Kitabı oxu: «Санктъ-Петербургскiе Мрачные сказки. Конек-горбунок»

Павловск

13 июня 1859 года

Щербакова Екатерина Филипповна, взбалмошная, если не сказать ветреная девица двадцать двух лет от роду, прекрасно знала свое положение в столичном обществе и как ни странно, умело использовала свою фамилию. Семейство Щербаковых, еще несколько поколений назад без зазрения совести именовавшее себя одним из столбов самодержавия российского престола, заметно поистрепало некогда знатную фамилию, оставив лишь тень былого величия, да средней руки капиталы. Как я уже сказал, Екатерина Филипповна, виртуозно размахивала родительским состоянием и семейным гербом, от того, в ее квартире на Литейной постоянно кружились тайные и не очень воздыхатели; завистливые подружки и обычные враги, в равной степени ожидавшие внимания хорошенькой девицы. Ах да, я же не сказал самого главного, Екатерина Филипповна слыла самой настоящей красавицей Петербурга, что также ею использовалось в своих интересах, которые, впрочем, аккуратно помещались в набор низменных потребностей любой особы женского пола, познавшей радость безделья и празднеств.

Ох надеюсь мой дорогой читатель не сочтет меня каким-то ханжой, или еще чего похуже. Равно, как и прочие единожды встретившие Екатерину Филипповну, я влюбился в нее до беспамятства. Но смею обрадовать тебя читатель, я же в отличие от большинства, воздыхавших все же сумел добиться расположения этой особы, да не просто расположения, а самого настоящего чувства, искры вспыхнувшей пламенем, что, разгоревшись во всепоглощающее пожарище безумства поглотило меня всецело, отбросив в мое текущее, как ты можешь видеть, не самое завидное положение.

Но не смею спешить, в конце концов, прежде чем изложить конец истории и возможно прийти к какому-нибудь глубокомысленному выводу, я обязан описать весь путь, приведший меня сюда.

К моменту моего близкого знакомства с Екатериной Филипповной, она была уже обещана третьему участнику нашей повести, престарелому господину Косову Петру Геннадьевичу. Петр Геннадьевич не имел государственных чинов и титулов, однако ж был помещиком, сумевшим за свой долгий, практически в семьдесят лет век, нарастить такие капиталы, о которых столичная знать могла лишь перешёптываться, попутно в свойственной себе манере ища дружеских сношений с данным господином. Я же в свою очередь жаждой общения с помещиком не горел, если не сказать обратного. Всецело погрузившись в пучину беспамятной страсти, я с упоением ловил кокетливые взгляды моей госпожи, с трудом избегая взглядов и пересуд прочих личностей, чьи имена к нашей истории не имеют никакого отношения, а значит и в озвучении их нет никакого смысла.

Не уверен, что пришло время, но все же посмею рассказать о себе и наконец приступать к основным действам моего рассказа. Я же, Мирошников Андрей Анатольевич – поручик. Звучностью и знатностью рода не располагал, да и в геройских поступках на фронте замечен не был, в связи с этим пожалую перейду к основной части истории, дабы перестать томить дорогого читателя, полагаю и так запутавшегося в перипетиях моего жизненного пути.

Первая и должно быть главная встреча в наших сношениях с госпожой Щербаковой, случилась несколько месяцев назад, когда я приглашенный чиновником Митиным в его дачу в Павловске, внезапно, как это бывает только у романистов, буквально столкнулся в воксале с Екатериной Филипповной. В ту пору, выкраивая время между одними кутежами и другими, Щербакова, будущая Косова, была увлечена хлопотными приготовлениями к церемониальному дню и тем злополучным днем со всех ног спешила на поезд, дабы не опоздать на примерку заветного подвенечного платья. Портной, чье имя нет смысла тут произносить, был истинным Швейцарцем, от того, несмотря на весь как политический, так и финансовый вес будущей супруги Косова, мог хорошенько отчитать ее, о чем в свою очередь девица прекрасно знал. И все же, несмотря на столь ответственное мероприятие как примерка подвенечного платья, Екатерина Филипповна опаздывала, да так, что, позабыв о и без того не очень-то ею жалуемых приличиях, бежала по перрону из последних сил пытаясь не упустить отходящего поезда. Именно в этот момент, я словно заблудший романтик, прибывший на короткую побывку к товарищу, столкнулся с Екатериной Филипповной и в прямом смысле оказался сражен ею наповал. Несмотря на хрупкий стан и миниатюрный рост, девица сбила меня с ног. Не ожидая ничего подобного от прежде всегда сонного Павловска, я сумел лишь как следует изваляться в пыли полустанка, да бросить короткий полный укоризны взгляд на озорно смеющуюся девушку, все же успевшую заскочить в двери вагона. Выкроив короткий миг, в нескончаемом потоке отчасти оскорбительного для меня смеха, девица выкрикнула короткое приглашение и скрылась в недрах вагона.

