё в эти минуты не исходило — будто невидимая стена разделяла её и нас. От её одежды всегда пахло нафталином и чуть‑чуть ладаном — запах, который я до сих пор ассоциирую с чем‑то древним и непреклонным.

Родительский дом состоял из одной жилой комнаты и крохотной «столовой». Основную площадь кухни занимала большая кирпичная печь, побелённая известью, с широким лежаком. На нём любила спать бабушка. В углу, под самым потолком, на деревянной полочке, которую заботливый сын специально соорудил для матери, и стояли те самые иконки. Если говорить о вере моего отца и выразиться максимально деликатно, то крестик под рубашкой он никогда не носил. По крайней мере, я ни разу не видел. Впрочем, его отношение к религии было скорее практичным: он уважал веру матери, но сам оставался человеком дела, а не молитвы.

Имелся, конечно, и большой неотапливаемый двор, пристроенный к дому сзади. В нём обитали куры во главе с красивым и крикливым петухом — его утренний крик казался мне сигналом тревоги, будто он возвещал о приходе страшного зверя из леса. Другой домашней живности я как‑то не помню, если, конечно, не считать пса мужского пола, проживавшего на улице в конуре, и независимого, свободного, красивого кота. Мать не жаловала особей женского пола: «Наплодят щенков, да котят, а топить в воде некому — все жалостливые…» — ворчала она, и в её словах звучала та самая крестьянская практичность, которая когда‑то помогла нашей семье, еще до моего рождения, пережить войну.

Справа к дому примыкала неотапливаемая терраса, где стоял большой старинный сундук. В нём хранилось «ненужное барахло» — то самое, что жалко выбрасывать: вдруг когда‑нибудь понадобится. Я любил в нём порыться — по сути, втайне от родителей, хотя вряд ли бы они меня отругали, если бы застукали за этим занятием. Старинные платья, мужские пальто, непонятные предметы, назначение которых порой оставалось загадкой, старые фотографии в рамках под стеклом — всё это казалось бесконечно интересным подрастающему и любопытному отроку. Запах пыли и старой ткани, исходящий от сундука, смешивался с ароматом сосновых стен дома — и это было для меня запахом детства, в котором прошлое и настоящее сплетались в один узор.

С семи лет меня определили в местную старую школу — двухэтажное деревянное здание, пахнущее мелом и сыроватыми половицами. Правда, учились здесь только до четвёртого класса, а затем всех переводили в другое учебное заведение — оно стояло в центре селения, куда более внушительное, сложенное из красного кирпича. Именно из его стен десятиклассники выходили во взрослую, как правило, рабочую, жизнь… Как и повсюду в огромной стране, у нас существовали детские патриотические организации. В третьем классе, вместе с другими одноклассниками, меня приняли в пионеры. В советских школах это значимое событие обычно случалось в девять‑десять лет. И вот тогда неокрепшим детским душам открыто и настойчиво прививали атеизм. Только за это, с высоты прожитых лет, я имею право не испытывать тёплых чувств, к советской идеологии — хотя, признаться, тогда всё казалось естественным и правильным.

Помню, как однажды зимой, придя из школы с «засоренными» идеологией мозгами и убедившись, что дома никого нет, я совершил свой маленький акт богоборчества. Собрал все бабушкины иконы — их оказалось всего шесть или семь — небольшие, потемневшие от времени. Вынес их на улицу и положил на большак — так у нас называли просёлочные дороги. Сверху присыпал снежком, чтобы было совсем не видно… Проезжавший гусеничный трактор, раздавил святые лики в мелкие щепки. Водитель, наверное, и не заметил своего «подвига». Самое обидное для бабушки Орины оказалось то, что меня за это даже не наказали. Вообще никак. Сам не знаю, почему… Возможно, отец, глядя на мои мальчишеские выходки, вспоминал себя в моём возрасте — и потому молчал.

Удивительно, но сегодня я сам стал искренне верующим человеком. Мне часто задают вопрос: что же подвигло меня к вере? А как не уверовать в тех условиях, которые стали моим образом жизни: один в четырёх каменных стенах, с пустым желудком? В карцере я принципиально не ел, только пил воду из крана. Когда понимаешь, что всегда рядом находится невидимый Ангел‑хранитель, а может быть, и сам Господь, — любые невзгоды переносятся легче. Вера помогает принять даже очевидную несправедливость обвинения. Беззаконие перестаёт казаться таким обидным и незаслуженным. Конечно, можно взывать к Небесам: «За что Ты со мной так, я же не виноват?!» — и тогда злоба наполнит сердце. Но, как мне кажется, всё дело в правильной постановке вопроса. Если спросить иначе: «Ради чего мне посылаются эти скорби? Какое благо Ты уготовил мне через них, Господи?» — ответ придёт сам собой: «Ради того, чтобы ты уверовал и не потерял того, что предназначено тебе Отцом Небесным». Впрочем, веру нельзя навязывать — это дело каждого. И в этом я, пожалуй, следую примеру своего отца: он не навязывал мне ни веры, ни неверия — он просто жил, как умел.

Юрий Логинович, как и многие рабочие люди, любил выпить в свободное от работы время. Маме это, разумеется, не доставляло радости — обычная история для тех лет. Не желая лишний раз её огорчать и выслушивать упрёки, он искал «нестандартные» пути удовлетворения своей жажды. И зачастую находил… За десять километров от посёлка, в деревушке Бушариха, где я родился, жила моя бабушка по материнской линии — Прасковья Павловна. Женщина пожилая, но с трезвым умом и отличным чувством юмора. С этой прародительницей мне, честно говоря, повезло: она любила меня так, как умеет любить только бабушка, — без лишних нравоучений, с той самой тёплой снисходительностью, которая запоминается на всю жизнь.

Как‑то под Новый год отец предложил мне съездить с ним на лыжах в лес за ёлкой. Я, не подозревая о его коварном замысле, с радостью согласился. Для меня этот праздник всегда являлся самым главным: нарядная ёлка, обязательные подарки для детей — всё это создавало особую атмосферу. Радостное предвкушение начиналось задолго до самого торжества. А вот мой день рождения, напротив, почти никогда не отмечали. Порой о нём забывали все, включая меня самого. Кстати, с годами я даже пришёл к мысли, что, возможно, это и правильно. Может быть, стоит отмечать только «круглые» даты — юбилеи, не более того. И в этом тоже есть своя ирония: праздник, который должен напоминать о тебе, превращается в ещё одно доказательство твоей незаметности.

В тот морозный зимний день мы долго бродили по волшебному лесу. Огромные берёзы, сосны и ели стояли, украшенные снеговыми шапками, в чарующей тишине, которая бывает только в глухой чащобе. Сквозь густые кроны едва пробивался свет — тем более что день выдался пасмурным. В те времена снега выпадало много, и в лесу он казался глубоким и рыхлым, словно взбитая перина. Мы с отцом передвигались на широких лыжах, привязанных верёвками к валенкам. Тогда многие даже не знали о существовании спортивного инвентаря с ботинками и специальными креплениями — нам хватало простого, но надёжного. По какой‑то необъяснимой логике наши следы неизменно вели к Бушарихе, хотя лес за посёлком был ничуть не хуже. Даже когда нашли подходящую ёлочку, рубить её не стали: «Заберём на обратном пути», — заверил отец.

И вскоре мы оказались прямо у ворот родной Прасковьи Павловны. Однако изрядно замёрзли — в те годы зимы были по‑настоящему суровыми, не то, что сейчас. Юрий Логинович, недолго думая, попросил у тёщи «напитку для согрева», зная, что у бабушки всегда припасён самогон. Прасковья Павловна жила одна: дрова привозить и колоть приходилось просить соседей, а те брали плату только «напитком». Поворчав для порядка — как и положено «правильной» тёще, — она без особого сопротивления принесла бутылку первача. Отец залпом выпил сто пятьдесят–двести граммов и словно преобразился: подобрел, начал шутить и смеяться, а потом вышел на улицу покурить. Бабушка, зачем‑то отлучилась в комнату, и я остался один на кухне. В отцовском стакане ещё плескалось немного самогона. «Никто не узнает», — подумал я и сделал глоток крепкого первача. Так мой неокрепший одиннадцатилетний организм впервые познакомился с алкоголем. Вкус мне решительно не понравился, как и запах, а вот странное тепло, разлившееся по телу, и лёгкая невесомость в голове оказались в новинку. Я ещё не понимал, как относиться к этому новому ощущению…

А вот отец свою позицию по поводу „зелёного змия“ проповедовал твёрдо: „Крепкие напитки — яд, к ним не прикасайтесь!“. Эх, жаль, что слова его не подкреплялись личным примером. Впрочем, даже при таком воспитании до двадцати пяти лет я пил крайне редко, предпочитая спорт алкоголю. А в тот день глоток бабушкиного зелья оказался для меня перебором. На обратной дороге я шёл на лыжах позади отца. Помню, как искрился и скрипел под лыжами предновогодний снег, как маячила впереди отцовская спина — и как перед глазами начали появляться круги. Они приближались, множились, кружились в безумном хороводе.

Голова кружилась вместе с ними, и в какой‑то момент я рухнул в глубокий сугроб, воткнувшись в снег лицом. Освободить ноги от лыж не смог, кричать тоже не получалось — руки и ноги словно онемели. К счастью, отец обернулся, увидел меня в нелепой позе — будто напуганный страус, зарывшийся в песок, — вытащил из сугроба и взвалил, словно куль с мукой, себе на спину вместе с лыжами. За ёлкой он съездил на следующий день — уже без меня. И до сих пор я не знаю: понял ли родитель истинную причину моей «чрезмерной усталости»? Но ни наказания, ни разговора на эту тему так и не последовало…

…Как порой не хватало мне в тюрьме для снятия стресса глотка бабкиного чудного лекарства! Впрочем, не могу сказать, что я вёл там абсолютно трезвый образ жизни: время от времени алкоголь у нас всё же появлялся. Тюремные умельцы умудрялись за сутки приготовить сорокаградусный напиток из чёрных хлебных корок и сахара — и получалось у них неплохо. Правда, случалось это куда реже, чем хотелось бы. А сейчас я сижу на деревянном настиле, который служит мне кроватью, голодный, в холодном каменном мешке, и надеюсь: рано или поздно наступят лучшие времена. Без веры в них в следственном изоляторе можно сойти с ума, а в карцере — и подавно. И в этой мысли, как ни странно, звучит эхо отцовской житейской мудрости: порой важнее не то, что с тобой случилось, а то, как ты это переживёшь.

Надо прямо сказать, я рос, как тогда говорили, большим баловником. Хорошо помню одну весну, когда мы, мальчишки от семи до двенадцати лет, решили покататься на льдинах по нашей любимой речке Нерль. Во время ледохода обломки льда разных размеров неспешно плыли по течению, некоторые — совсем близко к берегу, так что на них без труда можно запрыгнуть. Для управления этими природными плотами использовали сломанные сухие деревца, которые в достаточном количестве стояли вдоль реки. Нас оказалось шестеро смельчаков, со мной, как всегда, мой средний брат Виктор. Снег уже почти сошёл, но свежая трава ещё не проросла, и деревья стояли голые, не такие нарядные, как поздней весной. Зато ласковое солнце прогрело воздух до пятнадцати градусов, и мы оделись довольно легко.

Катались весело, но, как это обычно бывает, в какой‑то момент оказались по уши в ледяной воде. Опыт выхода из передряг у всех имелся: разожгли костёр на Воробьёвых горах, стали греться и сушить одежду. Крепили её на палках и держали над огнём, стоя в одних «семейных» трусах и подбираясь к пламени как можно ближе. Не холодно, зато как же сладко ощущать эту подростковую независимость от взрослых! Словно мы уже не мальчишки, а настоящие первопроходцы, укротители стихии. В каждой детской компании всегда найдётся тот, кто мнит себя почти взрослым. У нас таким являлся Мишка Саватеев. Сигареты и спички — вот его главный атрибут «взрослости». Он уверял подростков, признававших его старшинство, что родители вполне терпимо относятся к его табачным увлечениям. И мы, почему‑то верили. У костра сигарета пошла по кругу и вскоре дошла до Вовки Снагина, самого младшего из нас. Вдруг его глаза округлились от ужаса, а сигарета, которую он судорожно пытался выплюнуть, намертво прилипла к выделениям из носа. Все невольно уставились туда же, куда и он… А там стоял отец с велосипедом и, как мне показалось, хитро и мстительно улыбался. Спокойно, без лишних слов, он приказал мне и брату:

— Домой!

И мы поплелись, опустив головы, заранее ощущая неизбежность кары. По «сидячему месту» уже бежали мурашки, и, когда они добрались до моего детского мозга, в нём созрел план — и вместе с ним робкая надежда. С детства я слыл мастером всяческих тактических хитростей. Тихонько, чтобы не услышал отец, шепнул восьмилетнему брату:

— Как подойдём к дому, ты беги, а я один потерплю эту порку. Чай, не впервой.

Брат, тронутый моим «благородством», согласился. Подойдя к хате, он сорвался с места и припустил что есть мочи, а я остался на месте будущей «казни». Мол, «покаянную голову меч не сечёт». Но, как я и рассчитывал, в отце проснулся «охотничий инстинкт»: он неторопливо, даже картинно, вскочил на велосипед и пустился вдогонку за неразумной жертвой.

Стоя у калитки, я видел, как страх подстегнул брата: он промчался первый круг по двум соседним улицам, словно лидер гонки. А я, не выдержав напряжения происходящего, прибег к запрещённому приёму — крикнул, что отец уже на хвосте. Брат рванул на второй круг с ещё большим усердием. Но колесо, подарившее человечеству скорость, оказалось сильнее: незадачливый беглец был вынужден сдаться. Отец доставил Виктора к дому — за шиворот, как щенка. А тот, пользуясь статусом «самого маленького», немедленно «сдал» меня с потрохами: мол, это я всё затеял. Отец всё понял — и вдруг расхохотался. Так нам в тот раз удалось избежать наказания.

…Не случайно, думаю, этот случай всплыл в памяти в следственном изоляторе. Он словно рифмовался с моей жизнью в девяностых, после увольнения из милиции. Обдумывая своё положение и причины, которые привели меня сюда, я понял: мой образ жизни был тем же ненадёжным плаванием, что в детстве закончилось падением в ледяную воду, а теперь — тюрьмой. И, как тогда, мне будто бы удалось увернуться от серьёзного наказания. Само пребывание в казематах на улице Болотной, по сути, не кара, а лишь ожидание её — пусть и несправедливой, как показало время. В этой параллели есть своя горькая ирония: я так и остался тем же мальчишкой, который ищет лазейки и надеется, что всё обойдётся.

Хорошо помню ещё один случай из детства. Русский язык и литературу в нашей школе преподавала замечательная учительница — Лидия Павловна Кукушкина. Ученики иногда бывали у неё дома: она охотно знакомила нас со своей домашней библиотекой и угощала яблоками из сада. Её дом казался островком уюта, и культуры посреди нашей простой деревенской жизни. Но у неё оказалась неизлечимая болезнь — рак крови, или, как говорили в народе, белокровие. Она никогда не рассказывала об этом своим ученикам и ушла из жизни тихо, внезапно. Все её воспитанники пришли проводить её в последний путь. А я где‑то вычитал, что по истечении сорока дней из могилы начинает выделяться фосфор и в темноте можно увидеть свечение.

Этими «глубокими» познаниями я не преминул поделиться с друзьями, и мы задумали безумную вылазку: на сороковой день после похорон отправиться ночью к любимой учительнице. На авантюру решились пятеро-шестеро мальчишек одиннадцати-тринадцати лет. Кладбище находилось в трёх километрах от посёлка Нерль, в лесу возле деревни Пырьевка. Возможно, Лидия Павловна когда‑то жила там.

Мы дождались ночи — не просто темноты, а той густой, бархатной мглы, что опускается на глухие места, будто специально чтобы прятать шалости мальчишек. Идти было страшновато: хоть мы и храбрились, каждый знал — кладбище ночью совсем не то, что днём. Но гордость не позволяла отступить: ведь это была не просто прогулка, а научное исследование, почти подвиг во имя истины! И вот около полуночи мы двинулись вдоль железной дороги — точнее, по шпалам, под которые приходилось приспосабливать шаг. Справа и слева от нашего пути плотной стеной стоял смешанный лес. В это время суток он выглядел довольно мрачно, несмотря на небо, усыпанное яркими звёздами, и излучающий отражённый свет полумесяц. Была середина лета, на улице достаточно тепло, и все мы были одеты в лёгкую одежду.

Луна то выглядывала из‑за туч, то пряталась снова, будто играла с нами в прятки. Мы шли гуськом, стараясь не шуметь, хотя под ногами похрустывали редкие сухие веточки. Я, как главный инициатор, шёл впереди и время от времени оборачивался, проверяя, все ли на месте.

— А вдруг она… ну… встанет? — шёпотом спросил самый младший, Витька, и его голос предательски дрогнул.

— Не встанет, — уверенно ответил я, хотя сам почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. — Это же просто легенда. Наука!

Но, признаться, в тот момент я и сам не был уверен в своих словах.

Наконец впереди показалась деревянная ограда кладбища. Мы остановились, прислушиваясь. Тишина стояла такая, что, казалось, слышно, как где‑то очень далеко, словно из другого мира, лает собака. Калитку искать не стали — перемахнули через деревянный невысокий забор. Теперь идти стало труднее: то и дело кто‑то спотыкался о кочки или старые надгробия. Я достал фонарик — один на всех, самый маленький, с тусклой лампочкой. Луч света выхватывал из темноты то покосившуюся ограду, то поблёкшую фотографию на памятнике, отчего всё вокруг казалось ещё более зловещим. Мы долго бродили между могилами, стараясь найти заветный холмик. Я помнил, что Лидия Павловна похоронена у самой опушки, рядом с большим дубом. Наконец поиск увенчался успехом.

Однако никакого свечения над местом захоронения не оказалось, и мы, разочарованные, присели на корточки, затаив дыхание.

— Ну что, есть свечение? — нервно хихикнул Мишка, нарушая тишину.

— Подождём, — важно произнёс я, хотя внутри уже зрело разочарование.

Мы просидели так минут двадцать, вздрагивая от каждого шороха. Сова, где‑то ухнула так громко, что мы все подпрыгнули. Пока мы сидели на этом мрачном месте, я вспомнил несколько «страшных» рассказов, которые любил рассказывать в компании. Суть их сводилась к тому, что в конце нужно перейти на шёпот, а затем внезапным криком озвучить концовку. Обычно слушатели непроизвольно вздрагивали, иногда даже вскрикивали. Рассказывать подобные истории я любил и умел.

С нами увязался самый младший по возрасту и маленький по росту, как я уже упоминал, Витя Шенягин, который сам решил всех напугать. Не дожидаясь финала моей очередной байки, он внезапно, что есть мочи, заорал. На моей голове красовалась настоящая солдатская пилотка — тогда для ребят моего возраста это был самый модный головной убор. Как и где мы их доставали — отдельный разговор. Никогда бы не подумал, что волосы обладают своими «мышцами» и, когда человек пугается, способны поднять головной убор сантиметра на два. Но оказалось именно так…

Все рванули в сторону посёлка, забора даже не заметили — просто перелетели. Только Шенягин преодолеть препятствие смог с большим трудом, порвав при этом одежду. Три километра вдоль железнодорожных путей мы пробежали со скоростью локомотива и оказались на окраине посёлка в безопасности…, а Виктора-то нет! Пошли назад, ему навстречу. Примерно на половине пути увидели «явление народу». Оно еле двигалось по шпалам в порванных штанишках, испуганное и зареванное. «Прежде чем пугать других, не напугаться бы самому», — подумал я.

…Сейчас, вспоминая эту историю в тюремной тишине, я невольно улыбаюсь. Как же мы были наивны и отважны одновременно! И как же сильно мир тогда отличался от того, что окружает меня теперь. Но даже здесь, в этом холодном каменном мешке, иногда кажется, будто тот мальчишеский смех доносится откуда‑то издалека — словно эхо из другой жизни.

И странное совпадение пришло на ум в карцере. Следователь Костина тоже пугала нас огромными сроками и предлагала «пойти на сделку со следствием», чтобы его уменьшить. Пугала, пугала, а в итоге напугалась сама, когда нас полностью оправдал областной суд. Ведь она рисковала потерять всё, в том числе и свободу. Но кто‑то нажал на нужные кнопки, и следачка отделалась «лёгким испугом». Если так можно назвать загубленную карьеру. Она сдала экзамен на должность федерального судьи и вот‑вот должна была получить направление в одно из учреждений Фемиды. Однако развалившееся в областном суде «наше дело» не позволило этим планам осуществиться…

Атеизм, который нам прививали в школе, зачастую порождает вседозволенность — особенно там, где «никто не видит и никто не узнает». Прямо напротив нашего дома № 36 по улице Октябрьской находился искусственный пруд: его вырыли экскаватором в целях пожарной безопасности рядом с детским садиком. Когда было тепло, мы купались в его мутной воде, а зимой он превращался для нас и в каток, и в хоккейную площадку одновременно. Как‑то летом я увидел на берегу водоёма стайку воробьёв: они весело чирикали и играли в густой, довольно высокой траве. Всего около тридцати озорников — никому не мешающих. Стояла солнечная погода, которая, казалось, радовала всё живое.

И во мне вдруг проснулся охотничий азарт. Тихонько пробравшись под обрывом берега, я поднял попавшийся под руку камень и кинул его в самую середину стаи. При этом отчётливо понимал: могу покалечить или даже убить кого‑то из этих непосед. И — странно — в душе даже желал этого… Воробьи с шумом разлетелись, но не все: один остался на земле. Он беспомощно бился и не мог взлететь. Я подошёл, взял его на руки — и заревел, увидев результат своего поступка. В одиннадцать‑двенадцать лет никак не мог понять, зачем искалечил живое существо, которое не сделало мне ничего плохого. Ведь я любил всех животных — ну, кроме змей, к которым всегда испытывал ужас. Серого подранка я со слезами принёс домой, положил перед ним хлеб и воду, надеясь, что он выживет, и я тем самым хоть как‑то искуплю вину. Но к вечеру птичка умерла.

Тогда я не задумывался о том, что зло, причинённое другим, рано или поздно возвращается — по закону бумеранга. Об этом вроде бы все знают, но вспоминают обычно лишь тогда, когда сами начинают страдать или когда появляется время для размышлений — как в моём случае. Не случайно же этот постыдный эпизод всплыл в памяти именно в тюремном карцере. Словно кто‑то Всевидящий и Всезнающий нравоучительно произнёс: «Говоришь, сидишь без вины и несправедливо… А вот к этому как относиться?». Невольно задумаешься: может, то, что со мной сейчас происходит, и есть та самая Высшая справедливость? Почему‑то именно здесь всплыла в памяти и первая настоящая физическая боль, которую я испытал.

Мне тогда было лет двенадцать‑тринадцать, а может, и меньше. Прямо напротив нашего дома, за дорогой и рядом с прудом, машинно‑тракторная станция (МТС) строила микрорайон для своих рабочих: двухэтажные кирпичные домики на два подъезда, рассчитанные на двенадцать семей. По воскресеньям строители отдыхали, и недостроенные дома становились для нас, подростков, полигоном для шалостей: мы играли и в прятки, и в войну — одни защищали «крепость», другие атаковали. «Вооружались» мы звуками, издаваемыми губами, — «огнестрельным» оружием, — и деревянными мечами. Вырабатывали правила: убит, ранен или мимо. Они, конечно, частенько оказывались спорными, и доказывать свою правоту приходилось криком, а в очень редких случаях дело доходило и до драки.

О редкости конфликтов среди близко знакомых мальчишек я сказал правду. Но причиной их возникновения мог послужить настолько ничтожный повод, что и вспоминать стыдно. Однажды в летние каникулы, примерно в тот же период, у меня — подростка, претендовавшего на роль лидера «детской банды», — случился спор с моим ровесником Вовкой Сизовым. Предметом спора стал возраст нашего одноклассника Владимира Озерова по кличке «Арбуз». Сизов утверждал:

— «Арбуз» родился в 1954 году. Он старше нас почти на год.

Поскольку тот учился со мной в одном классе, я возразил:

— Не может этого быть, он наш погодок.

Сам Озеров, крепкий и высокий подросток, стоял чуть в стороне с другими ребятами и наш спор не слышал. «Сизый» вредненько ухмыльнулся и предложил:

— Давай спросим у самого «Арбуза». И если ты не прав, то вызови его драться один на один.

— Согласен, — заявил я и направился к Озерову. Мой оппонент засеменил следом.

— «Арбуз», ты с какого года? — бесцеремонно спросил я.

— С пятьдесят четвёртого, а что? — ответил ничего не подозревающий одноклассник.

— Тогда пошли, выйдем один на один, — резко бросил я, раздражаясь на себя за то, что так глупо проиграл спор.

Что интересно, «Арбуз», будучи выше меня почти на голову и уверенный в своих силах, даже не стал спрашивать о поводе. Он коротко ответил:

— Давай!

