Kitabı oxu: «О годах в дипломатии с долей сарказма»

© Ваниев В.Е., 2020

© ООО «Издательство Родина», 2020

* * *

Предисловие

Друзьям, коллегам по работе

Прочитав первое издание моих воспоминаний, друзья и коллеги (которым, собственно, я их и посвятил) высказали ряд вопросов и замечаний, на которые я в пределах дозволенного постарался ответить в исправленной и дополненной версии книги. Большинство из вопросов сводилось к отсутствию разъяснений, что же все-таки произошло в Черногории и какую роковую роль сыграла в моей дипломатической карьере Л.К. Слиска.

Описывать полно и подробно все, что происходило за время более чем 40-летней дипслужбы, не представляется возможным в силу целого ряда существующих требований относительно неразглашения определенных сведений, в т. ч. о ведомственной принадлежности сотрудников загранучреждений.

Хотя, следует признать, в истории нашей дипломатии были случаи, когда эти требования почему-то не распространялись на некоторых ее представителей. Наиболее ярким примером стало творение А.Е. Бовина «Пять лет среди евреев и мидовцев», посвященное его пребыванию в качестве посла России в Израиле. В нем автор открытым текстом назвал и, прямо скажем, заложил всех так называемых соседей – «ближних» и «дальних». И ничего. Осталось только перефразировать известную реплику Косого – Савелия Крамарова из популярного фильма: «Кто-ж его посадит? Он же Бовин».

Впрочем, вся эта конспирация была на деле шита белыми нитками и представляла из себя секрет Полишинеля. Как рассказывал мне один мой коллега, работавший в совпосольстве в крупной азиатской стране, местному полицейскому, стоявшему на воротах, и наблюдавшему за выезжающими в город дипломатами – одни на раздолбанных экземплярах советского автопрома, другие – на новеньких Тойотах, не составляло большого труда понять кто есть ху (кто МИДюк, а кто «сосед»).

Роль же Л.К. Слиски в моей дипломатической судьбе заключалась в том, что она, с подачи моего боевого зама, настрочила донос на меня и вручила его лично министру Лаврову. Какие обвинения в мой адрес содержались в упомянутом навете (или извете) конкретно не знаю. Но, судя по откликам, меня пытались обвинить в отсутствии должной активности в деле восстановления русского кладбища в г. Герцог Нови (инициатором чего был не кто иной, как я сам), а также – чуть ли не в хищении выделяемых на это средств. Видимо, судили по себе.

Хотел бы в этой связи высказать смелое утверждение о том, что достоин внесения в Книгу рекордов Гиннеса как единственный российский дипломат, расходовавший свои личные средства на служебные цели. Когда надо было отправить в Белград на конкурс русскоязычных студенческих театров ребят из Черногории, у которых не было на это средств, я, не задумываясь, выделил им евры из своего кармана. А когда в школе им. Павле Ровинского с преподаванием на русском языке проходил аукцион написанных школьниками картин с целью сбора средств на ее ремонт, я купил, опять же за свой счет, одну из них. Все присутствовавшие при этом отметили (это отражено было и в прессе), что генконсул США, находившийся там же, ничего не купил.

Подобной благотворительностью занимался позднее и в Душанбе в отношении соотечественников, не скрою, в первую очередь земляков.

Кстати, упомянутый донос совпал по времени с позитивным откликом на мою деятельность от заместителя Председателя Совета Федерации России Светланы Орловой (до недавнего времени – губернатор Владимирской области), инспирированным, как я догадываюсь, одним из сенаторов, участвовавшим в референдуме по вопросу отделения от Сербии. Из достоверных источников до меня дошли сведения о том, что министр навал это противоречивой информацией. В подобных случаях обычно принимаются решения, исходя из позитива. Однако первая из упомянутых дам была в то время грозой всего политического бомонда, о чем меня предупреждали перед ее приездами в Черногорию. Видимо этим и объясняется принятое в отношении меня решение.

Теперь насчет использования средств на восстановление русского кладбища. Первый транш, полученный от депутата Госдумы Л.Я. Симановского, я передал Александру Белякову, который открыл счет в банке, возглавил и завершил процесс восстановления кладбища. Своим сохранением этот некрополь обязан усилиям интернациональной бригады – инициировал осетин, деньги дал еврей, а всю работу возглавил и завершил русский. Я в свое время собирался посетить эти места и получил от А. Белякова заверения в готовности разместить и оказать содействие. Однако, пока я собирался, черногорские власти выслали его из страны. Последней каплей в их терпении оказалась информация о том, что А. Беляков – капитан 1 ранга в запасе. В последнее время проживал в Калининградской области. Он к тому же хороший художник.

Но это еще не все. В рамках проявления солидарности с Великобританией по делу Скрипалей Правительство Черногории отозвало решение на работу российского почетного консула в Черногории. Речь идет о моем друге Боро Джукиче. Вот тебе бабушка и Юрьев день.

Кстати, второй из фигурантов вышеупомянутой истории, которому особо благоволила дама из Саратова, ходатайствуя о продлении его пребывания в стране, где он активно содействовал ей в поиске недвижимости, а также занимался другими коммерческими проектами, вскоре также покинул Черногорию. Я ничего не разгласил? Я же не Бовин.

Еще одно замечание друзей, прочитавших первое издание – отсутствие политических оценок происходивших событий. Я такой задачи, собственно говоря, и не ставил. В своих воспоминаниях не претендовал на мемуарность, ограничиваясь зарисовками о встречах с разными, в т. ч. высокопоставленными людьми и событиях, в которых довелось участвовать.

Тем более, что мемуары – жанр весьма субъективного характера в плане видения и оценок происходящего. Красочный пример – оценки событий в Польше в 1980-е годы такими деятелями тех времен, как завсектором ЦК КПСС П.К. Костиков, генерал – лейтенант КГБ (резидент в Польше) В.Г. Павлов и замначальника 4-го Европейского управления МИД СССР Б.И. Поклад. При всех различиях в изложении происходившего – одна общая особенность, присущая авторам – никто кроме меня не понимал сути тех событий.

Так, Б.И. Поклад в своих воспоминаниях «На польском направлении», опубликованных в 2004 году, повествует о беседе с послом С.А. Пилотовичем, в ходе которой он поделился своими настораживающими оценками внутриполитической обстановки в Польше. Но посол, по его словам, не разделил этих оценок, сославшись при этом на то, что чуть ли не каждый день говорит по «ВЧ» с Леонидом Ильичем и тот все знает об этой обстановке. Вывод Б.И. Поклада: посол – наивный человек.

Позднее, когда Борис Иосифович выпустил книгу «Внешняя политика Польской Народной Республики», над текстом которой работал весь польский сектор, и защитил на ее основе диссертацию, его прозорливость, судя по всему, на этот раз подвела, поскольку страна с таким названием перестала существовать.

Кстати, история с разбором полетов и поиском виновных в произошедшем в Польше завершилась весьма печально. Как было принято тогда и остается актуальным сейчас, упомянутые поиски завершаются, как правило, нахождением крайнего или козла отпущения, коим был избран Станислав Антонович Пилотович. Будучи участником войны и человеком чести, он, по возвращению в Минск на унизительную должность в Совмине, набрался мужества и, как мне рассказывали, застрелился из собственного охотничьего ружья.

Очень жаль. Достойный был человек.

Но вернемся к первому изданию.

Мат и диамат – оружие дипомата

Так получилось, что свой первый дипломатический опыт я приобрел еще до окончания МГИМО, попав после четвертого курса на практику в Посольство СССР в Польше. В Варшаве я оказался совершенно случайно, ибо поначалу был распределен на практику в Советский комитет защиты мира. Это меня серьезно расстроило, особенно после того, как по пути на Красную площадь в рядах колонны первомайской демонстрации друзья, указав на одноэтажное строение сарайного типа, сказали:

– Это и есть твой СКЗМ.

Однако вскоре, абсолютно неожиданно, я был вызван к заведующему практикой института по фамилии Гончаров (как водится, из «бывших»), который объявил:

– Имеется предложение направить Вас на практику в Посольство СССР в Польше.

Эта новость меня серьезно озадачила, поскольку первым у меня был английский, а вторым – немецкий.

– А с каким языком? – робко спросил я.

Взглянув на меня поверх тонкой золотой оправы очков, завпрактикой со всей серьезностью в голосе заявил:

– С русским матерным. Поедешь?

Ничего не оставалось, как дать согласие, тем более что этим предметом я владел неплохо.

Незнание польского языка, как и можно, было ожидать, негативно проявилось сразу же по прибытию в Варшаву, где я более часа простоял на платформе вокзала «Варшава – Гданьска», ожидая встречающего из Посольства. Не дождавшись, я направился к зданию вокзала и обратился к сидящей в окошке с надписью «Informacja» девушке со своей проблемой, естественно, на русском. Сурово окинув меня взором, она сказала с сильным акцентом:

– Так не можно работать (с ударением на последний слог).

Как выяснилось, представитель Посольства приезжал, но не найдя меня (непонятно, как), дал объявление по радио и не дождавшись, уехал. Полька в окошке, отчитав меня, все же позвонила в Посольство и за мной прислали машину с водителем-поляком, который и отвез меня в посольский жилдом на улице Литевской.

В ходе практики я усиленно занимался изучением польского языка с преподавателем – пани Ренатой, а также методом хождения в народ (посещение мест общепита). Это принесло заметные результаты и определило мою дальнейшую профессиональную деятельность.

Пагуошское движение и малахитовая шкатулка

В то же время пригодилось на практике мое знание английского языка, с чем и был связан мой первый дипломатический опыт высокого уровня. Пришлось, в частности, переводить беседу Посла СССР в ПНР А.Б. Аристова с американским миллионером и общественным деятелем, основателем Пагуошского движения сторонников мира Сайрусом Итоном.