Должно быть именно в то, как теперь уже понятно, злополучное утро, вектор моей дальнейшей судьбы принял столь печальное, если не сказать мрачное направление. Но до, событий, приведших меня на эшафот псевдо-покаяния, было еще далеко и отряхнувшись, не смея выпустить из своего сознания звук заразительного смеха Щербаковой, я смело зашагал по направлению дачи моего дорого приятеля, Митина, которому предстояло пережить несомненно один из самых длинных дней в своей жизни.

Оказавшись на веранде небольшого, но достаточно милого дома приятеля, я не отягощённый излишней ношей, тотчас истребовал от Митина откупорить лучшую бутылку шампанского и обрушил на него шквал псевдо-осмысленных метафор и неуместных эвфемизмов, с помощью которых я пытался в мельчайших подробностях описать мое внезапное знакомство со столь необычной особой, к слову сказать чье имя все еще оставалось для меня загадкой. Впрочем, Митин, был куда более осведомлен, о делах столичных и без труда угадал в спешащей девице госпожу Щербакову. Тогда же он и поведал мне о том, куда именно спешила госпожа, а также, что к слову очень свойственно осмотрительному российскому чиновнику, предостерег от любых сношений с этой особой, вскорости планирующей сменить фамилию на менее благозвучную: Косова. От слов Митина если и веяло опасливым холодом, то незаметно от меня, от того, позволив приятелю вставить всего несколько слов в длинную тираду восторженных воздыханий я вновь пустился в россказни о своих переживаниях. Сейчас же, оглядываясь на то злополучное утро, я понимаю, что знакомство мое длилось немногим больше нескольких коротких мгновений, тогда как мои рассказы о нем, заняли добрую половину дня, после которой я наконец позволил Митину представить мне окутанный приятной сонливостью Павловск, а по наступлению ночи, отвести к двери заветной дачи госпожи Ильиной – одной из многочисленных подруг взбалмошной Екатерины Филипповны.

Не стану утомлять изложением нудных и весьма обременительных для меня сношений с разношерстной публикой Щербаковой в стенах дома Ильиной. Лишь обмолвлюсь, что по истечении вечера, или же вернее будет сказать глубокой ночью, после окончания буйного и ничем не обоснованного кутежа, Екатерина Филипповна наконец сама подошла ко мне (мои бесчисленные попытки самостоятельно завязать разговор потерпели неудачу). И затеяла как мне показалось достаточно праздный диалог о моем чине, офицерской форме, участии в войне и конечно же о дуэлях, в которых мне к моему большому сожалению участия принимать не представилось.

Поведав все, что мог о своей жизни, лишь частично приукрасив самые будничные моменты моего существования, я был приятно вознагражден предложением нового во много более трепетного, если не сказать интимного свидания вне поля зрения цепких глаз, окружающих Екатерину Филипповну людей и служек. В общем, госпожа Щербакова, пренебрегая всевозможными правилами этикета, шепнула мне на ухо короткую фразу, обозначив место нового свидания, явившего собой зеленую скамейку в парке недалеко от воксала и вскорости покинула меня, отправившись в свою комнату, как мне показалось умышленно, избежав прощания с остававшимися гостями.

Возвращаясь домой после столь томительного вечера, превратившегося для меня в затянувшееся ожидание мимолетной встречи, я никак не мог отделаться от мысли, что несмотря на очевидную неуместность предстоящей встречи, а в свете смутного предупреждения Митина даже некоторую угрозу для моей жизни, я буквально вслух повторял время запланированного свидания. Той ночью, возможности сомкнуть глаз мне не представилось. Всецело захватившая мое сознание Екатерина Филипповна, начинала озорно смеяться, кокетливо вскидывать брови и театрально вздергивать носик прямо у меня в голове. От этого помутнения, в сущности граничившего с наваждением, я не смог отделаться до самого утра. От того, стоило утреннему зареву коснуться сонных верхушек деревьев, залив скудными рассветными лучами окна Павловских обителей, я наспех собрался, привел свой туалет в порядок и уже спустя каких-то пятнадцать минут был готов отправляться к месту заветной встречи.