Вся наша компания — человек восемь‑десять — молча двинулась по улице Нерльской, где мы проводили большую часть свободного времени, в сторону лесной посадки вдоль железнодорожного полотна. Когда перешли «железку» и вокруг не оказалось ни души, образовался стихийный круг болельщиков. Ставок никто не делал — были ещё малы для этого. Мы с «Арбузом» стояли друг напротив друга, не решаясь ударить первым. Членам поселковой «банды» это пассивное стояние не нравилось, и они и всячески подстрекали нас начать. И вдруг всё вспыхнуло…Беспричинная, неистовая схватка, полная криков и обид, когда каждый удар оказывался сильнее ожидаемого. Кто ударил первым, я не помню, но мы били друг друга кулаками по лицу со всей силы. И никто не падал — оба держались на ногах. Когда силы иссякли, мы по обоюдному согласию взяли небольшой перерыв. Затем бой продолжился с новой силой. Выложившись до полного изнеможения, мы согласились на ничью. Никаких обид друг на друга, конечно же, не осталось.

Для подъёма кирпичей на второй этаж недостроенных домов строители использовали электрический подъёмник типа «Пионер». Он представлял собой небольшую лебёдку с металлической стрелой, через которую был пропущен трос с крюком на конце; вся конструкция крепилась на платформе и позволяла поворачивать стрелу влево и вправо. Мой друг и погодок Колька Петухов, большой умелец, умудрился смастерить приспособление из проволоки для включения электродвигателя подъёмника. Теперь можно было ухватиться за крюк и подняться прямо на второй этаж, а при обратном включении — спуститься вниз. Почти полёт на электрической тяге. Главное — не сорваться в свободное падение. Вовка Сизов управлял включением и реверсом лебёдки. Но что‑то пошло не так, когда я довольно быстро начал подниматься к небесам…

Подъёмная машина вовремя не выключилась, тонкий трос оборвался, и я стремительно, без парашюта, приземлился на кучу новых белых кирпичей. Каким‑то непостижимым образом левая рука оказалась под телом и приняла на себя всю силу удара. Неимоверная боль пронзила меня насквозь; когда я взглянул на свою конечность, то увидел самый настоящий перелом. Рука выглядела неестественно кривой. Произошло сие событие около четырёх часов дня в воскресенье. Я прибежал домой, и мама сразу потащила меня в поселковую больницу, где трудился единственный хирург по фамилии Коломин. Странное совпадение: именно в его дочку я был по-детски влюблён в школьные годы. Свой законный выходной врач проводил на рыбалке, а значит, терпеть боль придётся до понедельника…

Родителям утром в пять часов нужно было идти на работу, на ткацкую фабрику в селе Кибердино, расположенном в двух-трёх километрах от нашего дома. Весь вечер и всю ночь я просидел на кухне за обеденным столом при включённом свете, тихо постанывая. Отец пытался уснуть, а мать каждый час вставала и проверяла моё самочувствие — которого, по правде говоря, почти не было. Физическая боль была невыносимой: казалось, она расползалась от руки по всему телу, заполняла все органы, включая голову, не давая ни на минуту забыться. Шину наложить никто не догадался, хотя она могла бы облегчить страдания, и я терпел из последних сил. Впервые в жизни появилась спасительная мысль: рано или то это закончится…

Эта мысль, кстати, не раз выручала меня и позже, когда становилось нестерпимо тяжело. Практически не поспав, Юрий Логинович всё-таки ушёл на работу — в те времена нарушителей трудовой дисциплины наказывали очень строго, — а мама решилась на прогул. В восемь часов утра мы уже сидели в больнице и ждали, когда проснётся мой несостоявшийся тесть. Он оказался высоким и широкоплечим мужчиной с доброй улыбкой; белый халат внушал доверие. Привязав пострадавшую конечность полотенцем за плечо к ручке двери медицинского кабинета, хирург неожиданно для меня с силой дёрнул за кисть. Что‑то хрустнуло, боль пронзила всё тело, но зато рука приобрела более естественный вид.

До сих пор помню: при падении случился перелом лучевой кости. А вот правой или левой — память не сохранила. Доктор наложил временную шину и повёл меня в рентгеновский кабинет, чтобы проверить результат. Однако видимо, он ему не понравился. Ничего не объясняя, врач снял шину и попросил положить больную руку под углом на стол. И… конечность вновь стала совсем кривой, со всеми сопутствующими ощущениями. Вторая попытка поставить кость на место оказалась более удачной. Наложили гипс, и целый месяц я ходил, как раненый боец, с подвешенной на бинтах рукой.

…Когда я закончил описывать этот случай, задумался. Мысль развивалась вслед за размышлениями о справедливости — не субъективной, человеческой, а Высшей, порой для нас непонятной. Сделал когда‑то больно другому — не возмущайся, когда и самому станет больно… Интересно, воробушек, которому я умышленно сломал крыло, страдал так же или гораздо сильнее? Мелькнула догадка: может, это наказание небес за загубленную птаху? Или за иконы, брошенные под гусеницы трактора? Или за какой‑то другой неблаговидный поступок, который пока даже не приходит на ум? Но ведь все люди, за редким исключением, иногда нарушают десять библейских заповедей. Получается, человечество постоянно терпит наказание от Бога? И в чём тогда смысл? Зачем он создал нас такими? Дал свободу выбора — и теперь наказывает? Я уснул на жёстких деревянных нарах с мыслью, что, по-видимому, методом «кнута и пряника» Он делает нас лучше, спасает от самих себя… И во сне снова увидел того воробья: он сидел на краю кирпичной кучи, смотрел на меня умными чёрными глазками и будто говорил: «Ты сам выбрал этот путь».

…Однако наша детская банда не только хулиганила — порой мы брались и за общественно полезный труд. В двенадцать-тринадцать лет я регулярно ходил в поселковую библиотеку и однажды взял там «Тимура и его команду» Аркадия Гайдара. Книга будто ударила меня током: столько в ней было света, порядка, настоящей мужской чести. Прочитав её сам, я дал её друзьям — и мы загорелись идеей перенять инициативу главного героя. В команду вошли самые близкие: Мишка Снагин, Колька Петухов и мой брат Виктор. Разумеется, во главе встал я. Мы собирались творить добро тайно, по-тимуровски, и потому акции планировали с особой тщательностью, учитывая время года и наши скромные возможности. На дворе стоял конец апреля: земля уже оттаяла, но ещё не успела высохнуть, а в воздухе пахло прелой листвой и первой зеленью. Близился сезон массовой посадки картофеля.

Мы дождались ночи — тёмной, безлунной, укрывшей нас своей бархатной тишиной. Вооружившись лопатами, словно настоящие партизаны, крались по спящему посёлку. Чтобы тайное общество не раскрыли, ночью вскопали лопатами землю на огородах пожилых людей. Правда, выбирали только те участки, что находились перед домом, а не за забором, — чтобы не нарушить границу, не покуситься на чужое. Работали азартно, с упоением, чувствуя себя настоящими героями. Холодная земля липла к лопатам, руки быстро устали, но «тимуровцы» не сдавались. Мы верили: утром старики выйдут на крыльцо, увидят вспаханную землю и обрадуются. В наших детских головах это был идеальный сюрприз.

Но реальность оказалась куда прозаичнее и обиднее. Одна старенькая женщина, жившая неподалёку, не поняла благородства нашего поступка. Она увидела не заботу, а угрозу. Её напугало то, что ночью кто-то хозяйничал на её земле. И она, не раздумывая, написала заявление поселковому участковому: мол, «незнакомые граждане пытаются отнять у меня участок земли и уже вспахали его». Нас легко вычислили и вызвали «на ковёр». Стояли мы перед участковым, опустив головы, чувствуя себя не героями, а воришками. Тогда я впервые осознал простую, но жестокую истину: добро, совершённое тайно, легко принять за зло. При этом оно почти всегда наказуемо, если его не сопровождает громкая слава и объяснение намерений. На этом тимуровская команда прекратила существование. Энтузиазм угас, словно задутая ветром свеча, оставив после себя лишь горький запах гари. И снова в памяти мелькнул тот воробей — как знак, как предупреждение, которое я тогда не понял.

И я, и все мои друзья любили животных, а лошадей просто обожали. Прокатиться на спине одной из них казалось мечтой любого подростка — почти священным ритуалом взросления. И вот у меня родилась идея, которую я тут же озвучил бывшим «тимуровцам»:

— Друзья, давайте на летние каникулы устроимся работать в колхоз на конюшню. И денег заработаем, и на лошадях покатаемся досыта.

Замысел всем понравился. Никому и в голову не пришло, что в таком возрасте на работу нас никто не возьмёт. Мы выбрали колхоз поближе к посёлку и отправились к председателю. Его кабинет показался нам огромным, а сам он — воплощением власти и важности. Дрожащим голосом я выпалил:

— Дяденька председатель, возьмите нас на работу, на конюшню! Не пожалеете…

Он усмехнулся, откинувшись на спинку стула:

— Официально взять вас не могу, малы больно. Да и конюх у меня есть. Но я могу его попросить, чтобы разрешил вам помогать. Будет от вас польза — немного и денег дам. Приходите завтра часиков в восемь утра прямо на конюшню.

Этого нам оказалось вполне достаточно. Мы еле дождались следующего утра и прибежали за двадцать минут до назначенного времени — так хотелось поскорее начать «взрослую» жизнь. Конюх дядя Вася, мужчина лет шестидесяти с доброй улыбкой и морщинами у глаз, будто выточенными солнцем, выдал каждому из нас вилы и деревянные носилки. Он показал стойло, из которого нужно было вычистить конский навоз, скопившийся за зиму. Пахло терпко, по‑деревенски: сеном, потом, влажной землёй и запахом стойла. Мы взялись за дело с энтузиазмом, но часа через три силы иссякли. Малолетние работники сидели на улице, в тени сарая, и грустили, глядя на лошадей, которые паслись поблизости на залитом солнцем лугу. Их хвосты лениво отгоняли мух, а мы мечтали оказаться там, верхом, свободными.

Конюх, заметив нашу тоску, подошёл и, хлопнув меня по плечу, предложил:

— Мальчишки, хотите, для отдыха разрешу вам на лошади верхом покататься?

Я гордо взглянул на друзей — мол, я же говорил! — и солидно ответил за всех:

— Только вы уздечку сами наденьте как надо, чтобы управлять конём.

Дядя Вася привёл пару самых тихих старых лошадей с прогнутыми от возраста спинами. Снарядил их, как мы просили, только без сёдел, и подвёл к телеге, стоящей на улице, чтобы нам было легче взобраться на этих высоченных животных. Я и Колька Петухов уселись первыми, ногами обхватили тёплые, подрагивающие от нетерпения лошадиные бока. Дружно крикнули:

— Но!

Лошади, словно выполняя команду из сказки, не спеша пошли, переваливаясь с боку на бок. Они слушались уздечек, выполняли нужные повороты, но бежать галопом не хотели ни за какие коврижки. Да и заманчивых «коврижек» у нас, по правде говоря, не имелось… Накатавшись и напившись воды из колодца — холодной, звонкой, — мы вновь принялись за тяжёлую работу. Вилы уже втыкались в навоз неглубоко, а поднимать его на носилки становилось всё сложнее.

Однако бывшие «тимуровцы» так легко не сдались: приходили и на другой день, и на следующий. Среди небольшого табуна выделялся молодой жеребец чёрной масти. Он заметно отличался от остальных: шаг казался бодрым, взгляд живым, а движения — пружинистыми. В очередной перерыв я, набравшись смелости, спросил у конюха:

— Дядя Вася, а можно мне вон на том прокатиться?

Конюх засмеялся, смахнул невидимую пылинку с рукава:

— Вообще-то это жеребец, а не лошадь. И он не любит, чтобы на нём сидели. Сильно строптивый, может и скинуть, и покалечить.

Мы продолжили трудиться, но теперь косились на чёрного красавца с удвоенным интересом. Разницу между конём и лошадью, зато усвоили накрепко. Конюх куда-то ушёл, а мы, переглянувшись, решили испытать судьбу. Тихо, стараясь не шуметь, сами надели на жеребца уздечку и подвели к телеге. Он, наверное, думал, что его собираются запрягать, и не сопротивлялся. Но стоило мне вскочить на его спину, как всё изменилось.

Жеребец взвился на дыбы с такой силой, что я едва не слетел сразу же. Он яростно мотал головой, пытаясь сорвать уздечку, а затем начал крутиться на месте, будто волчок. Я вцепился в его гриву, изо всех сил сжимая коленями бока, и только чудом удерживался наверху. И, наконец, рванул с места, что есть сил… Мир вокруг, превратился в размытое пятно: земля и небо слились в одну стремительную полосу, ветер свистел в ушах, а адреналин, густой и горячий, разливался по венам. Конь промчал не менее двух километров, почти до самого леса, и лишь тогда перешёл на шаг. Я, дрожащими руками сжав уздечку, развернул его. Он слушается меня! Дёрнул чуть сильнее, требуя увеличения скорости, и мы поскакали обратно.

У конюшни перед телегой виднелась неглубокая канава. Рядом стоял вернувшийся дядя Вася. На его глазах жеребец в прыжке перемахнул через яму и, словно вкопанный, встал у телеги. Я по инерции чуть не перелетел через голову строптивца, но удержался и слез с него по своей инициативе, чувствуя себя победителем. Пот струился по лицу, руки дрожали, но внутри разливалось торжество: я не просто удержался — я подчинил себе эту дикую силу. Впоследствии конюх ещё несколько раз позволил мне прокатиться на сильном красавце. Удивительно, но тот выполнял все команды беспрекословно. Дядя Вася, одобрительно кивнув, сказал:

— А ты молодец! Ты его объездил. Только председателю не говори, а то мне попадёт.

Так мы и жили целую неделю: катаясь на лошадях и очищая стойла. Правда, очистить мы смогли лишь два, на большее сил не хватило. И вот, наконец, настал день, когда мы явились к председателю за расчётом. Похвалил нас начальник за труд, а меня — ещё и за то, что смирил коня: дядя Вася всё-таки проболтался. Дал на прощание денег, но… их хватило только на конфеты. И всё это время где-то на задворках сознания маячил тот воробей — словно напоминание о чём-то важном, что я пока не мог понять. Может, именно тогда, укрощая жеребца, я впервые почувствовал, каково это — держать в своих руках чужую волю? И не было ли это своеобразным искуплением за ту давнюю жестокость?

А лыжи отец сыновьям всегда покупал сам — каждому свои — и никогда не ругался, когда мы ломали их, катаясь с крутых гор. Если и выговаривал, то мягко, без злости. Да и за более серьёзные провинности он наказывал крайне редко. Лишь иногда, несмотря на всю свою демократичность, я умудрялся заслужить ремень. И каждый раз — за дело. Экзекуцию он проводил по устоявшемуся ритуалу: зажимал мою голову между коленей и несколько раз проходился кожаным ремнём по тому самому месту. Порой оставались синяки, и сидеть после этого было не слишком удобно. Однако я никогда не обижался на отца — наверное, потому, что в глубине души осознавал справедливость и необходимость такого наказания. В книге Виктора Астафьева «Прокляты и убиты» есть фраза: «Не за то отец сына бил, что он воровал, а за то, что попадался». Ирония судьбы в том, что я не воровал — и всё равно «попался»…

И как же не хватает сейчас, в этом холодном каменном склепе, ощущения той самой справедливости! Той твёрдой уверенности, что наказание следует за проступок. Ведь мы с друзьями точно знали: невиновны в преступлениях, в которых нас обвиняли. И при этом именно нам приходилось доказывать свою правоту, хотя по закону это обязанность следствия. Существует русская пословица: «Закон — что дышло: куда повернёшь, туда и вышло». Однажды в тюрьму пришёл батюшка из местного храма — на встречу с ним я писал специальное заявление. Он убеждал меня:

— Ну и что, что вы невиновны в этих деяниях? Значит, виновны в других. За них-то вас Бог и наказывает.

И ведь, если задуматься, он, возможно, прав… Может, это и есть та самая расплата за воробья? За все мелкие и крупные жестокости, которые мы совершаем, не задумываясь о последствиях?

Учёба в школе особых сложностей для меня не представляла, хотя определённое трудолюбие приходилось проявлять, особенно в старших классах. Я ежедневно, без напоминаний, делал уроки. Если что‑то не понимал с первого раза, перечитывал снова и снова, пока всё не становилось на свои места. При этом дружил не с отличниками, а с бойкими ребятами — теми самыми «уличными хулиганами». Бывало, на каникулах разговор заходил о школьных оценках. Друзья хвастались двойками и тройками, считая это какой‑то лихостью, а я молчал. Мне «хвалиться» было нечем: в дневнике красовались одни четвёрки и пятёрки. Правда, по поведению за четверть иногда ставили «неуд», но и это случалось нечасто.

Зато в школьных конфликтах я участвовал всегда — или почти всегда. Бывал и зачинщиком драк и разборок. До четвёртого класса считался одним из самых сильных мальчишек в школе. Но после летних каникул, придя в пятый класс, я увидел, что все ребята вытянулись и окрепли, а я словно остался прежним. Однажды даже проиграл в потасовке парню, которого раньше легко «ставил на место». Тут и взыграло самолюбие. Каждое утро я начал отжиматься от пола, заниматься с гантелями, которые где‑то раздобыл, подтягиваться на крепких сучках деревьев. Вскоре равновесие сил восстановилось, а заодно и по физкультуре в дневнике стали появляться сплошные пятёрки. И всё же где-то внутри оставалось странное чувство незавершённости — будто я всё ещё пытаюсь доказать что-то не окружающим, а самому себе.

Классным руководителем в восьмом и девятом классах у нас была преподаватель физики Нина Георгиевна Гордеева — серьёзная, умная женщина и очень хороший учитель. Она часто говорила мне: «Умная голова, да дураку досталась». Я же, как правило, слышал только первую часть фразы и принимал её за похвалу. Как‑то я проболел около десяти дней и быстро наверстал упущенное по всем предметам, кроме физики. Нина Георгиевна решила поговорить со мной наедине:

— Вот погляди, Володя, ты пропустил две важные темы по моему предмету, а на них базируются все последующие знания. Поэтому, чтобы подтянуться, либо сам основательно изучи пропущенный материал, либо оставайся со мной после уроков — будем вместе разбираться.

Гордыня не позволила принять помощь. Неделю я читал и перечитывал главы учебника, пока не усвоил их досконально. Вскоре отличные оценки вновь заполнили мой дневник. Мне всегда нравились точные науки: математика, химия, физика. Увлекла и астрономия, хотя в школе к ней, как и у большинства преподавателей, относились как к второстепенному предмету. А жаль: звёзды меня всегда манили… К слову, упорство, с которым я осваивал непонятное, сильно помогло мне и позже — когда пришлось сражаться за свою свободу. Только не физически, а интеллектуально.

Первые эмоции после прочтения уголовного дела были наивными: «Да вся эта нелепица на суде развалится сама собой». Теперь я точно знаю: не развалилась бы. Жизнь заставила постичь «логику» людей, которые, на мой взгляд, ею вовсе не обладали. Впрочем, это замечание не касалось председательствующего на наших судебных заседаниях. Умнейшая женщина, очень грамотный юрист — но с явной предвзятостью к подсудимым. Она всегда словно стояла на стороне обвинения. И трактовка вполне ясных законов из её уст звучала, мягко говоря, необычно. Ощущение было такое, будто я ввязался в поединок, не поняв его изначальных правил. Пришлось тщательно изучить «правила игры» своих обвинителей и научиться достойно играть «по их правилам». Закон, прописанный в умных книжках, «правоохранители» научились обходить или трактовать по-своему…

Поскольку в своей повести я буду много рассуждать о параллелях, о связующих ниточках прошлого и будущего, хочу рассказать ещё одну историю. Когда наша семья переехала из рабочего посёлка в областной центр, меня определили в школу № 54. Учиться там довелось всего год — десятый класс, — но за это время я подружился почти со всеми одноклассниками. Самым близким другом стал Александр Зоренко — симпатичный, весёлый и общительный парень. Учился он не так хорошо, как я, но, похоже, это его мало заботило. После школы он заранее выбрал путь простого рабочего, честно зарабатывающего на жизнь. В школе был специальный предмет, посвящённый автотранспорту, и после практических занятий по вождению грузовика любой желающий мог попробовать сдать экзамен на права. Я по какой‑то причине отказался, а Александр получил документ, разрешающий управлять фургоном. Вскоре он устроился водителем ГАЗ‑51 — советского средне тоннажного автомобиля грузоподъёмностью 2,5 тонны.

Однажды, когда я готовился к поступлению в институт, он подъехал на этой машине к нашему дому на переулке Дальний и сделал мне неожиданное предложение, от которого я не смог отказаться:

— Давай на этом грузовичке в ближайшие дни прокатимся до Палеха. Говорят, там можно задешево приобрести старинные иконы. Потом продадим их перекупщикам и неплохо заработаем.

Читать учебники целыми днями оказалось утомительно, поэтому я, не задумываясь, ответил:

— Поехали завтра же, а то от избытка знаний с ума сойду. Только как мы определим ценность той или иной иконы?

Александр с улыбкой провёл краткий ликбез:

— Я уже поговорил со знакомыми перекупщиками. Во‑первых, доска должна быть без видимых повреждений, лики на иконах тоже. Во‑вторых, если есть ковчег по периметру — углубление с бортиками, — это признак икон XV–XVI веков. В‑третьих, само дерево должно выглядеть старым. Ну и размеры: чем больше, тем лучше.

Я ответил так, как и положено твёрдому «хорошисту», — кратко и чётко:

— Понятно.

Саня, каким‑то образом договорился с начальством взять машину на целый день, и мы, прихватив небольшую сумму денег, отправились навстречу новым приключениям. Стояло лето, было жарко, но мой друг открыл окна в кабине, и приятный ветерок создавал ощущение полного комфорта.

Когда мы подъезжали к Палеху, узкая асфальтовая дорога шла через лес, типичный для средней полосы России: берёзы, ели, сосны. Для русского сердца это всегда прекрасная, умиротворяющая картина. Вдруг из чащи выскочил мужчина, одетый не по погоде: на нём была расстёгнутая ветровка и резиновые сапоги. В одной руке он держал охотничье ружьё в чехле, а другой размахивал, призывая нас остановиться. Александр, не раздумывая, нажал на тормоз, взял пассажира, заставив меня потесниться. Это оказался местный лесник, коренастый и невысокий, лет пятидесяти. Он направлялся в тот же город, что и мы. После короткого знакомства он спросил:

— А вы, ребята, зачем едете в Палех?

Саня без колебаний ответил:

— Мы слышали, что у вас здесь можно приобрести старинные иконы, писанные в этих местах. Говорят, они очень красивые.

Лесник усмехнулся:

— Вам повезло. Сейчас поедем мимо одной хаты — я покажу. Там живёт местный пьяница, Николай его зовут. У него мать была верующей в Бога женщиной, да умерла полгода назад. Теперь он всем предлагает иконы — ими в доме все стены завешаны — обменять на бутылку красного вина.

Мы с Александром переглянулись с озорным блеском в глазах. Ещё бы — такая удача! Возле большого рубленого дома, стоявшего прямо у дороги, наш попутчик сказал:

— Тормозите здесь. Вон дом Кольки, а мне тут рядом — пешком дойду.

Николай оказался ровесником лесника, только высоким, худым и изрядно нетрезвым. Мы поздоровались, и Зоренко сразу перешёл к делу:

— Говорят, вы иконами торгуете? Мы бы хотели купить несколько штук.

Хозяин дома, как мне показалось, даже слегка обиделся:

— Не торгую я. Мать все стены завешала, да умерла. Вот я их и раздаю. За бутылку красного вина берите любую. Могу и за деньги…

Мы долго ходили вдоль стен. Выбрали семь икон среднего размера, три из них — с желанным ковчегом. С такими знаниями мы считали себя почти экспертами. В итоге сторговались. Николай бегом отправился в магазин, а мы — обратно в «город невест».

Все семь «досок» по приезде спрятали в нашем доме под моей кроватью. Однако на следующий день я не удержался и похвастался приобретением перед отцом. Он рассказал матери, и они вдвоём сильно меня отругали и даже пугали тюрьмой. Мол, я ввязался в уголовно-наказуемую авантюру. Вскоре ко мне подъехал мой друг. Причем не один. Знакомые Зоренко, внимательно осмотрев нашу добычу, явно нарочно раскритиковали её ценность и предложили не деньги, а обмен на какие‑то дефицитные зарубежные безделушки. В общем, мы оказались лёгкой добычей для ловких дельцов. Интересно, как они за пять минут распознали в нас новичков?