Беседа состоялась на квартире Посла в здании Посольства и продолжалась более двух часов. С. Итона сопровождала его супруга – инвалид в кресле-каталке, весьма симпатичная, милая женщина. Перевод не составил особого труда (английская кафедра МГИМО!). Лишь в конце беседы, когда Посол преподнес супруге С. Итона парфюмерный набор «Малахитовая шкатулка», я запнулся, не зная, как по-английски малахит. Набравшись решимости, я обозвал подарок «Мэлэкайт бокс» и, вроде бы, не очень переврал.

В целом, с поставленной мне первой ответственной задачей я успешно справился. Это подтвердил и сопровождавший Итона его помощник. Прощаясь, он похлопал меня по плечу и озвучил свою оценку:

– You are a nice guy, in translating also.

Член политбюро

Участие в этой беседе стало моим первым близким знакомством с незаурядным человеком – бывшим членом Политбюро (в те времена – Президиума) ЦК КПСС А.Б.  Аристовым, которого Н.С. Хрущев сослал в Польшу, как оказалось, на десять лет (с 1961 по 1971 гг.). Аверкий Борисович сыграл судьбоносную роль в моей жизни, за что я ему несказанно благодарен.

Не знаю, чем я ему так показался (как у Катаева в «Сыне полка»), но это была поистине отеческая забота. Заходя в Посольство и окидывая взглядом выстроившийся дипсостав, он подходил ко мне и, обняв за плечи, спрашивал:

– Ну что, Володя, тебя никто не обижает?

То же самое он спросил, встретив меня на 15 этаже МИДа (кадры), когда решалась судьба моего назначения на работу в Министерство. После этого зашел в нужный кабинет и вопрос был решен положительно.

Помнится еще одна его коронная фраза, часто обращаемая к старшему дипсоставу на оперативках:

– Советнички, советнички. Дорого мне обходятся ваши советы.

После Польши он был направлен Послом в Австрию, где, к сожалению, умер (скоропостижно скончался) в 1973 году сразу же после визита в Вену тогдашнего Председателя Совета министров СССР А.Н. Косыгина. Можно лишь догадываться, что стало причиной неожиданной смерти после встречи бывшего и настоящего партийно-государственных деятелей СССР.

Присутствуя на Новодевичьем кладбище по случаю открытия памятника на его могиле, мысленно поблагодарил его за все, что он сделал для меня.

Сын полка Полански

В свете вышеупомянутого Катаевского «Сына полка» не могу не воспроизвести историю, рассказанную мне коллегой по работе в Посольстве Борисом Родимовым. В середине семидесятых он присутствовал на творческом вечере в Варшаве уже ставшего светилом мировой кинематографии Романа Поланского. Повествуя о начале своего творческого пути, Полански упомянул о том, как исполнял заглавную роль в постановке повести Валентина Катаева «Сын полка» в Варшавском театре юного зрителя в 1948 году. Эти воспоминания присутствовавшая публика встретила дружным хохотом, если не сказать ржанием. Актер замолк, с недоумением глядя в зал. Он, судя по всему, не мог понять, что вызвало столь неожиданную для него реакцию. Проживший длительное время на Западе и имеющий еврейские корни, Полански видимо не знал, что русофобия в различных ее проявлениях – признак хорошего тона на его исторической полуродине.

Знакомство с культурой

План прохождения практики включал, в том числе, ознакомление с культурой жизнью страны пребывания. Что тогда давали в «Большом» («Театр вельки»), не помню, видимо что-то из Монюшки. Зато прочно запало в память посещение Государственного еврейского театра имени Каминьской. Постановка спектакля «Тевье молочник» Шолома Алейхема совпала с двумя знаменательными событиями – открытием нового здания театра и пятидесятилетием творчества его художественного руководителя Хевеля Бузгана. Поскольку Х. Бузган был гражданином СССР, постоянно проживающим в Польше, а у нас в приглашениях значилось «Ambasada ZSRR» (Посольство СССР), меня и атташе Посольства Юрия Седякина быстро разместили в первом ряду, согнав с насиженных мест двух пожилых евреев.

Приятной неожиданностью было то, что я почти все понимал без наушников с переводом, поскольку спектакль шел на идише (второй немецкий, как ни как).

После окончания спектакля на сцену вынесли троноподобное сооружение, на которое водрузили юбиляра и стали зачитывать поступившие из разных стран мира поздравительные телеграммы. Когда очередь дошла до депеши из СССР, Х. Бузган приложил ладонь к склоненной голове и, вроде как, всплакнул, не теряя при этом из виду представителей Советского Посольства. Вот уж действительно: «– Что наша жизнь? – Игра!»

Новое в соцреализме

Гораздо более популярным среди прибывающих из СССР товарищей было в то время посещение диковинного и недоступного у нас дома по морально-этическим соображениям представления под названием стриптиз, проникшего в социалистическую Польшу из загнивающего Запада. Мне рассказывали, что пионерами в этом деле среди братских стран были чехи, но поляки быстро перехватили эту творческую инициативу. Посмотреть это представление можно было в нескольких ресторанах Варшавы и некоторых других мегаполисах Польши, в первую очередь в «Конгресовой» – в сталинской высотке в центре столицы.

Гостеприимные поляки включали эту изюминку в программы пребывания высоких советских делегаций, что, однако, не всегда проходило гладко. Был случай в Познани, куда на ежегодную международную ярмарку прибыла делегация во главе с одним из наших вице-премьеров. Когда, в знак особого расположения, местные товарищи пригласили вечером главу делегации с супругой на ужин в ресторан, где происходило это действо и оно началось, жена высокого гостя демонстративно покинула зал. Видимо, приверженность моральному кодексу строителя коммунизма не позволила ей быть свидетелем подобной непристойности.

Лично мне запомнился другой эпизод на эту тему. Однажды вечером, когда я с друзьями стоял неподалеку от торгового комплекса «Центрум», где также был ресторан со стрип-представлением, к нам подошла группа товарищей. Из одежды на них были черные плюшевые полуперденчики, сапоги и тюбетейки, свидетельствовавшие о том, что гости прибыли из далекой Средней, или по – нынешнему – Центральной Азии. Из состоявшейся краткой беседы стало ясно, что весть о наличии в Польше подобного элемента буржуазного разложения долетела до отдаленных кишлаков и, не увидев его, возвращаться домой было бы крайне обидно.

Сталинский подарок

Упомянутая высотка в центре Варшавы – сталинский подарок жителям польской столицы – Дворец культуры и науки, возведенный советскими строителями в 1952–1955 гг. (архитектор Л.В. Руднев). Здание всегда мозолило глаза истым варшавянам, напоминая о том, кто освободил их от фашизма. Еще при социализме наиболее ярые патриоты шептались о том, что здание надо снести, обосновывая это тем, что оно довлеет над малоэтажным центром города. Никто в те времена на это, конечно, пойти не посмел, тем более что в нем размещалась масса учреждений и заведений, включая Польскую академию наук. А главное, что скажет на это восточный сосед?

Тогда в недрах польской архитектурной мысли родилась оригинальная идея уравнять дворец равновысокими небоскребами, дабы он не царил над центром города. Первым из них стал отель Форум, построенный напротив Дворца с помощью шведов. Поскольку основной контингент его обитателей составляли интуристы, в основном из стран Запада, его сразу же облюбовали местные путаны. По этой причине в народе отель вскоре получил название самого большого курвьеза Варшавы (симбиоз курвы и курьеза). Причем по-польски это звучало нецензурно, хотя в русском языке употребление этого названия определенного типа девиц с низкой социальной ответственностью вполне допустимо.

Так, в одной из серий киноэпопеи «Освобождение» Юрия Озерова советский офицер в исполнении Виктора Авдюшко, разрывая гимнастерку на груди, бросает в лицо фашисту: «– Стреляй, немецкая курва!» В польском прокате титр с переводом, сопровождавший эту сцену, выглядел следующим образом: «– Стшеляй к… немецка!»

Но со временем ситуация в этом плане резко изменилась. На открытии 11-го фестиваля польских фильмов «Висла» в мае 2018 г. первой была показана лента «Лучше всех» Лукаша Пальковского о жизни молодого поколения поляком конца семидесятых. Первые десять минут фильма были насыщены таким количеством матерных выражений, среди которых «курва» было самым безобидным, что мы с Юрием Седякиным, выдержавшие в свое время еврейского молочника в Варшаве, покинули это торжественное мероприятие, потревожив при этом истинных фанатов польского кино. И это не ханжество, я и сам большой любитель крепкого словца. Но, как говорится, все хорошо в меру.

Возвратимся к сталинской высотке. Дворец в последующие годы был планомерно окружен небоскребами, но надо признать, не затерялся среди них.

Однако, идея сноса подарка не умерла. Ярослав Сикорский, будучи министром иностранных дел. заявлял, что поляки должны разрушить высотку в Варшаве, как немцы разрушили Берлинскую стену. Вот и делай после этого подарки полякам.

Кстати, о дублировании, а вернее титрировании (если есть такое понятие) наших фильмов. В то же самое время в Польше демонстрировалась другая наша киноэпопея «Даурия». Там, в одном из эпизодов, атаман Елисей Каргин в исполнении великолепного Ефима Копеляна, реагируя на высказывание одного из казаков – «Сволочуга», одергивает его: «Ладно, не сволочись». Эта фраза в польском титре гласит: «Пшестань» (перестань). Передано достоверно и эмоционально (шутка).

Интересно, как дублировали другие наши фильмы, в частности, «Тихий Дон» (классический, а не урсулячью поделку) не только на польский, но и другие иноязыки. Например, такие фразы, как «люди гутарють», или «мы его в однорядь подсидим». Ну, первую, судя по всему – «people say», а вот вторую, скорее всего, как в «Бриллиантовой руке» – непереводимое идеоматическое выражение.