С позволения случайного слушателя я вновь опущу интимные подробности этого рассказа. В конце концов, события о которых я действительно хочу поведать только берут начало в изложенных мною фактах. Опуская, как я уже ранее обмолвился, интимные подробности наших множественных утренних встреч в Павловском парке (да, памятная встреча о которой я поведал ранее была лишь первой в долгой веренице наших сношений) я могу сообщить, что пребывая на веранду к Митину после встреч, я только и мог, что лепетать бессвязные речи о том, сколь прекрасна и обворожительна улыбка госпожи Щербаковой, как в казалось столь взбалмошной натуре уживается поистине искренний почитатель российского государства и его культурных ценностей, как грациозно и утонченно она излагает свои мысли… А то с каким одухотворением и пылкой страстью я декламировал Митину о коротких мгновениях физического контакта рук и одного единственного поцелуя, несомненно достойно упоминания не в этом богом забытом месте, но на страницах самого Бальзака. Самозабвенно предаваясь воспоминаниям наших коротких встреч, я неустанно возносил к небесам гневные проклятия и клял судьбу за ее столь злую шутку, разделившую меня и объект моего обожания. Осенив меня пылкой, наполненной дурманящей страстью любовью, судьба очевидно потешалась надо мной наблюдая за моими душевными стенаниями из своего ложа надзирателя мироздания.

Отвлечемся же наконец от моих страстнЫх страданий и обратимся к основному вектору развития истории. Как не странно, очередная веха моего спешного повествования берет свое начала все там же, на той самой скамейке, облюбованной нами. Одним погожим мартовским утром, в очередной раз стряхнув с себя сонное марево и окатив себя ледяной водой поданной мне Митиным, я ощутил незримое чувство опасности, внезапно коснувшееся моего сердца. Несмотря на множественные предупреждения приятеля, прежде я никогда не обращался в страх быть пойманным ревнивцем мужем, или снаряженными им разбойниками, но в то злосчастное утро… Вопреки устоявшегося уклада, Митин предпочёл не зачитывать мне очередную порцию проповедей о необходимости целомудрия и осмотрительности, ограничившись лишь шумным вздохом, впрочем, по наполняемости своих мыслей сумевшем переплюнуть любые устрашающие тирады. Мне никак не хотелось показаться в глазах доброго друга параноиком, от того, одарив заспанного Митина вымученной улыбкой, я похлопал его по плечу дав понять, что прочие утренние процедуры уже готов провести самостоятельно.

Стоило тяжелой осиной двери захлопнуться за спиной друга, как я тотчас бросился к окну и прильнул к прохладному стеклу, в поисках возможного наблюдателя. Но несмотря на весьма обстоятельное изучение видневшейся из моего окна местности, мне не удалось разглядеть в густых весенних зарослях Митинского палисадника, хоть сколько-то необычный объект. Напротив, уже привычный мне пейзаж слегка покачивающихся сосен, густых кустарников смородины и крыжовника решительно не отличался от того, что представало перед моим взором вчера, или за день до этого. И все же, скребущее чувство надвигающейся угрозы, внезапно нахлынувшее на меня во время утреннего туалета, никуда не ушло. Признаюсь, в какие-то жалкие доли секунды я порывался было остаться этим днем дома, разобраться в причине столь непоследовательного и как мне тогда казалось необоснованного чувства тревоги, а на следующий день рассыпаться в извинениях перед своей возлюбленной. Однако, спешно отогнав несомненно спасительные мысли прочь, я насильно зашагал к выходу и вскорости быстро шагал по пыльной улице на встречу к Екатерине Филипповне.

Продвигаясь по все еще сонным улочкам Павловска, я продолжал бороться с никак не покидавшим меня чувством тревоги. Тут и там мне мерещились тяжелые взгляды неизвестных лиц, впрочем, преодолев несколько кварталов, я все же сумел подавить приступ параноидальной паники и списав свое временное помешательство, на избыток чувств к дражайшей Екатерине Филипповне, продолжил дорогу к заветной скамейке, которая, внезапно оказалась пустой. Нет, Екатерина Филипповна, как и любая девица, желающая потешить свое самолюбие ненужными терзаниями воздыхателя имела привычку опаздывать к назначенному часу, однако же этот раз отличался. Моя возлюбленная не явилась на свидание ни через час, ни через два.

Решив, что в причинах отсутствия Екатерины Филипповны я не просто должен, но обязан разобраться, я направился к дому Ильиной, в котором Щербакова на неизвестных мне условиях, арендовала комнату. Приближаясь к интересующей меня даче, я вновь пережил приступ паники, в этот раз вызванный тяжелым ощущением все еще спавшего города. Проведя несколько часов в безрезультатном ожидании возлюбленной, я совершенно не обращал внимания на отсутствие хоть каких-либо признаков жизни в пределах моей видимости. Из живых людей, что довелось мне сегодня видеть был лишь Митин, да и тот вел себя весьма невразумительно, если не сказать странно. Бросив опасливый взгляд вокруг, я внезапно поймал себя на мысли, что был бы рад действительно приметить чей-то сосредоточенный взгляд, следящий за мной из кустов. Но подогревая подступающее чувство умопомешательства, улицы Павловска этим, уже далеко не ранним утром продолжали пустовать. Ко всему прочему, у самого входа во владения госпожи Ильиной, прежде ясное небо затянулось низкими свинцовыми облаками, вслед за которыми на Павловск опустился мелкий дождь, на удивление быстро превративший меня из статного молодого офицера, в ничтожного оборванца.