…И вновь сознание вернулось в каменный мешок, где эти воспоминания вызвали у меня горькую улыбку. После вечерних молитв я улёгся на жёсткий топчан и долго не мог уснуть. Мысли крутились вокруг странных совпадений — и вокруг религиозных реликвий. Вступив в пионеры, я забрал иконы у родной бабушки и чудовищно ими распорядился — бросил под гусеницы трактора, чем причинил немалую боль верующему человеку. А перед поступлением в институт снова не совсем правильно приобрёл, старинные «доски» и опять распорядился ими не лучшим образом. Иконы словно преследовали меня: сначала я осквернил святыни по глупости, потом по наивности попытался обратить их в выгоду. Что это — связующие ниточки или просто совпадения? Почему явные, к тому же умышленные грехи вспоминаются здесь, где, по моему мнению, я сижу без вины? И так ли я невиновен перед Господом, как меня убеждает мой разум? Завтра, завтра обдумаю все как следует, а сейчас спать, спать, спать…

Глава 2. Куда пойти учиться, чтобы сильно не трудиться

На выборе текстильного института сказалось страстное желание матери. Сама она работала ткачихой и мечтала видеть меня на месте её начальника. К этому времени родители переехали из посёлка Нерль в Иваново — как я отчётливо понимал, ради будущего своих детей. Школу окончил без троек, и желание учиться дальше жило во мне, но одного, склонного к хулиганству, отпускать в большой город родители опасались. И следует признать, я их вполне понимал. Маму я любил, поэтому уступил её надеждам и в 1972 году подал документы в текстильный институт. А ведь собирался ехать в энергетический, но мать ненавязчиво попросила сначала заглянуть в текстильный: мол, посмотришь, чему учат, познакомишься с будущими специальностями, а потом решишь, где хочешь учиться. Всё вышло так, как она и хотела. Суета вокруг подачи заявлений абитуриентами захватила и меня — я ведь зашёл «на экскурсию» из уважения к родительнице. Встал в очередь и оформил все необходимые бумаги. По дороге домой корил себя за поспешное решение, но… лишь до встречи с мамой.

К каждому экзамену готовился серьёзно, стараясь не заучивать на память, а вникать в суть. Однако на физике едва не потерпел неудачу. И дело оказалось не в незнании: словно оцепенение сковало меня от страха провалиться. Тем более что в активе уже имелись две пятёрки, и очень хотелось получить третью. Экзаменатор оказался пожилым, опытным человеком, который, видимо, не впервые видел абитуриента, онемевшего от волнения. Он начал задавать наводящие вопросы, но они не могли вывести меня из состояния тягостного самоощущения собственной несостоятельности.

Я уже мысленно видел неудовлетворительную оценку, и перед глазами всплывала картина Фёдора Решетникова «Опять двойка»… Только родители на ней были не картинные, а мои, родные. Впрочем, ни отец, ни мать никогда не ругали меня за учёбу, считая, что я развиваюсь в правильном направлении самостоятельно. Тот, от кого зависела моя дальнейшая судьба, видимо, догадавшись о моих тревожных видениях, спросил о родителях. В те времена негласно, но имело значение «пролетарское происхождение». А мои предки являлись самыми настоящими рабочими… Осознав, как это обстоятельство может сыграть мне на руку, я вдруг вспомнил, зачем пришёл сюда, а заодно и ответ на вопрос.

И тут словно прорвало плотину: я отвечал на первый вопрос так бойко, что экзаменатор никак не мог вставить слово «достаточно». С тем же пылом приступил ко второму вопросу, и остановить меня смогла лишь жирная пятёрка, которую преподаватель поставил в зачётку, словно подчёркивая, что моё волнение позади. Тогда я впервые осознал, что происхождение из небогатой семьи порой оборачивается преимуществом. Радости моей в тот момент не было предела…

Подобный восторг довелось испытать много позже, когда присяжные оценили мои выступления на суде, но об этом расскажу в своё время. А пока я сидел на деревянном настиле, перебирал в памяти свои победы и отчётливо понимал: больше всего я радовался успехам на интеллектуальном поприще. Победы на ринге во время спаррингов или в уличных драках, конечно, приносили удовлетворение, но совсем иное, не такое глубокое. Моя память устроена странно: серьёзное событие словно стирается, а курьёзы остаются с тобой навсегда. Может, это просто защитная реакция психики в карцерных условиях — потребность хоть слабо улыбнуться, чтобы не потерять рассудок? Сколько полезных знаний я получил в институте — а в памяти осели лишь забавные случаи…

На одной из кафедр преподавал очень строгий педагог, он же наш декан. Шпаргалки принципиально терпеть не мог. Во время экзаменов он нередко внезапно вскакивал и стремительно проходил между рядами, высматривая нарушителей. Иногда ему это удавалось: в зачётке тут же появлялась двойка и необходимость пересдачи. Однако, как известно, нужда учит изобретательности: один из моих однокашников, сидевший рядом со мной на экзамене, придумал хитроумную шпаргалку на резинке. Она была свёрнута в рулончик так, что её можно было читать, потихоньку прокручивая, не разворачивая целиком. Один конец крепился к шпаргалке, другой — к рукаву рубашки изнутри.

Когда экзаменатор вскакивал и спешил по рядам, успев заметить моего соседа за подозрительным занятием, тот просто отпускал шпаргалку — и она мгновенно скрывалась в рукаве. Преподаватель пытался обвинить студента в списывании, но тот разводил руками и уверял, что ничего не использовал. Не сумев разоблачить хитреца, экзаменатор возвращался за свой стол, время от времени бросая настороженные взгляды в нашу сторону. С изумлением он наблюдал, как мой сосед снова и снова извлекал свою «помощницу», но очередное стремительное «десантирование» вновь оказывалось безуспешным. Все, кто сидел на экзамене, едва сдерживали смех. И всё же, несмотря на блестящий ответ, изобретательный студент получил лишь тройку. Я всерьёз опасался, что декан отыграется и на мне за то, что сидел рядом с нарушителем. Но обошлось — я получил хорошую оценку. Эти воспоминания вдруг напомнили мне о том, как важно уметь находить выход из сложных ситуаций. Словно невидимые нити связывали прошлое и настоящее: тогда — экзамен, сейчас — суд. И там, и здесь нужно было оставаться начеку, использовать любую возможность, чтобы выстоять.

…Наступило время прогулки в тюремном дворике, и я, выписывая круги в гордом одиночестве, снова и снова возвращался к мыслям о суде. Необходимо тщательно готовиться к каждому заседанию — и только самому, без подсказок. Какая шпаргалка может помочь в подобной ситуации? Кто её подсунет в нужный момент? Рассчитывать приходилось лишь на реальные знания, в основном юридические… Конечно, у меня имелись конспекты — легально доступные. Много записей: в толстых блокнотах и тетрадях, на листах и листочках. Но нужно быстро ориентироваться: где и что записано в тот самый момент, когда это потребуется. Если использовать аллегорию, требовалось каждую минуту знать, где находится ключик от дверей, ведущих на волю. И, что не менее важно, правильно преподнести найденную информацию. Порой даже интонация имела решающее значение…

В институте встречались и «добрые» преподаватели. Один очень старый профессор по фамилии Горьков продолжал вести занятия только ради своей не слишком усердной дочери — она училась со мной в одной группе. К тому времени память у профессора заметно ослабела, и во время лекции он частенько путался, забывая, на чём остановился, и открыто ждал подсказки от студентов. Зато перед экзаменом он напутствовал нас примерно так:

— В первый день читайте учебник, во второй — полдня читайте, полдня отдыхайте, а на третий сходите в кино. На экзамен берите шпаргалки, лекции, книги — пользуйтесь открыто, но спрашивать буду строго.

Преподавал он теоретическую механику, а учебник по этому предмету оказался весьма объемистым. Разумеется, к экзамену никто толком не готовился и даже не писал шпаргалок.

Я же, пользуясь разрешением профессора, положил учебник не на стол, а себе на колени. Мол, мало ли чего… И, довольный собой, принялся списывать ответ на доставшийся мне билет. Зрение, в отличие от памяти, у преподавателя не подвело. Негромко он сказал мне:

— Ну что вы себе жизнь усложняете? Положите учебник на стол, так удобнее будет.

Внимание всей аудитории сосредоточилось на моей персоне. Поборов стеснительность, я последовал совету профессора, но так разволновался, что списал не тот ответ — совсем не тот. А ведь должен был в результате долгих расчётов вывести некую конечную формулу, которую преподаватель наверняка помнил наизусть.

Видно, сам лукавый внушил мне не переписывать всё заново, а просто приписать к неверным расчётам правильную формулу. И вот я за столом, преподаватель напротив. Достаточно бойко я озвучил расчёты — правда, не по своему билету, а по совершенно другому. Естественно, таким путём к нужному результату прийти невозможно. Я выдержал многозначительную паузу и уверенно произнёс:

— Далее, в результате несложных математических расчётов, мы получаем нужную формулу… — и зачитал её.

Аудитория замерла. Профессор минут пять смотрел на меня в упор, словно намеренно оттягивая момент разоблачения, и наконец, произнёс:

— Убедительно, убедительно.

И… в моей зачётке появилась первая нечестная пятёрка.

…Записи — записями, но в карцере наступил отбой: двадцать два часа, и надо дать отдых своему голодному организму. Над дверью тускло светил «ночничок». За окном всю ночь слышались крики «дорожников» — людей, ответственных за тюремные «дороги». По ним передавали записки, продукты, одежду для нуждающихся сидельцев, иногда даже алкоголь. Те, кто впервые попадал в следственный изолятор, с большим трудом засыпали под довольно громкие крики. Но со временем привыкали, а чуть позже просто переставали их замечать. Удивительно, но на жёстких досках и матрасе в шишках я засыпал как младенец. И это несмотря на протестующий желудок. Может, потому, что перед сном приучил себя читать вечерние молитвы? Выспавшись, поутру решил сам себя подбодрить и развеселить давнишними историями. Перечитал написанное, кое‑что исправил. Улыбки, тем не менее, чтение не вызвало. Вспомнились и другие события, казавшиеся, когда‑то очень смешными…

Однажды на семинаре по физике молодой интеллигентный преподаватель вызвал к доске студента Тропина — сына директора какого‑то крупного предприятия в Иванове. Следует отметить, что потомок серьёзного руководителя не отличался столь же серьёзным мышлением. Ему предстояло выполнить расчёты по одной из задач. Тропин долго и старательно писал на доске, считал, высчитывал — и никак не мог свести концы с концами. А преподаватель в задумчивости ходил меж столов, заглядывая в наши тетради и наблюдая, как мы решаем ту же задачу. Затем в какой‑то момент мельком глянул на доску и громко произнёс нецензурное слово, совершенно не подобающее университетской аудитории.

Студенты дружно засмеялись, а обычно сдержанный преподаватель покраснел, словно рак в котелке, и, пробормотав «извините», выскочил в коридор, непроизвольно сократив семинарские занятия. Вообще, физики — народ рассеянный. Другой грамотный и хороший лектор по этому предмету целый час читал нам материал с расстегнутой ширинкой. Высокий сорокапятилетний интеллигент среднего телосложения, наверняка нравившийся кому‑то из студенток… Он принципиально, не замечал наших хихиканий. А когда вернулся после перемены, время от времени поглядывал вниз, на брюки. При этом его лицо каждый раз непроизвольно приобретало розовый оттенок.

…Вот вроде бы пустяковая глупость пришла на ум, но настроение немного поднялось, и я продолжил фиксировать в журнале свои воспоминания. В этих строках будто оживали давно забытые мелочи: неловкость, смех, растерянность — всё то, что когда‑то казалось таким важным, а теперь выглядело крошечными звеньями одной цепи. Вдруг дверь в мою одиночную камеру распахнулась, и меня пригласили к фельдшеру — замерять кровяное давление, пульс, вес, спросить о самочувствии. Наступили седьмые сутки моего добровольного голодания. Впрочем, «добровольным» оно было лишь отчасти: сотрудники придрались, к какому‑то мелкому нарушению внутреннего распорядка, меня это оскорбило, и я принципиально отказался принимать пищу.

Два серьёзных конвоира в абсолютном молчании сопроводили меня до врачебного кабинета, где ожидала довольно молодая женщина в белом медицинском халате. Объективные показатели оказались неплохими: давление — 110 на 70, пульс — 56 ударов в минуту. Правда, я потерял шесть с половиной килограммов живого веса. …Самочувствие? Небольшая слабость, тренироваться в тюремном дворике нет желания. А так, в целом, оснований для беспокойства по поводу здоровья нет. Фельдшер внимательно посмотрела на меня, словно пытаясь разглядеть за этими словами, что‑то большее. Кивнула, записала показатели в карту и тихо спросила:

— Голодовку прекращать не собираетесь?

Я пожал плечами. Что тут скажешь? Это ведь не просто протест — это единственная доступная мне форма сопротивления, маленький остров независимости посреди чужой системы.

Женщина вздохнула, сняла перчатки и, уже мягче, добавила:

— Смотрите сами. Организм молодой, крепкий, но так долго не протянет.

«Долго» — какое растяжимое понятие, — подумал я. Для кого‑то неделя — вечность, для кого‑то и год пролетит незаметно. Вернувшись в камеру, я снова взялся за журнал. Пальцы слегка дрожали — всё‑таки потеря шести с половиной килограммов давала о себе знать, — но мысли казались ясными. Я записал последние цифры, которые узнал у фельдшера, и добавил пару строк о том, как смешно краснел тот лектор с расстегнутой ширинкой. Иронично: сейчас я отдал бы многое за такую пустяковую проблему.

Перечитал написанное и все-таки усмехнулся. Жизнь умеет подкидывать контрасты: вчера ты хохочешь над рассеянным профессором, а сегодня считаешь килограммы, которые тает твой организм. Но даже здесь, в этой тесноте и тишине, можно находить маленькие победы — хотя бы над собственным унынием. Я отложил ручку и подошёл к окну. За решёткой небо было чистым, почти таким же, как в тот день, когда мы с Саней ехали в Палех. «Связующие ниточки», — вспомнил я. Да, они никуда не делись. Просто теперь вместо дороги и ветра — четыре стены и тишина. Но я еще могу смеяться над собой и записывать глупости в журнал, значит рано говорить о проигрыше. И пока эти ниточки тянутся сквозь годы, сквозь ошибки и нелепицы, сквозь страх и упрямство, — они ведут меня дальше.

Глава 3. Крутить педали – совсем не скучно

Ещё на первом курсе текстильного института я увлёкся велосипедным спортом. Увлечение, кстати, оказалось тяжёлым. Нагрузки, которые давал наш тренер Игорь Николаевич Козин, были такими, что с тренировок мы уходили, покачиваясь, — и это несмотря на молодость и нерастраченное здоровье. В свои пятьдесят с лишним лет инструктор выглядел превосходно: стройный, как юноша, очень подвижный, коммуникабельный по характеру. Он вызывал симпатию с первых минут общения. Бросалась в глаза какая‑то внутренняя открытость — или, как сказали бы нынешние студенты, отсутствие «понтов». Добавьте к этому невероятное чувство юмора и настойчивость в достижении цели — и вы получите приблизительный портрет человека, который стал для меня непререкаемым авторитетом на два последующих года.

Игорь Николаевич в прошлом занимался гимнастикой — правда, об этих его достижениях никто из подопечных не знал. Лишь много позже до нас дошли слухи, что когда‑то он подавал большие надежды на гимнастических кольцах. А потом вдруг переключился на велосипед и в итоге стал мастером спорта. Он чётко знал, как из простых молодых людей делать чемпионов. У всеми уважаемого тренера имелось два маленьких недостатка: он любил, и небезуспешно, приударить за симпатичными велосипедистками, которые были в два раза моложе его, а ещё — ругаться матом, когда что‑то шло не по его плану. Впрочем, ругался он без злобы, с юморком, порой употребляя незнакомые воспитанникам, но явно нецензурные слова.

Некоторые испытания, которые он устраивал нам на тренировках в спортзале, запомнились на всю жизнь. Называлось это ОФП — общефизическая подготовка. Для разминки, а потом и для отдыха, мы бегали по кругу под песни Высоцкого, которые наш тренер просто обожал. Постепенно полюбили их и мы. После бега мы надевали на ноги своеобразные «ботинки» — две гири, каждая по два пуда, — и у шведской стенки поднимали их поочерёдно, будто шли к какой‑то невидимой цели. «Прогулка» длилась минут десять. Отдых — бег по кругу. Потом эти же железки ставили между двух лавок: приседая, на полусогнутых ногах (с такой‑то тягой!) мы выпрыгивали как можно выше — двадцать‑двадцать пять раз.

Снова отдых — бег по кругу. Иногда мышцы сводило судорогами, но лёгкая пробежка исправляла и это. Комплекс упражнений повторялся не менее пяти раз. Затем шла нагрузка на спину: подходишь к штанге весом в сто шестьдесят килограммов и сгибаешься‑разгибаешься не менее восьми‑десяти раз. И, наконец, лёжа на спине на специальном приспособлении, полусогнутыми ногами выжимаешь вверх всё, что положено, — двести, а то и двести пятьдесят килограммов. Перечитываю — и самому кажется, что всё это нереальное, надуманное, чуть хвастливое…

Как‑то раз в спортзале, где стоял этот снаряд, я перебирал велосипед: промывал и смазывал все подшипники, коих в двухколёсном изобретении человечества предостаточно. Готовил к соревнованиям надёжного железного коня. А рядом тренировались баскетболисты — высокие и неуклюжие. Они бегали по залу, толкаясь и запинаясь, при этом пытались закинуть красный мяч в кольцо. Честно говоря, на мой субъективный взгляд, получалось у них не очень. И вот один из них, увидев приспособление для выжимания тяжестей ногами, решил проверить свои силы. Он неловко перешагнул через мой велосипед, лёг на доску, покрытую кожзаменителем, и… выжал целых восемьдесят килограммов.

Своим «рекордом» баскетболист поделился с командой. Разумеется, всем захотелось его «побить». Они стали по очереди прыгать через мой велосипед и устанавливать новые результаты. Очень быстро мне это надоело. Более сильные «рекордсмены» постепенно увеличили вес до ста двадцати килограммов. После каждого взятого веса раздавались радостные крики с элементами гордости и хвастовства. Тогда я попросил положить все блины от штанги на приспособление — получилось четверть тонны. С улыбкой выжал этот внушительный вес десять раз. Впечатлило: все сразу и молча ушли гонять баскетбольный мяч и больше мне не мешали.

Когда начинался сезон — то есть только‑только сходил снег и появлялось мокрое шоссе, — мы уже катались на своих велосипедах. Ехали по дороге, обрызганные водой и грязью от обгоняющих машин, и с каждой тренировкой увеличивали пройденное расстояние — накручивали всё больше километров. После длительного зимнего перерыва ощущения казались такими, словно впервые в жизни нажал на педали. Правда, существовало ещё одно приспособление — велостанок, состоящий из трёх свободновращающихся металлических роликов. Он предназначался для зимних тренировок и устанавливался в тёплом спортивном зале. Нужно было поставить на ролики велосипед, умудриться на него сесть и раскрутить педали так, словно мчишься по дороге.

Однако подобная имитация не могла воссоздать настоящих нагрузок, возникающих на шоссе. Как ни крути, весна была тяжёлым временем даже для опытных велосипедистов. Чтобы как‑то восполнить затраченные калории, нам бесплатно выдавали бумажные талоны на питание в студенческой столовой. На них указывалась определённая сумма денег, которую они заменяли. Все проесть за месяц спортсмены не успевали, и остатки талонов отоваривали шоколадом. Объедались не только сами, но и родственники. С тех пор шоколад я не очень люблю.

Забавный случай произошёл в Пскове, куда мы приехали на республиканские соревнования. Нам, как обычно, выдали талоны, на питание в какой‑то студенческой столовой. А там, в начале стойки, где выставляются первые и вторые блюда, всегда стояла сметана в гранёных стаканах, наполненных ровно до половины. Рядом же находился кефир, который по цене был гораздо дешевле. Последний, как правило, наливали сами клиенты — и полный стакан. Мой дружок, сын тренера Володя Козин, придумал способ лёгкой экономии. Он доливал кефир сверху в стакан со сметаной, не перемешивая содержимое, и с него брали плату меньше. Мне тоже захотелось халявной сметанки. И всё бы хорошо и вкусно, если бы не солнечный день. Луч света упал как раз на стакан у кассы, и граница между кефиром и более густой сметаной оказалась чётко видимой.

Кассирша выдавала сдачу с наших талонов настоящими советскими деньгами — в этом‑то и был смысл нечестного бизнеса. Но она тоже «не лыком шита»: увидев на свету линию между разными молочными продуктами, предъявила Козину, стоявшему впереди меня, претензию. Он «пошёл в несознанку» и пытался доказать, что в его гранёном сосуде чистый кефир. Однако чайная ложечка, которую работница столовой использовала в качестве детектора лжи, заставила моего товарища извиниться и заплатить за двести граммов дорогой сметаны. Я скандала ждать не стал, добровольно заявил, что в моей таре — чистая сметана, и расплатился в полном размере. Бизнес «накрылся медным тазом».

За нами, через несколько человек в очереди, стоял Юра Петров, член нашей команды велосипедистов. Он даже не догадывался о проваленном «бизнес‑проекте». У него на подносе был полный стакан обыкновенного кефира. Но кассирша уже вошла в раж и предъявила Петрову ту же претензию, что и нам, даже чайную ложечку запустила ему в тару.

Как она извинялась перед Юрой за ошибку, как извинялась! А этот мошенник, бубня под нос: «Ничего, ничего, бывает», — отойдя подальше, достал из кармана неоплаченный коржик. Мы хохотали, как кони, — и над собой, и над кассиршей, и над своим антисоциальным поведением.

Помню, как в середине лета 1973 года приехали на соревнования в Ленинград. В те времена город ещё величали именно так. Перед поездкой все мечтали полюбоваться старинными зданиями, побродить по историческим улицам, заглянуть во всемирно известные музеи. Но одного из красивейших городов СССР я так и не увидел: соревнования проходили в пригороде, там же нам выделили временный ночлег. Да и времени на экскурсии тренер не дал. Он‑то уже всё здесь осмотрел в прошлые поездки, а мы, получается, были при нём. На второй день после индивидуальной велогонки предстояла командная. Дистанция — семьдесят пять километров: тридцать семь с половиной в одну сторону, затем разворот и столько же обратно. От каждой команды выступали четыре велосипедиста, которые должны были вместе преодолеть маршрут как можно быстрее.

Вчетвером ехать значительно легче: мы по очереди становились лидерами, а остальные, прячась за спиной ведущего, отдыхали. Со стороны это напоминало вращающийся овал: по часовой стрелке, если ветер дул справа, и против — если слева. Для такого слаженного движения требовались долгие тренировки, чтобы смена лидера происходила чётко и незаметно. Зато скорость удавалось развить на пять‑восемь километров выше, чем у одиночного гонщика, которому не за кем укрыться от встречного ветра. Всего соревновалось около пятидесяти команд, но тренера интересовала только победа над нашими постоянными конкурентами — земляками из химико‑технологического института. Задача была однозначной:

— Всем можете проиграть, но у химиков — выиграть!

В нашей команде лидерами считались я и Володя Козин: мы никогда не пропускали тренировок и физически превосходили остальных. Тренер на нас сильно рассчитывал, и ответственность давила тяжёлым грузом. При этом важно было не потерять напарников по ходу гонки. Такое случалось: увлекаясь, мы с Козиным порой раскручивали педали слишком сильно, и двое других членов команды едва успевали за нами. Зачёт шёл по третьему участнику, так что потеря четвёртого до финиша не являлась критичной. Кроме меня и Козина, в команде числились Валера Иванов — худощавый, выносливый и терпеливый гонщик лет двадцати пяти — и двадцатилетний Сергей Толстов: талантливый, амбициозный, но ещё мало тренированный. Каждый из нас знал свой предел: кто‑то мог ехать в полную силу триста метров, а я, например, — целых шестьсот. Этим я страшно гордился: отработать такую дистанцию на максимуме действительно дорогого стоило.

И вот в тот день всё пошло не по плану. На старте мы с Володей задали слишком высокий темп, и Толстов быстро выдохся. Сначала он выходил вперёд лишь на мгновение, а потом, отстав окончательно, сошёл с дистанции — мы видели, как он свернул к обочине и махнул нам рукой на прощание. Теперь нельзя было потерять Иванова. Я на секунду представил, каково ему сейчас: худощавый Валера, стиснув зубы, тащится за нами, экономя силы, зная, что рано или поздно настанет его очередь вести команду. Эта мысль отрезвила меня. Я чуть сбавил обороты, давая ему передышку, и тут же поймал одобрительный взгляд Козина.

Сзади нас катил арендованный тренером автобус. В нём находились запасные велосипеды и весь состав нашей женской команды — девушки уже закончили гонку, заняв почётное второе место, и теперь хотели поддержать нас. Там же сидел и Игорь Николаевич, почти сорвавший голос. Его мат, обычно изощрённый, стал однообразным и повторяющимся. Ему казалось, что мы делаем всё неправильно и нас ждёт позорный проигрыш извечным конкурентам — «химикам». Впрочем, таковыми они стали после какого‑то скандала между нашим тренером и наставником соперников. Мы, рядовые спортсмены, причин, конечно, не знали. Наверное, спорили, кто лучше готовит подопечных. Как назло, заморосил противный дождь, а после разворота ударил встречный ветер. Форма промокла насквозь: специальные ботинки, намертво крепящиеся к педалям, шерстяные вело трусы до колен и шёлковая облегающая майка с коротким рукавом.

Мокрые трусы начали сползать, и, чтобы не шокировать девчонок, я постоянно подтягивал их рукой, теряя драгоценные секунды и вызывая ярость тренера. Выслушав сквозь шум ветра всё, что Игорь Николаевич думал о моей задней части, я с силой рванул штаны вверх — и они треснули. О ужас! Теперь сзади стало видно то, что я бы ни за что не показал добровольно. Но куда деваться с трассы? Я яростно закрутил педали, пытаясь оторваться от злосчастного автобуса, чем окончательно доконал Иванова, который и так ехал на последнем дыхании. Один из контролёров крикнул, что мы проигрываем конкурентам сорок секунд. Дальше работали вдвоём, а Валера «отдыхал» за нашими спинами, постоянно норовя отстать. Тренер издавал хриплые звуки, но разобрать их было невозможно.

