Kitabı oxu: «Преисподняя в траншеях»
Преисподняя в траншеях
Пролог
- Мы окружены, держать эту позицию!
Так началось первое моё утро на фронте траншейной войны. Наш командир всех разбудил своим громким криком и разрывающимся шариком в свистке, а затем прозвучал взрыв, один за другим. Наши верные винтовки «Маузера 98» не умолкали, пулю за пулей они выплёвывали во врагов, которых так считала наша страна. Когда пули закончились, в ход пошли наши штыки; когда штыки затупились, мы все взяли сапёрные лопаты; а когда наши сапёрные лопаты пропитались кровью врагов, смешанной с землёй, мы бросились на врага и дрались кулаками до тех пор, пока наши костяшки не покрылись кровью. Наши враги, французы, смогли пробраться к нам в траншеи. В этих узких проходах мы убивали друг друга, протыкая штыками и забивая лопатами, сопровождая это всё криками, но какими криками — непонятно. То ли это крики ярости и злобы, а может, это крики страха и беспомощности.
Когда на меня впервые напал француз и начал душить, я видел этот взгляд: его лицо, которое было всё в земле и в грязи, смотрело на меня с таким же страхом, как и моё на него. Я боялся, что не выживу, а он , что, наоборот, выживу. Его слюна летела мне в лицо, затылок погружался в грязь, смешанную с водой, а мутная жижа заливала глаза и попадала в рот, перекрывая дыхание. Казалось, всё кончено , но тут чей‑то штык пронзил моего врага.
Боевые машины, именуемые танками, могли существенно переломить ход любого боя. К сожалению, у противника их было больше, но и у нас тоже данная техника присутствовала , она нас и спасала в этом бою. Адские гусеничные машины, которые громко рычали и крушили всё на своём пути, давя всё живое. Тогда я их впервые увидел: зрелище ужасающее , как эта железка начала давить французов и расстреливать их из пулемётов «Максим», заставляя остальных бросить своё оружие и отступать в свои траншеи.
Бой начал утихать. В наших траншеях много убитых французов и наших товарищей. Нам дали приказ собрать жетоны наших боевых братьев, чтобы мы могли передать их домой. Собирая жетоны, я думал, что мы съехались сюда со всех концов света и что эта война станет для нас своеобразным ритуалом взросления, настоящим приключением. Но вскоре стало ясно: никакого приключения тут нет. Вместо него мы нашли страх, а где страх , там и смерть.
Что заставило людей снова взять оружие и пойти убивать друг друга? Неужели люди для этого и нужны? Ради чего мы рождаемся в крови и боли и умираем совсем одни в темноте и грязи? Наверное, ради семьи: отца и сына, братьев, матерей и дочерей. Ведь за каждым прицелом тут, на войне, стоит человек, и неважно, кто он: герой, преступник, царского рода или нет, — тут все одинаковые.
Меня зовут Густав, мне 22 года, и я немецкий солдат, а все мы - траншейные крысы.
Глава 1. Последствия боя
После боя был дан приказ собрать жетоны наших павших боевых товарищей. Скажу так: в той сумятице было невозможно разобрать, где свои, а где чужие..
Наших товарищей было убито много, земля и грязь поглотили их, приняли в свои траншейные объятия. Срывая жетоны за жетонами, я понял ещё одно: мы сражаемся повсюду, в любых возможных условиях, используя орудие, о котором даже не мечтали. Но смерть есть смерть, и на всех языках крики страданий звучат одинаково.
— Хорошая работа, Густав, продолжай в том же духе.
Так сказал наш командир, герр‑лейтенант, с перевязанной головой , он чистил свой грязный, но верный «Маузер». Мой мешок наполнялся жетонами наших товарищей, а ведь я тут только первый день. А что будет дальше? Сколько ещё смертей и ужаса мне придётся увидеть? Вернусь ли я домой? Эти мысли не давали мне покоя.
— Герр лейтенант, разрешите доложить?
— Разрешаю, Густав. Что у тебя?
— Жетоны наших павших товарищей собраны в количестве 124 штук.
— Сколько лет было всем примерно?
— Где‑то от 18 до 25 лет, герр-лейтенант.
— Это очень прискорбно слышать, Густав. Ты отлично выполнил задание, солдат. Приведи себя в порядок и иди отдохни. Сегодня было тяжёлое утро.
Я сел в блиндажик и начал чистить свою винтовку. Она была вся пропитана землёй, все механизмы были в плену этой грязи и глины. Моя шинель была твёрдой из‑за того, что земля с кровью впиталась в неё. На зубах скрежетало от земли, и до сих пор чувствовался вкус грязной воды, когда меня топил француз. Когда я привёл себя в порядок, наконец‑то прозвучала радостная новость. Это было не окончание войны, к сожалению, а обед. Взяв свой котелок, я мигом помчался на полевую кухню, чтобы отведать кашу с баварскими колбасками. Как же было вкусно! Мы все ели её взахлёб. Горяченькая каша и хрустящие колбаски дали на мгновенье забыть о том, что война идёт.