Не успел я вскинуть руку, дабы обозначить факт своего прибытия, как тяжелые двери хозяйского дома распахнулись и на меня уставился прежде неизвестный мне человек. Мужчина преклонного возраста, имевший достаточно тучную конституцию, при более чем выразительном росте. Лицо его было покрыто множеством рытвин, в свою очередь предпринявших безуспешную попытку скрыться за жидким подобием бакенбард и бороды. Впрочем, если смотрящий на этого человека сумел бы каким-либо образом отвлечься от изъянов серой кожи, то прочие особенности внешности в виде несуразно большого носа, огромных обвисших щек и мелких глаз, которые были настолько глубоко посажены в череп, что цвет их остался в то мгновение для меня загадкой, несомненно вызвали бы в вас только отвращение.

Отшатнувшись назад я уже было открыл рот, дабы представиться, в надежде на скорейшее получение интересующей меня информации, но тучный мужчина жестом оборвал меня и сделав широкий шаг навстречу коротко шепнул:

– Госпожа Щербакова не желает иметь с вами никаких сношений!

Как я уже обмолвился, мужчину этого я никогда прежде не встречал, однако, расслышав короткую и безотлагательную реплику этого человека, я тотчас осознал, что предо мной стоит никто иной, как сам помещик Косов, очевидно прознавший про наши с Екатериной Филипповной тайные встречи, которые только и носили название тайных, давно превратившихся в достояние сонного городка. Разрываемый изнутри всевозможным набором эмоций, от юношеской пылкой ненависти, до взвешенного смирения, я, буквально прикусив язык стоял с выпученными глазами ровно на том месте, на котором Косов продекламировал мне свою волю. Спустя мучительные для меня мгновения унижения, единственным свидетелем которых как мне тогда казалось был сам Косов, внезапно расплывшийся в улыбке, я наконец понял, что мне следует удалиться и развернувшись на каблуках уже собирался двинуться прочь, но внезапно что-то тяжелое легло мне на голову, тотчас погрузив в глубокое забытие.

Я с трудом могу представить сколько времени я провел в теплых объятиях беспамятства, но могу лишь с уверенностью могу сообщить, что пробуждение мое сопровождалось громогласными раскатами грозы, возвестившей о продолжении непогоды в Павловске. Впрочем, утверждать то, что я все еще находился в Павловске может оказаться весьма неблагодарным предприятиям. В конце концов, с момента нападения и последующего пленения, я только и делаю, что покорно исполняю указания своего пленителя и этого, второго о котором я вскорости поведаю. Сейчас же я вернусь в ту, как мне кажется глубокую ночь, когда мои глаза с трудом привыкнув к единственному источнику света и расширились от осознания моего текущего положения. Связанный по рукам и ногам в самой не естественной позе, я, растеряв все достоинство российского офицера. Валялся в самом настоящем хлеву, разделив крышу своего внезапного пристанища с домашней скотиной, озабоченно наблюдавшей за мной. Оцепенев от осознания происходящего, я, как и любой другой на моем месте предпринял попытку выбраться из крепких пут за спиной, путем судорожных неосознанных рывков, однако встретив сопротивление крепко завязанной веревки, оставил эти попытки. Несмотря ни на что, я сумел сохранить остатки самообладания и не стал растрачивать заветные мгновения на истошные вопли о помощи. Я прекрасно понимал, что первым же кто явится на мой зов окажется мой пленитель Косов, или на худой конец тот, кому поручено следить за мной.

Проведя несколько дополнительных мгновений в изучении своего положения и тугости пут, я предпринял очередную попытку освобождения от узлов и вскорости сумел не освободиться, но отчасти перевести тяжелые путы из-за спины и выпрямиться в полный рост. Ощущая мимолетный триумф от первого шага на пути к спасению, я словно цирковой артист запрыгал на туго сплетенных между собой ногах к выходу их просторного хлева.

Прильнув к двери, я тотчас ощутил нахлынувшее чувство радости, граничащей с восторгом. Несмотря на весьма глупое мое положение и еще более глупую причину нахождения в этом положении, мне вновь улыбнулась удача. Имея более чем широкий обзор из своего укрытия, я не приметил ни единой души, стоящей на охране места моего заключения и как мне тогда казалось, мог спокойно «уйти», чтобы вскорости воздать помещику по заслугам. Ни теряя ни единой секунды, я распахнул не запертую дверь и «ринулся» прочь. Впрочем, то, с какой скоростью и самое главное каким образом я покидал место своего заточения, никак не соответствовало слову «Ринулся». Нелепо прыгая вперед, я достаточно быстро выдохся из сил и повалился наземь, при этом не имея возможности сгруппироваться сильно повредил плечо, тотчас отозвавшееся горячей волной спазма, отдавшей как мне кажется во все чресла. Продолжая ползти в сторону заветной полоски леса, примеченной мной еще за дверью, я с ужасом вслушивался в оглушительный гул моего дыхания, к которому внезапно присоединился едва различимый звук гулких хлопков. Отказываясь верить в неминуемое, я попытался ускориться. Держу пари, со стороны мой побег скорее был похож на невразумительное передвижение местной пьяницы, но никак не на агонию находящегося в смертельной опасности человека.