В этот момент я вдруг поймал себя на мысли: «Да какая разница, что там кричит тренер? Мы едем. Мы держимся. Мы команда». Эта простая мысль будто дала мне новые силы. Я снова выровнял дыхание, сосредоточился на дороге и стал чётко отсчитывать свои шестьсот метров максимальной нагрузки. Рядом так же ровно крутил педали Козин — мы словно слились в едином ритме. Валера, хоть и измученный, держался за нами, как приклеенный. Наконец впереди показались люди с секундомерами — и время стало нашим главным врагом. Экономить силы уже не имело смысла.

На финише я вышел вперёд, выкладываясь на полную, и вдруг услышал, как помощник судьи через громкоговоритель объявляет: «Финиширует команда голож…», — пауза, — «извините, команда текстильного института из города Иваново». Соскочив с велосипеда, я первым делом натянул трико и скрылся в перелеске, где стояли бочки с бесплатным квасом — о них позаботились местные власти. Тренер, правда, запретил даже смотреть в ту сторону, называя нас «бездарными, тупыми чайниками», которых он разгонит по возвращении домой. Мы сидели молча, виновато опустив головы, хотя отдали гонке все силы. Тем временем к финишу приближалась команда химико‑технологического института — наши земляки и главные конкуренты.

Тренер побежал узнавать, сколько мы им проиграли. И вдруг… он остановился, словно что‑то понял, медленно повернулся к нам и широко улыбнулся. Потом достал из автобуса трёхлитровый бидон, сам наполнил его квасом и, подойдя к нам, протянул напиток со словами:

— Ну что, «чайники»… Пейте. Вы это заслужили.

Мы переглянулись, не веря своим глазам. А он, будто смутившись собственной мягкости, добавил чуть тише:

— И у «химиков» мы выиграли. Четыре минуты. Неплохо для «чайников», а?

Оказалось, в общем зачёте мы заняли седьмое место — совсем неплохой результат для соревнований такого уровня. Мы пили квас, смеялись и чувствовали себя победителями — не только над соперниками, но и над собственными слабостями. И даже треснувшие штаны уже не казались такой большой бедой.

…Когда вспоминаются тяжёлые моменты — и физически изматывающие, и обидные своей несправедливостью — даже в карцере сидеть становится легче. «Пройдёт и это», — шептал я себе. Эти слова будто подпитывали меня изнутри. Между тем в соседней камере кто‑то вдруг взвыл песню — так фальшиво, что даже мой немузыкальный слух содрогнулся. Позже я узнал: его специально подселили поближе, чтобы трепать мне нервы.

— Эй, хватит! — не выдержал я. — Уймись хоть немного!

— Я в своей «хате» хозяин, — глухо донеслось в ответ.

Концерт не прекратился даже после отбоя. Надзиратели словно не слышали. «Неровно живём, — мрачно усмехнулся я про себя. — Попробуй я так разораться — мигом бы добавили срок». Как‑то раз батюшка, к которому меня водили на беседу, сказал: «Не ищи справедливости на Земле. Её здесь нет. Она только на Небе». Может, он и прав…

…А в Таганроге оказалось все иначе. Жара, солнце слепит, асфальт плавится под ногами — и мы, сборная команда из Ивановской области, ждём старта. Три бригады — мужская, женская и юношеская — и общий зачёт, от которого зависит всё. Среди нас — Саня Гришанков. Бестолковый, но безобидный парень. «Юношей» он являлся только по документам: тренер хитро занизил возраст, чтобы тот смог выступать в этой категории. Мы с Козиным‑младшим переглянулись. Шутка сама просилась на язык.

— Саня, ты тут самый опытный, — уверенно начал Володя. — Ты должен выиграть.

— Трасса — сплошные подъёмы, а ты на горах просто король, — подхватил я.

Это была чистая правда… с одной оговоркой. Опытные гонщики на подъёмах обычно экономят силы, прячась за спинами соперников. А наш «горный король», наоборот, рвался вперёд, выдыхался и потом безнадёжно отставал. Но делиться тактическими секретами никто не спешил. Саня слушал, кивал, и в глазах его загоралась надежда.

— Да, — наконец сказал он. — Я выиграю.

Мы едва сдерживали смех, но виду не подали.

Когда мужские и женские заезды закончились, мы собрались у финиша болеть за своих. На трассе — около восьмидесяти юных гонщиков. Солнце палит нещадно, но мы не замечаем жары. Сначала к финишу вырывается пятёрка лидеров. Гришанкова среди них нет. Потом — группа из двух десятков. И снова его не видно. Основная масса гонщиков пересекает черту — и опять мимо. «Заблудился, что ли?» — мелькнуло у меня. На часах — последние минуты, от которых зависит зачёт нашей команды. Напряжение висело в воздухе, как грозовая туча. И тут… появляются двое. Среди них — Саня. Спортсмены из последних сил рвутся к финишу, велосипеды идут бок о бок. Вдруг педаль одного цепляется за колесо другого — и оба летят на асфальт. Камеры слетают, гонка для них, казалось бы, закончена. Но Саня не сдаётся. Хромая, он бежит к финишной черте и пересекает её первым. Только вот по правилам нужно финишировать с велосипедом. Не раздумывая, он возвращается, взваливает на плечо свое легкое транспортное средство и, шатаясь, снова стремится к финишу. Успевает. Мы хохотали до слёз. А прозвище «Горный козёл» прилипло к Сане надолго.

Вспомнился мне ещё один примечательный персонаж из велосипедной секции — Вадим Бреславский. Высокий, худощавый, со светлыми волосами, он как спортсмен был никудышным — чем‑то напоминал того же Гришанкова. Зато умом обладал незаурядным. Мы оба увлекались шахматами. Вадим не знал ни одного общепринятого дебюта, но делал такие неожиданные ходы, что неизменно обыгрывал меня, хоть я и обдумывал каждый шаг до мелочей. Ему бы всерьёз заняться шахматами — глядишь, и высот бы достиг. Ещё он обожал рассказывать анекдоты, но вечно забывал концовки. После короткой паузы он обычно произносил:

— А дальше там, что‑то очень смешное…

Однажды мы, два бедных студента, ехали по городу на трамвае «зайцами» — экономили на билетах, и оба прекрасно это понимали. За разговором не заметили, как в салон вошли контролёры — две строгие женщины средних лет. Первой жертвой оказался Бреславский: к нему подошли и потребовали предъявить билет. Не растерявшись, он повернулся ко мне и громко заявил:

— Где наши билеты? Немедленно предъяви их контролерам!

Чем закончилась та история, я уже не помню. Но одно ясно: нас не выгнали из трамвая и даже не отчислили из института.

Бывали в велосипедном спорте и такие моменты, когда соревнования превращались не в борьбу соперников, а в достижение общей цели. На втором году тренировок, имея первый взрослый разряд, я чувствовал, что способен на большее. И не я один: Володя Козин и ещё порядка шести спортсменов из областного центра вполне заслуживали более высокого звания, чем «первый взрослый». Но чтобы выполнить норму кандидата в мастера спорта, нужен был соответствующий уровень соревнований и, главное, судья республиканской категории. В «городе невест» таких специалистов не водилось. Мы не теряли надежды на счастливый случай.

И однажды тренер принёс радостную весть: по специальному приглашению спортивного комитета в Иваново приедет судья нужной категории, и у нас появится шанс выполнить норму кандидата в мастера спорта СССР. Для этого устроили внеплановые соревнования — не помню уже, как они назывались, — и пригласили любителей велоспорта со всей области. Надеяться на удачу в такой ситуации было бессмысленно, поэтому сильные велосипедисты пошли на хитрость. Заключили негласный договор: не соперничать друг с другом, а действовать сообща, чтобы увеличить шансы на получение заветного звания. В Иванове имелось, как я упоминал ранее, около восьми действительно сильных гонщиков из разных учебных заведений, которые в обычных условиях являлись непримиримыми соперниками. Но не в этот раз.

Наступил ответственный день, и мы, как договорились, ввосьмером повели гонку. Развили приличную скорость, но за нами не отставал «хвост» — ещё человек девять. Передвигаться за впереди идущей «стеной» куда легче, чем тянуть всю группу: эти ребята явно рассчитывали на чужой работе «въехать в звание кандидата в мастера спорта». На развороте судья выкрикнул: не хватает сорока секунд до контрольного времени. Мы поддали газу — ветер теперь работал на нас, и это придавало сил. Очень хотелось «скинуть с колеса» навязчивых попутчиков, но они прилипли намертво. На подъезде к финишу мышцы уже горели огнём, а ноги будто налились свинцом. Но есть слово «надо» — оно заставляет выжимать из себя последнее. Как я уже говорил, у каждого велосипедиста есть свой предел — дистанция, на которой он может выдать максимум. Обычно это 300–400 метров. А у меня — целых 600!

Вижу: до финишной черты осталось примерно столько же. Я резко смещаюсь влево от группы лидеров и включаю всё, что осталось: скорость, волю, остатки сил. Ветер свистит в ушах, перед глазами пляшут тёмные пятна, но я держу линию. Однако…пришёл вторым с результатом 2 часа 19 минут 20 секунд. Сын тренера, Владимир, как всегда, «приклеился» ко мне сзади и на самой финишной черте буквально вырвал победу — пару сантиметров, не больше. Зато заветный «запас» времени для звания, о котором мы мечтали, у нас все-таки остался.

…Обдумывая этот эпизод, я понимал: нужного результата можно добиться, только работая сообща. Странно устроена жизнь: сижу, как поёт Трофим, «на нарах, как король на именинах», и вспоминаю тренировки. Постоянно возвращаюсь мыслями к своей непростой ситуации — будто ищу в прошлом опору для преодоления нынешних препятствий. Надо придумать, как на суде заставить всех «друзей по несчастью» работать сообща. В одиночку мне не справиться, да и им за моей спиной не отсидеться. Ставки слишком высоки…

…Вскоре после этих соревнований намечался очередной городской турнир. В команду энергетического института пришёл готовый кандидат в мастера спорта по велоспорту из Сочи. Он расспрашивал товарищей, кто в Иванове может составить ему конкуренцию, просил показать соперников. Среди прочих ему указали и на меня. Что‑то во мне ему не понравилось. Он бросил коротко:

— Я его сегодня завалю!

Это означало, что он собирается оказаться передо мной во время гонки и специально вильнуть велосипедом — так, чтобы его заднее колесо развернуло моё переднее. Обычно это заканчивалось падением того, кто ехал сзади. Но члены его же команды предупредили меня о готовящемся «покушении». Просто по-дружески: мы все давно знали друг друга, не раз соревновались и уважали соперников.

Гонка предстояла групповая — ехали вместе, человек тридцать. Судейская команда выбрала трассу на Писцово, по сути, в сторону Ярославля. В те времена она считалась новой — ещё не разбитой. Лето в средней полосе России — обычное: плюс двадцать пять, редкие облака на небе, тёплый ветерок в лицо, а с обочины пахнет свежескошенной травой и пылью. Стартанули. Нового велосипедиста я не выпускал из виду ни на секунду. В какой‑то момент он оказался сзади меня: его переднее колесо тёрлось о моё заднее. И тогда я умышленно вильнул вправо. Сзади раздался характерный звук падения… «Что ж, — мелькнуло в голове, — не рой яму другому». На финише новичок стоял слегка поцарапанный, но выяснять отношения не решился. Видно, всё понял. Кстати, впоследствии он так ни разу и не занял призового места в новом для себя городе.

А бросил я велоспорт из‑за конфликта с тренером. И его сыном. На соревнованиях Владимир Козин, зная длину моего финишного рывка, постоянно использовал меня как «локомотив». Его возможности держать максимальную скорость были вдвое короче моих, хотя, работая на команду, он мог «протащить» её те же шестьсот метров. Владимир прекрасно знал свои плюсы и минусы. «Отдохнув» за моей спиной, он выныривал на своём любимом отрезке, а я почти всегда оказывался вторым. Этот расклад порядком надоел, и я предупредил его:

— На первенстве области не позволю тебе меня использовать. Если не хочешь оказаться на обочине, за мной не приклеивайся.

Этому разговору предшествовал, какой‑то забытый конфликт, но суть оказалась ясна. Он всё понял и промолчал.

Наступил первый день самых ответственных соревнований года — индивидуальная гонка на двадцать пять километров. Первенство Ивановской области! На улице — то ли конец августа, то ли начало сентября, но погода стояла великолепная: двадцать три градуса, умеренный боковой ветерок, а в воздухе висел запах сосновой смолы — трасса шла через смешанный лес. Самочувствие и настроение — отличные. Трасса на Писцово — Ярославль была мне хорошо знакома: с обеих сторон её укрывали от ветра деревья, и только на открытых участках ветер свистел особенно звонко. Жми на педали, любуйся природой и не жалей сил.

Первым стартовал неоднократный чемпион области Николай Ягодкин из энергетического института, через пару минут — я. Постепенно приближаюсь к лидеру: просто сегодня оказался сильнее. Но после разворота своими глазами увидел, как он держится рукой за мотоцикл тренера, который неизменно сопровождал своего любимца. Старый «Урал» с коляской тарахтел рядом, и от его мотора в воздухе висел густой запах бензина. Ягодкин держался за скобу на багажнике, экономя силы, — и отрыв его рос на глазах. «Нечестно», — прошипело внутри, но я только сильнее вдавил педали в шатуны. Металл отозвался глухой болью в коленях, но я не сбавлял. Финишировав, я узнал, что «проиграл» Николаю всего двенадцать секунд — используя лишь силу своих тренированных ног. Обидно до злости. Я подошёл к «победителю» не для поздравлений, а чтобы заставить его признаться в мошенничестве. На мои претензии он ответил, глядя, куда‑то в сторону:

— Если я признаюсь, всю команду снимут с соревнований, а мои товарищи ни в чём не виноваты…

«Удар ниже пояса». Из солидарности с ребятами мне пришлось сохранить его тайну, но на душе осталась горечь, будто я сам стал соучастником явного мошенничества. Радовало лишь то, что в командных гонках мы выиграли легко — там, где важна была чистая скорость и слаженность, наша команда оказалась на голову выше.

На третий день состоялась групповая гонка с личным зачётом. Чемпионом области становился тот, кто наберёт максимум очков во всех видах состязаний. Володя Козин всё‑таки внял моему предупреждению. Приближаясь к финишу, он не пристроился за мной. В итоге я пришёл первым, он — пятым. А команда института в общем зачёте заняла лишь второе место, уступив химико‑технологическому. Козин‑старший кричал на меня, обзывая эгоистом, не стесняясь в выражениях. Его лицо побагровело, капли пота стекали по вискам, а голос срывался. И это несмотря на то, что я уже считался законным чемпионом Ивановской области! Не выдержав, нагрубил в ответ — поступок, несвойственный мне в те годы. Наша ссора закончилась моим обещанием «повесить велосипед на гвоздь» и больше никогда к нему не прикасаться. Я сдержал слово, хотя спортивная карьера казалась в самом расцвете. Потом горько сожалел о поспешном решении, но оставался верен своему обещанию. Меня неоднократно уговаривали вернуться — и тренер, и даже декан, обещая поблажки в учёбе, — но я был непреклонен.

…В холодном карцере времени хоть отбавляй. Успеваешь вспомнить каждый свой поступок до мельчайших деталей и оценить его заново. Я не выдал Ягодкина судейскому комитету ради товарищей из энергоинститута — вроде бы правильный выбор. Но ради своей родной команды я не позволил, можно сказать, другу проехать на мне, как на глупом коне. Как к этому относиться? Вроде бы я поставил личный интерес выше коллективного — верно ли это? С другой стороны, в групповой гонке каждый сам за себя, и я никому другому не позволил бы себя использовать. Почему же Козин так бесцеремонно пользовался нашей дружбой? Не на все вопросы совести я находил однозначные ответы — даже спустя много лет.

Но как же прав оказался наш тренер, когда говорил нам:

— Сейчас вы переносите тяжёлые нагрузки и, конечно, мечтаете бросить это самоистязание. Но пройдёт время — и вы поймёте: это был лучший период в вашей жизни.

В велосипедной секции я познакомился и со своей будущей женой — Натальей Михайловной Горбуновой. Она тоже занималась велоспортом и даже успела получить первый разряд. Я запомнил её на одной из тренировок: она спокойно выжимала передачу на подъёме, волосы выбивались из‑под шлема, а на лице — ни тени напряжения.

Люди бывают разные. Одни — словно ураганы: бушуют, ссорятся, мирятся, расходятся и сходятся вновь. Другие — спокойные и надёжные, те, кто не предаст. Они умеют промолчать, когда хочется кричать, и перетерпеть, не выплескивая обиды. Именно такой была моя супруга. Когда наши отношения стали серьёзнее — ещё до свадьбы, — мы сидели на скамейке у стадиона, и она лишь спросила негромко, глядя куда‑то вдаль:

— А ты хорошо подумал?

И в этом вопросе была вся она: без громких слов, без упрёков, но с той самой тихой твёрдостью, которую я так в ней ценил. Да и предавать таких людей, на мой взгляд, куда сложнее. Мы прожили вместе больше сорока пяти лет, и она всегда была рядом. На тренировках, на соревнованиях, в трудные годы — она просто была. Правда, один раз она меня всё‑таки «подвела» — совсем немного, без серьёзных последствий. Об этом мне не терпится рассказать в следующей главе…

Глава 4. «Ты узнаешь, что напрасно называют север крайним…»

В 1975 году судьба забросила меня на Крайний Север — в Якутию, за Полярный круг. Я оказался в составе студенческого стройотряда, и наша конечная цель звучала внушительно: золотой прииск Кулар, посёлок Власово — место, отмеченное почти на всех картах СССР, хотя по внешнему виду и количеству жителей оно явно не заслуживало такой чести. Но — обо всём по порядку. Полетели мы на север в самом начале лета — человек сорок отчаянных романтиков. По планам руководства, нам предстояло возвести несколько утеплённых боксов для грузовых машин. Заработки обещали баснословные по тем временам — 1200 рублей. Сумма, конечно, была заявлена как ориентировочная, но для студента и это звучало как музыка.

Командиром стройотряда институт назначил Сергея Ивахина — студента, как и мы, но постарше. На вид ему казалось лет двадцать восемь-тридцать, и, что самое ценное в наших условиях, он разбирался в строительстве. Универсальный студент-прораб, можно сказать. Среднего роста, физически крепкий, с внушительной мускулатурой и спокойной, деловой манерой говорить. При первом знакомстве он вызывал невольное уважение. Его заместителем стал Валерий Токарев, лет двадцати пяти: невысокий, щуплый, с глазами навыкате. О таких обычно говорят «скользкий типчик», а я бы ещё добавил — наглый. Впрочем, это моё субъективное мнение. Вместе с Ивахиным отправилась и его супруга — симпатичная женщина его лет, которую он устроил поварихой. Семейный подряд, так сказать.

До Якутска мы летели на большом реактивном самолёте — долго и монотонно. А дальше нас ждал «кукурузник», Ан-2, и более двухсот километров воздушного пути. Если сравнивать эти два полёта с наземным транспортом, то первый — как современный автомобиль на асфальте, а второй — как телега с деревянными колёсами на каменистой дороге. Впрочем, добрались без особых приключений. Примерно половина отряда, включая меня, поселилась в школе посёлка Власово. Благо, наступили каникулы, и здание пустовало. Бригадиром у нас Ивахин назначил Токарева. Другая половина отряда во главе с самим командиром обосновалась где-то неподалёку, в другом селении. За всё время работы мы ни разу не встретились. Они строили бетонный гараж для какой-то государственной организации, а мы — такой же, но из брёвен. Строевые деревья в этих краях, как известно, не росли. Лес возили с берега Лены — за семьдесят километров от нашего селения. За ним ездили сами, на колёсном тракторе «Т-700».

Сам посёлок представлял собой несколько сотен одноэтажных домиков, сколоченных из подручных материалов — в основном из досок от сломанных ящиков, уложенных в два слоя. Между ними насыпан утеплитель — как правило, опилки. Где их брали, даже представить сложно; наверное, поблизости всё-таки имелась пилорама. Школа, в которой мы жили, разительно отличалась от остального посёлка: добротная, из крепких брёвен, довольно просторная. Но, что интересно, внутри туалета не было. Он находился на улице, метрах в пятидесяти, тоже бревенчатый. Им пользовались и жители ближайших домов. Как я помню, кирпичными в посёлке оказались только два здания: одноэтажная общая баня (мужчины и женщины мылись в разные дни) и пожарная часть, где дежурила одна специализированная машина и несколько пожарных. Видимо, логика была простая: даже если всё вокруг сгорит дотла, пожарная часть останется. Ну и помыться будет где, если что…

В посёлке жили в основном рабочие, имевшие отношение к добыче золота: шахтёры, трактористы и другие, разно профильные специалисты. Всего — примерно полторы-две тысячи человек. На всё селение имелось два магазина, оба бревенчатые: продовольственный и промтоварный. Продовольственный располагался недалеко от нашего временного жилища. Однажды меня поразило зрелище, которое я увидел ночью: на улице стояла огромная очередь — не менее трёхсот человек — за картошкой и солёными огурцами в банках. Был привоз дефицитных продуктов, а случалось подобное совсем не часто. Летом на этих широтах стоят «белые ночи»: солнце выписывает круг по небосводу, но не заходит за горизонт. И вот, выбежав в туалет в одних трусах, я вдруг оказался перед этим грандиозным представлением. Даже растерялся спросонья, что для меня совсем не характерно…

Трудились члены строй отряда ударно. Подъём в шесть утра: туалет, завтрак — и на стройку. Обеденный перерыв длился около часа, а потом снова работа — до восьми вечера. За два-два с половиной месяца неоднократно обещали немалые деньги. Моя мечта — мотоцикл «Ява» — стоила тогда 1100 рублей. Ради таких деньжищ никто не ныл и не возражал против продолжительного рабочего дня, явно нарушающего трудовое законодательство союзного государства. Здесь, на стройке, я впервые встретил настоящих трудоголиков — людей, которые любили и умели работать непрерывно. Они даже курили на ходу. Среди них Александр Радугин из Тейково, земляк моей жены, и Николай Сироткин из Иванова. И они, и я были подсобными рабочими: наша задача — поднести, унести, поддержать и помочь.

Например, когда таскали строительные брёвна, я, благодаря отменному физическому здоровью, мог взвалить на себя сразу два, но потом нуждался в кратковременном отдыхе. Мои напарники же брали по одному бревну вдвоем, зато бегом и без перерывов. Их производительность труда оказалась намного выше, чем у остальных на таких же работах. Радугин, как и я, недавно женился. И мы поспорили на две бутылки хорошего коньяка — кому жена будет писать чаще. Год назад я уезжал на подобные заработки, правда, в деревню недалеко от Иваново, и Наташа писала мне каждый день! Поэтому в своей победе я не сомневался. Правда, письмо шло на прииск около двух недель, столько же и обратно.

Однако в этот раз спор я проиграл, и безо всяких сомнений. Подвела меня супруга, подвела… Позавидовал тогда любви Радугиных, но, забегая вперёд, скажу — зря. Коньяк-то купил и отдал. А вот победитель спора, вернувшись домой в Тейково, встретился со своей женой на перроне, о чём-то поговорил с ней несколько минут — и бросился под отходящий поезд. Погиб на месте. Эту страшную историю я узнал от одного из студентов, с которым вместе ездил на Север. Он, правда, тоже не являлся очевидцем и пересказывал с чьих-то слов. Что можно сказать за пять минут, чтобы довести человека до такого решения? Не могу представить, чтобы любимая супруга Александра затеяла серьёзный разговор при встрече с мужем прямо на вокзале, ведь она не видела его более двух месяцев. Выяснение отношений обычно происходит дома, с глазу на глаз, а не на перроне. Расспрашивать у других общих знакомых о том, что же произошло между супругами, я не стал…

Летом в Заполярье творились удивительные вещи: воздух прогревался до тридцати градусов (разумеется, со знаком плюс), а дожди случались так редко, что их можно заносить в Красную книгу. Вокруг посёлка, насколько хватало глаз, простиралась тундра — молчаливая и бескрайняя. Она была укрыта сплошным пологом из низкорослых карликовых берёз и ивняка, словно природа специально пригнула их к земле, чтобы защитить от суровых ветров. Росло здесь множество мха и лишайника, изредка встречались скромные северные цветы, а уж ягод… Брусника, черника, голубика, морошка, костяника — их разбросано по тундре невероятное количество. Казалось, сама земля щедро рассыпала эти драгоценные дары, однако нам, стройотрядовцам, было не до собирательства. Ударная работа не оставляла времени даже на то, чтобы просто полюбоваться этой северной красотой.