Вместе с тем, например, баллады Булата Окуджавы, крайне популярного в те годы в Польше, переводились и исполнялись весьма искусно и с любовью.

По местному телевидению в ту пору демонстрировался еще один советский сериал «Семнадцать мгновений весны», который не особенно тронул поляков – «замало акцьи» (слишком мало действа). Конечно, на фоне подвигов майора Ганса Клоса из польского боевика «Ставка больше, чем жизнь» это так и выглядело.

Зато шукшинская «Калина красная» завоевала большое количество почитателей. Возникали даже клубы или кружки фанатов этого фильма. Когда я поинтересовался у нашего польского водилы Богдана, что его лично так тронуло в этой ленте, оказалось – заявление главного героя о нежелании строить коммунизм.

Надо признать, что трудности с переводом случались не только в кинематографе, но и в политической жизни. Поскольку у Польской Объединенной Рабочей Партии (ПОРП) был советский партнер – КПСС, Председатель Объединенной Крестьянской Партии (ОКП) Роман Малиновский запросил у Москвы контрагента и для себя. После долгих раздумий (у нас ведь была однопартийная система) на эту роль был назначен Роспотребсоюз. С целью установления сотрудничества председатель его правления прибыл в Варшаву, где провел переговоры, подписал документы, а на торжественном банкете по этому случаю выступил с пламенной речью, завершившейся популярной у нас в ту пору здравицей – «За нас с вами и … с ними!» Несмотря на предпринятые переводчиками неимоверные усилия смысл высказанного призыва так и не дошел до понимания Председателя ОКП. Трудности не только перевода, но и общественного сознания.

В отличие от нас в многопартийной Польше была еще и Демократическая Партия (ДП). Интересно, кого бы подобрали ей в партнеры в случае поступления такой просьбы? Возможно Всесоюзное общество изобретателей и рационализаторов, члены которого носили на лацкане синий значок с белыми буквами ВОИР. Шутники расшифровывали эту аббревиатуру на свой лад: «Выпить охота – ищи рубль».

Дипломная работа

Одной из главных задач практики был сбор материалов для написания дипломной работы. В Варшаве мне предстояло, в соответствии с утвержденным планом, подготовить работу на тему польско-американских отношений. Но уже на месте оказалось, что более актуальной является тема польско-германских (ФРГ) отношений, получивших в тот период особый импульс. Их апогеем стал визит в Польшу в декабре 1970 года Канцлера ФРГ Вилли Брандта с его знаменитым коленопреклонением перед памятником жертвам восстания в Варшавском гетто. Самое при этом примечательное то, что дань, отданную евреям, поляки полностью приняли на свой счет и начали активно дружить с немцами.

Своевременно скорректировав тему диплома, я написал эту работу и по возвращении в Москву защитил ее. Честно говоря, защита дипломов в тот период, в отличие от госэкзаменов, носила достаточно формальный характер. Исключением из правил стала защита диплома нашим чешским однокурсником Миланом Швецом, озаглавившим свою работу «Альтернатива прагматизму».

Не припомню сейчас, как наш Милан дожил до диплома, поскольку после летних каникул 1968 года, ознаменовавшихся известными событиями у него на родине, учившиеся вместе с нами с первого курса граждане ЧССР в Москву не возвратились. Но Милан – словак по национальности, как-то удержался и продолжал сохранять невозмутимый вид, постоянно жуя резинку и периодически повторяя свою любимую фразу «Шайссе лебен», которую тут же и переводил – «По…раная жизнь».

Мы с ним дружили, он бывал у меня дома. Прошло много лет, прежде чем мне довелось лицезреть его вновь, на этот раз по телевизору в секретариате заместителя Министра иностранных дел СССР И.П. Абоимова, помощником которого я был в 1989–1990 гг. Совершенно неожиданно я увидел на экране знакомое лицо и, прислушавшись к комментарию CNN, узнал, что советник-посланник Посольства ЧССР в Вашингтоне Милан Швец вступил в непримиримый конфликт с послом и попросил у американских властей политического убежища. Вот тебе и альтернатива прагматизму на практике. Не знаю, что с ним сейчас, может, занимает какой-либо пост в независимой (от Чехии) Словакии.

Ввод

Несколько замечаний в контексте упомянутых событий 1968 года со слов их непосредственного участника – моего родственника, в ту пору – капитана Советской Армии А. Фидарова, служившего в ГСВГ, где его рота была признана лучшей (была издана соответствующая брошюра).

С чехами, рассказывал он, была достигнута договоренность о том, что они откроют ворота на границе с Германией для прохода наших войск. Мой родственник был назначен первопроходцем на головном бронетранспортере после того, как другой офицер, представитель одной из союзных республик, видимо, побоявшись взять на себя столь почетную миссию, устроил самострел, прострелил кожу на боку.

Когда колонна подошла к границе, чешских пограничников на месте не оказалось. Разогнав БТР, капитан Фидаров расшиб шлагбаум и двинулся на Прагу. Толпы чехов, собравшихся вдоль дороги, агрессивно выражали свое негодование. Поскольку имелся приказ – огня не открывать, родственник изловчился отгонять их, согнув длинную гибкую металлическую антенну.

Части из ГСВГ были дислоцированы под Прагой, где уже находились прибывшие ранее из СССР подразделения Советской Армии. Им уже довелось не только пострелять, но и похозяйствовать – полы в палатках были устланы роскошными коврами, явно позаимствованными из окрестных вилл – дач пражан.

Слушая рассказы родственника о пребывании в ЧССР с миротворческой миссией, я сопоставлял их с услышанным десятью годами ранее от отца, посещавшего эту страну во главе конноспортивной команды для участия в Пардубицком стипльчезе, победителем которого три года подряд был наш майор Прахов. По мнению отца, чехи уже тогда жили при коммунизме. Еще больше вопросов вызывала информация, подчерпнутая из брошюрок о коварных планах мирового империализма в отношении ЧССР, распространявшихся в ту пору в МГИМО.

Кстати, на этом международная деятельность моего родственника не закончилась. В конце семидесятых он в качестве начальника штаба группы советских военспецов (СВС) при ЗАПУ (Африканский союз народов Зимбабве) продолжил ее на территории Анголы. Эти события красочно описаны в книге «Воспоминания непосредственных участников и очевидцев гражданской войны в Анголе (Устная история забытых войн)» (Москва, Memories, 2009 г.).

Еще об одном вводе

В увязке с вышеописанным вводом войск припомнилась другая похожая акция, рассказанная и описанная моим отцом, которому также довелось стать первопроходцем в подобном деле. Речь идет о вступлении советских войск в Иран 25 августа 1941 года в соответствии со статьей 6-й Договора 1921 года.

Привожу с сокращениями описание этих событий, составленное отцом:

«Наш 128-й кавполк в составе 17-й горно-кавалерийской дивизии, перейдя границу, следовал в передовом отряде на Тегеран. Подошли к перевалу Саян-Гядук, когда с правой горы по нам открыли сильный огонь из стрелкового оружия. Я, конечно, пропахал землю, ведь в первый раз по мне открыли огонь. Вскоре за мной развернулся эскадрон сына адыгейского народа Шаова. Мы открыли огонь по окопам у подножья горы. Примерно через полчаса бой затих, аскеры удрали, мы взяли в плен 6 солдат, насчитали в окопах 12 трупов. Сами обошлись без потерь.

Когда мы сосредоточились у г. Решт, меня вызвали к генералу В.А. Гайдукову, который поставил задачу – взять взвод автоматчиков, проехать по городам Шахсевар, Ноушехр, связаться с губернатором и разоружить местное население во избежание неприятностей при прохождении частей нашей дивизии.

Прибыв в Шахсевар, остановились на площади, размышляя, как попасть к губернатору. Вдруг к нам подошел молодой человек и представился: «Я – Алексеев, торгпред СССР в Иране, чем могу помочь?»

Узнав о нашем задании, сказал, что хорошо знаком с губернатором и повел нас к нему. Губернатор, бывший полковник иранской армии Муззафари, принял нас в своей резиденции, выслушал наши условия – предупредить местное население о сдаче оружия и подписал соответствующий документ».

Привожу этот отрывок воспоминаний как пример военно-дипломатического взаимодействия, а также того, что советские граждане осуществляли в те времена загранпоездки не только на танках, как в том анекдоте, но и на конях.

Вот и практике конец

Завершение практики было омрачено событиями на Балтийском побережье, расстрелом демонстрантов, сменой власти – вместо Владислава Гомулки пост Первого секретаря ЦК ПОРП занял Эдвард Герек.

Недавно по нашему телевидению демонстрировался документальный фильм о событиях того периода. В нем довольно достоверно показано происходившее тогда. Что же касается комментариев, то они, естественно, выдержаны в духе нового мышления. Как свидетель тех событий, могу сказать, что одну деталь точно переврали. Саундтреком (по-нынешнему) в фильме прозвучала известная песня Северина Краевского «Не спочнемы, ниж дойджемы…», которая, по словам авторов фильма, была, якобы своеобразным гимном восставших гданьских судостроителей. На самом деле песня эта вышла в свет лишь в 1978 году, когда я покидал Польшу после первой длительной командировки. Тогда же, в 1970 году звучали иные мотивы, поскольку революционные события без музыкального сопровождения не происходят.

Исполнялись, как сейчас называют, ремейки известных шлягеров. В частности, популярная песня «Разноцветные кибитки» получила новое звучание:

 
У нас веле и невеле, бо в сам раз
Ест милицья, майон палки, майон газ…
 

А в известной песенке военных лет «Секера, мотыка…» появились слова:

– И запажил се Кочолек (Станислав Кочолек был в ту пору первым секретарем Гданьского комитета ПОРП, а в начале 80-х прибыл послом в Москву. Кочолек – по-польски – котелок, который закипел).