Несмотря на все попытки в скорости я ощутил цепкие руки моего преследователь, одним рывком заставившие меня перевернуться на спину. Мой спонтанный побег обернулся стыдливым провалом и сейчас, надо мной возвышался все тот же помещик Косов, чье дыхание слегка сбилось столь нелепой погоней.

– Последствия юноша! – поборов приступ старческого удушья проскрипел пленитель и расплывшись в хищной улыбке хрипло добавил: – Вам не сбежать от последствий своих действий!

Закончив фразу, содержание которой не сулило для моего дальнейшего существования ничего хорошего, старец присел подле меня на колено, выудил из внутреннего кармана какую-то склянку и быстро смочив ее вонючим содержимым платок со своими инициалами, прислонил его к моему носу. Остервенело извиваясь и брыкаясь я пытался хоть на мгновение оторвать от лица эту зловонную субстанцию, которая вскорости наполнила мои легкие. Продолжая вдыхать обжигающие пары зловещего варева, я внезапно ощутил неимоверную тяжесть во всех моих чреслах и вскорости, все также ощущая на своем лице мерзкое прикосновение ядовитого компресса, вновь потерял связь с реальностью.

Следующее мое пробуждение, как мне кажется произошло достаточно скоро, о чем свидетельствовал проливной дождь, казалось с утроенной силой принявшийся хлестать по крыше моей темницы. Впрочем, это мое пробуждение разительно отличалось от предыдущего. Мало того, что причиной его являлся ушат ледяной воды, обрушенной на меня улыбающимся Косовым, так еще и стены темницы заметно преобразились. Очевидно помещик решил, что не гоже ему пачкаться в животном хлеву и притащил меня в свою конюшню.

Как не сложно было догадаться, положение мое было куда хуже, нежели несколькими часами ранее, когда я предпринял попытку побега. Очевидно во избежание подобных необдуманных попыток прекратить наше внезапное сношение, Косов накрепко привязал меня к огромной балке над головой тем самым заставив выпрямиться в полный рост, вскинув руки вверх. В таком состоянии я не то что не мог совершить попытку побега, даже планировать очередную глупость было затруднительным.

– Я офицер! Я защитник отечества! – внезапно дав волю истерзанным осознанием приближающейся погибели нервам, возопил я: – Я требую, чтобы вы немедля отпустили меня! Это недопустимо!

– Допустимо голубчик… – ледяным голосом парировал старик помещик: – И допустимо покаяние, которое ты понесешь, когда все закончится… В конце концов, все, что с тобой произойдет, ты заслужил… Можно сказать, ты сам выбрал свою судьбу…

– Я не… Я… – с трудом хватая воздух оцепеневшим от ужаса ртом, я не мог произнести ни единого слова. В сущности, я понимал, что старик прав и понимал, что сейчас я нахожусь в полной власти оскорбленного мужа, а значит мне не стоило рассчитывать на удачный для меня исход происходящего: – Я понимаю, о чем вы! – наконец выдавил я: – Предлагаю разобраться в нашей ситуации честной дуэлью! Уступаю вам право первого залпа!

– Молодой человек, извольте! Я умирающий старик и ни в коем случае не намерен квитаться с вами кровью, а уже тем более пытать свою удачу в нелепой схватке.

– Тогда что же? – чуть не рыдая запыхтел я.

– Я сделаю так, что вы всегда будете рядом с Екатериной Филипповной… – старик произнес должно быть самые неожиданные и как мне тогда казалось неуместные для происходящего слова: – Вы только подождите! – окончив фразу, старик вышел из конюшень, оставив меня наедине с десятком лошадей, мирно ожидавших рассветного часа. Впрочем, внезапное мое одиночество длилось очень недолго и вскорости, в распахнувшуюся дверь зашел помещик, вслед за которым в строение проникло истинное зло во плоти. Тварь, что плелась след в след за моим пленителем, одним мгновение сковало мое внимание, всецело обуяв сознание. Это невероятное создание, движущееся ко мне словно пресмыкающееся, медленно подбирающееся к ничего не подозревающей жертве, было немногим выше метра. С головы, если она у него была, до пят она была покрыта грязным мешковатым плащом, скрывавшим отвратительные члены этого существа, которые, впрочем, вскорости мне предстояло увидеть. Уделив лишь толику своего истерзанного ужасом внимания, Косову, я с удивлением обнаружил его в состояние если не близком к моему, то как минимум спешившем к понятию паника. Ссутулившийся старик двигался вперед в неестественной позе, словно боясь выпустить из поля зрения приведенную им тварь. На мгновение мне даже показалось, что помещик готов сам броситься наутек, однако же вскорости отвратительная процессия пленителей наконец приблизилась ко мне в своем полном составе.