— Французы! Все к оружию!
- Ну вот, снова они наступают, - подумал я.
Мы взяли свои верные винтовки и приготовились вести огонь, но это были санитары‑волонтёры с белым флагом и их переводчиком. Они пришли к нам, чтобы забрать своих павших товарищей из наших траншей. Война сводит с ума, но о человечности нельзя забывать даже в самый сложный час.
— Мы пришли с миром. Разрешите забрать наших товарищей для передачи жетонов их семьям?
— Что мы будем делать, герр-лейтенант? — спросил я.
— Врага нужно уважать, Густав. Это отряд волонтёров. Угроза смерти сплотила всех. Мы их пустим.
— — Входят только волонтёры, остальные остаются дальше стоять со своими белыми флагами вне траншей, — ответил герр‑лейтенант.
Волонтёры шли по нашим траншеям, собирая трупы своих солдат и складывая их в повозку. Я удивился: как это всё происходит? Только недавно мы друг друга убивали, а теперь они не побоялись прийти сюда за своими товарищами. Интересно, а если мы так придём , нам позволят? Ведь все мы, оторванные от дома, разлученные с близкими, нырнули в бурные волны Первой мировой войны, жаждущей новых жертв.
Глава 2. Новости из дома
Наконец‑то война закончилась. Я вернулся домой, в наш родной домик. Меня ждали зелёная трава, детская качель и близкие люди - мои родители: мама, папа и мой младший брат Хьюго. Я в новом парадном мундире, с наградами и с добрыми вестями, со своей будущей женой захожу в родительский дом. Как давно меня тут не было! Боюсь, как бы не забыть лица людей, без которых мы все не представляем жизни. Отец, наверное, сидит в кресле‑качалке с трубкой и читает газету о нашей победе. Мама, как всегда, готовит вкусный пирог, а брат колесит на велосипеде. Солнце грело так тепло и ярко, что тело постепенно нагревалось и на коже выступал пот. Но главное — мы были дома.
И вот мы подходим к дверям. Так волнительно, что аж руки трясутся и дрожь в губах. Моя невеста взяла меня под руку, положила на плечо голову, и мы постучали в дверь…
— Густав! Густав! Хватит дрыхнуть!
Это был Карл, мой брат по оружию.
— Господи, Карл, мне такой сон снился, а ты меня разбудил.
— Что снилось?
— Дом, милый дом… И моя Гретта.
— Гретта — это твоя подружка?
— Моя будущая жена. Вот, смотри, я покажу тебе её фотокарточку.
Я показал своему другу свою Гретту. Она у меня самая лучшая и прекрасная: волосы до плеч, глаза зелёные, улыбка, на которую хочется смотреть постоянно, прекрасно выточенная фигура. Она очень любит лошадей и всех зверей. Последнее готова отдать, но бездомный котёнок будет накормлен. Добрая душа и сердце. А еще она очень любит пиво.
— Да, она у тебя очень красивая, Густав. Ты её любишь?
— Больше жизни, мой друг, больше жизни.
— Можно тебя попросить, Густав?
— Конечно, Карл, что у тебя?
— Мне пришло письмо от дома, но я не могу его прочесть, так как не умею. Прочти его для меня, пожалуйста.
— Конечно, мой друг, конечно. Давай письмо.
Это было письмо от его мамы.
«Здравствуй, мой сынок Карл! Как ты там? Я за тебя очень переживаю. Новости, конечно, не очень радостные. Дядю Арно, фермера из дома напротив, помнишь его? Тоже ушёл на войну. Еды у нас мало: все продовольствия уходят на нужды фронта , они вам нужнее. Я надеюсь, что ты нашёл себе там друга. Я передала тебе корзину с едой, кушай и делись с товарищами. Там лежит твой любимый кёзешпэцле. Я знаю, что ты не умеешь читать, а я не умею писать — это письмо писала под мою диктовку тётя Ирэн. Надеюсь, ты сможешь найти того, кто сможет для тебя прочесть данное письмо. Я тебя люблю. Твоя мама».
— Карл, ты чего?
— Ничего, Густав, просто в глаза что‑то попало.
— Э‑э‑эй, ты чего! Нельзя маму и всех своих родных вспоминать со слезами! Надо, наоборот, улыбаться. Мы обязательно вернёмся домой.
— Иди, я тебя обниму, мой друг. Спасибо тебе, что смог для меня прочесть это письмо. Угощайся: всё, что лежит в корзине, — всё наше. Мама сказала, чтобы я делился с другом, а ты мой единственный верный друг!
— Дай и я тебя обниму, Карл. Спасибо тебе. Ты тоже мой единственный и верный друг!
Кёзешпэцле оказалось невероятно вкусным блюдом. Это очень сытное блюдо: макароны с сыром, мягкая яичная лапша, переложенная слоями тёртого сыра и украшенная хрустящим жареным луком. Мы ели макароны, и они длинными нитями свисали с наших ложек. Мы смеялись и плакали. Хоть я и сказал: «Что нельзя плакать, вспоминая дом», но, как сказал Карл: «В глаз что‑то попало».