Возвращаясь на поезде в Москву, имел возможность ознакомиться с еще одной стороной польского вокального творчества. Группа молодых людей, судя по всему, студентов, направлявшаяся в братский Советский Союз, до глубокой полночи, явно хорошенько заправившись, распевала пронизанные исторической ностальгией куплеты:

– Една бомба атомова и бенджемы знув у Львова.

– Львув, Львув, польске място.

– Една бомба, але сильна и бенджемы знув у Вильна.

Ничто не передает так достоверно настроение нации, как звучащая из глубины души песня.

В период правления Э. Герека наступила пора непродолжительной относительной стабильности и кое-какого изобилия, обеспеченного западными кредитами.

Вскоре мне предстояло очередное, на этот раз гораздо более длительное пребывание в Народной Польше.

Повестка в райвоенкомат

Однако этому предшествовало событие, едва не перечеркнувшее мою дальнейшую дипломатическую карьеру. В один прекрасный день я получил повестку из Черемушкинского райвоенкомата с предписанием явиться для прохождения медкомиссии и собеседования. Военкоматовский майор с летными петлицами, радостно улыбаясь, сообщил мне неожиданную новость – планами военного ведомства предусматривается привлечение меня на действительную службу в качестве военного переводчика с направлением для ее прохождения на Ближнем Востоке.

Почему-то припомнились намеки на эту тему со стороны преподавателя английского военного перевода полковника Муратова, выделявшего меня среди других студентов. Это выражалось, в том числе, в его обращении к нам: «– Ефанов, Шумский, Щербаков энд комрад Ваниев», – после чего ко мне прочно приклеилось погоняло «комрад».

Хотя усердие проявлял не только я. Так, упомянутый студент Ефанов, переводя штабной документ и дойдя до подписи «colonel White», завершил свой доклад словами: «– Подписал полковник Белый».

Экзамен по спецпереводу, как и госэкзамен по английскому, я сдал на отлично, хотя второй гос – научный коммунизм – на удовлетворительно. Видимо, уже тогда не питал особого доверия к планам партии.

Когда я доложил о вызове в военкомат институтскому кадровику, он лишь развел руками – против Минобороны не попрешь. При этом добавил, что мои выездные документы направлены в ЦК КПСС и единственное, что нам остается – ждать решения. Ожидать пришлось недолго – решение о направлении меня на работу в совпосольство в Польше состоялось раньше, чем меня забрили в армию. Когда я доложил об этом военкомовскому майору, он воспринял это без прежней улыбки. Против решения ЦК КПСС тем более не попрешь.

Прощай, МГИМО, здравствуй, МИД

Покидая стены Альма-матер в 1971 году (Министр С.В. Лавров сделал это годом позже), припомнил некоторые эпизоды пребывания в них.

После окончания первого курса довелось поработать в составе студенческого стройотряда на возводимом в ту пору грандиозном объекте – Останкинской телебашне. Правда, наше участие в реализации этого проекта заключалось не в строительстве самой башни, а в укладке бетонных дорожек вокруг нее. Ребята, которые ездили в составе стройотрядов в Сибирь и другие отдаленные регионы нашей необъятной Родины, привозили неплохие деньги. Нам же за достаточно нелегкий труд – класть бетон при тридцатиградусной жаре – заплатили чисто символически – около тридцати рублей. Но на пиво хватило.

После второго курса пришлось принять участие в не менее ответственном деле – стать членом заградкордона на период вступительных экзаменов в МГИМО. Поскольку наш ВУЗ тогда был, и сейчас, впрочем, остается придворным заведением, и желающих поступить в него было более, чем предостаточно, главным образом из числа отпрысков высокопоставленных персон, сложилась следующая практика. Ректор МГИМО на период вступительных экзаменов брал отпуск и выезжал на заслуженный отдых подальше от столицы, наслаждаясь благами изоляции от внешнего мира, т. е. от настойчивых просьб о содействии в поступлении, поскольку мобильной связи тогда еще не было. Бразды правления на этот период, включая надзор за ходом вступительных экзаменов, доверялись проректору института.

Когда мы заступили на пост, этим уполномоченным был проректор по фамилии Пучков – человек взвешенный и спокойный, что было немаловажно с учетом стоявших перед ним задач. В наши обязанности, как нам доходчиво разъяснили старшие товарищи, входила одна главная задача – никого, несмотря ни на что, не впускать в помещения, где проходили приемные экзамены (в ту пору – в Николощеповском переулке, где сегодня размещается поликлиника МИД).

Назвать блокадой или осадой то, что творилось вокруг этого объекта, – ничего не сказать. Мы, второкурсники, но все еще салаги, старались изо всех сил выполнить доверенную нам задачу – не пущать. Легко сказать. Каких только удостоверений я не насмотрелся за период стояния в кордоне, самое скромное из них – генерала КГБ.

В одно из таких дежурств на входе в храм престижных перспектив к нам на пост подошла группа товарищей, попросившая пропустить к руководству. В соответствии с имеющимися указаниями разъяснили, что для этого требуется наличие спецпропусков. Уверенно улыбнувшись, лидер группы достал и сунул мне в лицо голубую книжицу размером с тогдашний паспорт, на обложке которой я различил вытесненный золотыми буквами текст «Летчик-космонавт СССР».

– А такое подойдет?

Это сегодня космонавтов пруд пруди, никто ни в лицо, ни по фамилии их не знает. Тогда это был всему народу известный и весьма почитаемый иконостас. Попросив подождать, я рванул в кабинет, занимаемый проректором, и доложил:

– Космонавт пришел!

– Который из них? – на удивление спокойно спросил проректор.

Слегка замявшись, я предположил:

– По-моему, Быковский.

– Ну, ладно, хрен с ним, веди, – последовало указание, что я и сделал.

Советская реклама

Во время очередных летних каникул мне довелось вместе со своим однокурсником Андреем Жильцовым сопровождать группу молодых англичан, прибывших в СССР по линии Бюро международного молодежного туризма «Спутник». На подходе к Красной Площади руководитель группы, указав на лозунг, выложенный огромными буквами на крыше здания – «Да здравствует великий советский народ!», спросил меня:

– Что означает эта реклама?

– Вообще-то это не реклама, – ответил я и перевел лозунг:

– Long live great Soviet people!

Англичанина этот призыв крайне удивил.

– А зачем? В чем смысл?

Разъяснить смысл я не смог и поэтому ответил в соответствии с принципом «сам дурак»:

– Ну, у вас есть же что-то подобное: The King is dead. Long live the King.

Концерт Высоцкого

Побывать на выступлении кумира и всеобщего любимца тех времен Владимира Высоцкого было большим, но труднодоступным счастьем. Мне оно выпало исключительно благодаря тому, что дежурить на входе в актовый зал, где предстояло выступление, было поручено моим однокурсникам во главе со старостой курса Валерой Щербаковым.

Зал, естественно, не вместил всех желающих, которые с криками штурмовали вход, пытаясь смести кордон и прорваться внутрь. Громче всех орал первокурсник Стуруа – сын известного и уважаемого журналиста-международника Мэлора Стуруа. Этот ор был настолько пронзительным, что бард, улыбнувшись, выкрикнул:

– Да впустите вы его.

Нет, видимо, необходимости описывать, что концерт проходил на «ура». В. Высоцкий, исполняя свои хиты, сопровождал их соответствующим, весьма уместным комментарием. Например, «Ну, что ей до меня, она была в Париже… – это, вроде, как про вас».

Годами позднее один из видных представителей нашей внешней разведки, обмененный на их агента и награжденный орденом Ленина, рассказал мне, как организовывал аналогичный концерт для сотрудников Лубянки. Аншлаг и успех, естественно, и тогда были обеспечены.

Друг Высоцкого

Больше повидаться с великим бардом не довелось. Но при этом получилось встретиться с его знаменитым другом Вадимом Тумановым. Случилось это в ресторане «Пицунда» (бывшая чебуречная) на улице Кржижановского в Черемушках. Судьба свела нас случайно, поскольку за ресторанным столиком присутствовал его друг и коллега по золотодобыче и при этом мой земляк, сын односельчанина моего отца Валентин Гутнов.

В разгар застолья что-то возбудило в Туманове направленную в мой адрес агрессию по той причине, как позднее выяснилось, что он признал во мне сторонника сталинизма, хотя никаких поводов для этого я не давал. Все могло бы закончиться плачевно для меня, если бы не присутствие упомянутого Валентина, на несколько порядков превышавшего бардовского друга своими габаритами (в прошлом – борец), разрядившего обстановку.

Благодаря все тому же Валентину много лет спустя мне посчастливилось побывать на золотых приисках Хабаровского края в гостях у заслуженного старателя России Геннадия Малышевского. Перелет из Москвы длился более восьми часов (дольше было только до Таиланда). Интересно было наблюдать за реакцией иностранцев, охреневавших от осознания того, что все восемь часов они летят над одной и той же территорией под названием Россия.

Впечатления от пребывания, включая перелеты на вертолетах, посещения участков, встречи, застолья и прочий дальневосточный колорит – сюжет для отдельного повествования. Основное из них – необъятность богатейших просторов при крайней малочисленности населяющих их россиян. Но, судя по всему, это ненадолго. Со временем китайцы помогут нам поправить демографию. Они сменили тактику и уже не собираются воевать за Даманский и другие территории. Зачем, когда можно жениться на русской девушке? А детишки уже узкоглазенькие, да и девицы наши довольны – мужик работящий и непьющий. Чего еще надо?

Уже будучи в Душанбе, на странице «Комсомольской правды» я увидел фотографию со знакомым образом и статью под заголовком «В Кремль передали самородок в 6,7 килограмма чистого золота». В ней сообщалось, что Геннадий Малышевский передал в Гохран за полцены самородок, за который ему предлагали намного больше.