Получив возможность рассмотреть неведомое существо, распластавшееся у моих ног, я с недоумением осознал, что под грязным балахоном скрыт человек. Сгорбленный, или вернее скрюченный старик, чьи лишенные зрачков глазки сейчас бесстрастно исследовали мое искаженное ужасом лицо. Осознав, что за маской неведомого монстра скрывается практически слепой старик, очевидно все же сохранивший какие-то остатки зрения, я испытал неподдельное облегчение. Я понимал, что несмотря ни на что, вскорости мне предстоит пережить что-то поистине ужасающее, однако же, я был рад, что виной этому будет не какое-то дьявольское отродье, но человек.

– Тхаранк магхахей ехий¹ – Косов к которому и было обращено столь невероятное обращение, отчасти напомнившее мне предсмертные хрипы раненого кабана, буквально подпрыгнул на месте, очевидно испугавшись не меньше моего. Но несмотря на панику, достаточно быстро развернулся и засеменил в неизвестном направлении, вскорости скрывшись во тьме амбара, чтобы уже спустя мгновение вынырнуть с поводьями в руке. Окутывавшая конюшню тьма не позволили мне увидеть, что это за животное он привел, однако же характерные постукивания копыт и недовольный храп, достаточно прозрачно намекнул о том, кто стал новым участником нашей повести.

Дальнейшие события, о которых мне скрепя сердцем все же предстоит поведать, практически не поддаются рациональной оценке современного человека, от того прошу принять каждое из сказанных мною слов на веру. Мысленно возвращаясь в ту злополучную ночь, я помню, что, взирая на странную свою компанию, не мог вымолвить ни слова. В моем мозгу роились мириады разрозненных мыслей и предположений, однако ни одна из этой своры страстных теорий ни шла ни в какое сравнение с тем, что на самом деле было мне уготовано судьбой.

Бросив короткий взгляд на скрытый в темноте силуэт статного животного, тварь под плащом внезапно выудила из складок своего мерзкого одеяние неизвестный для меня предмет, который оказался книгой, как мне тогда показалось обычным старым фолиантом. Моих скудных познаний в оккультных науках все же оказалось достаточным, чтобы прочитать столь не свойственное для русского человека слово, красовавшееся на обложке, и с ужасом осознать, что это за книга и кому принадлежат те зловещие строки, что скрываются под плотной кожаной обивкой.

Прежде мне никогда не представлялось возможности лицезреть таинственные писания оккультизма под названием «Некрономикон», давным-давно написанные безумным колдуном Абдуллой аль-Хазре́дом. Впрочем, и того, что мне было известно о содержимом этой книги, хватило чтобы ввергнуть мой и без того воспаленный предстоящей расправой мозг в окончательное беспамятство. Силясь оторвать взгляд от огромного фолианта, заключенного в грубую, как мне истинно хотелось верить, не человеческую кожу, я краем глаза заметил странные пасы, которые принялся совершать колдун. В том, что приведенный Косовым старец является посланником темных сил я уже нисколько не сомневался.

Наконец отвернувшись от древней книги, я с трудом сумел сдержать остатки самообладания. Отвратительная тварь, говорившая на инородном языке, внезапно скинула с себя промокший плащ явив себя в своем истинном обличии. Прежде сгорбленный старик, освобожденный от пут маскирующего одеяния, распрямился в полный рост, буквально подперев старые балки амбара. Скрывавшийся за безразмерным плащом возвысился над землей на добрых три метра, заставив и меня и как мне показалось Косова издать истошный воплю, несомненно переполошивший всю округу. Только сейчас, вскинув голову вверх я сумел рассмотреть омерзительное лицо монстра, грозно возвышавшегося надо мной. Старое испещренное глубокими морщинами и шрамами, несомненно имевшими ритуальное значение, лицо, было сокрыто за густой черной как смоль бородой, покрытой блестящей слизью явно не имевшей ничего общего с проливным дождем за дверью амбара. Эта слизь покрывало все тело монстра, сейчас представшего перед своими зрителями с голым торсом. Впрочем, и торсом, ту часть тела, что соединяла невероятно широкую шею с не менее огромными ногами назвать трудно. Тело старика практически не имело жировой прослойки и при малейшем его движении, под синеющей кожей тотчас бугрились густые жилы. Заворожено наблюдая за медленными змеиными движениями твари, ныне вновь обратившейся к своему вместительном плащу, я поймал себя на мысли, что передо мной должно быть сейчас находится живой образчик экспонатов Петровской кунсткамеры, по неведомым причинам оживший и покинувший свои причудливые кабинеты. Кроме всего описанного, при весьма широких плечах, старик имел невероятно узкую талию, от которой причудливым узором расступались топорщащиеся ребра, буквально пытавшиеся прорвать мертвенную кожу.