Ещё одной напастью, омрачавшей наши трудовые будни, были комары. Эти маленькие «вампиры» донимали нещадно. Работая до пояса голыми, мы рисковали быть закусанными до состояния нервного срыва. Правда, работодатели, проникнувшись нашим положением, привозили какую-то таинственную жидкость от кровососов — и мы буквально мылись ею каждые два часа. Да-да, именно мылись, а не мазались: из большого бачка ковшом поливали друг друга, тщательно размазывая спасительный состав по коже. На какое-то время оказывались под невидимым защитным куполом. Однажды, углубившись в тундру, я наугад хлопнул пустыми ладонями — и с изумлением насчитал около сотни поверженных налётчиков. Этот печальный рекорд давал наглядное представление о том, с какой армадой нам приходилось сражаться ежедневно.

Как-то раз мне и ещё одному стройотрядовцу довелось отправиться на реку Лену за строевым лесом. В кабине колёсного трактора Т-700 легко разместились двое студентов и водитель. По дороге, естественно, разговорились — в основном об условиях жизни здесь в зимнее время. Водитель оказался на редкость коммуникабельным человеком. И вдруг он предложил нам небольшое приключение: всего-то семнадцать километров в сторону от маршрута — и мы сможем увидеть Ледовитый океан. И вдруг он нам предложил прокатиться всего семнадцать километров в сторону от маршрута — и увидеть Ледовитый океан. Я замер, будто слова эти ударили меня в грудь. Ледовитый океан… Мы столько слышали о нём — в учебниках, в кино, в песнях о полярниках, — но представить его «со слов» просто не реально. Он существовал где-то на краю мира, в легендах и картах, а теперь вдруг оказался в пределах досягаемости.

Тундра вокруг словно притихла, прислушиваясь к нашему решению. Бескрайняя тундра, ровная как столешница, тянулась до самого горизонта. Там, где земля встречалась с небом, проступала иная реальность — холодная, древняя, равнодушная.

— Ну что, ребята, сворачиваем? — водитель улыбался, но в глазах его читалась та же зачарованность, что и у нас.

Мы переглянулись. В тот момент семнадцать километров казались путешествием в другую эпоху. Казалось, сделай шаг в ту сторону — и время остановится, и ты останешься один на один с вечностью. Но груз ответственности давил на плечи. Стройматериалы ждали, сроки поджимали, и даже магия океана не могла отменить реальность. Мы отказались. Водитель вздохнул, словно разделяя нашу досаду, и снова повернул рычаги трактора. Машина загрохотала, возвращая нас к будням, а океан так и остался где-то там — за линией горизонта, за гранью нашего выбора, молчаливый и недостижимый.

До сих пор сожалею об этом. Иногда мне снится, будто я всё-таки сделал тот шаг — и увидел, как дышит Ледовитый океан: медленно, мощно, безразлично к человеческим мечтам. Однако в тот день нас ждало и другое, куда менее приятное происшествие. Водитель вдруг заметил в тундре куропатку, резко остановил трактор и достал из-за сиденья охотничье ружьё. Маскировка у птицы оказалась отменная: она буквально сливалась с ландшафтом. Охотник растерялся, не зная, куда стрелять. А у меня тогда глаз был зоркий, зато ум, как говорится, «короткий». Недолго думая, я указал рукой прямо на беззащитную птицу. Раздался меткий выстрел… И вместе с куропаткой, увы, поразил и мою совесть. На душе сразу стало нехорошо. В очередной раз спросил себя: «Зачем?». Но дело сделано. Поздним вечером мы вернулись в посёлок с долгожданными стройматериалами — которые, впрочем, ещё предстояло разгрузить.

Особенно запомнилась экскурсия на шахту, где добывали золото. Её организовали наше руководство и начальство золотого прииска — разумеется, в один из редких выходных (за пару месяцев их набралось не более пяти). Нас привезли туда через тундру на стареньком автобусе, который дребезжал так, будто собирался рассыпаться на ходу. Ехали недолго, минут тридцать, а потом спускались под землю пешком по пологой тропинке. Рядом непрерывно тарахтел конвейер, доставлявший грунт на поверхность. В одном месте прямо над головой нависал огромный камень, и передвигаться под ним было жутковато. «Ведь рано или поздно он упадёт, — думал я, — и хорошо, если не на чью-то голову». А шахтёры ходили здесь каждый день, и, видимо, давно привыкли и уже не обращали внимания на эту угрозу.

Наверху подземный грунт разравнивали мощные американские бульдозеры марки «Катерпиллер» — все они были ярко-жёлтого цвета, отчего казались неуместными в этой суровой северной местности. Потом землю обильно поливали водой из брандспойтов, похожих на пожарные шланги. Тяжёлое золото оставалось на месте, а лёгкая грунтовая земля разлеталась во все стороны. Давление воды оказалось таким сильным, что, по рассказам приставленного к нам представителя прииска, кому-то из рабочих даже сломало руку. После активной водной обработки обогащённую породу собирали в металлические бочки и опечатывали. Из любопытства я зачерпнул оттуда немного земли пальцем и тщательно рассмотрел — но даже золотой пылинки не обнаружил.

Завершался технологический процесс тем, что породу из бочек загружали в огромные вращающиеся барабаны и снова промывали водой. Из нескольких тонн грунта за 8–10 часов намывали всего несколько граммов драгоценного металла.

— А кражи золота у вас случаются? — полюбопытствовал я у нашего гида.

— Нет, конечно, — ответил он с улыбкой. — Но у всех рабочих имеются печатки, кольца из чистого золота… Да и зубы золотые… — При этом он продемонстрировал красивую печатку и кольцо на пальцах, блеснув «золотой» улыбкой.

Мне сразу стало ясно: эти украшения имеют самое прямое отношение к его работе на прииске.

…Пытаюсь в почти родном карцере припомнить: хоть раз в жизни использовал ли я работу в личных интересах? Но… либо память коротка, либо этого просто не случалось. А вот мои недруги, похоже, легко идут на должностные преступления ради моего «наказания». И совесть их, видимо, нисколько не мучает. Тема оказалась для меня слишком болезненной. Я отбросил ручку и блокнот и погрузился в раздумья. Допустим, у них всё получилось: я получил свои незаслуженные двенадцать лет на «зоне», а они — очередные или даже внеочередные звания. Но радость от этих событий быстро пройдёт. И ради новых благ опять придётся идти на должностное преступление? Надо помнить, что пословица «Как верёвочке ни виться…» работает безотказно. Да и закон бумеранга никто не отменял…

Лето за Полярным кругом оказалось коротким, как мимолётная северная любовь: уже в конце августа начались ночные заморозки, а однажды утром мы проснулись от тишины — выпал обильный и пушистый снег. К счастью, наша работа тоже подходила к концу. Когда мы, согласно договору, сдали все гаражи, денег нам не выдали. Командир стройотряда Ивахин невозмутимо объявил: расплатится в Иваново, прямо в институте, после того как заказчик перечислит средства. Мы поверили — как поверили и в другую байку: будто нужно доставить в Иваново два тяжеленных чемодана с бивнями мамонта для местного краеведческого музея. Один из этих «артефактов» бригадир Токарев с лёгкой душой возложил на мои плечи.

Лишь спустя месяц, на студенческой вечеринке, правда всплыла. Нетрезвый Валерий Токарев, окружённый друзьями, с гордостью вывалил на стол содержимое «музейного экспоната» — банки тушёнки. «Это же та самая, что предназначалась для нашего питания!» — с торжеством объявил он, смеясь над моей наивностью. Кто-то из его приятелей, видимо, испытывая угрызения совести, передал мне эту историю. Злоба и обида захлестнули душу. Узнать, в какой комнате общежития живёт любитель тушёнки, труда не составило. Выдержать насмешки я не смог и прекратил их самым понятным для нас языком — языком силы. Вызвал наглеца на улицу. После двух вопросов и одного точного удара он уже лежал на земле без сознания. “Надеюсь, память у тебя сохранилась лучше, чем равновесие”, — бросил я. Когда к нему вернулась способность говорить, заодно поинтересовался и насчёт зарплаты.

Токарев, видимо, окончательно утратив чувство самосохранения, разоткровенничался: Ивахин выдал стройотрядовцам всего по 650 рублей за два с лишним месяца тяжёлой работы. Оказалось, у каждого украли по 400 рублей. «Талант» у меня, что ли, такой — выбивать правду? Или мой правый хук пробуждает совесть даже у отъявленных обманщиков? Полученной информацией я не мог не поделиться с товарищами. Организовалась инициативная группа из шести человек — остальные либо не поверили, либо не захотели связываться с «авторитетными» в институте жуликами. Разговор с бывшим командиром вышел коротким. Он, как оказалось, уже знал о моей «душевной беседе» с Токаревым и особо отпираться не стал. Доплатил по 350 рублей — но только тем, кто пришёл вместе со мной. Остальным — тишина. Мы довели до каждого участника командировки суть дела, но никто не захотел идти за своей правдой. Видимо, ждали, что кто-то сделает это за них. Даже с милицией связываться не решились.

…Тяжёлые думы в почти родном карцере легко объясняют, почему простые люди избегают правоохранителей без крайней необходимости. Деньги, увы, способны решить вопрос в любом органе, призванном защищать народные интересы. Причём в любую сторону — и обвинения, и оправдания. Такая уж у них репутация среди тех, кто не имеет связей и влияния. А в «плохую милицию» (тем более полицию) люди почему-то верят легче. …Правда, если задуматься логически — неужели я был единственным в правоохранительных органах, кто не хотел мириться с несправедливостью? Нет, дело не в какой-то особой «честности перед советской милицией» — просто мне было невыносимо глотать обиду от явного обмана. Другие, видимо, рассудили иначе: зачем лезть на рожон, если можно сделать вид, что ничего не случилось? Наверное, всё дело в той самой «ложке дёгтя»: кто-то столкнулся с несправедливостью, поделился с друзьями — и вот уже сформировалось общее мнение о том, что связываться с властями бесполезно.

Глава 5. Студенческие забавы

В студенческие годы мы обожали давать друг другу клички. Моя, разумеется, была производной от фамилии — самый простой и распространённый вариант. Но куда интереснее «ситуационные» прозвища, которые рождаются мгновенно, из пустяка, и прилипают намертво. Об одном таком случае и расскажу. Некая компания студентов, включая меня, частенько собиралась в комнате общежития, чтобы сыграть в «трынку». Игра немудрёная: каждому сдают по три карты, все ставят деньги на кон — чем больше ставка, тем тревожнее соперникам. Тут‑то и начинается блеф: внушительная сумма будто бы намекает на отличный расклад. В конце все вскрываются — побеждает тот, у кого больше очков, и забирает всю «казну».

Однажды во время игры к нам заглянул Юра Березкин. Солидный, полный, всегда в костюме и галстуке — прямо-таки директорская наружность. Он протянул руку для приветствия, но споткнулся о чайник, стоявший на полу. Задумчиво глянул вниз и пробормотал: «Чайник…». Кто‑то тут же протянул ему ладонь: «Николай…». И понеслось — все покатились со смеху. С тех пор до самого выпуска Березкина звали не иначе как Чайник. Этот случай до сих пор вызывает у меня улыбку — даже здесь, в застенках. Ведь в тюрьме с прозвищем всё куда сложнее. Чтобы получить «погоняло», нужно пройти целый ритуал. Претенденту предлагают несколько вариантов, он выбирает, а вечером после проверки громко выкрикивает его в окно. Если фантазии не хватает, полагается крикнуть: «Тюрьма, тюрьмушка, дай мне погремушку». И всегда найдётся кто‑то, кто подкинет кличку — обычно не оскорбительную, но прилипает она на всю жизнь.

С «трынкой» связаны и другие воспоминания. Среди нас учился Семён Полетаев — высокий, крепкий парень из деревни, с непослушными соломенными волосами. Мы чаще звали его просто Полетаев, но в тот день я впервые подумал о нём не как о громиле, а как о Семёне — человеке, который неожиданно встал на мою сторону. Его грубоватая простота заставляла держаться настороже. Когда мы собирались на игру, то запирали дверь и никому не открывали. Но Полетаев, зная это, мог запросто выбить дверь ногой — и входил, как ни в чём не бывало. Замечаний ему никто не делал — опасались. Однако однажды он неожиданно стал моим союзником — и не столько физически, сколько морально…

Как‑то перед лекцией у меня вышел спор на «национальный вопрос» с одним студентом‑узбеком. Сейчас уже и не вспомню, из‑за чего всё началось, но дело дошло до лёгкой потасовки, и в ней я твёрдо чувствовал себя победителем. Как пел мой любимый Высоцкий:

«Я здоров, к чему скрывать!

Я пятаки могу ломать,

Я недавно головой быка убил».

Обиженный студент, видимо, пожаловался брату — известному боксёру из Узбекистана, который как раз приехал в Иваново.

И вот во время очередной нашей карточной партии двое узбеков вошли в комнату и пригласили меня «поговорить» на улице. Я понимал: дело серьёзное. Спросил у товарищей, не хочет ли кто поддержать меня? Все молчали, опустив глаза. И тут Полетаев приподнялся со стула и спокойно сказал: «Пошли, я помогу». На душе сразу стало легче. Мы вышли во двор. Напротив меня встал боксёр. Я, не дожидаясь атаки, первым нанёс удар — крепкий крюк справа. Соперник не ожидал такой прыти и рухнул на землю. Я, понимая, что он опасен даже лежа, нарушил собственное правило — не бить упавшего — и добил его.

Когда оглянулся на вторую пару, увидел, что Семён уже лежит, а его противник яростно наносит удары. Я бросился на помощь и точным кроссом уложил агрессора. Оказалось, что деревенский богатырь застрял задней частью, в какой‑то яме и не мог выбраться. Пришлось вытаскивать. Тем временем очнулся первый боксёр — я снова отправил его в нокаут. Всё заняло считанные секунды, но за это время Полетаева успели ударить ещё раз. Пришлось снова вмешиваться. Вернувшись в комнату, Семён молчал, а я, не без хвастовства, пересказал случившееся. После этого случая он больше не кичился своей силой, да и я перестал его опасаться. Впрочем, благодарность за помощь ему всё‑таки выразил. Вот уж, правда: «не так страшен чёрт, как его малюют».

…Сидя в следственном изоляторе, я заново переосмысливал понятие «друг» и примерял его к тем, с кем сводила жизнь. Да, те, кто прошёл со мной через тюрьму и прочие испытания, не предали, не убрали плечо, когда я в нём нуждался, — настоящие друзья. Они и сейчас таковы. А вот среди институтских «картежников», с которыми я регулярно общался, вместе отмечал праздники, имелись ли такие? Фамилии некоторых помню до сих пор: Коля Воронин, Витя Галанов, Юра Березкин, тот же Семён Полетаев… И чем дольше я думал, тем твёрже приходил к выводу: они оказались просто попутчиками. Друзьями их можно назвать лишь с большой натяжкой. Нас связывали лишь учёба да карты. Не случайно после выпуска мы затерялись, как корабли в штормовом море, и ни с кем из них я больше не общался.

Почему-то на память пришло ещё одно скандальное событие. Говорят, где азартные игры, там и нечистая сила, а конфликты — дело обычное. Наверное, в те годы я слишком часто хвалился своей силой и непобедимостью. А людям, похоже, очень хочется доказать таким хвастунам, что никаких суперменов не существует. Мысль о том, что все равны, позволяет им спокойно жить и чувствовать себя вполне комфортно. Точного ответа, почему картежники решили меня проучить, я не знаю. Но факт остаётся фактом. Они наняли за деньги знакомого боксёра, чтобы тот преподал мне урок на радость всему картежному коллективу. Видимо, хотели наглядно показать, что и на меня найдётся управа. Мои прежние успехи их не убеждали: мол, соперники-то были совсем слабые.

Помню, за столом, где мы вшестером резались в «трынку», сидел незнакомый парень лет двадцати пяти. Среднего роста, крепкий, на пиджаке — значок перворазрядника по боксу. Он не играл, но придирался к каждому моему слову. Остальные лишь загадочно улыбались. Это продолжалось минут двадцать. Наконец нервы сдали.

— Чего ты хочешь? — спросил я незнакомца.

— Хочу немного разукрасить твою физиономию, — ответил тот с пугающей откровенностью.

После этих слов все высыпали на улицу. В тот год я любил носить светло-серый плащ и шляпу того же цвета с широкими полями. Аккуратно повесил их на сучки ближайшего дерева и остался в рубашке. На улице уже стояла осень, и поначалу меня пробрал лёгкий озноб. Но как только первые удары обожгли лицо, кровь вскипела, и холод отступил.

Бой шёл в таком ритме: на два-три точных попадания в мою голову я отвечал одним, но сокрушительным. Остальные зрители столпились вокруг, явно радуясь каждому моему промаху. Вскоре соперник начал терять реакцию — видимо, мои удары всё-таки достигли цели. Его атаки, хоть и точные, уже не казались опасными. В азарте, не замечая синяков, я пошёл в решительную атаку. И вот он рухнул, словно подкошенный! Бокс боксом, но против яростного русского духа он оказался бессилен. Однако это был ещё не конец.

Почти все «картежники» с криками «Бей его!» бросились на меня. Со всех сторон! К счастью, они явно оказались не готовы к схватке: не размялись, не настроились. А я находился на пике формы. Они падали, как снопы, и не вставали. Не зря я годами оттачивал мастерство: даже занимаясь велоспортом, в свободное время не переставал колотить боксёрскую грушу. А мои нынешние «соперники» тяжелее стакана с водкой ничего не поднимали. Наконец всё закончилось. Я неторопливо надел плащ и шляпу, с презрением плюнул на землю и медленно ушёл прочь. На следующий день ни одного из картежников на занятиях я не встретил.

Случай, связанный с той дракой, я всё-таки решил оставить в своих рассказах — каким бы светом он меня ни показывал. И не только потому, что это часть моей юности. Дело в том, что он странным образом перекликается с далёким будущим — с судом 2008 года. Когда прокурор Сергей Юрьевич Торгуев начал задавать свои каверзные вопросы, я вдруг вспомнил ту осеннюю улицу, где на меня накинулись разом. Здесь было то же ощущение: со всех сторон — удары, быстрые, прицельные. Я отбивался, как мог, стараясь не терять самообладания, и с трудом находил ответы. Потом в бой вступила председательствующая — Юлия Владимировна Андреева-Струнина, за ней подключились присяжные. Они могли задавать вопросы только письменно, передавая записки председательствующему, который затем их озвучивал. Но в этой опосредованной форме атаки было что-то ещё более тревожное. У меня даже закрались сомнения: а точно ли эти вопросы родились в головах присяжных? Или за ними стоял кто-то другой?

Вопросы сыпались градом. Я словно снова оказался в том дворовом кругу, где каждый ждал моего падения. Только теперь вместо кулаков летели слова — острые, колющие, рассчитанные на то, чтобы сбить с толку. Я держался, парировал, искал лазейки — и постепенно понял: да, один в поле воин, если бьётся за правду. К концу этого изматывающего заседания я получил неожиданную высокую оценку — и от «подельников», и от адвокатов. Они оправдывались тем, что хотели мне помочь, «вывести на правильные ответы». Но я-то знал: намерения у них были совсем иные. Их показная забота напоминала ту самую «загадочную улыбку» картежников, когда за столом сидел наёмный боксёр. И там, и тут — один и тот же расчётливый холод под маской участия. Впрочем, я забежал далеко вперед…

Глава 6. Иваново до свидания. Здравствуй Кинешма

Время шло. Остались позади успешная сдача диплома и два года в конструкторском бюро на улице Попова в Иваново — туда я попал по распределению. Работа оказалась интересной, творческой, но с одной существенной оговоркой: зарплата была крайне низкой — сто десять рублей в месяц. К тому же за эти два года напряжённой работы глаза изрядно испортились: врачи рекомендовали постоянно носить очки. Забегая вперёд, скажу: сейчас они нужны мне лишь для чтения мелкого шрифта. Из рабочих воспоминаний ярче всего запомнилось одно: при таких темпах и такой оплате никто не рвался быть ударником бесплатного труда. А я, молодой специалист, поначалу этого не понимал. Чертежи, на которые у других уходил почти месяц, я выполнял за день.

Инженеры в отделе разбивались на небольшие группы во главе с ведущим конструктором — у каждой имелся свой план сдачи проектов. Выпускников после института назначали конструкторами третьей категории — по сути, «на подхвате» у более опытных коллег. Меня, как только я справлялся с несложной работой в своей группе, передавали на помощь другим. Никто и не думал советовать работать помедленнее — пока однажды во время перекура один из старых конструкторов не пожалел меня и не раскрыл секрет их рабочего ритма. После этого я стал выполнять задания гораздо медленнее. Что интересно, новый темп все восприняли как должное — никаких замечаний не последовало.

При предприятии работали разные спортивные секции — заниматься, разумеется, можно было только в свободное время. Вскоре открылась секция дзюдо: экзотическое название этого японского единоборства привлекло и меня. Помню первую вечернюю тренировку в заводском спортзале. Молодой тренер в белом кимоно учил нас правильно падать на голый деревянный пол. Довольно быстро это занятие всем наскучило, и я попросил показать хотя бы один боевой приём. Он показал,… да так, что у меня случился перелом правой ключицы. Боец выбыл из строя надолго. В поликлинике наложили гипс на всю руку и зафиксировали её в согнутом положении — так, что она оказалась параллельна плечу. Настоящий «вертолёт»! Месяц я «летал» на больничном — вот такая вышла тренировка.

При снятии гипса незадачливому дзюдоисту назначили лечебную физкультуру в специальном кабинете поликлиники рядом с площадью Багаева. Пожилая женщина-врач, осмотрев меня, покачала головой:

— Рано пришли. Через месяц начнем восстанавливать работоспособность конечности — по специальной методике, постепенно увеличивая нагрузки…

Она не знала, с кем разговаривает! Неужели такой упрямый, нетерпеливый и самоуверенный «супермен» станет делать всё по правилам? Примерно так я думал в те годы. В итоге разработал собственные домашние упражнения. «Постепенно» я, конечно, оставил — но совсем в ином смысле, чем подразумевала инструктор.

Через месяц я явился в назначенный кабинет. Медсестра, она же тренер, начала реабилитационный процесс:

— Для начала левой, здоровой рукой аккуратно приподнимите правую, пострадавшую…

Я невольно ухмыльнулся. На полу стояла двухпудовая гиря. Не дожидаясь дальнейших инструкций, я поднял её правой рукой десять раз — на глазах у изумлённой наставницы. В итоге меня выписали на работу без всяких физиотерапевтических процедур. А ведь мог бы ещё месяц отдыхать на больничном…

…Записав этот эпизод в свою общую тетрадь, я невольно улыбнулся. Подумалось: в тюрьме отдохну за всю переработку на воле. Лишь бы не устать от этого самого «отдыха»… Чу! Кто-то идёт по коридору к «моей» двери. Конвоир заглянул в «глазок» — сейчас куда-то поведут. Надеюсь, не на расстрел, а на прогулку во дворик… Или к фельдшеру на медосмотр. Других причин для вывода из карцерной камеры почти нет. Когда говорят «день сурка», имеют в виду именно такие места: дни похожи друг на друга, как близнецы. Иногда кажется: начнись война, а здесь всё останется без изменений…

В 1979 году моя жена Наташа окончила тот же текстильный институт. Ей предоставлялась возможность выбрать место работы и жительства по распределению. Мы с ней и нашим сыном Сергеем устроили семейный совет и решили переехать на постоянное жительство в Кинешму — красивейший город на Волге. Выбор был продиктован не только природными красотами, но и более «приземлёнными» соображениями: нам обещали бесплатную квартиру в течение двух лет. Для молодой семьи это казалось невероятно важным. Перевозили вещи на мотоцикле с коляской — у меня тогда был «Иж Юпитер‑3». И все поместилось! По распределению мы оба устроились на фабрику № 2: Наташа — начальником ленто-ровничного цеха (правда, сначала ей пришлось поработать здесь мастером), а я — механиком новой ткацкой фабрики.

Сейчас трудно поверить, но в те времена предприятие работало на полную мощность. На благо Родины здесь трудилось свыше полутора тысяч человек — в две смены. Не знаю, насколько фабрика процветала в целом, но для своих рабочих она регулярно возводила пятиэтажные жилые дома, и очередь на жильё постепенно сокращалась. На первых порах мы жили в общежитии на улице Королёва. Но вскоре получили от предприятия отдельную, пусть и небольшую квартиру на пятом этаже малосемейки — на той же улице. Это была настоящая радость для молодой семьи с маленьким сыном! Как не вспоминать советские времена с теплотой и любовью?

С двенадцати лет я упорно и ежедневно тренировал дух и тело: считал, что всякий мужчина обязан уметь защитить себя и своих близких. Дома всегда имелись гири — двадцати четырёх- и тридцати двухкилограммовые, гантели. А в сарае, который мы приобрели сразу после получения отдельного жилья, висела самодельная груша — мешок из плотной ткани, набитый сухими опилками. Я регулярно колотил её тяжёлыми кулаками. Терпеть не мог несправедливость — даже по отношению к незнакомцу — и драк не избегал. Честно говоря, мне даже нравилось, когда «нехороший индивид» от моего удара валился на землю и замирал. Порой одновременно трое-четверо оказывались жертвами моего буйного нрава. Сам почти не бывал битым — разве что слегка поцарапанным. Гордиться этими «подвигами» я перестал лишь тогда, когда судьба дала мне достаточно времени, чтобы обстоятельно подумать о своей жизни.