Нездоровое соперничество

Ближайшим соседом МГИМО по Метростроевской (ныне Остоженка) была конкурирующая фирма – Московский государственный педагогический институт иностранных языков им. Мориса Тореза (МГПИИЯ). Наши расшифровывали эту аббревиатуру с учетом преимущественно женского состава данного ВУЗа как Место, где проститутки изучают иностранные языки. В ответ получили расшифровку нашего МГИМО – «Много гонора и мало образования».

Этим инъязовская реакция не ограничилась. В ход был запущен анекдот о встрече двух джентльменов в Лондоне, один из которых спрашивает у другого, который час.

– How much watch?

– Six watch.

– Such much?

– Whom how.

– Слушай братан, ты случайно не МГИМО кончал?

(Другой вариант: MGIMO finished?)

Ответной реакцией стал анекдот о двух джентльменах, справляющих малую нужду в общественном туалете. Выпускник понятно какого ВУЗа замечает:

– Нас учили мыть руки после этого дела.

Наш отвечает:

– А нас в МГИМО учили не писать на руки.

Первая длительная загранкомандировка (ДЗК)

Благодаря А.Б. Аристову, после завершения учебы я был принят на работу в МИД СССР и вскоре направлен для прохождения загранслужбы все в то же Посольство СССР в Польше. Послом к этому времени был уже С.А. Пилотович, занимавший до этого пост второго секретаря ЦК Компартии Белоруссии. Под его руководством прошла моя первая ДЗК, продолжавшаяся более шести лет. Основную ее часть пришлось провести в Консульском отделе Посольства, где работы более чем хватало. Одно лишь общение по визовым вопросам с представителями афганской группировки, курсировавшей из Азии в Европу и обратно, отнимало массу времени и нервов. Кроме того, значительный объем работы составляла выпавшая на то время замена так называемых совзагранвидов на общегражданские заграничные паспорта представителям российской (советской) диаспоры, насчитывавшей только в Варшавском консульском округе более трех с половиной тысяч граждан.

Приходилось также исправлять визовые ошибки, допущенные нашими консучреждениями в других странах Европы, поскольку возвращаемые нашими погранцами из Бреста интуристы обрушивали свой гнев на нас, как на ближайших представителей Советской власти.

Еще одной особенностью моей консульской работы того периода был начавшийся исход евреев из СССР. Первым отмеченным мной проявлением этого стали выстроенные на перроне вокзала в Бресте десятки одинаковых чемоданов – отъезжающих на историческую родину выгружали для тщательного досмотра вывозимого.

Затем был случай, когда в Консульский отдел обратился пожилой гражданин, предъявивший в качестве единственного документа выездную страничку вкладной визы с фотографией. Виза называлась так, поскольку подлежала вкладыванию в паспорт, которого в данном случае не было – паспорта изымались, как следствие лишения гражданства. Оказалось, дедушка, выехав из Союза, передумал и решил вернуться домой. Но в силу тогдашних строгих установок был с позором изгнан консулом из отдела.

Еще один, связанный с этим явлением факт, – введение требования о компенсации затрат, связанных с получением высшего образования. С диппочтой к нам поступила брошюрка, содержавшая табличку с названием ВУЗов и соответствующей суммой компенсации. Но продолжалось это недолго – под натиском многочисленных протестов, в т. ч. из-за рубежа, закон отменили.

Но при всем этом консульская работа, непосредственно связанная с людьми, давала возможность общаться со многими известными и интересными личностями. Среди тех, с кем довелось повстречаться, были Галина Уланова, Расул Гамзатов, Михаил Таль, Эдита Пьеха, София Ротару, Муслим Магомаев, Ирина Мирошниченко, Лариса Лужина, Янина Жеймо («Золушка»), Ирина Печерникова, Дин Рид и многие, многие другие.

Пламенный борец за мир

В один приемный день ко мне в кабинет вошел высокий красавец, в котором я сразу узнал кумира миллионов – Дина Рида. Его сопровождал молодой поляк. Певец запросил визу в Москву для решения каких-то вопросов. Я, как положено, принял от него соответствующие документы и запросил согласие Центра. Каково же было мое удивление, когда я прочел текст полученного ответа:

– Визу можете выдать в случае предъявления туристического ваучера.

Мое сообщение на этот счет Дин воспринял спокойно, даже улыбнулся, в отличие от своего спутника-поляка, который долго и громко возмущался. На фотографиях для визы певец предстал в актерском наряде, судя по всему, в какой-то роли, а главное – в широкополой шляпе. Нарушая инструкцию, я прилепил эти фото на визовой бланк и пожелал певцу счастливого пути. К моему счастью, замечаний по этому поводу в мой адрес не поступило. Дина Рида любили все, и пограничники, и сотрудники КГБ. Но, как оказалось, при всей этой любви к борцу с мировым империализмом, желающих взять на себя расходы по его пребыванию в стране победившего социализма не нашлось.

Польский Том Джонс

В те же годы судьба свела меня с еще одним певцом, на этот раз – поляком. Однажды я оказался в компании с ребятами из группы «Трубадуры», солистом которой был Кшиштоф Кравчик. Позднее его назовут польским Томом Джонсом. Но на тот момент группа переживала кризис жанра и распадалась.

С тем, чтобы поднять популярность Кшиштофа, мои польские друзья предложили организовать его концерт в советском культурном центре на улице Фоксаль. Концерт при моем содействии состоялся и прошел успешно. Кшиштоф исполнял песни на стихи Пушкина и Есенина.

Но это была лишь первая часть порученного мне задания. Далее мне предстояло обзвонить по списку ряд местных деятелей от культуры, выразить свой восторг, похвалу в адрес талантливого исполнителя. Как всегда, в моей практике не обошлось без курьезов. Фамилия одного из обзваниваемых была Максара. Я же в разговоре с его секретаршей обозвал его Масакрой (в польском, как и в английском), что вызвало определенное замешательство. Но, слава Богу, обошлось.

Позднее К. Кравчик выпустил свой диск с песнями на стихи Сергея Есенина. А недавно я обнаружил в Интернете песни в его исполнении, записанные в 2009–2010 гг. Особенно понравилась польско-украинская «Хей соколы». Актуально.

Визовая работа

Польшу – ближайшую соседку СССР и проходной двор в Европу – в те годы посещали многие видные деятели, официальные делегации разных уровней, включая высший. В период подготовки важных политических тусовок (по-нынешнему) за визами в Москву обращались находившиеся на тот момент в Польше разного рода VIP-персоны. Были среди них и руководители братских партий, в частности, генсек Компартии Ирландии О’ Риордан (заснул у меня в кабинете в ожидании визы), вождь израильских коммунистов Меир Вильнер и другие.

Представителям определенного контингента посетителей СССР надлежало выдавать так называемые подвесные визы. Их смысл сводился к тому, чтобы наши пограничники не ставили в паспортах этих гостей Москвы въездные и выездные штампы во избежание неприятностей у себя на родине за посещение оплота мира и социализма. Технически это выглядело так: на бланках вкладных (в паспорт) виз верхнюю штрихованную полоску о категории визы (обыкновенная, туристическая) надо было оставлять незаполненной, указывая лишь в нижней полоске характер визы: въездная – выездная.

Однажды, получив указание от своего начальника – зав. Консульским отделом Ф.С. Мититела выдать очередному нелегалу подобную визу, и, не имея опыта в таких делах, я так и сделал – напечатал в верхней графе слово «подвесная». Через пару дней, зайдя в мой кабинет, шеф сказал:

– Звонили наши погранцы из Бреста. Спрашивали, что у вас там за умелец, который выдает подвесные визы открытым текстом?

Начальник особо не ругал, но просил больше так не делать.

Груз 200

Одним из самых мрачных аспектов консульской работы была обязанность по опечатыванию гробов совграждан, умерших или погибших на территории Польши, которых предстояло переправить на родину. Общение с миром усопших для меня всегда было тяжким испытанием. Но в силу служебных обязанностей пришлось заниматься этими вопросами вплотную и неоднократно. В мои обязанности, как секретаря консульского отдела, входило опечатывание оцинкованного гроба сургучной печатью и выдача справки на бланке Посольства об отсутствии в нем посторонних вложений. Так что и у меня, как у каждого доктора, имеется свое маленькое кладбище.

Это краткое воспоминание – для тех, кто думает, что дипломатическая служба – это сплошные приемы а-ля фуршет с закусками в разнос.

Легенда № 17

Недавно вышедший на экраны и ставший крайне популярным фильм «Легенда № 17» натолкнула на воспоминания о событиях 1976 года. Тогда в г. Катовице наша сборная по хоккею проиграла, если не сказать продула дворовой команде – сборной Польши.

Тем не менее, Посол С.А. Пилотович устроил в Посольстве прием в честь сборной. Все мы собрались в круглом зале Посольства в ожидании гостей. Когда хоккеисты сборной прибыли на прием, легенды № 17 среди них не оказалось. Как выяснилось позже, носителя этого номера прямо из автобуса сопроводили на кухню, где сердобольные посольские тетки угощали его чаем до окончания приема. Увидеть так и не удалось. Ну что ж, на то она и легенда.

Окно в Испанию

Еще один аспект моей консульско-визовой работы был связан с тем, что у нас в ту пору не было дипломатических отношений с Испанией, разорванных в свое время из-за кровавого режима каудильо Франко. Соответственно, на территории СССР отсутствовали диппредставительства этой страны. В то же время в Варшаве функционировало консульско-торговое представительство Испании.

Несмотря на отсутствие дипотношений, определенные контакты, прежде всего в сфере культуры, потихоньку налаживались и наши творческие коллективы выезжали на гастроли в Испанию. Кому-то в Министерстве культуры пришла в голову идея оформлять испанские визы в Варшаве.