– Ахннн² – голос вырвавшийся из вздымающейся груди живого скелета, заставил меня вновь встрепенуться и с трудом удерживая остатки спешащего покинуть мое тело сознания, обратить взор к манипуляциям колдуна. Очередной вопль, равно как и предыдущий был адресован бледному Косову, держу пари в те мгновения клянувшего себя, за все происходящее, и тучный помещик спешно шагнул навстречу ожидающей твари. Приведенный им конь наконец показался на свет, остановившись аккуратно напротив колдуна.

– Бтхнкор от бтхнкор, ф’уааах ехие³ – вспоровший промозглую тишину амбара рев старца, тотчас вонзил мне в мозг очередную, в этот раз последнюю иглу безумия, заставив наблюдать за всем происходящим откуда со стороны – извне моего собственного сознания. Возможно, думается мне, что сознание мое, пыталось защитить себя от окутавшего кошмара, дабы сохранить хоть какие-то отголоски человеческого естества, с которым в скорости мне предстояло попрощаться.

Трижды прокричав сказанное мною ранее заклинание, старец резко подхватил с земли некрономикон и не глядя распахнул его на одной ему известной странице, вслед за чем прислонил ветхие страницы к своему покрытому омерзительной субстанцией лбу и принялся беззвучно шевелить губами, несомненно продолжая воспевать изуверских божеств о которых писал безумный колдун Абдулла́ аль-Хазре́д в этой чудовищной рукописи. Несмотря на то, что молившийся колдун находился от меня всего в паре шагов, распознать что именно от читал я не мог, от того, с вашего позволения опущу эти подробности, перейдя к последней главе моих злоключений.

Завершив свой противоестественный молебен, тварь развернулась и аккуратно отложив священные писания в сторону, вновь принялась копошиться в бездонном плаще, из которого в скорости выудил огромный двуручный меч. Нет, это был не просто меч и уж тем более не близкая русскому человеку сабля, но огромный не менее полутора метров в длину палаш, одним своим видом способный обратить в бегство любого война. Бросив сосредоточенный взгляд бесцветных глаз на широкое полотно клинка, монстр, словно удерживаемое им оружие ничего и не весило, вскинул его над головой, чтобы спустя короткий миг обрушить чудовищный удар на холку несчастного скакуна. Оглушительный хруст переламывающихся костей, суставов и шейных позвонков в унисон с мягким чваканьем рвущейся плоти, пистолетным залпом вонзилось мне в сознание.

Одним кошмарным мгновением, эта потусторонняя тварь, ныне орошенная кипящей кровью бьющегося в конвульсиях жеребца, окончательно утратила человечий обличай. Возвышаясь над трясущейся в судорогах тушей животного, продолжая удерживать монструозный меч в руках, тварь наконец проявила эмоции. Огромная пасть на какой-то короткий миг скривилась в каком-то оскале, обнажившем ряд черных зубов, казалось совсем не имевших десен.

Ах как же я мечтал в те мгновения о приятной неге беспамятства. Взирая на дальнейшие манипуляции, к которым приступил колдун я только и мог, что надеяться о спасительном забытие, которое к моему несчастью так и не наступило. Вскорости, выпустив еще один вопль ужаса, я увидел, как тварь вонзила в грудь повершенного скакуна свой огромный палаш и одним отточенным движением, при котором все жилы этого живого скелета бугрились под кожей, вспорол несчастное тело некогда прекрасного животного от самой глотки до таза. Внезапно, смотря на то, как наконец отложивший меч в сторону старец пал на колени перед истерзанным животным, я осознал, что вижу не просто чудовищное по своей жестокости убийство, но очевидно десятилетиями, или даже сотнями лет отточенный ритуал.

Я не видел, когда, а главное откуда, монстр выхватил небольшой кинжал неправильной формы, чье заточенное лезвие было изогнуто в обратную сторону, но увидел с какой точностью и расчетливостью, чудовище принялось потрошить коня. Подле измазанных в грязи ботинок монстра тотчас распластались легкие, желудок, с оглушительным хрустом вырванный пищевод и трахея. Проворно отделяя внутренности коня от его туши, чудовище крайне редко полагалось на помощь заточенного клинка, зачастую прибегая к невероятной силе своих собственных рук, разрывающих плоть животного с такой легкость, с которой нормальный россиянин смог бы справиться разве что с бумагой, сложенной вдвое, но никак не больше.

