Kitabı oxu: «Смысл жизни по-русски»

Опыт выживания и цветения в системе «Авось»

ОТ АВТОРА (Вместо дисклеймера: для кого и зачем)

Предупреждение.

Если вы держите в руках эту книгу в поисках точного рецепта счастья, немедленно закройте её и обменяйте в магазине на кулинарную энциклопедию. Там хотя бы пропорции указаны в граммах. Здесь пропорций нет. Здесь всё на глаз, на нюх, на «показалось», на «а дай-ка я ещё сто грамм налью, и мысль пойдёт».

Я написал её потому, что больше не мог молчать. Потому что тридцать три года я жил с ощущением, что настоящая жизнь — она где-то там, у умных людей, в аккуратных странах с велосипедными дорожками и отлаженной системой вывоза мусора. А тут — у нас — сплошное «авось», дурацкие поговорки и разговоры про высокое под запотевшей рюмкой.

Но однажды я ехал в плацкартном вагоне поезда «Москва — Воркута». Напротив меня сидел мужик неопределённого возраста, в трениках и с лицом античного философа, уставшего от вечности. Он пил чай из гранёного стакана в жестяном подстаканнике, смотрел в чёрное, лишённое намёка на цивилизацию окно и вдруг сказал, ни к кому не обращаясь: «А ведь жизнь-то... полосатая, как матрас».

И я понял: вот оно. Вся наша философия. Не Кант, не Гегель, а мужик в поезде. Полосатая, как матрас. И смех, и грех.

Для кого эта книга?

Для тех, кто хоть раз в жизни пытался разогнуть гвоздь, потому что «жалко выбрасывать».

Для тех, кто на вопрос «Ну как ты?» отвечает не «Нормально», а выдаёт трёхчасовую сагу о судьбах мира, а потом плачет от песни, случайно услышанной в маршрутке.

Для иностранцев, изучающих русский язык и впавших в ступор от фразы «да нет, наверное».

Для тех, кто чувствует необъяснимую радость, найдя в лесу одинокий подосиновик, хотя в магазине через дорогу продаются отборные шампиньоны.

И для тех, кто считает, что самое уютное место на земле — это кухня, когда за окном дождь, а на плите что-то булькает.

Эта книга — не ответ. Это — длинный, обстоятельный разговор по душам, после которого станет чуть понятнее, почему мы такие, какие есть, и почему, чёрт возьми, это прекрасно.

Автор, имя которого вы всё равно забудете, но запомните, что он, кажется, «свой».

Часть I. АВОСЬ И НЕБОСЬ (Онтология неопределенности)

Глава 1. Кривая вывезет

Есть у нас одно слово, которое приводит в ужас западных менеджеров и в экстаз — лингвистов. Это слово — «прорвёмся».

Оно не имеет точного перевода. Это не «we will break through», не «we'll manage» и уж тем более не «we have a plan». Это особое состояние духа, когда план есть, но он настолько приблизителен, что напоминает карту мира, нарисованную на салфетке в придорожном кафе под Челябинском.

Я вспоминаю своего соседа дядю Толю. Той самой зимой, когда ударили морозы под минус тридцать пять, у него замёрзла вода в трубах. Он вышел на улицу в домашних тапочках, с паяльной лампой в одной руке и бутылкой «Столичной» в другой. Я смотрел в окно и ждал либо взрыва, либо чуда. Через сорок минут из крана полилась вода.

— Толь, как?!

— А, — махнул он рукой, — прорвёмся. Главное — начать, а там кривая вывезет.

«Кривая вывезет» — это сестра-близнец «прорвёмся». Это древнее языческое заклинание, в котором живёт вера в то, что мироздание в последний момент подставит плечо. И ведь подставляет! Сколько стартапов запущено на коленке в гараже, сколько космических кораблей долетели до орбиты на честном слове и синей изоленте, сколько диссертаций защищено в ночь перед сдачей — не счесть.

Западный мир построен на аксиоме: «Хорошо спланировано — наполовину сделано». Наша аксиома звучит иначе: «Глаза боятся, а руки делают, даже если голова не понимает, что именно они делают».

И в этом есть своя, особая мудрость. План — это прекрасно. Но план — это тюрьма для духа, если следовать ему слишком буквально. Жизнь — штука полосатая, как тот самый матрас. Она постоянно подкидывает сюрпризы. И там, где немец или японец впадает в ступор от нарушения регламента, русский человек вздыхает, заваривает чай покрепче и начинает импровизировать.

Вспомните Кулибина. Его часы с крошечным театром внутри — это же не инженерный расчёт, это поэма в металле. Вспомните Циолковского, который выводил формулы космических полётов в калужской глуши, будучи простым учителем. Это всё оно — русское «авось», помноженное на гениальность.

Но есть и обратная сторона медали. «Авось» бывает разрушительным. Когда вместо того, чтобы починить текущую крышу в мае, мы говорим «авось дождей не будет», а в октябре сидим с тазиками посреди комнаты и материм небесную канцелярию.

Так где же грань?

Грань, друзья мои, проходит там, где кончается ответственность перед другими и начинается личная удаль. «Прорвёмся» — это когда рискуешь своей шкурой. «Авоська» — это когда надеешься на чудо, но и сам не плошаешь.

Помните, как у классика: «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся». Но нам дано другое — удивительное умение вставать с колен, отряхиваться и идти дальше, даже когда все карты биты, а козыри ушли к соседу.

В этом и есть первый кирпичик фундамента под названием «Смысл жизни по-русски». Он замешан не на бетоне уверенности, а на зыбком, но вязком растворе надежды. Надежды на то, что кривая — вывезет. И ведь вывозит же, зараза. Почти всегда вывозит.

Глава 2. Простор как форма пустоты

Вы когда-нибудь замечали, что делает русский человек, впервые попав в маленькую, уютную, идеально обустроенную европейскую деревушку? Первые полчаса он восхищается: «Ах, какие домики, ах, какая чистота, ах, какие цветочки на балконах!»

А потом он выходит на окраину этой деревушки, смотрит на поле, которое кончается через триста метров аккуратным лесочком, и его взгляд тускнеет.

— Чего-то не хватает, — говорит он, закуривая.

— Чего? — спрашивает попутчик.

— Сам не пойму... Душе развернуться негде.

Вот оно. Ключевое слово. Развернуться.

Русская душа сформирована пространством. Не временем, как на Западе, где всё расписано по минутам и передаётся по наследству, а именно пространством. Бескрайним, диким, равнодушным к человеку простором. Когда ты едешь по трассе М-8 и два часа слева от тебя — поле, справа — поле, впереди — небо, а сзади — пыль, в тебе что-то меняется на химическом уровне.

Этот простор — он не просто география. Это онтологическая категория. Это пустота, которая требует заполнения. Но заполнить её нельзя. Можно только принять и раствориться в ней.

Отсюда, кстати, наша любовь к застольям на открытом воздухе. Шашлыки на природе — это ведь не про еду. Еда там часто так себе: мясо подгорело, хлеб намок, помидоры помялись в пакете. Шашлыки — это ритуал попытки обжить бесконечность. Мы ставим мангал посреди поля, вешаем на берёзу мятую клеёнку и говорим: «Вот здесь — мы. Вот наш дом. На ближайшие три часа».

И простор на время съёживается до размеров застолья. Он становится уютным.