Мне, в соответствии с указанием Центра, пришлось стать первопроходцем в этом деле. Получив указание из Москвы, я направлялся в испанское представительство и выяснял наличие соответствующего указания из Мадрида.

О положительной реакции испанцев сообщалось в Центр, откуда в Варшаву прибывал представитель Минкульта с полной сумкой паспортов и анкет, которые я отвозил в представительство.

Надо признать, что испанцы весьма приветливо откликались на наши обращения и оперативно оформляли визы. Этим каналом воспользовались многие наши творческие коллективы, и через мои руки прошло большое количество паспортов наших тогдашних звезд. Всех не назову, но запомнился паспорт моего знаменитого земляка – лучшего джигита в мире Ирбека Кантемирова – большого друга моего отца. Советский цирк направлялся на гастроли в Испанию.

Совпосольство превыше всех

В один из приемных дней в консотделе ко мне обратилась пожилая супружеская пара, предъявившая австралийские паспорта, но изъяснявшаяся на смеси русского, украинского и польского языков, из чего я сделал вывод об их эмигрантском статусе. Изложенные ими разъяснения причин обращения в наше Посольство меня серьезно удивили, поскольку решение проблемы, с которой они столкнулись, не входило в компетенцию диппредставительства СССР.

Ответ на мой вопрос, почему они обращаются к нам, а не в посольство Австралии или США, привел в неописуемый восторг.

– Нам сказали, идите в радецкую амбасаду (советское посольство), она всеми жондит (правит).

Это – к вопросу о роли и месте Страны Советов в тогдашнем мире.

Барсетка с «Макаром»

В обязанности нас – молодых дипломатов – входили встречи и проводы диппочты и, естественно, сопровождающих ее дипкурьеров. Обычно это происходило на железнодорожном вокзале в занимаемом ими купе вагона.

На этот раз передо мной была поставлена более сложная задача – встретить курьера, сопровождающего фуру, в Бресте и сопроводить его до границы ГДР. Прибыв в Брест на посольской «Волге», я быстро нашел объект своей опеки. Поздоровавшись с дипкурьером, я подумал: «а где же Макаров? (пистолет)». Дело было летом и на нем была рубашка с коротким рукавом, а также легкие брюки. Уже в Варшаве, где мы переночевали, выяснилось, что «Макар» был в маленькой барсетке у него на руке.

Наутро мы двинулись в сторону ГДР, на границу которой прибыли ближе к вечеру. Прождав некоторое время сотрудника нашего Посольства в Берлине и, не дождавшись его, я поменял свои пять деревянных рублей на ГДРовские марки и принял волевое решение – на Берлин!

Машина нашего Посольства повстречалась где-то на полпути. Поскольку возвращаться в Варшаву было уже поздно, мне и водителю предложили переночевать в Берлине. Разместили нас в посольском жилдоме и, в принципе, можно было отходить ко сну. Но выменянные мною восточноевропейские марки, как говорил шукшинский герой в «Калине красной», жгли мне ляжку, и я выбрался на берлинскую улицу, дабы реализовать их с пользой для дела.

Мрачносерый Берлин произвел на меня тягостное впечатление, особенно его Бранденбургские ворота и стоящие под ними солдаты с автоматами. В магазине, высыпав на тарелку продавщицы ГДРовскую мелочь, я на втором мгимовско-немецком попросил бутылку водки. Пересчитав наличность, фрау вручила мне пузырь с наклейкой «Балтик водка», made in Poland. От чего ушел, как говорится, к тому и пришел.

«Мартель» от Леже

Наутро, когда мы собирались в обратный путь, меня вызвали в приемную Посла – всесильного П.А. Абрасимова и передали его указание – сопроводить до Варшавы дочь Фернана Леже с мужем и ребенком. Уже потом я узнал, что Фернан Леже – это французский живописец, представитель кубизма и при этом член Компартии, а, значит, друг Советского Союза (к тому времени уже усопший).

Это ответственное и почетное задание я выполнил с большим старанием, за что получил от опекуемых большую бутыль «Мартеля». Попробовать его мне, правда, не пришлось, поскольку пока я отсыпался после вояжа, ее выдули мои посольские друзья.

В этом контексте припомнился один из моих любимых анекдотов.

Париж. Ресторан «Максим». Два русских офицера – убеленный ранней сединой ротмистр и юный корнет активно отдыхают. Закончив трапезу, направляются к выходу. У корнета в руке недопитая бутылка «Мартеля». Перед выходом огромное зеркало в стиле барокко.

Корнет: Петрович, а давай я сейчас эту бутыль шандарахну об это зеркало.

Ротмистр: Зачем?

Корнет: Ну так, для куражу.

Ротмистр: Не поймут. Азияты.

Петрович был прав. Они и сегодня нас не понимают.

Визит Генсека

Внутриполитическая обстановка на тот момент была столь благоприятной, что позволило осуществить в 1973 году визит Генерального секретаря ЦК КПСС Л.И. Брежнева, горячо встреченного братским польским народом.

Характерный анекдот того периода нерушимой дружбы.

Л.И. Брежнев в ходе визита в Варшаву говорит Э. Гереку:

– Что у вас за герб какой-то странный? То ли орел, то ли цыпленок-табака. Вам бы лучше кенгуру разместить.

– Леонид Ильич, а почему кенгуру?

– Ну как же. Сумка пустая, а подскакивает (в смысле хорохорится).

Э. Герек промолчал, но во время ответного визита в Москву разыграл матч-реванш:

– Леонид Ильич, у вас тоже герб не совсем понятный. Колоски, молоток, серп. Вам бы лучше купидона разместить.

– А почему купидона?

– Ну, как же. Задница голая, зато вооружен до зубов.

Тогда мне впервые удалось лицезреть вождя, в ту пору еще весьма бодрого и жизнерадостного. Следующая встреча имела место в той же Варшаве в мае 1980 года во время проведения совещания Политического консультативного комитета Организации Варшавского Договора (ПКК ОВД), когда Генсек был уже не в такой хорошей форме.

Последний раз довелось увидеть его незадолго до ухода из жизни в Грановитой палате Кремля, где проходил прием по случаю визита нового руководителя Польши генерала В. Ярузельского.

Урок английского от помощника Генсека

На первом этаже нашего Посольства в Варшаве находился небольшой кинозал, в котором устраивались просмотры лент, главным образом, западных, но и польских, в том числе для прибывающих из Москвы делегаций. Частым посетителем этих просмотров был заместитель заведующего Отделом ЦК КПСС Г.Х. Шахназаров, отец нынешнего руководителя «Мосфильма».

Во время визита Л.И. Брежнева для сопровождающих его лиц был организован просмотр фильма «Человек с золотым пистолетом» из серии «Бондианы» с Роджером Муром в главной роли. Переводить по разнарядке пришлось мне. Завершался фильм, как обычно, постельной сценой, на этот раз на китайской джонке под парусом. В ходе этого действа агент 007, отвлекаясь на минуту от своего занятия ответом на телефонный звонок, адресованный его партнерше, говорит: «She’s just coming».

Когда фильм закончился и в зале зажегся свет, ко мне подошел помощник Генсека по международным делам А.М. Александров-Агентов. Мягко улыбнувшись, он сказал:

– Вы хорошо переводили, однако, последнюю фразу передали не совсем правильно. «She’s just coming» – это не «Она сейчас подойдет», а – «Она в данный момент кончает».

Это замечание профессионала столь высокого уровня существенно расширило мои познания в английском языке. Кстати, недавно этот фильм в дублированном варианте демонстрировался по телеканалу Че, а коронная фраза прозвучала следующим образом: «Она уже близко». Ну, это где-то так.

Впрочем, ошибки в переводе допускал не только я. Во время одного из просмотров, когда дежурным переводчиком был третий секретарь Сергей Загрядский, с заднего ряда в темноте раздался голос советника-посланника Г.И. Рагулина: «Сергей Николаевич, драй мартини – это не три мартини, это сухой мартини».

Человек из мрамора

К слову сказать, в том же кинозале позднее состоялся закрытый просмотр для дипсотрудников Посольства еще не вышедшего на экраны фильма Анджея Вайды «Человек из мрамора». Фильм для просмотра раздобыл Г.И. Рагулин. После сеанса состоялось весьма бурное обсуждение, а вернее – в силу тогдашних идеологических установок – осуждение просмотренного.

Так получилось, что об этом сверхзакрытом просмотре узнал создатель ленты – А. Вайда, устроивший по этому поводу грандиозный скандал. С помощью напряженных дипломатических усилий его удалось кое-как его замять. Это позволило продолжить практику закрытых просмотров, в том числе «Человека из железа», уже без громких скандалов по поводу вмешательства совпосольства в культурную жизнь Польши.

Мама Штирлица Ульяна

Частым гостем Варшавы в те годы был известный и крайне популярный писатель Юлиан Семенов. Во время своего пребывания в Польше он, кроме работы в архивах и общения с поляками, наносил визиты руководству Посольства. В одно из таких посещений он предварительно договорился о встрече с упомянутым Г.И. Рагулиным. Георгий Иванович позвонил дежурному коменданту Посольства и распорядился:

– Ко мне подойдет Юлиан Семенов. Пропустите его и подскажите, как меня найти.

В тот день по Посольству дежурил Евгений Кузьмич – человек специфический. Отличался тем, что хорошо рисовал, вернее – копировал картины известных художников. В остальном же, в том числе в качестве дежурного коменданта, как говорится, не совсем соответствовал. Злые языки в Посольстве про него шутили: «У Евгения Кузьмича голова из кирпича».

Прождав час-другой, и не дождавшись гостя, Георгий Иванович позвонил Кузьмичу и поинтересовался, не приходил ли Юлиан Семенов. Ответ его обескуражил:

– Никакой Ульяны Семеновны не было. Приходил какой-то бородатый. Я его прогнал.