Вскорости все было кончено, вывернутые наизнанку внутренности животного были небрежно отброшены в сторону, а залитый кровью монстр, бросив короткий взгляд на Косова, который после всего увиденного дышать то успевал только через раз, вновь обратил взор белых глаз на меня. В том, что в конце всего происходящего меня ожидает смерть я уже совсем не сомневался, и все же, всматриваясь в глаза дьявольской твари, я внезапно ощутил неподдельный интерес. Интерес конечно же не к своей скорейшей и что печально неизбежной кончине, но к тому, каким образом будет обставлено мое умерщвление. Все, чему я только что стал свидетелем было ужасно, отвратительно, но вместе с тем нисколько не губительно для моего здоровья и признаюсь, на какую-то долю секунды я даже предположил, что все произошедшее есть ничто иное как спектакль, устроенный обманутым женихом, дабы отвадить от своей невесты зарвавшегося соперника.

– Бтхнкор от бтхнкор, ф’уааах ехие! – надрывный рык чудовища, вновь вознесшего перед лицом Некрономикон, вырвал меня из объятий ошибочных дум. Старик нисколько не переживал за сохранность чудовищного талмуда. Его окровавленные кисти крепко вцепились в черную обложку книги. – Бтхнкор от бтхнкор, ф’уааах ехие! – второй раз взревел монстр, после чего вновь обратив взор немигающих глаз на меня в третий и последний раз прорычал ту же саму фразу.

После этих слов пронизывающий меня будто насквозь зловещий взор твари ни на мгновение не отрывался от моих глаз. Вцепившись в мое сознание цепким хватом сколопендры, старик вскинул окровавленный кинжал над головой и одним умелым движением распорол плотный узел веревок, опутывавших мои руки. В то мгновение я ожидал чего угодно, но никак не освобождение, которое, впрочем, так и не сталось. Секунды без пут, закончились сильным захватом когтистой лапы, бесцеремонно вцепившейся в отвороты моего кителя, в котором сейчас если и угадывался лоск мундира, принадлежащего молодому офицеру, то неприметно для меня.

Вижу по вашим глазам, что я утомил вас описанием кошмаров, свидетелем и даже участником которых мне пришлось стать, от того, постараюсь ужасы следующих минут описать в меньших красках. Отправив меня на промозглый запахом смерти настил амбара, старик тотчас подхватил меня за отвороты запятнанного грязью кителя и волоком подтащил к выпотрошенной туше несчастного скакуна. Ощущая на своем лице остатки жара исходящие от мертвой туши, я с трудом сдержал рвоту, чье как мне тогда казалось неизбежное прибытие было подстегнутом нестерпимым запахом плоти и крови коня. Старик же, имевший как вы уже должно быть догадались не столь возвышенное состояние души и относился к результатам своих трудов с ужасающим равнодушием, упал на колени, после чего с силой уперся мне в грудь, прижимая к выпотрошенному животному. Смею вас заверить, то, что мне представилось пережить я несомненно пытался отсрочить, ведь еще мгновение назад, плюхнувшись подле убиенного животного я осознал, что именно собирается сделать этот безумный колдун. Однако же, несмотря на истошные вопли, хаотичные сучения ногами и руками, и нелепые попытки выбраться из капкана жилистых рук колдуна, вскорости, я лично заполнил пустоту, образовавшуюся в теле скакуна после столь грубого его умерщвления. Ощущая на лице тугие объятия ребер несчастного животного я в последний раз в своей жизни увидел равнодушное лицо колдуна и наконец погрузился в спасительное беспамятство.

Очнулся я следующим утром выдавшимся в этот раз невероятно солнечным и приветливым, особенно если вывернуть из памяти ужасающие события предыдущей ночи. Члены мои несмотря на изнурительные события ночи тотчас отозвались переполнявшей их жизненной силой и энергией, бившей из меня. Впрочем, во всем великолепии нового дня, я вскорости заметил одну маленькую, но как ни странно значительную деталь, отличавшую это утро от сотни предыдущих. А именно то, что, погружаясь ночью в забытие я отчетливо помнил себя молодым офицером-кавалеристом, тогда как сейчас, я был ни кем иным как конем…

Не буду утомлять вас нудным описанием моих переживаний и мытарств признания самого себя в новом теле. Лишь обмолвлюсь, что сказанные перед отвратительным ритуалом слова оказались правдой и вскорости после моего пробуждения в роли ретивого скакуна, я был представлен под именем «Пион» моей дрожайщей Екатерине Филиппове и пожалован ей в дарственное по случаю приближающейся женитьбы.

С тех самых пор я действительно всегда рядом с ней – взбалмошной девицей Щербаковой, а ныне Косовой Екатериной Филипповной.