Глава 3. Наступление
Я проснулся оттого, что пошёл дождь. Чистые капли воды капали на наши каски, на наши лица. Пока они летели вниз, в них словно отражались мы, такие, какими были до войны. А когда эта чистая, кристальная капелька касалась земли, она смешивалась с глиной и грязью — и становилась мутной, как все люди, оказавшиеся здесь.
Прошло 2 месяца. Наше состояние ухудшается: еды нет, воды питьевой тоже нет, патроны на исходе. Наши товарищи умирают от голода и болезни, именуемой «испанка». У многих тут высокая температура и хриплый кашель с одышкой. Самое страшное, когда из‑за недостатка кислорода у солдат синела кожа, губы и конечности, и ребята захлёбывались собственной кровью. Смерть наступала очень быстро — 2–3 дня, и наши товарищи умирали.
У Карла появилась «окопная стопа» — эту болезнь прозвали тут, в мире траншей. Окопная стопа — это холодовая травма, но она отличается от обморожения. Повреждение зарождается от долгого воздействия холода и сырости на стопы , особенно если ноги подолгу оставались в этих тягостных условиях, а человек был скован вынужденной неподвижностью. Сосуды спазмируются, и ткани не получают кислород и питание. Как правило, такую болезнь ещё можно было заработать из‑за неудобной обуви, усталости и истощения.
— Густав, что ты делаешь? — устало спросил Карл.
— Я набираю в каску воды, Карл, чтобы мы могли попить чистую воду. Как твоя нога?
— Болит очень, друг. Я не могу на неё ступить, и даже смотреть на неё страшно.
— Ногу надо постепенно согреть, Карл.
Карл снял свои сапоги, а от ноги осталось лишь название. Мы увидели очень неприятную картину: нога у Карла поменяла цвет, она стала синей и побледневшей, как и сам Карл, и всё это сопровождалось волдырями и трещинами.
— О Господи, Карл, тебе надо срочно в госпиталь.
— Батальон, слушай мою команду! Сегодня туман, а это значит, что французы не будут ожидать нашего наступления, этакий эффект неожиданности. Так что проверяйте своё снаряжение, зарядите свои винтовки, приведите себя в порядок. Всё‑таки вы — элита нашей страны, враги должны бояться нас.
Эту речь сказал нам наш герр‑лейтенант. Нам казалось, что он не голодает и ничем не болеет, как будто все напасти проходят мимо него.
— Сейчас 5:50 утра. В 6:00 мы начнём наступление. Всем быстро надевать штыки и ждать моего приказа!
У нас началась дрожь от его слов. Мы все истощены и больны. Это наступление — верная гибель. Нам ничего не остаётся, как следовать приказу нашего командира. Мы надели штыки и стали ждать приказа в атаку.
Туман медленно садился на наши винтовки и наши острые штыки.
5:51. Руки дрожат, слабость сильная.
— Густав?
— Что, Карл?
— Друг мой, ты понимаешь, что сегодня мы умрём?
— Понимаю, Карл. Мне тоже кажется, что это конец для нас всех.
5:55. Все ждут. Тишина гробовая. Слышно, как у всех стучит сердце.
— Густав, мне страшно.
— Мне тоже, Карл. Ты не представляешь, насколько страшно. Мне не было так страшно в мой первый день, когда французы нас окружили.
5:58. Пот капает на винтовку. Напряжение на пределе. Ноги не держат: они трясутся и подкашиваются от страха.
6:00. Вот он настал, этот час. Я уже чувствую холод по всему телу и чей‑то взгляд в спину. Наверное, так смотрит смерть и ждёт, когда нас всех тут уничтожат.
— Батальон, во имя Императора, во имя Германии, в атаку!!!
И мы все ринулись в бой: хромые, голодные, больные и немощные. Туман был настолько густой, что не видно было собственных штыков на стволе винтовки. Я смотрел наверх и не понимал, что там, вверху, возвышается: что‑то огромное, величественное и одновременно жуткое. Из‑за тумана этого было не видно. Белая мгла осела окутала наши траншеи. Мы шли в неизвестность, а нет ничего страшнее неизвестности.
— Карл, как ты?
— Плохо, Густав. Нога болит очень. Наверное, тут мне придёт конец.
— Не говори так, друг. Мы справимся. Страшно было ожидание, но наступление уже началось.
— Я надеюсь на это, мой друг.
Каково же было наше удивление, когда выяснилось, что французы тоже решились на неожиданное наступление!
Мы все стали и смотрим друг на друга в этом густом тумане. Что делать? Вот стоят две разные стороны конфликта. Все хотят жить. Мы стреляем, они стреляют. Мы наступаем, и они наступают. Все мы сражаемся отважно, чтобы увидеть проблеск в этой нескончаемой тьме. Война — это мир, а мир охвачен войной, огнём, и это пламя разгорается всё ярче и сжирает всё на своём пути. Наши враги считают, что только они решают исход битвы, но на деле достаточно воли одного человека.