Цирк приехал

Как-то ночью, когда я уже спал, меня разбудил звонок дежурного по Посольству, передавшего указание руководства – поехать в отделение милиции на Рынке Старого мяста и разобраться с находящимся там, якобы, совгражданином. По прибытии в отдел мне предъявили лежащего на нарах молодого парня и рассказали, что он, придя в отдел, сказал: «Я – Вася», после чего упал без памяти. Обыск результатов не дал – ни документов, ничего вообще при нем обнаружено не было. При этом менты отметили атлетическое сложение Васи, напрягавшего стальные мышцы при обыске. Попытки привести в сознание потенциального совгражданина результатов не дали, но, поскольку бирки на одежде подтверждали его принадлежность к СССР, я попросил поляков доставить его утром в Посольство, что и было ими исполнено.

Утром предо мною предстал крайне растерянный и напуганный юноша, оказавшийся артистом советского цирка – силовым акробатом. Как выяснилось, после представления, на организованном банкете, его, в принципе непьющего, уговорили взять на грудь за дружбу, а что было потом, он не помнил. На мой вопрос об отсутствии у него каких-либо документов он пояснил, что таково было указание сопровождающего труппу. Мне было искренне жаль парня, но в силу действующих инструкций пришлось передать его компетентным товарищам. О его дальнейшей судьбе ничего не знаю, но думаю, по тогдашним понятиям, светлой она быть не могла. До сих пор сожалею, что не смог ему тогда помочь.

«Межкнига» – лучший подарок

Вскоре после этого представился очередной случай помочь – выручать на этот раз своего коллегу по МГИМО представителя В/О «Межкнига» Виктора Иванова. Виктор – голубоглазый блондин, пользовавшийся успехом у женской части Торгпредства, вызывал даже у нас – сотрудников Посольства определенную зависть. Свой бюджет, представительские, подарочный фонд и прочая. Сознавая это, он и держался соответствующим образом.

Однажды вечером, проезжая мимо Посольства, я заметил у ворот пару польских милицейских машин, но не придал этому особого значения. Наутро выяснилось, что означал этот эскорт. Ко мне в кабинет вошел осунувшийся, посеревший лицом до неузнаваемости, Виктор и рассказал страшную историю, произошедшую накануне.

После встречи с польским партнером, сопровождавшейся соответствующим возлиянием, он решил доставить его домой на своей машине, в результате чего отрихтовал три польских авто, был задержан и доставлен в Посольство, где эти события были задокументированы. В предвкушении досрочного откомандирования с соответствующими последствиями, Витек, со слезами на глазах, взмолил о помощи.

Эта просьба меня серьезно озадачила: что я, юный атташе, могу предпринять в этих условиях? Направляясь на другой день в Варшавскую коменду милиции проштамповывать приглашения для наших родственников у пани Регины, я поделился проблемой с водителем паном Богданом (тоже из органов), на что он дал мне деловой совет. На первом этаже главного входа имеются будки с телефонами внутренней связи. Надо позвонить, представиться «Я из Светского Посольства», изложить суть проблемы, что я и сделал.

Через пару минут ко мне спустился молодой человек в штатском и сообщил, что зам. коменданта милиции Варшавы генерал Чвек готов меня принять, пригласил следовать за ним. В состоянии полугипноза на ватных ногах (что я скажу?), я проследовал в огромный кабинет с массивным столом и пультом, на котором мелькали разноцветные лампочки.

Вскоре в кабинет вошел невысокого роста человек в генеральском мундире, который, приветливо поздоровавшись со мной, сказал:

– Я в курсе дела. Вот передо мной проект ноты МИДа Польши в ваше Посольство, я должен его завизировать. У вас, как я понимаю, имеется другое предложение.

Набравшись от страха смелости, я изложил пожелание не давать хода делу.

– Хорошо – сказал он, – жду подтверждения от вашего руководства.

Прибыв в Посольство, я доложил своему шефу – зав. консотделом И.Е. Скарбовенко (сменившему на этом посту Ф.С. Мититела) суть вопроса.

– Думаешь, надо спасать парня, достоин? – спросил он.

Получив мой утвердительный ответ, шеф поднял трубку «жондувки» (спецсвязь), набрал номер и подтвердил генералу нашу просьбу.

Вопрос был решен позитивно, о чем я информировал представителя «Межкниги», за что был вознагражден. Сначала Виктор, как водится, проставился, а на отъезд подарил мне пластинку Жанны Бичевской с моей любимой песней «По Дону гуляет…». Донская тематика мне особо близка, поскольку, когда я родился в городе Каменске-Шахтинском Ростовской области, мой отец был командиром 11-го Краснознаменного Ордена Богдана Хмельницкого Волновахского Донского казачьего кавалерийского полка, одного из последних в СССР.

Все было бы хорошо, но конец этой истории весьма печален. Некоторое время спустя я узнал, что Виктор, возвратившись в Москву, отправился с друзьями в плаванье на байдарках и утонул. Судьба?

О консуле слово

В этом контексте не могу не сказать пару слов о моем очередном начальнике И.Е. Скарбовенко. Начало его пребывания на посту завотделом ознаменовалось неприятным казусом. Направив в МИД Польши диппаспорта супругов Скарбовенко с просьбой выдать дипкарточки, мы через некоторое время получили звонок из диппротокола МИДа с извещением о том, что дипкарточки выдаются сотрудникам и их детям, но не внукам. Пришлось деликатно разъяснить польским товарищам, что отпрыск школьного возраста, значащийся в паспорте консула Скарбовенко, 1917 года рождения, является не внуком, а сыном. Также деликатно извинившись, поляки выдали дипкарточку.

Как оказалось позднее, И.Е. Скарбовенко – фигура незаурядная, прославился не только великовозрастным отцовством, но и другими подвигами. Часть этих сведений я почерпнул из книги «KGB» на английском языке, которую позаимствовал для прочтения в кабинете советника по печати. В этом американском издании ему была посвящена страница, описывающая его пребывание в качестве советского консула в йеменском городе Ходейда. Я не мог не поделиться этим с шефом и подкинул ему книжонку для ознакомления. Через некоторое время он, зайдя ко мне в кабинет, бросил ее на стол и заявил: «Клевета!». Клевета клеветой, но на фоне того, что он позднее рассказывал о своем пребывании в Ходейде, мои ужасы по поводу «грузов 200» – это детский лепет.

С благодарностью вспоминаю этого человека, не раз выручавшего меня – молодого дипломата. Помню, как-то раз ужинал с друзьями из генконсульств в ресторане на Маршалковской. Возвращаясь к столу из туалета, я заметил, что меня окружает группа товарищей (как потом оказалось, опергруппа) в составе 9 человек, из которых 8 – в штатском, а один – крикливый – в мундире. Заняв оборону в углу, я поинтересовался, что происходит. Выяснилось следующее. Я к тому времени в очередной раз бросил курить и, как следствие, немного располнел. Вследствие этого газовый револьвер калибра 9 мм, висевший у меня на ремне, выпирал из-под полы ставшего тесным пиджака, что заметила официантка, вызвавшая опергруппу.

Несмотря на выданное мною и вызвавшее разочарование оружие (всего лишь «газовец»), а также оприходованный группой поднос с французским коньяком от моего имени, крикун в мундире все же позвонил в Посольство. Принявший звонок консул выслал в ресторан нашего сотрудника, которому передали и меня, и газовый пугач. Инцидент был исчерпан.

Работа с письмами

Среди многочисленных консульских вопросов, которыми приходилось заниматься, существенную часть занимала работа с поступающей корреспонденцией. Письма приходили как из СССР, так и от местных граждан и не только. Речь в основном шла о рутинных вопросах и проблемах, о содействии в решении которых просили отправители. Запомнились лишь некоторые, отличавшиеся оригинальностью. Пара примеров на этот счет.

Молодая полька сообщала в письме свою историю. Побывав в городе, она возвращалась в свою деревню и, проголосовав на дороге, остановила «Газик» Северной группы войск, в котором ехали офицер и двое солдат. На полдороги до дома, по словам автора письма, состоялась интимная близость в коллективном исполнении. Через соответствующий срок на свет появилось дитя. Письмо завершалось требованием разыскать отца ребенка – офицера Советской Армии.

В другом письме польский гражданин, вернувшийся из турпоездки в СССР, сообщал о весьма благоприятных впечатлениях, к сожалению, омраченных тем, что по возвращении в Варшаву не нашлось его багажа. Обратившись к представителю «Аэрофлота» в аэропорту «Окенче», он вручил ему написанное в соответствии с инструкцией заявление. Прочитав его, представитель советских авиалиний, по словам поляка, почесал затылок и сказал (привожу в оригинальной транскрипции): «Ну эта вп…дец прапала».

Не только письма

В Посольство в ту пору приходили не только письма, но и весьма занимательные бандерольки. Так, Зинаида Алексеевна Шаховская регулярно снабжала нас издаваемой в Париже газетой «Русская мысль», которую я с большим интересом прочитывал от корки до корки, узнав при этом, что кроссворд по-русски называется «крестословицей».

С еще большим интересом я изучал поступавший из Нью-Йорка «Новый журнал» («The New Review»), публиковавший массу интереснейших и недоступных для простых советских граждан материалов. Особенно запомнилась публикация Милицы Грин «Из дневников и записей И.А. Бунина».

Еще бы. Вот пара примеров:

«НОБЕЛЕВСКАЯ ПРЕМИЯ, 1933

…Мой диплом отличался от других. Во-первых, тем, что папка была не синяя, а светло-коричневая, а во-вторых, что в ней в красках написана (вероятно, написаны, М.Г.) в русском билибинском стиле две картины, – особое внимание со стороны Нобелевского Комитета. Никогда, никому этого еще не делалось».