…Наверное, многие вопросы можно решить без драк и гневных эмоций. Но времени на размышления обычно не хватало: решения приходилось принимать мгновенно. Здесь же, среди влажных стен карцера, времени хоть отбавляй. Можно спокойно оценить всё, что когда-то со мной случилось. Да и сам карцер словно умиротворяет: конфликтовать не с кем — только сиди, вспоминай, переосмысливай. И от того, как ты поступишь, здесь почти ничего не зависит: ты во власти сотрудников изолятора и этих мокрых, толстых стен. Кстати, именно в следственном изоляторе я узнал, что страдаю клаустрофобией. Карцер будто специально создан для неё. Она была вполне довольна, я — нет. Но поделать ничего нельзя. «Терпи, казак, а то… мамой будешь».

Вспомнился случай, когда я вроде бы поступил правильно, хоть и не совсем законными методами.

Как-то зимой, примерно в 1979 году, мы с женой навестили моих родителей, которые тогда жили в Иваново, на 20‑й Линии. Провели день, а потом решили заехать в Тейково — к моим любимым тёще и тестю. Мама жены, Нина Петровна Горбунова, и отец, Михаил Алексеевич Горбунов, всегда встречали нас с радостью и гостеприимством. Если бы они узнали, что мы были в областном центре и не заглянули к ним, они бы сильно огорчились. От 20‑й Линии ближе к станции «Текстильный», чем к центральному вокзалу, поэтому мы отправились туда. Приехали за час до поезда, взяли билеты и спокойно сидели в зале ожидания. На улице было холодно, несмотря на наш зимний наряд.

На соседней скамейке пятеро местных хулиганов, примерно моего возраста, но не столь крепких, приставали к девушке. Они уговаривали её никуда не ехать, а остаться с ними. Как я понял, они были ей незнакомы, и она не знала, как от них отделаться. В зале находился ещё один человек — неприметный невысокий паренёк, который неотрывно следил за происходящим. Похоже, ему это тоже не нравилось. Мне очень хотелось исправить ситуацию. Но жена, хорошо зная меня и видя, что назревает неравная драка, силой вывела меня на улицу. Не бороться же с супругой на глазах у всех. Мы пошли на платформу, прямо к железнодорожным путям. До прибытия поезда оставалось минут двадцать.

Вдруг сзади послышались крики. Обернувшись, мы увидели, что тот самый паренёк перочинным ножом пытается отбиться от окруживших его хулиганов. Это показалось мне чрезмерным, и я бросился ему на помощь. Увидев крепкого мужчину и не зная, на чьей я стороне, герой-одиночка замахнулся и на меня. Хулиганы, похоже, тоже решили, что я собираюсь к ним присоединиться.

— Убери нож, я на твоей стороне и помогу, — крикнул я.

Он поверил и опустил руку. Я тут же ударил ближайшего из нападавших — тот рухнул без сознания на снег.

Паренёк оказался неплохим бойцом: я не ожидал от него такой помощи, но он быстро уложил двоих ударом руки. Может, тоже занимался боксом? Остальные получили по заслугам от меня. Всё заняло не больше пяти минут. Со слов незнакомца, после моего ухода хулиганы вырвали у девушки билет и разорвали его. Она расплакалась, и паренёк не выдержал — заступился. Я всегда уважал таких людей: неравнодушных и смелых. Именно они и слабого защитят, и за Родину не задумываясь, встанут. Позже он признался, что отбывает наказание «на химии» по решению суда. Если узнают про эту драку, его могут отправить на «зону»…

…Но в следственном изоляторе ко мне пришла странная мысль: ударь он кого‑то всерьёз — сидел бы сейчас на соседних нарах. Таков закон. Но справедлив ли он? Порой сердце бунтует против буквы права. В памяти всплывали десятки историй: заступился, не рассчитал сил — и вот ты уже не герой, а подсудимый. Мне кажется, если доказано, что человек защищался, он не должен лишаться свободы — каков бы ни был исход для нападавшего. Принцип прост: не нападай — не пострадаешь. В теории звучит безупречно, как школьная аксиома. На практике же всё куда запутаннее.

Тем временем к платформе подходил пассажирский состав. И вдруг кто‑то выкрикнул:

— Смотри! Сзади!

Я обернулся и увидел пришедшего в себя хулигана. В руках у него виднелся «дрын» — так в деревнях называют увесистый кол. Намерения читались без слов. К счастью, дело происходило зимой, когда на улицах царила повальная мода на тяжёлые собачьи шапки. Именно такой меховой шлем и украшал мою голову в тот день. Отклониться назад я не мог — за спиной грохотал приближающийся поезд. И тогда принял удар тем местом, где, по замыслу природы, должен храниться разум. Кол не выдержал испытания и переломился с сухим треском.

В руках у нападавшего остался жалкий обломок, а я стоял, словно ничего и не случилось. Хулиган растерялся, будто ожидал большего эффекта от своей затеи.

— Ну и что дальше будешь делать? — спокойно спросил я, не двигаясь с места.

Он не ответил. Трусливо развернулся и бросился наутёк. Но разве я мог его просто отпустить? Пришлось догнать и ещё раз отправить в нокаут — на сей раз основательно. Когда мы, наконец, уселись в вагон, я с надеждой взглянул на супругу, ожидая похвалы за проявленную доблесть. Но она лишь покачала головой:

— С тобой ездить никуда нельзя. Ты везде затеваешь драки…

Подобный случай произошёл со мной много раньше — примерно в 1973 году. Только на сей раз моим противником оказался не человек, а… колхозный бык. В те времена студентов каждую осень отправляли в колхозы на уборку урожая. Первый день уходил на обустройство, а уже на второй с утра пораньше нас распределяли по работам. Наша бригада — несколько парней и симпатичных девчонок — получила вполне конкретное задание: собирать картофель, поднятый из земли специальной техникой, и складывать его в большие холщовые мешки. Невдалеке пасся внушительных размеров бык с кольцом в носу. Он медленно приближался к нам — то ли любопытство разбирало, то ли девичьи наряды показались ему особенно привлекательными. Красавицы завизжали от страха, и тут во мне проснулся «истинный рыцарь».

Я вырвал кол из ближайшей ограды и решительно устремился навстречу нарушителю спокойствия.

Говорят, смелость города берёт. Но порой она граничит с откровенной глупостью. Бык, видимо, не поверил своим глазам, увидев столь решительного противника, но всё же предпочёл отступить. Я бросился за ним, намереваясь преподать урок хорошего тона. Догнал, замахнулся, нацелился ударить по хребту — и… промахнулся. Кол с треском переломился о землю. В руках остался бесполезный обломок, который я в сердцах швырнул в сторону быка. Тот даже не вздрогнул. А мне ничего не оставалось, кроме как броситься наутёк — прямиком к своим сокурсникам. Бычара, видимо, решил восстановить свой авторитет, и двинулся за мной. Парни, не теряясь, забрались на стог сена, стоявший неподалёку, и втянули следом девчонок.

Все оказались в безопасности, а мне пришлось нарезать круги вокруг стога, пока могучее животное медленно, но неотвратимо настигало меня. Мы с ним сделали несколько витков, словно в нелепом танце, пока кто‑то из ребят не догадался протянуть мне руку. Я ухватился за неё и в мгновение ока очутился наверху вместе со всеми. Девчонки тут же принялись подтрунивать надо мной, восхищаясь моей «скоростью». Я отдышался и с самым серьёзным видом заявил:

— Рано вы меня подняли. Ещё чуть‑чуть — и я бы его догнал.

Все рассмеялись, кто‑то от хохота едва не свалился со стога. Мы долго ждали, пока бык успокоится и уйдёт прочь, оставив нас в покое. С тех пор я старался не встречаться с ним даже взглядом — кто знает, что может взбрести в голову этому гиганту?

…Опять пытаюсь договориться с совестью, рассуждая на жёстких деревянных нарах. «А чем, в сущности, отличались вокзальные хулиганы от того колхозного быка? И те, и другой одинаково реагируют на любые „воспитательные“ разговоры — только язык силы им понятен. Так, может, я и вправду поступил правильно? Или следовало кричать: „Милиция, помогите!“? Будет ли после этого жена меня уважать? Да и сам себя, не стану ли презирать?». С другой стороны, что лучше воспитывает — тюрьма, которая лишь озлобляет тех, кто в ней побывал, или вовремя нанесённый удар в челюсть? Где‑то в глубине души я всегда осуждал любые драки. Но порой, когда в результате восстанавливалась справедливость, во мне поднималась волна глубокого удовлетворения — а иногда и гордости. Об одном таком случае хочется рассказать.

Не помню уже, работал ли я тогда на фабрике или уже в милиции — да это и неважно. Как‑то вечером я ехал домой в автобусе №1 из центра города на Вторую фабрику. Народу, как всегда, битком, и я стоял у заднего окна, погружённый в свои мысли. Напротив, лицом ко мне, сидела молодая женщина с грудным ребёнком. Малыш тихо дремал, а перед ногами матери виднелась металлическая перегородка, обычная для городских автобусов. Именно на неё и упёрся руками крепкий высокий парень. На его кистях поблёскивали тюремные наколки. Он был сильно пьян и то и дело опускал руки прямо на лицо спящего младенца. Судя по реакции матери, этот человек ей оказался незнаком. При этом он не грубил женщине — просто дремота брала своё, и руки снова и снова оказывались возле лица ребёнка.

Я молчал, не желая устраивать скандал в общественном месте, тем более что в автобусе ехали и мои знакомые. Но один интеллигентного вида молодой человек не выдержал и вежливо сделал замечание нетрезвому пассажиру. В ответ раздался поток блатной брани, из которой приличными оказались, пожалуй, только слова «дам в морду». Молодой человек, словно поражённый молнией в этом словесном поединке, вышел на ближайшей остановке. Ситуация не менялась. Тогда другой мужчина, куда менее интеллигентный на вид, попытался урезонить нарушителя спокойствия. Но удар «пьяного мастера» в лицо быстро отбил у него желание продолжать. Он тоже покинул автобус. Меня же изнутри трясло от возмущения, и в голове созрел довольно коварный план. Я хотел осуществить его в своём районе — чтобы не ждать следующего автобуса. И словно по воле судьбы хулиган доехал до «моей» остановки и вышел. Я последовал за ним.

Какое везение: он направился проулком, прямо к моему дому. Стояла зима — темно, морозно, под ногами узкая тропинка среди сугробов. «Намеченная жертва» шла чуть впереди, и снег тихо скрипел под его шагами. Вокруг — ни лая собак, ни других звуков. Я знал несколько слов, особенно оскорбительных для людей, побывавших «в местах не столь отдалённых», и неожиданно громко произнёс их. Парень резко обернулся:

— Это ты мне?

— Тебе, тебе, — ответил я спокойно, но твёрдо.

Он окинул взглядом человека старше себя и куда ниже ростом и, видимо, решил не терять времени. С каким‑то воинственным рыком рванул в мою сторону. Наверное, в его затуманенном сознании уже зрели картины расправы. Я же спокойно принял устойчивую стойку. Когда расстояние сократилось до длины моей руки, резко выбросил её вперёд — и мой кулак встретился с его челюстью. Нокаут получился глубоким, о чём я даже немного пожалел: внутри ещё клокотала злоба, хотелось ещё несколько раз уложить его на землю. Однако лежачих не бью — тем более тех, кто без сознания. Да и какой в этом смысл? Он всё равно ничего не поймёт. Немного постояв в надежде, что соперник поднимется, я понял, что ждать бесполезно, и собрался уходить. Однако беспокойство — не убил ли я его ненароком — заставило меня задержаться.

Я спрятался за углом ближайшего дома и стал наблюдать. Мороз был такой, что на снегу можно и вовсе замёрзнуть. А это в мои планы не входило. Минут через десять по той же тропинке неспешно шли мужчина и женщина, лет пятидесяти. Им пришлось остановиться возле лежащего: сугробы не позволяли обойти. Они начали тормошить парня, думая, наверное, что он просто перебрал и уснул. После некоторых усилий тот поднялся на ноги с их помощью. И вот что обидно: ни я — за преподанный урок, ни эти добрые люди — за спасение от холода — так и не дождались от него даже простого «спасибо». Так и пришлось уйти домой, не получив благодарности. Прошло много лет, но я ни разу не пожалел о том, что сделал в тот вечер.

…Сидя в холодном карцере, куда качнулся «маятник моей судьбы», я снова и снова прокручивал в памяти «ленту событий» — и всякий раз утверждался в правильности своего поступка. Да, не было уверенности, что одним ударом я перевоспитал человека, которого не смогла исправить даже тюрьма. Но теплилась надежда: в другой раз этот парень поостережётся вести себя так в общественном месте. Ведь люди разные. Не все — слабые, трусливые и безразличные. Среди нас есть и те, кто не пройдёт мимо чужой беды, кто готов вступиться за слабого. И всякое зло должно быть наказано — это моё твёрдое убеждение. А правовым методом или нет — это уже вопрос пятый…

Иногда я представляю, как сложилась судьба того парня. Может, морозная ночь и неожиданное спасение отрезвили его больше, чем мои слова и удар. Может, он хоть на миг понял, каково это — оказаться беспомощным, когда вокруг чужие, равнодушные люди. Или не понял. Но даже если так — я не жалею. Я защищал не только ребёнка, я защищал порядок вещей, при котором нельзя безнаказанно унижать и угрожать слабым. В тишине карцера эти мысли звучат особенно отчётливо. Здесь нет суеты, нет голосов, заглушающих совесть. И я знаю: если бы всё повторилось — я поступил бы так же. Не из жажды мести, не из злости — из убеждения, что справедливость важнее страха. Что иногда нужно встать на пути зла, даже если за это придётся заплатить. И пусть мой способ далёк от идеала — но он был моим ответом на бесправие и наглость. А мир, как ни крути, держится на таких вот маленьких победах справедливости. Не всегда громких, не всегда отмеченных наградами. Но именно они, словно незаметные кирпичики, не дают ему рассыпаться.

Глава 7. Наша служба и опасна и трудна

Наверное, неслучайно это болезненное чувство справедливости, взращённое во мне родителями с малолетства, влекло меня на работу в милицию. Я свято верил: там служат только честные, справедливые, «правильные» люди. Во многом этот идеализм питали книги да фильмы о советских правоохранителях — особенно «Золотая мина». Как же красиво там всё выглядело: сотрудник уголовного розыска (Олег Янковский) на берегу Чёрного моря, под приятную музыку, берёт опасного преступника (Олег Даль)… В тот момент мы жили в Иванове, у моих родителей, экранная картинка казалась абсолютной правдой бытия. И…она резко изменила мою жизнь.

На следующий день после просмотра я отправился к начальнику милиции Фрунзенского отдела областного центра — Михаилу Николаевичу Солдатенкову — проситься в уголовный розыск. Он выслушал мои пылкие рассуждения о справедливости и верховенстве закона, а когда я выдохся, спокойно назначил месячную стажировку под началом опытных оперативников. Видимо, хотел, чтобы его «матёрые волки» пригляделись ко мне, проверили в деле. Ради этого пришлось даже отпуск взять на конструкторском бюро. Месяц пролетел в ночных засадах и хлопотах, но вакансии так и не появилось. «Пока пусто», — сухо сообщили мне. Я не сдался и стал ждать. Однако судьба любит иронию.

Переехав в Кинешму и отработав девять месяцев на Второй фабрике, я снова отправился на приём к начальнику милиции — теперь уже кинешемскому. Вошёл в кабинет — и замер: за столом сидел тот же Солдатенков! Его перевели на службу в этот прекрасный волжский город. Он узнал меня, усмехнулся и, видимо, оценил моё упрямство. И вот 22 апреля 1980 года приказом начальника ГОВД я стал сотрудником легендарного УГРО. «Сбылась мечта идиота», — мысленно процитировал я Остапа Бендера из «Золотого телёнка». Меня определили в кабинет на четверых — в обиходе его быстро окрестили «оперской». Старшим там был Миша Мухин — крутой опер. О таких говорят: «сам чёрт не брат». Нам поручено обслуживать рабочие районы: территории Второй и Первой фабрик, а также «Красной Ветки». Обстановка там была непростая: милицию по старой привычке не слишком жаловали, помощи ждать не приходилось. А нетрезвые местные жители и вовсе могли накинуться на патрульных милиционеров. Даже на тех, кто в форме.

…О правильности решения идти работать в уголовный розыск, даже тщательно взвесив все аргументы, сидя в следственном изоляторе, я так и не смог сделать однозначный вывод. В‑первых, из скромного парня из рабочей семьи — того, что иной раз мог прихвастнуть, — получился довольно самоуверенный, если не наглый, оперативник. Во‑вторых, я узнал о жизни такое, чего никогда бы не пожелал узнать. В‑третьих, приходилось общаться с людьми, которых лучше обходить за километр, — включая кое‑кого из новых коллег. В‑четвёртых, именно тогда я приучился к алкоголю. В‑пятых, разочарования в милиции — уже после увольнения — я не пожелал бы никому.

Зато работа оказалась по‑настоящему интересной: ты будто держал в руках меч Закона, ощущал за спиной мощь государства и верил, что можешь одолеть зло. Правда, мои представления о зле, его корнях и способах борьбы с ним со временем сильно изменились. Долгие размышления, чтение, горький опыт — всё это приводило к выводам, далёким от юношеских идеалов. Жизнь оказалась куда сложнее и запутаннее, чем в кино. Хорошо запомнилось моё первое суточное дежурство с Мишей Мухиным — моим наставником. В районе его знали и побаивались: он умел постоять за себя, а здесь это ценили. Первый вызов поступил быстро: нетрезвый мужчина настойчиво ломился в дверь к соседке по квартире, нарушая её покой. Хозяйка, бойкая и разбитная женщина, знала многих милиционеров — и уж конечно Михаила. Мухин вполголоса, с усталой усмешкой, «просветил» меня: мол, как представитель власти я могу вломиться в любую квартиру, «воспитать» нарушителей и даже упрятать кого‑нибудь за решётку. «Инструктаж» вышел на славу.

Мы поднялись на четвёртый этаж. На лестничной площадке стоял здоровенный рыжий мужик, пьяный в дым. Литым резиновым сапогом он методично бил в дверь, чьей‑то квартиры. Увидев Мухина, сразу сник и пообещал убраться к себе — его жильё было как раз напротив. Мы спустились к машине и уже устроились на сиденьях, как ожила рация: та же гражданка снова звонила и жаловалась на соседа. Мухину лень подниматься второй раз, и он бросил мне небрежно:

— Иди, дай ему в морду. Чисто в воспитательных целях.

Я понял буквально и побрёл наверх — один, в гражданской одежде: форму мне ещё не выдали.

Рыжий, видимо, не запомнил меня и вместо двери попытался задеть ногой уже меня. Я увернулся и с ходу всадил ему правый крюк. Дебошир жёстко приземлился у своей двери. Тут выскочил его отец и заорал:

— Сына убивают!

Я опешил. Напор схлынул мгновенно, и желание добивать исчезло само собой.

Через два дня я сидел в кабинете заместителя прокурора города Кинешмы Черноглазова. Он сильно заикался, и его слова звучали так:

— Если ты та… так начинаешь, то к мо… моей пенсии у… уже из тю… тюрьмы освободишься!

Надо же — как в воду глядел! И ведь сбылось его гневно‑шутливое пророчество…, правда, много лет спустя.

…В очередной раз улыбнулся своим воспоминаниям. Да, пророчество почти сбылось: сейчас я лежал на жёстких нарах — без матраца, без малейших признаков уюта, — и от былой милицейской жизни у меня остались лишь блокнот да ручка. Ну и память, конечно… Двенадцать с лишним лет в органах — не шутка. Черноглазов, кстати, умер задолго до моего увольнения. А ведь мужик был неплохой, с острым чувством юмора. Много позже того случая я снова не сдержался — приложился к кому‑то на улице. За дело, разумеется, но последствия оказались серьёзными: то ли зубы сломал, то ли челюсть. Черноглазов тогда сказал заместителю начальника по оперативной работе Василию Андреевичу Бурлакову:

— В этот раз минимум ящик водки может загладить вину твоего подчинённого.

И пришлось моему руководителю раскошеливаться на «эту проклятую водку» из своего кармана. Правда, пили они её вдвоём с прокурорским работником. Надеюсь, и за моё здоровье тоже…

Мне достался район Второй фабрики — тот самый, где я живу с тех пор, и по сей день. Текстильное предприятие и прилепившийся к нему жилой сектор: рубленые одноэтажные дома да редкие пятиэтажки, построенные на средства мануфактуры. Здесь всё дышало текстилем. Воздух пропитался терпким запахом сырой пряжи и машинного масла — он оседал на одежде, волосах, коже. Жизнь микрорайона вращалась вокруг мануфактуры, как стрелка вокруг циферблата: сменами, гудками, ритмом станков определялись будни и праздники местных жителей. Мои обязанности на бумаге звучали до смешного просто: раскрывать преступления, устанавливать виновных, собирать доказательства. Но за этой обманчивой простотой скрывалась целая вселенная со своими законами. Я должен был знать всех, кто не желал жить по закону, — а для этого обзавестись агентурной сетью. Теми самыми «стукачами», как их именовал народ.

Поначалу я лишь смутно представлял, как это устроено. Постепенно передо мной открывалась механика сыска: в полутёмных подворотнях, за кружкой чая или на случайных прогулках «источники» сообщали о готовящихся делах, о людях, замешанных в тёмных историях. Многие из них сами были преступниками — с ними заключался негласный договор: прошлое прощалось, а взамен ты должен «работать» на оперативников. Я был новичком — ни одного агента в активе. Лишь неопытность да смутное понимание того, что предстоит научиться вербовать помощников, устраивать конспиративные рандеву и разбираться, где правда, а где ложь. Я наблюдал за старшими товарищами, впитывая науку сыска, словно губка.

Деньги на агентурную работу распределял начальник УГРО. Операм оставалось подчиняться правилам этой странной игры: израсходовать положенную сумму любой ценой — иначе финансирование урезали. Однажды на оперативке, в тесном кабинете шефа, Борис Константинович Гладышев — человек, преданный делу до мозга костей, — с привычной невозмутимостью раздавал рубли оперативникам. Кто‑то просил шестьдесят, кто‑то — пятьдесят. Получали без лишних вопросов. Я сидел и терялся в догадках: что за премии, почему мне не предлагают? Зарплата тогда составляла около ста рублей — едва сводил концы с концами. Когда все закончили просить, начальник обвёл взглядом комнату:

— Может, ещё кому надо?

Не выдержав, я выпалил:

— Товарищ майор, а можно и мне рублей тридцать? Зарплата уж очень маленькая…

(На фабрике, к слову, я получал сто семьдесят — но это уже совсем другая история.)

Кабинет взорвался хохотом. Смех, казалось, докатился до соседних улиц. Я сидел, красный от стыда, не понимая, что же такого смешного сказал. Когда мне, наконец, объяснили, на что полагалось тратить эти деньги, стало ещё обиднее.

Но время шло. Я научился вербовать агентуру не хуже опытных сыщиков. Шестидесяти рублей в месяц катастрофически не хватало — а некоторые оперативники, к моему недоумению, умудрялись прибирать часть денег к рукам. Как только они решались на такое? Я же горжусь тем, что ни разу не присвоил, ни рубля. Мои принципы остались незыблемы — даже перед лицом искушения.

…Примерно так же, в полном смущении, обиде и недопонимании, чувствовали себя наши вновь прибывшие сокамерники, когда у них возникал очередной тюремный конфуз перед опытными «сидельцами» и сотрудниками изолятора. О тюремных розыгрышах поведаю чуть позже: без лишней скромности скажу, я на них был искусен до крайности и весьма изобретателен. Все эти шутки строились на обычной людской психологии — вреда физического не приносили, зато однообразную жизнь в изоляторе немного скрашивали. Правда, порой встречались такие находчивые сидельцы, да с хорошим чувством юмора, что любой прикол обращали в свою пользу…

На вверенном мне участке стоял винный магазин под номером сто сорок пять — одноэтажное каменное здание на улице Соревнования, в одном ряду с жилыми домами. У него было два входа. Каждый в разные отделы: продовольственный и винный. В тёплое время года у входа в винный отдел всегда толпились нетрезвые люди. Постоянно происходили драки с поножовщиной, порой со смертельным исходом: кто‑то без очереди полез, кто‑то, не подумав, бросил хамское слово в адрес весьма обидчивого гражданина. В общем, причины для конфликта порой возникали самые нелепые.

Где‑то в мае 1980 года именно здесь произошло умышленное убийство. Неустановленное лицо ударило жертву ножом на глазах у нескольких свидетелей среди бела дня. Причиной послужил внезапно возникший спор на почве неприязненных отношений — так обычно пишут в милицейских протоколах. Потерпевший умер до приезда «Скорой помощи». К несчастью для меня, все очевидцы конфликта оказались ранее судимыми. Милицию они, естественно, не любили, а «стукачей» — тем более. К этой категории такие люди причисляли даже тех, кто просто рассказал правду о случившемся сотрудникам правоохранительных органов.