Или еще:

«1941 ГОД

…23.2.41. Открытки от Веры Зайцевой и Каллаш. Вера: «Jisn gavno (жизнь гавно). Va bien». Каллаш: Jrem brukvou va bien(жрем брюкву)…».

«6-го видели на Cours итальянцев. Щеголи до бл…ства».

Кстати, последнее слово Бунин не считал нецензурными и изложил на этот счет свое мнение в одном из рассказов (не помню названия).

В лихие девяностые это подтвердил и «Московский комсомолец», опубликовав 22 июня 1990 года статью под названием «Бля», посвященную комедии с таким названием, снятой в объединении «Рапид» при СК СССР.

В статье сообщается, что это слово праславянское, употребляется во всех праславянских языках в смысле: заблуждение, двоемыслие, смута, прелюбодеяние и т. д. Бранным словом не является. Неприличных номинаций не содержит. В России запрещено в 1730-х гг. в период правления Анны Иоанновны за упоминание в связи с августейшими особами. Из истории лексикологии русского языка.

Другой пример. Где еще в те времена можно было ознакомиться с творчеством Зинаиды Гиппиус, охарактеризованной в Литературном энциклопедическом словаре (Москва, «Советская энциклопедия», 1987 г.), как идеолог декадентства, занимавший крайне антисоветскую позицию. Только в «Новом журнале», опубликовавшем ее стихотворение «Он»»:

 
Он принял скорбь земной дороги,
Он первый, Он один,
Склонясь, умыл усталым ноги,
Слуга и Господин.
Он с нами плакал, – Повелитель
И суши, и морей…
Он царь и брат нам, и Учитель,
И Он – еврей.
 

Тогда же в Варшаве состоялось мое знакомство с диссидентской по тем временам литературой. Одна моя польская подруга привезла из Швейцарии и подарила мне двухтомный покетбук солженицинского «The Gulag Archipelago», в конце которого был помещен словарь, разъяснявший англоязычным читателям, что такое блатари, шарашка и прочие понятия. Примечательно, что авторы перевода на английский, как и студент Ефанов, перевели даже фамилию наркома Ягоды – Berry.

Уже в эпоху перестройки перечитал опус на русском языке.

Кстати, «Доктора Живаго» я тоже впервые прочел на английском.

Недавно «великому русскому писателю» открыли памятник в Москве. Ранее монумент был открыт не столь великому, но почему-то тоже нобелевскому лауреату по литературе скромному беллетристу Ивану Бунину. Видимо, тоже заслужил.

Атташе – звучит гордо

Через полтора года после прибытия в Польше я получил назначение на должность атташе с присвоением соответствующего ранга.

Понятие атташе имеет несколько значений и в данном случае речь шла о первом дипломатическом ранге и должности, предусматривающей получение зеленого дипломатического паспорта. До этого я путешествовал с синим – служебным – в качестве референта-стажера и старшего референта.

Многие, далекие от дипломатии люди, зачастую путают это значение слова атташе с другими его значениями – военный атташе, пресс-атташе и т. д. Полагая, что с милым рай и в шалаше, если милый атташе. Прошел через это и я. Поляки, которым я вручал свою визитку, восклицали:

– Пан такой молодой, а уже атташе.

Поэтому, получив очередное назначение на должность третьего секретаря, я не стал менять паспорт и соответственно дипкарточку.

Привилегии и иммунитеты

Наряду с карьерно-престижными соображениями получение диппаспорта имело и практические стороны. В диппаспорте содержится призыв к гражданским и военным властям – тогда СССР, теперь – Российской Федерации и Дружественных Государств – пропускать беспрепятственно его владельца и оказывать ему всяческое содействие.

Много легенд и слухов связано с правом обладателя диппаспорта избегать досмотра со стороны таможенных органов других стран. Своя таможня, в принципе, имеет такое право, но для того, чтобы применять его на практике, требуются серьезные основания, дабы не вызывать соответствующую реакцию МИДа.

Но и в общении с иностранными таможнями имеются свои нюансы. Приведу пример из собственной практики. Посол России в Словении Тигран Александрович Караханов, периодически посещавший Вену по служебным делам, прибыв в Посольство, стремительно врывался в мой кабинет и эмоционально требовал:

– Пиши ноту в МИД. Эти австрияки на границе опять потребовали открыть багажник моей машины.

Я направлял ноту в МИД Австрии со ссылками на Венскую конвенцию о дипломатических сношениях от 18.04.1961 г. Многие искажают это название, используя слово отношения, видимо, ассоциируя слово из названия Конвенции с понятием, более близким им по практике.

В ответ на мой демарш МИД Австрии, со ссылками на ту же Конвенцию, вежливо отвечал нотой о правомерности действий таможни. При этом ссылка делалась на пункт 1 статьи 40, который гласит:

«Если дипломатический агент проезжает через территорию третьего государства, которое выдало ему визу, если таковая необходима, или находится на этой территории, следуя для занятия своего поста или возвращаясь на этот пост или же в свою страну, это третье государство предоставляет ему неприкосновенность и такие другие иммунитеты, какие могут требоваться для обеспечения его проезда или возвращения».

Поскольку посол не следовал для занятия своего поста (он его уже занимает) и не возвращался в свою страну, действия австрийских таможенников, следовало из ноты, были правомерными.

Мораль – тщательно изучайте матчасть.

Партизанский крест

Несколько раз за период моей первой командировки Польшу посещал мой родственник Хаджи Бритаев (моя бабушка – мать отца – из Бритаевых). Он и его товарищи приезжали в Польшу по приглашению Союза борцов за свободу и демократию (аналог нашего Комитета ветеранов), поскольку в годы войны участвовали в партизанском движении на польской территории. За участие в диверсионно-разведывательной работе в качестве комиссара партизанского отряда особого назначения он был награжден Партизанским крестом и другими польскими наградами. Подвиги «этого кипучего, храброго человека» описал в своей книге «Данные достоверны» (Воениздат, 1968 г.) генерал И.Н. Банов (Черный). Кроме храбрости дядька обладал еще двумя качествами – кипучим жизнелюбием и неподражаемым чувством юмора. В упомянутой книге генерал описывает один из эпизодов после приземления десанта в лесу в тылу врага: «Хаджи ругается, жалуется, что при прыжке разбил бутылку «Столичной».

Помню анекдот времен войны, рассказанный дядькой во время одного из приездов в Варшаву.

Дивизионный капеллан совершает обряд принятия причастия над солдатами Первой Армии Войска Польского.

Один из бойцов шепчет ему на ухо:

– Святой отец, я не могу причащаться, я комсомолец.

– Молчи, дурак. Я сам член партии.

Как правило, дядя приезжал в составе группы своих сподвижников, среди которых был и Герой Советского Союза Н.А. Прокопюк. Одним из них был грузин, фамилия которого, к сожалению, выпала из моей памяти. Отличался он тем, что на завтрак в ресторан правительственной гостиницы являлся с бутылкой грузинского коньяка, чем вводил в ступор вышколенных официантов.

Вечером после завершения деловых встреч и ужина я сопровождал ветеранов в их прогулках по Варшаве. Маршрут, как правило, проходил вдоль Уяздовских аллей, мимо прекрасного парка Лазенки с памятником Шопену. Кто бывал в Варшаве, наверняка помнит эти тенистые аллеи (почти по Бунину), уставленные лавочками на протяжении всего парка. По вечерам в летний период это любимое место для влюбленных молодых варшавян.

Во время одной из таких прогулок я обратил внимание на то, что наш грузинский партизан выглядит как-то сосредоточенно и время от времени напряженно сопит. Разгадка такого поведения наступила после того, как он произнес незабываемую фразу:

– Чего сидят – целюются? У нас, если парень девушку поцелевал и не завершил дело (в оригинале – более резко), он не мужчина.

Всевидящее око

Однажды летом, насладившись маминым обедом (она гостила у меня по приглашению), я дожидался окончания перерыва. Неожиданно зазвонил телефон. Звонивший – советник – посланник В.П. Логинов, поинтересовавшись, пообедал ли я, и, получив утвердительный ответ, посоветовал (а значит, приказал) проследовать на правительственную виллу и еще раз пообедать в компании с супругой и дочерью Секретаря ЦК КПСС К.В. Русакова, курировавшего в ту пору соцлагерь.

Прибыв на место, я понял, чем заслужил столь высокое приглашение. Мой друг и однокурсник Андрей Чернощек был одно время мужем дочери Тамары Михайловны Русаковой – Ольги. С этого и началась наша застольная беседа.

В дальнейшем, во время пребывания гостей из Москвы в Польше по приглашению ЦК ПОРП в мою обязанность входило присутствие и поддержание компании с ними в ходе трапез. Сопутствующие этому беседы на свободные темы приобретали все более откровенный характер. И вот однажды за ужином в беседе тет-а-тет (Ольга не присутствовала) дошло до того, что Тамара Михайловна, сурово глядя мне в глаза, спросила прямо в лоб:

– Ну что, Владимир, к Малиновской-то похаживаешь? (в оригинале было намного доходчивее, как у грузина-партизана).

Пани Малиновская была директором центрального магазина советской книги на улице Новы Свят.

Едва удержавшись на стуле, я собрался с духом и спросил:

– О чем Вы, Тамара Михайловна? Господь с Вами.

– Ладно, мне можешь не врать, я в этих делах сама Андропов, – был ее ответ.

Больше эта тема, слава Богу, в беседах не затрагивалась. Сегодня, вспоминая об этом, могу сказать, что от всевидящего ока нельзя было укрыться ни тогда, ни сейчас. Тогда же, пораскинув умом, я вычислил представителя упомянутого ока – сотрудника Торгпредства, с которым пару раз сталкивался в подсобке магазина. Большой, видимо, был книгочей.