Для раскрытия убийства из УВД города Иваново направили старшего оперуполномоченного уголовного розыска Юрия Дмитриевича Бушуева. Весьма колоритная личность. Внешне он сильно напоминал Эркюля Пуаро — всемирно известного сыщика, литературного героя произведений Агаты Кристи: невысокий, с маленькими усиками под носом, очень умный, отличный аналитик и мастер делать правильные выводы из хаоса информации. У приезжего опера был пронзительно ироничный взгляд, уравновешенный характер и спокойная речь.

Мы с Мухиным оказались приданы ему в помощь руководством отдела. В наши обязанности входило привозить подозреваемых в отдел — тех, кого наметил Бушуев, — и предварительно опрашивать их. На деле всё выглядело так: мы с Михаилом задерживали очевидца, привозили его в наш кабинет, а старший опер просил всех выйти в коридор, включая меня. Но я успевал заметить, как он засучивает рукава рубашки… Потом из кабинета долго слышались глухие удары и крики подозреваемого. Когда я заходил, тот обычно уже писал явку с повинной — и утверждал, что именно он и есть убийца, а остальные просто стояли рядом.

Хотелось бы чётко обозначить своё отношение к рукоприкладству в кабинетах дознавателей: оно однозначно отрицательное. И это не «рисовка» с моей стороны. Забегая вперёд, отмечу, что, став начальником уголовного розыска, я безжалостно выгонял всякого, кто пытался раскрывать преступления таким способом. «Жертвой» моей принципиальности стал даже близкий друг — неплохой сыщик Женя Малиновский. Однажды, зайдя к нему в кабинет, я увидел человека на полу, которого Евгений ударил ногой. Я сразу отобрал у него удостоверение и отнёс его вместе с рапортом начальнику милиции. Оперативника уволили из органов внутренних дел в течение недели. Многие сыщики меня словесно осуждали за подобную принципиальность…

Однако вернёмся, как говорится, к «нашим баранам»… После того как подозреваемый писал явку с повинной, Мухин вёл его к Бушуеву. Тот повторно проводил опрос, а если находил основания, отправлял человека в изолятор временного содержания (ИВС). При этом он, разумеется, заранее получал у следователя прокуратуры постановление о задержании на 72 часа в качестве подозреваемого. В фильмах обычно показывают, будто следователи лично раскрывают дела, а оперативники беспрекословно выполняют их указания. Но это, мягко говоря, неправда. Следователь редко проявляет активность по «тёмному делу» — пока сыщик не приведёт к нему преступника, уже успевшего признаться во всём. Вот тогда наступает его работа: юридически грамотно оформить то, что уже проделано оперативником.

Вот до чего довела наша с Мухиным активность: в камере по подозрению в убийстве уже сидели трое. Всех «расколол» лично Михаил — и, увы, не без применения физических мер воздействия. При этом каждый из них утверждал, будто нож был в его руках, и именно он — настоящий убийца. Оценив эту странную ситуацию, в наш кабинет вошёл озадаченный Бушуев и с привычной интонацией задал извечный вопрос:

— Ну и что будем делать?

Именно в этот момент я отчётливо понял: опыт работы моего старшего товарища далеко не лучший и уж тем более небезгрешный. Так делать нельзя — ни при каких обстоятельствах. Тем не менее, Юрий Дмитриевич всё‑таки вычислил настоящего убийцу среди троих подозреваемых. Тот показал, где бросил окровавленный нож — на котором, к тому же, оказались отпечатки его пальцев.

…Невольно я стал «примерять» этот метод выколачивания показаний на себя и своих «подельников». А если бы к нам применяли подобные недопустимые методы дознания и следствия? Все ли выдержали бы? Не наговорили бы друг на друга откровенную ложь — такую же, что уже фигурировала в обвинениях каждого? Смогли бы мы выстроить хоть какую‑то защиту, гарантированную Конституцией и другими законами? Как всё‑таки хорошо, что я сам никогда в своей работе не шёл на такие нарушения — и нас не били на допросах. От осознания этого факта на душе стало спокойнее. По большому счёту, даже в карцере отношение со стороны сотрудников оставалось нейтрально‑вежливым. Вот и сейчас со скрипом открылась тяжёлая дверь, и сотрудник изолятора спросил:

— На прогулку идёте?

Нисколько не затягивая с ответом, я отозвался:

— Да, да, конечно.

Прямо тюремная идиллия…

…Буквально вскоре после описанных событий на вверенном участке произошла квартирная кража. Надо заметить, так называемые неочевидные преступления совершались почти каждые три дня. Если по горячим следам их не удавалось раскрыть, они откладывались до лучших времён или до поступления какой‑то конкретной информации от агентуры. Конечно, тяжкие преступления — убийства, изнасилования, разбои — всегда в приоритете. Их раскрытием приходилось заниматься несмотря ни на какую занятость, обычно в составе целой оперативной группы.

Однако вернусь к описанию хищения личного имущества. Неустановленный преступник залез в частный дом на улице Энергетической. Улочка, в принципе, тихая: состоит из одноэтажных рубленых домов в два ряда. По ней ходят куры и гуси, пощипывая траву и издавая характерные звуки; иногда, где‑то залает заскучавшая на цепи дворняга. Редкий раз по улице пройдёт прохожий или проедет машина — в общем, место тихое, сонное. О способе проникновения «домушник» особо не заботился: фомкой сломал навесной замок среди бела дня и оказался внутри. Украл всё, что смог унести, — в основном одежду, в том числе ярко‑малиновый пиджак. Миллионов тогда у людей в матрацах не имелось: все жили ровно бедно. Да и время «малиновых пиджаков» ещё не наступило — такие вещи встречались крайне редко.

Осмотр места происшествия почти ничего не дал, кроме нечёткого отпечатка обуви. Как меня учил старший оперуполномоченный Мухин, розыск я начал с подворного обхода: опрашивал жителей домов, расположенных рядом с хатой потерпевших. В первые два дня полезной информации получить не удалось, и я расширял круг поиска, отходя всё дальше от места преступления. Негласных помощников‑агентов у меня не имелось — приходилось рассчитывать только на своё упорство и… везение. И вдруг оно не подвело: один из жителей, живший примерно в километре от места кражи, рассказал, что к нему в интересующее меня время заходил незнакомый мужчина и предлагал купить малиновый пиджак. Свидетель от покупки отказался, но приметы неизвестного «продавца» дал достаточно подробные: невысокий, коренастый гражданин средних лет, лысоватый, с тюремными наколками на руках. Фоторобот тогда мы делать ещё не умели, но информация для размышления имелась неплохая. «По‑видимому, злоумышленник ранее судим, уже отсидевший срок за подобное преступление, — размышлял я по дороге в родной отдел милиции. — Да и проживает, скорее всего, неподалёку». Этот вывод я сделал, несмотря на знакомое с детства утверждение: «Даже хорёк не ворует, где живёт».

Вскоре нашёл ещё несколько человек, которым незнакомец предлагал купить костюм, и даже того, кто в конце концов приобрёл злополучный пиджак. Обидно, наверное, покупателю в подобной ситуации: при двух понятых у него изымают вещь, за которую он заплатил оговоренную сумму. Ведь денег, потраченных на приобретение заветного лапсердака, никто не вернёт… Оперативные работники в нашем общем кабинете по своей инициативе вели фотоальбом тех, кто попадал в поле их зрения. Фотографий в нём накопилось достаточно много. Я пригласил всех свидетелей к себе в кабинет и показал им снимки без суеты и спешки. Особо опасного рецидивиста Горелова узнали почти все приглашённые.

Радостный, я поспешил в кабинет к следователю Абдулову — очень опытному работнику с хорошим чувством юмора, который расследовал это дело. И… получил выговор за не процессуальное опознание. Получается, какой‑то замкнутый круг: чтобы найти преступника, вынужден показать очевидцам фотографии подозреваемых лиц. Но, сделав это, нельзя проводить официальное опознание — формально оно уже, якобы, произведено. Но… незаконно. Тем не менее, я нашёл Горелова, привёз в свой кабинет и попытался склонить к признанию — «расколоть», на сленге оперативников. Только без физического воздействия, а путём убеждения.

Он спросил меня:

— Ты сколько времени работаешь в сыске?

Видно, почувствовал мой «непрофессионализм» — вежливое обращение, отсутствие угроз и рукоприкладства. А когда узнал, что я работаю опером всего пару месяцев, как‑то даже обиделся, заявив, что на зоне над ним будут смеяться: ведь изобличил его, опытного вора, совсем «зелёный» оперативник. Пришлось буквально просить Абдулова продолжить беседу с Гореловым. Тот согласился, а через час позвонил и обрадовал: вор признался в краже. Как бы то ни было, на меня начальство обратило определённое внимание. Кстати, тот контакт, на который пошёл преступник, объяснялся просто. Оказывается, ранее следователь работал здесь же в отделе начальником уголовного розыска и с незадачливым квартирным вором уже встречался. Друг друга они узнали — вот и поговорили по душам… перед долгой разлукой.

Не выдам государственного секрета, если расскажу о своей первой вербовке в 1980 году — будущего агента под псевдонимом «Петров». Впрочем, настоящие фамилии секретных помощников в моих рассказах всё‑таки будут изменены. Как‑то раз к нам в кабинет пришла молодая, нагловатая женщина и заявила, что её изнасиловали. По её словам, она вместе со знакомыми — ранее судимыми Евгением Потаповым и Дмитрием Голиковым — выпивала спиртное на квартире одного из них, и они над ней надругались. Она добавила, что не стала бы обращаться в милицию, если бы кто‑то один покусился на её честь, но вдвоём — это уже обидно. Насильники, впрочем, и не прятались. Они считали: раз сама пошла с ними, угощалась их водкой, значит, никакого насилия априори быть не может. Однако в Уголовном кодексе на этот счёт имелось мнение иное.

Капитан Мухин знал обоих подозреваемых — вскоре они оказались у нас в кабинете. Кстати, опрос и допрос юридически различаются: дознаватели, к коим относимся и мы, как правило, опрашивают, а не допрашивают. В этот раз Михаил ушёл с Голиковым в другой кабинет, а я остался с Потаповым. Моему старшему товарищу Голиков признался в изнасиловании довольно быстро, а мой подопечный упорно не желал рассказывать о своих похождениях. Вскоре капитан зашёл в кабинет и шепнул мне на ушко:

— Дело в следствие передавать не будем, я решил вербовать насильника.

— А как же потерпевшая? — удивился я.

Мишка ухмыльнулся:

— Я с ней договорюсь.

И тогда в моей голове созрел план по вербовке Потапова. Раз его всё равно придётся выпускать, нужно получить хоть какую‑то выгоду. «С паршивой овцы хоть шерсти клок», — подумалось мне. Евгений считал, что его точно посадят, и уже смирился с этим. Моё предложение о сотрудничестве оказалось для него «светом в конце тоннеля» — почти не раздумывая, он согласился помогать в раскрытии преступлений. Я взял с него соответствующую расписку: мол, обязуюсь обо всём докладывать и сообщать. При этом слегка схитрил, сказав:

— Чтобы соблюсти закон и у нас возникло полное доверие друг к другу, ты всё‑таки должен дать письменное объяснение об изнасиловании.

Он собственноручно написал, по сути, явку с повинной. Теперь его легко можно было отправить на «зону» лет на пять‑шесть. Но и расписку, и его показания я убрал в сейф. Они служили гарантией того, что Евгений Потапов не передумает и продолжит помогать в непростой сыскной работе. «Первый блин», таким образом, вовсе не оказался комом: в дальнейшем немало преступлений я раскрыл с помощью «Петрова». Правда, года через два он всё‑таки «выдохся». Его друзья и близкие знакомые сидели — замечу, не без его помощи, — и он остался один. Стал жаловаться, что в районе на него косо смотрят, и переживал, что я его тоже определю, так сказать, в тюрьму за ненадобностью. В принципе, такова судьба всех информаторов: реально хороший агент — это, как правило, заведомо плохой человек и зачастую преступник.

…Кстати, в СИЗО я прекрасно понимал: единственное место, где можно «отдохнуть» от кого‑то из этих «нехороших людей», — только в одиночном карцере. Здесь ты один (если не считать, конечно, крыс) и, значит, в относительной безопасности от каких‑либо провокаций. В «родной камере» правило простое: «держи ухо востро». Иначе любое неосторожное слово мигом долетит до оперативника — разумеется, в самой причудливой трактовке. А дальше его уже заботливо подошьют к «моему» уголовному делу… Следователю, конечно, нужно юридически грамотно всё оформить. Лучше всего «опасных» сокамерников знать «в лицо», то есть вычислить. Каким образом куратор в следственном изоляторе может пошептаться со своим осведомителем? Либо во время прогулки — тогда осведомитель должен отказаться от неё, придумав достоверную причину, и остаться в камере в гордом одиночестве. Либо когда всех уведут в баню, а он опять же заявит: «В этом году уже мылся и больше не желаю». Правда, есть и третий путь: наушника выводят из «хаты» якобы к адвокату, врачу или следователю…

Через полтора года работы в уголовном розыске у меня уже имелось около пятнадцати «добровольных» помощников — для участка, который я обслуживал, этого более чем достаточно. Благодаря столь обширной сети информаторов я знал обо всём, что творилось «на моей земле» (сленг оперативников) — или почти обо всём… Случалось, воришки договаривались совершить кражу ткани со Второй фабрики, а я уже ждал их у дыры в заборе. Оружие выдавали только на дежурство, машин тоже вечно не хватало. Порой я один вёл «цугом» троих преступников с рулоном краденой ткани к автобусу и в отдел — зрелище не для слабонервных. Сопротивления, правда, никто не пытался оказывать: рассказы о моих рукопашных «подвигах» давно ходили по району.

В 1982 году в городе завелся умелый и ловкий «домушник» — вор, предпочитавший не многоэтажки, а частные дома с навесными замками на дверях. Для него такой замок служил немым сигналом: хозяев нет, можно приступать к делу. Проникал он всегда через окно — аккуратно снимал штапики и вынимал стекло, словно мастер по остеклению. Брал всё подряд: вещи, золото, деньги. И надо признать, нюх на наличность у него был отменный: находил там, где другой и искать бы не стал. Каждый профессиональный домушник имеет свой неповторимый «почерк» — своего рода визитную карточку. Он складывается из четырёх критериев: времени проникновения, способа, предметов посягательства и места сбыта краденого. Человеческая психология проста: получилось раз, другой — значит, получится и в пятый. Будучи уже руководителем розыска, я на основе этих наблюдений разработал схему раскрытия подобных преступлений и поручил её реализацию Кунькину, который занимался квартирными кражами. Увы, он не просто не справился — скомпрометировал саму идею «на корню». Впрочем, я забежал далеко вперёд в своих воспоминаниях: этот неудачный опыт случится много позже описываемых событий…

Чуть выше я коснулся темы преступного нюха на деньги. В связи с этим вспомнился курьёзный случай, не связанный с милицейской работой. Шел 1988 год. Мы с женой отправились в отпуск по путёвке от родной Второй фабрики — в южный Геленджик, в санаторий «Красная Талка». На руках у нас имелась некоторая сумма, за сохранность которой мы, естественно, переживали. Я спрятал деньги «так, чтобы никто не нашёл»: часть — в запасные ботинки под кроватью, другую — за крышку радио на стене. Почему не в одно место? А вдруг злоумышленник найдёт один тайник, решит, что забрал всё, и покинет комнату? Тогда на непредвиденные расходы хоть что‑то останется… Вечером отдыхающих собрали в фойе на инструктаж. Администратор предупредил, что иногда случаются кражи из номеров, а за несданные на хранение деньги администрация ответственности не несёт. И привёл примеры: мол, прячут деньги в ботинки или за крышку радио, а потом приходят — а денег нет…Видел бы кто, как я, не дожидаясь конца инструктажа, взлетел на свой этаж, схватил деньги и последовал совету — сдал их в сейф.

Впрочем, немного отвлёкся от основной темы… Вернёмся к домушнику. На моём участке он вскрыл три дома — и, похоже, это стало его роковой ошибкой. Знал бы он, с каким упорным сыщиком связался! Всего преступник совершил около двадцати подобных краж — почерк везде одинаковый. Чтобы понять логику его действий, мне пришлось изучить не только «свои» случаи, но и те, что произошли на других участках. У нашего начальника розыска Гладышева от этого хитреца буквально болела голова — и днём, и ночью. Однажды вор совершил неосторожный поступок: взял брюки коричневого цвета в полоску и надел их на себя, оставив свои на месте преступления. Теперь мы знали размер его одежды, примерный рост и вес, а ещё — имели вещественное доказательство с его запахом. Зацепка для служебной собаки! Тем временем кражи по городу продолжались…

Однажды летним днём я стоял на автобусной остановке «Фабрика № 1». Погода была нежаркая, приятный ветерок обдувал лицо, и я просто наслаждался минутой покоя. Рядом остановился высокий мужчина средних лет, крепкий на вид. Он поставил сумку в стороне от себя и тоже замер в ожидании автобуса. Два взрослых человека, оба спокойны и неагрессивны. Но вот что бросилось в глаза: брюки незнакомца — один в один как те самые, краденые, по описанию потерпевших! Да и саквояж, как правило, ставят в стороне не простые люди, а те, кто в случае чего готов сказать: «А это не мое».

«Может, это и не вор, — подумал я, — но проверить надо. Тем более в свежих делах появились отпечатки пальцев. Потерял осторожность преступничек от безнаказанности…».

Вдали показался автобус, а план задержания всё не складывался. Я сомневался, что смогу доставить его в отдел без драки в людном месте, а нарушать общественный порядок не хотелось. Вдруг я заметил знакомый «горбатый» «Запорожец» — на таком ездил Миша Мухин, который к тому времени перешёл из розыска в приёмник‑распределитель. Я махнул рукой и крикнул в открытое окно машины:

— Помоги!

Автобус подъехал. Незнакомец взял вещмешок и двинулся к дверям. Я подскочил сзади и тихо произнёс:

— Гражданин, пройдемте с нами.

Он сразу всё понял. Бросив сумку, рванул к ближайшему забору, перемахнул его — я за ним, Мухин — наперерез. Но как я ни старался, дистанция не сокращалась. Наконец незнакомец перепрыгнул последний штакетник — и оказался прямо в Мишкиных объятьях. Я подбежал, попытался схватить беглеца за руку, но тот отшвырнул меня, словно мячик. Ну и бугай — видно, не в спортзал, а в кузницу ходил качаться. Собрались зеваки. Подозреваемый, решив сыграть роль потерпевшего, закричал:

— На меня напали, помогите!

Пришлось и мне пустить в ход тяжёлую артиллерию. Я твёрдо произнёс:

— Мы из милиции, задерживаем вора и убийцу.

Кто ж убийцу выручать станет? Ложь во спасение! Зеваки разошлись, потеряв интерес, а ведь могли и отбить «пленника».

Мы кое‑как дотащили беглеца до маленькой машины, затолкали на заднее сиденье и привезли в отдел. Сумку с остановки тоже подобрали — в ней оказался газовый баллон, который он хотел заправить пропаном. Его собственный, не краденый. Казалось бы, зачем страховаться? Но привычка — вторая натура… В дежурной части я снял с подозреваемого отпечатки пальцев и отнёс их экспертам. Затем в своём кабинете попытался «расколоть» его — вполне законными методами. Полагая, что отпечатки его изобличат, он признался в нескольких кражах — но не во всех, а лишь в тех, где, по его мнению, мог наследить. Взяв письменное объяснение, я передал вора следователю для официального допроса, а сам побежал к экспертам.

Они меня осчастливили: по предварительным данным, отпечатки совпадали с шестью нераскрытыми кражами. Самое смешное, что это были совсем не те преступления, в которых домушник успел признаться. В итоге он забрал в места лишения свободы всё, что совершил в нашем городе. Попутно раскрыли ряд преступлений и в соседнем Заволжске.

…И посыпались награды, отличия… Капитана милиции я получил досрочно — месяцев за десять до необходимой выслуги. В родном отделе нас с Мухиным отметили денежной премией, а затем вызвали в областное УВД за «особой» наградой. На крупном совещании оперативного состава генерал Романов, тогдашний глава УВД, сначала рассыпался в похвалах, дождался бурных аплодисментов — и торжественно вручил мне электрогитару.

— Играть‑то умеешь? — прищурившись, спросил он.

Я бойко ответил:

— Научусь, товарищ генерал!

В тот раз слово своё я так и не сдержал. Купил самоучитель, потратил немало часов на попытки извлечь из инструмента хоть что‑то похожее на музыку. Но, как говаривал отец, мне «медведь на ухо наступил» — видимо, ещё при рождении, этого я не помню… Никакого музыкального слуха — даже для игры на барабане.

…«Зато довольно быстро научился защищаться в суде, с участием присяжных заседателей, — подумал я, невольно улыбнувшись. — Особый слух для этого не нужен». Я лежал на жёсткой деревянной «шконке» в холодном карцере. Пытался заснуть. В этот раз получилось не сразу. Почему-то вспомнился вчерашний процесс. Как ко мне подошла Лариса Трофимова — очень известный в Иванове адвокат. Остановившись у моей «клетки», она неожиданно сделала комплимент:

— Такой квалифицированной защиты подсудимого я ещё не встречала.

Подобная оценка дорогого стоит: адвокаты обычно ревниво относятся к своей репутации и редко хвалят кого‑то в этой сфере, предпочитая скромно умалчивать о себе. Я задумался в своей карцерной клетке: а не даёт ли Господь каждому тот талант, который ему необходим в реальной жизни?...

Между тем моё руководство — Б. К. Гладышев и В. А. Бурлаков — решило, что в районе Второй фабрики преступность уже настолько искоренена, что моё присутствие там больше не требуется. «Отцы‑командиры» задумали перевести меня на более ответственный участок — в микрорайон «Центр». По их словам, я как опытный оперативник просто обязан был улучшить показатели раскрываемости неочевидных правонарушений. Это случилось в 1983 году. Я почти не сопротивлялся. В‑первых, хотелось проверить себя в городских условиях: район Второй фабрики, как ни крути, напоминал деревню. Во‑вторых, я понимал: мой отказ всё равно не примут. За меня уже всё решили.

Огромный неблагополучный район «Центр» включал не только центральную часть города, но и обширные прилегающие территории: район ДХЗ и немаленький микрорайон завода «Электроконтакт». Чтобы изучить весь криминальный и около криминальный контингент, влияющий на статистику преступности, предстояло немало поработать. К тому же имидж «хорошего сыщика» ко многому обязывал. Обо мне время от времени упоминали в областных и местных газетах — и всегда в положительном ключе.

…Я невольно улыбнулся, размышляя о былой славе… Нынешняя «слава», стараниями областных СМИ, приобрела явно отрицательный оттенок. Не зря говорят, что журналисты и представительницы древнейшей профессии во многом схожи. Хоть бы один из этих писак пришёл, выслушал другую сторону — меня и моих друзей, — прежде чем публиковать откровенные гадости со слов милицейских начальников. Но куда там! Им нужна сенсация: бывший начальник уголовного розыска — и вдруг в тюрьме. Одна кинешемская журналистка, Жанна Юрская, после нашего освобождения нашла в себе силы извиниться и опубликовать опровержение к своим прежним статьям. Правда, это случилось лишь после того, как я пригласил её на чашечку кофе и предъявил оправдательный приговор. А писали многие — очерняли силой пера и слова. Впрочем, за окном уже стемнело. Пора было приступить к вечерним молитвам и постараться простить всех «очернителей»…

Однажды, весной 1983 года, поздно вечером три молоденькие продавщицы из магазина № 45, что стоял неподалёку от отдела милиции, решили пройтись пешком — развеяться, поболтать по дороге домой. Все они жили в районе АЗЛК и шли по улице Правды — широкой, хорошо освещённой уличными фонарями. За разговором девушки не обращали внимания на шум проезжающих машин… А сзади, на довольно большой скорости, мчался «Москвич‑412». Водителя что‑то отвлекло — и он зацепил одну из девушек, проволок её по асфальту около восьмидесяти метров. Увидев в зеркале заднего вида неподвижное тело, он скрылся с места преступления. Медики «Скорой помощи» спасти потерпевшую не успели. К их приезду она уже скончалась.

Свидетельницы — подруги погибшей — в шоковом состоянии не запомнили ни номера, ни даже марки машины. Только цвет: серый. Вокруг происшествия поднялся закономерный шум — и в местных СМИ, и среди горожан. Раскрытие дела взяли на контроль и в Ивановском УВД, и в кинешемском горкоме партии. А это уже серьезно. Меня вызвал к себе заместитель начальника городского отдела по оперативной работе Василий Андреевич Бурлаков. В молодости он сам был оперативником — и, по словам коллег, очень хорошим. Долгое время исполнял обязанности начальника уголовного розыска, знал о борьбе с преступностью всё, что только можно.

Бурлаков никогда не повышал голоса на подчинённых. Напротив: когда ему что‑то не нравилось, он начинал говорить тише, почти шёпотом. В отделе все знали: если Василий Андреевич заговорил глухим голосом — лучше не спорить и постараться уйти «с глаз долой». При этом его уважали все без исключения — и, надо признать, заслуженно. Он предложил мне возглавить группу по раскрытию резонансного преступления. Я только что перешёл на новый участок — «Центр», где накопилось немало нераскрытых дел. Нужно было приобретать агентуру, изучать район, людей… Я поделился своими колебаниями с уважаемым начальником.

Зам. начальника милиции заметно снизил громкость голоса:

— Ты, наверное, меня не понял. Это не просьба, а приказ. Возьми в группу столько сотрудников, сколько считаешь нужным, и кого считаешь нужным. Но преступника найди!

Я все еще попытался возразить: улица Правды — не мой участок, там свои оперативники отвечают за обстановку. Почти шёпотом заместитель начальника милиции произнёс:

— Через час доложишь мне, кто тебе нужен в группу. Придёшь с предварительным планом по раскрытию дела. Всё, можешь идти.

Спорить дальше было бессмысленно. Я знал: никто и никогда не заходил так далеко в беседе с Василием Андреевичем. Никто даже представить не мог, что в подобном случае может произойти.

Подумав, я набросал план раскрытия уголовного дела, выбрал в помощь трёх оперативников с разных участков и трёх участковых инспекторов. Сразу же явился к Бурлакову. Он пригласил всех указанных мной сотрудников к себе в кабинет и объявил, что они поступают в моё полное распоряжение на время работы по делу. Ребята не пришли в восторг, но возражать никто не осмелился.

И началась упорная работа моей оперативной группы. Опросили жителей района улицы Правды, делая упор на молодёжь, которая могла гулять там вечером. Результат — нулевой. По всем автосервисам провели тщательные проверки: искали следы ремонта машины, которая нас интересовала. Ремонтники знали о происшествии — оно обсуждалось на каждом углу, — и с радостью бы помогли, да нечем.

Без особой надежды я дал объявление в местные газеты с просьбой к возможным свидетелям поделиться любой информацией. И это неожиданно сработало. Чета Петровых в день ДТП шла из гаражного кооператива рядом с заводом «Автоагрегат». Вдруг впереди они заметили серый «Москвич‑412», направлявшийся, очевидно, в тот же кооператив. При их приближении машина остановилась, из салона выскочили мужчина и женщина — и явно старались закрыть регистрационные номера своими телами. Это уже не ниточка — канат, стопроцентная зацепка. Мы нашли план гаражного кооператива с данными всех владельцев боксов — всего их оказалось сто девяносто девять. Я распределил подчинённых на проверку каждого. В одном из гаражей должен был стоять слегка повреждённый серый «Москвич».

Оперативники порой обнаруживали любопытное. Например, один зашёл в бокс — а там гора запчастей от «Москвича». Разбираясь, выявлял ещё одно латентное преступление — хищение с завода «Автоагрегат». Но главная задача была другой, поэтому воришкам предлагали помочь в розыске нужного нам седана. В противном случае — отвечать по закону. Забегая вперёд, скажу: иногда такие «внеплановые» агенты оказывались настолько полезными, что сотрудничество с ними продолжалось годами. Мы искали злополучный «Москвич» без выходных — даже майские праздники ушли на поиски. Наконец, осталось проверить около десятка гаражей и их владельцев. В этот момент из областного УВД приехала группа оперативников во главе с Валерием Пироговым — мы были знакомы, он и раньше помогал в Кинешме.

В принципе нашей работе они не мешали, и вскоре непроверенным остался всего один бокс и его владелец, которого никак не могли найти. По изначальному списку его разработку я поручал Николаю Рогозину, оперуполномоченному кинешемского розыска. Все члены группы, включая Николая, убеждали меня прекратить проверку этой версии — мол, не может быть, чтобы в последнем гараже оказалось то, что мы так долго искали. По теории вероятности — процент нулевой. Я упёрся:

— Нет, будем использовать даже последний шанс.

Рогозину безапелляционно приказал:

— Хоть спи возле его квартиры, но найди, доставь ко мне этого гражданина, осмотри его машину на предмет повреждений.

Наконец, Николай позвонил:

— Нашёл. Это главный механик молокозавода. Он уже признался в наезде на улице Правды. Машина имеет характерные повреждения, на бампере — следы красной жидкости, похожей на кровь.

Вот он — момент истины, ради которого мы больше двух недель трудились с утра до вечера! Когда преступника привезли в отдел, представители областного УВД буквально вырвали его из рук Николая и стали допрашивать сами. Это обычная их «методика помощи»: потом доложить руководству — «мы его раскололи, мы главные в раскрытии резонансного преступления. И если бы не мы…».

Выяснилось, что в тот вечер в машине ехала вся семья: за рулём — хозяин, рядом — жена, сзади — дочь‑подросток Лена. После ДТП девочка сильно переживала. В школе дети обсуждали происшествие, возмущались, что виновники скрылись и не оказали помощи. Лена просила отца пойти в милицию и признаться. Тот всё не решался — понимал, что впереди тюрьма и приличный срок. Но от судьбы не уйдёшь… Из УВД пришёл приказ о поощрении нескольких сотрудников за раскрытие неочевидного правонарушения. Надо ли говорить, что в первых строках красовались фамилии четверых «помощников» из областного УВД, а в конце списка — я и Николай Рогозин? И всё. Больше никого.

Правда, возмущённое такой несправедливостью руководство нашего отдела издало свой приказ — и премировало всех членов моей опергруппы.

…Снова невольно улыбнулся в душе, подумав: «А в уголовном деле, по которому я так „весело провожу время“ в подвале изолятора, на первое место претендовать никто не будет — его явно приготовили персонально для меня…». Загремели запоры — сотрудники СИЗО приглашают на часовую прогулку. В моём случае это одно из немногих удовольствий: подышать свежим воздухом, полюбоваться небом через решётку, немного потренироваться, если будут силы, или просто походить неспешно по кругу, поразмышлять о несправедливостях и превратностях судьбы…

Довольно часто приходилось работать по убийствам — и редко они оставались нераскрытыми, словно кто‑то свыше направлял наш поиск в нужном русле. Может, душа убиенного жаждала мести? Или Сам Господь нашими руками хотел покарать душегубов? За шесть лет во главе розыска «тёмным» осталось всего одно такое дело — для нашего волжского города показатель весьма недурной. Об этом сложном случае расскажу позже: он связан с моим будущим переходом из уголовного розыска в ОБХСС. Кстати, для сравнения: мой преемник в первый год работы допустил три нераскрытых убийства…

Следующий памятный случай произошёл в 1983 году. Я тогда был старшим оперуполномоченным по району «Центр» и нёс суточное дежурство при дежурной части. Ответственный по отделу направил меня проверить какой‑то телефонный вызов из района «Электроконтакта» — совершенно рядовой, даже не помню, по какому поводу. Возвращаясь в отдел, наш милицейский «Уазик» проезжал мимо проходной завода. Вдруг незнакомый мужчина махнул рукой, пытаясь нас остановить. Проходная освещалась хорошо — не заметить человека даже ночью было невозможно. Он выглядел вполне прилично: плащ не застёгнут, под ним — костюм и галстук, одет по погоде. Время — около одиннадцати вечера. На улице — «золотая осень», уже прохладно.

Мы притормозили.

— Что вы хотите от нас? — спросил я.

— Я инженер, приехал на завод «Электроконтакт» в командировку, — вежливо ответил он. — И вот не знаю, как проехать к гостинице, название которой, к тому же, забыл.

— Вы помните, где она находится? — уточнил я.

Командировочный задумался:

— Да, на берегу Волги.

— Так, наверное, это «Центральная». Мы едем в отдел — можем вас подвезти, — предложил я с улыбкой.

Мужчина сел в машину, и нас сразу окутал аромат хорошего коньяка. Почувствовав нашу реакцию, он поспешил оправдаться:

— Да мы с главным инженером после работы выпили немного у него в кабинете…

Через пятнадцать минут «Уазик» подъехал прямо к гостинице «Центральная». Инженер, пробормотав дежурное «спасибо», вышел — и тут же растерянно огляделся: это оказалась не та гостиница. Мы же, довольные тем, что помогли человеку, с чувством выполненного долга направились в родной отдел милиции.

У самого входа стояли два молодых дагестанца и о чём‑то горячо спорили.

— Гости с Кавказа, городской отдел — не то место, где можно ругаться, — строго сказал я. — Найдите другое место для выяснения отношений.

Видя перед собой капитана милиции, они извинились и направились как раз в сторону, где мы высадили командировочного. Я доложил дежурному офицеру о поездке и ушёл в кабинет. Пока заявок не поступало, дремал прямо на стульях, соорудив из них подобие кровати и укутавшись в милицейскую шинель.

Разбудил звонок:

— Срочно на выезд. Труп.

Дежурные в таких ситуациях всегда лаконичны: ни слова лишнего, только суть.

Ехать пришлось недалеко. Возле гостиницы «Центральная» лежал мужчина лет сорока — сорока пяти, без признаков жизни. На теле — несколько ножевых ран, следы крови. Время — около двух ночи. Я попросил дежурного по рации прислать оперативную группу в полном составе. Машина уехала, я остался один на один с трупом. Обыскал карманы в надежде найти документы — пусто. Приглядевшись внимательнее, неожиданно узнал инженера, которого мы «так удачно» подвезли. Брюки у него оказались полуспущены, задняя часть тела оголена. У меня появилось мерзкое предположение о причине убийства — и, увы, оно подтвердилось…

Вскоре приехала оперативно‑следственная группа. В неё входил даже прокурор города Мерзолин — человек, никогда не скрывавший своей неприязни к милиции. Кроме него — дежурный следователь прокуратуры Николай Горшков, заместитель начальника кинешемской милиции Бурлаков и оперативник Игорь Веселов. С последним мы вместе «обслуживали» этот участок. Игорь был куда опытнее: дольше работал и в розыске, и в группе микрорайона «Центр». В то время на центральном рынке становилось всё больше «лиц кавказской национальности», и мы полагали, что подобные преступления совершались именно ими. Сейчас, когда у меня немало друзей с Кавказа, я так плохо о них уже не думаю. Просто первыми иммигрируют, как правило, не лучшие представители своего народа.

Возле трупа образовалось стихийное межведомственное совещание. Игорь Веселов предположил:

— Знаю квартиру неподалёку, там живут дагестанцы. Может, они имеют отношение к убийству?

Других версий не имелось, и вся группа направилась по указанному адресу. Дверь оказалась не заперта. На полу спали четверо с характерным «кавказским загаром», ещё двое почивали на кроватях. На стульях висели их пиджаки и куртки. Я подумал, что гостям уступили лучшие места, и на глазах прокурора залез в карман куртки, висевшей рядом с кроватью. Достал… паспорт потерпевшего со следами крови! Передал его Бурлакову и проверил другую одежду. Кто‑то из спящих на полу проснулся и молча уставился на нас. Василий Андреевич сделал ему знак молчать. Те, кто лежал на кроватях, никак не реагировали — мирно спали.

Из куртки, которую я снял со стула, выпал нож типа финки и воткнулся лезвием в деревянный пол, издав характерный звук. Его обладатель мгновенно проснулся. Он попытался схватить финку первым, но я его опередил. Нож передал Бурлакову, выхватил пистолет Макарова, передёрнул затвор и направил в голову предполагаемого убийцы:

— Дёрнешься — убью!

Обоих дагестанцев в наручниках повели к милицейской машине. Я их узнал — те самые, что спорили у отдела. Сколько совпадений в один вечер привели к трагедии… Командировочный оказался прописан в гостинице «Кинешма», напротив здания милиции. Если бы мы привезли его туда, он остался бы жив. Впрочем, могли и вовсе не подвозить — милицейская машина не такси…

Меры предосторожности оказались не напрасными: задержанный оказался мастером спорта СССР по борьбе, второй — мастером спорта по боксу. В отделе, подводя борца к камере, я держал оружие в руке. Он попросил снять наручники — требование вполне правомерное. Но при этом угрожал разорвать «браслеты», если я не выполню просьбу. Мне захотелось доказать, что это невозможно. Однако ошибся: дагестанец разорвал наручники, как верёвку. Пистолет, направленный в его голову, мгновенно охладил пыл строптивого борца — он вошёл в камеру с остатками наручников на руках. Да, иногда встречаются силачи…

Допрашивать убийц простым операм не позволили. Этим занимались наши руководители — Бурлаков и Гладышев. Боксёр быстро признал вину: его друг хотел изнасиловать убитого, тот сопротивлялся — и борец в гневе его зарезал. Извращенец же не только не признавался, но и грубо оскорблял начальников. Бурлаков нашёл меня и попросил, как он выразился, «немного проучить любителя мужского тела». Василий Андреевич знал о моей физической форме и о принципах не применять рукоприкладство на допросах. Но обратился именно ко мне. Что делать? Немного поборовшись с принципами, я согласился — с условием обеспечить отдельный кабинет и отсутствие свидетелей.

Так я впервые стал хозяином, правда, временным апартаментов начальника уголовного розыска. Конвой привёл борца. Я не разрешил конвоирам остаться и попросил выйти в коридор. На преступнике красовались новые наручники, руки закованы спереди. Он спокойно сидел напротив меня. Я демонстративно запер кабинет и сказал, что буду учить его хорошим манерам. Попросил встать. Он выполнил, но легко отбил серию моих ударов в живот и приподнял меня над полом за ремень. Во мне тогда было не меньше девяноста пяти килограмм…

— Ещё один удар, — сказал он, — и я сделаю тебе «огнетушитель».

Я не занимался борьбой и сленга не знал, но сразу понял: это когда головой в пол, а ноги кверху. Такая перспектива не радовала, и я миролюбиво попросил отпустить меня «на землю». Он выполнил.

После «душевной беседы» я предложил пригласить начальство, чтобы борец извинился. Тот согласился. При этом сделал это церемонно, как принято у культурных людей. Руководители остались довольны. Однако оба были убеждены, что я добился «культуры» обращения сильным ударом. Разочаровывать их я, естественно, не стал. А вот признаваться в злодеянии убийца не спешил. И вновь от моего начальника последовало деликатное поручение. Мол, прокатись до кинешемского СИЗО и договорись с местными операми о помещении его в «хату», где бы «поправили» его ориентацию. Оперативники знали меня, просьбу обещали выполнить без условий.

Дней через десять коллеги из следственного изолятора позвонили и попросили срочно их навестить. Я доложил Гладышеву, и тот сразу же отправил меня за новостями. Оказалось, восемь сокамерников пытались вместе унизить дагестанца, но… оказались «опущенными» мощным борцом. Он использовал их каждый день по одному, как в гареме, а они молчали из страха позора. В итоге избежать огласки не удалось. Со слов оперативников, такого в учреждении ещё не было. Может быть, с борцом разобрались на «зоне» по тюремным понятиям, однако мне это неизвестно. В заключение криминальной истории скажу: убийцы получили по десять лет лишения свободы. По сегодняшним меркам не так уж и много…

А недели через две после описанного происшествия ко мне приехала жена убитого — узнать подробности гибели мужа. Стройная, достаточно высокая и красивая женщина лет сорока с небольшим. На ней — простенький плащ тёмного цвета, голова покрыта чёрным платком. В глазах — такая бездна горя, что у меня внутри всё сжалось. Я подробно рассказал о трагических совпадениях того дня, упустив, впрочем, мотив преступления. Покаялся перед ней, признался, что, сам того не желая, стал косвенным виновником гибели её супруга. Она слушала, не перебивая, и тихо плакала — без всхлипов, без истерики, просто слёзы катились по щекам одна за другой. Когда я закончил своё невесёлое повествование, она коротко попрощалась и вышла. На душе после её визита стало как-то нехорошо. Хотя, вроде бы, я перед ней ни в чём не виноват… Но чувство вины, пусть и иррациональное, засело где‑то глубоко — как заноза, которую не вытащить.

…На момент описания этого эпизода я уже считал СИЗО почти своим домом, знал досконально все порядки. Но вот о так называемых «пресс‑хатах» мне ничего не было известно. Думал, что в Ивановском следственном изоляторе их просто нет. Людей нетрадиционной сексуальной ориентации содержали в отдельных камерах — номера этих камер знали все сидельцы. Чтобы кого‑то насильно к ним подсадили — не слышал ни разу. Впрочем, если «первохода» (лицо, впервые попавшее под следствие — прим. автора) поместить в камеру к неоднократно судимым, то она ему покажется самой настоящей «пресс‑хатой». Из‑за специфических шуток и розыгрышей. Строгого соблюдения «понятий». Но физическое насилие, в принципе, не практикуется — по крайней мере, «официально».

…Кстати, богатыри встречались мне и среди русских. Однажды, уже, будучи начальником уголовного розыска, я дежурил в отделе сутки — то есть исполнял обязанности начальника милиции до его прихода. Стояла зима — морозная и снежная. Решив проверить обстановку на улицах, я сел в милицейский «Уазик». По рации дежурный сообщил: в районе «Электроконтакта» какой‑то нетрезвый хулиган ломится в проходную небольшого предприятия. Чтобы не привлекать дополнительных сил, я приказал водителю ехать по адресу. Название предприятия не запомнил — да это и не важно. Высокий забор, небольшая площадь, проходная… К моменту нашего приезда мужичок небольшого роста, но крепкий, застрял в сугробе рядом с будкой охранников и никак не мог выбраться. Мы помогли ему в стремлении к свободе — и тут же лишили её, усадив в милицейскую машину. Повезли в отдел для составления протокола о мелком хулиганстве: нечего «ломиться» куда ни попадя без спросу.

Когда все формальности оказались закончены, мужичок пришёл в себя и, сообразив, что я здесь главный, обратился с просьбой отпустить его домой. Протокол уже был зарегистрирован в журнале. Я в шутку бросил:

— Если сможешь выйти через окно — иди.

Следует отметить, что на окнах стояли крепкие металлические решётки. На них-то я и рассчитывал. Нарушитель открыл раму, переспросил:

— Можно?

Улыбаясь во весь рот, я ответил:

— Валяй.

Все, кто находился в дежурной части, с любопытством наблюдали за происходящим. А мужичок легко разорвал сварку руками, проделал лазейку и преспокойно вышел через окно. Присутствующие оторопели. Наконец дежурный выдавил из себя:

— Ты отпустил — ты и отвечай перед руководством.

Пришлось спать не дома, а в своём кабинете, дожидаясь начальника милиции и неизбежного нагоняя. В девятом часу утра пришёл босс — Владимир Леонидович Каминский. Высокий, представительный, крепкий, в меру строгий человек. Он начал рассматривать протоколы, приглашая на рассмотрение и самих виновников, которые ждали в камерах ИВС.

Когда очередь дошла до нарушителя, ушедшего через окно, Владимир Леонидович посмотрел на дежурного. Тот кивнул на сломанную решётку и сказал, что всё объяснит начальник уголовного розыска. Каминский по телефону пригласил меня в дежурную часть, и я честно доложил, что произошло прошлой ночью. Смеялись все, но выговор получил, только я… Подполковник Каминский уважал тех, кто реально работал, кто «на короткой ноге» со спортом. И сам любил поиграть в баскетбол и волейбол. Несмотря на то, что с первых дней знакомства у нас с ним сложились хорошие рабочие отношения, никакого панибратства он не допускал. Отдел при нём работал надёжно и эффективно.

…Вот и я, как тот силач у зарешёченного окна, пытаюсь вырваться — только не из камеры, а из собственных оков. Ему понадобилась грубая сила, чтобы сломать сварку; мне же, увы, не помогут ни бицепсы, ни кулаки. Чтобы разорвать эти цепи, опутавшие душу и тело, нужны вещи куда более редкие: спокойствие — чтобы не метаться, логика — чтобы не заблудиться, и знание законов — чтобы не наделать глупостей. В любой ситуации всегда можно увидеть плюсы и минусы. С одной стороны, одному в четырёх стенах одиноко и неуютно. С другой — никто не мешает думать, ничто не отвлекает. Мозг человеческий устроен так, что постоянно о чём‑то размышляет, но обычно о мелочах, суете, ежеминутном. А когда сидишь в одиночке, начинаешь осмысливать своё положение, жизнь вообще и то, что привело сюда. И главное — как выйти отсюда. Иногда находишь такие связующие звенья разных событий, на которые в обычной жизни и внимания бы не обратил. Да и не вспомнил бы я никогда на воле всё то, что сейчас описываю в своём блокноте…

Однако я вновь по привычке забежал вперёд — пора вернуться ко времени моего назначения на начальствующую должность. Как-то незаметно и очень интересно пролетели четыре года. Я ощущал себя «на своём месте»: уже знал все тонкости оперативной работы, умел применять их на практике и никуда не собирался уходить. Но неожиданно случилась беда… Отмечали день рождения Сергея Баринова прямо в отделе, в одном из кабинетов. Сергей в розыске не работал — занимался шифровкой и расшифровкой входящей и исходящей информации. Прежде чем продолжить, расскажу короткую, довольно смешную историю, связанную с этим человеком.

Его небольшой кабинет находился рядом с комнатой заседаний, где каждое утро проходили оперативные совещания всего офицерского состава. Почти каждый, проходя мимо «логова» шифровщика, считал своим долгом — а точнее, просто из озорства — позвонить ему в дверь. Она всегда была заперта: гостей Сергей к себе не пускал. Справа от двери, на высоте головы человека среднего роста, находилась кнопка вызова — какой-то металлический, еле заметный крючочек. Шутки товарищей надоели Серёге, и он… подключил к звонку ручной генератор. Как только офицеры шли на оперативку, «изобретатель» начинал крутить свой аппарат — и «шутников» при нажатии кнопки бил электроток. Увидев, что впереди меня несколько человек быстро отдёрнули руку от опасной кнопки, я сразу всё понял. Но от намерения «похулиганить» не отказался — и стал звонить Сергею пластмассовым брелоком от ключей.

При этом слышал, как яростно шумит крутящийся генератор, но руки от звонка не убирал. Услышав быстрые шаги внутри кабинета, я ещё быстрее скрылся в актовом зале совещаний. Так Баринов и не узнал, кто избежал удара током. Надо отметить, что Сергей дружил со многими сыщиками и был полноценным членом коллектива. Поэтому в день его рождения оперативники от алкоголя не отказались и выпили предостаточно. Однако, как обычно, оказалось мало — решили идти в ресторан «Волжские зори», чтобы «продолжить банкет». Когда наша нетрезвая компания шла по площади Революции, Женя Малиновский увидел автобус первого маршрута и с криком «Я домой!» побежал к нему. Я «на автомате» — за ним: мы дружили и жили в соседних домах. В дальнейшем оказалось, что наше «бегство» уберегло нас от крупных неприятностей.

А коллеги, изрядно добавив алкоголя в ресторане, увидели, как сотрудники медицинского вытрезвителя пытаются загрузить в машину пьяных дам, а их мужья активно этому противодействуют. Ну как не помочь «своим»? Сыщики ввязались в потасовку — и в итоге кто‑то сломал челюсть секретарю партийной организации СМУ‑15! Это уже ЧП областного масштаба… Прокуратура возбудила уголовное дело: оперативники Панкратов и Карлышев оказались в СИЗО. Все остальные, включая меня с Малиновским, едва ли не каждый день ходили на допросы. Итог оказался печален: арестованные получили по пять лет реального лишения свободы. Заместителя начальника по оперативной работе Бурлакова, начальника уголовного розыска Гладышева и его заместителя Скоморохова с понижением перевели на другие должности — правда, в пределах нашего же отдела милиции.

… У каждого человека свой «маятник судьбы»: то возносит на вершину, то швыряет в пропасть, а порой просто качает из стороны в сторону, будто напоминая: не обольщайся, ты всего лишь пешка в большой игре. И чем дольше я размышлял над этой несправедливостью, тем чаще в памяти всплывали другие, ещё более жестокие повороты судьбы. Самая страшная история произошла с Андреем Карлышевым — правда, много позже описываемых событий, где‑то в 2010 году. Его убили и… съели бомжи. Мозг отказывается воспринимать подобное: двадцать первый век на дворе, города освещены неоном, люди носят в кармане мини‑компьютеры, а где‑то рядом, в тени цивилизованного мира, разыгрываются сцены, достойные древних легенд о людоедах. Не такие уж безобидные, оказывается, бывают люди без определённого места жительства. В наше время — и съели! Звучит как абсурд, как дурной анекдот, но, увы, это чистая правда.

Я вспомнил, как в начале службы в розыске мы с Андреем обсуждали, что самое страшное в нашей работе — это привыкание к жестокости. «Перегоришь, если будешь каждый труп принимать близко к сердцу», — говорил он тогда. А теперь его самого не стало — и не от пули рецидивиста, не в перестрелке, а вот так, нелепо и чудовищно, в самом сердце города, среди огней и витрин. И от этого становится ещё страшнее: реальность порой превосходит самые мрачные фантазии. Эта история словно поставила точку в моих карцерных размышлениях о справедливости и судьбе. Если такое возможно — значит, мир куда более хрупок, чем, кажется. И никакие звания, заслуги или опыт не дают страховки от внезапного удара из темноты…

Руководитель городского отдела Михаил Николаевич Солдатенков по ситуации с дракой отделался строгим выговором. А меня вскоре пригласил к себе в кабинет и предложил освободившуюся должность начальника уголовного розыска. Я отказался, объяснив, что мой стаж работы в розыске меньше, чем у большинства оперативников, — и они вряд ли будут воспринимать меня как командира. Вроде бы он со мной согласился… Но в его взгляде промелькнуло что‑то такое — то ли недоумение, то ли лёгкая насмешка, — будто он подумал: «Ну‑ну, скромность украшает, но не всегда помогает карьере».