Kitabı oxu: «Рождение династии. Книга 1. Смута»
© Шувалов В. А., 2021
© Верстка. ИП Бастракова Т. В., 2021
Часть 1
Смута
Большинство людей считают настоящее сложным и проблемным, будущее непонятным и пугающим, а прошлое сказочным.
Предисловие
Шарль отложил в сторону перо, потер пальцами уставшие глаза и посмотрел на стол, в беспорядке заваленный исписанными листами бумаги.
Все. Сейчас он соберет все листы и люди получат новую волшебную сказку.
Шарль Перро сам не сочинял сказок, за исключением одной – «Рике-хохолок», которую он создал ко Дню рождения своей доченьки, своей Франсуазы, своего Ангелочка.
Он просто собирал и записывал услышанные от различных людей таинственные истории, легенды, предания. Потом литературно обрабатывал все, что попало в его руки, предавая ему завершенный и современный вид, превращая в захватывающие воображение волшебные сказки.
Большинство из этих историй были услышаны Шарлем Перро от кормилицы его сына Пьера. Нет, Шарль никогда не собирался становиться сказочником. С юности он мечтал стать юристом. Но когда, наконец, получив диплом и, некоторое время, проработав в юридической конторе, он понял, что не может больше ежедневно сталкиваться с человеческими проблемами, человеческой болью и подлостью человеческих отношений, он бросил юридическую практику и ушел в Ведомство по сбору налогов.
Очень скоро молодой и хорошо образованный юрист привлек внимание всесильного министра финансов короля Людовика XIV Жан Бати́ста Кольбера.
Именно благодаря Кольберу он был вскоре назначен секретарем вновь образованной Академии надписей и изящной словесности. Кольбер представил его ко двору «короля-солнце».
Заниматься литературой входило в круг обязанностей Шарля Перро.
Потом, когда он немного окреп материально, его самостоятельные литературные опыты стали данью моде.
В светском обществе, наряду с балами и охотой, чтение таинственных историй, любовных интриг и сказок стало популярным увлечением.
И Шарль, будучи уже достаточно известным литератором, тайно отдался очарованию сказок.
Благодаря покровительству Кольбера и благожелательному отношению короля, удовлетворенного прославляющими его литературными произведениями, Шарль Перро стал достаточно богат и известен в высшем обществе.
Вскоре он купил замок Арманкур. В 44 года он, наконец, женился на очаровательном юном создании Мари Гюшон, которая родила ему трех сыновей и дочь Франсуазу, свою маленькую копию. Шарль был счастлив: росло его богатство, его литературная слава… Он стал первым академиком открывшейся французской Академии наук.
И никто, в том числе и сам Шарль Перро, не знал, что несчастья уже дышат ему в спину.
Сначала умер его покровитель Кольбер, и это сразу отразилось на его благополучии. Он был лишен пенсии как литератор, король потерял к нему всякий интерес.
Пытаясь вернуть расположение монарха, Шарль Перро написал и издал целый ряд блестящих произведений, прославлявших короля: поэмы «Святой Павел», «Век Людовика Великого», «Ода на взятие Филсбурга». Но Людовик проигнорировал обращение.
Потом наступила всеобщая беда – оспа. Она гуляла эпидемиями по городам и деревням Франции, косила целые населенные пункты, тысячами человеческих жизней собирала свою страшную жатву. Не обошло это несчастие и семью Шарля Перро: в несколько дней, как свечка, сгорела его любимая жена Мари, оставив на руках Шарля свое лучшее произведение— трехлетнюю дочку Франсуазу.
Смерть жены буквально опустошила его. Лишила мир всех красок, сделала его черно-белым. Пытаясь как-то упорядочить свое существование, Шарль Перро приобрел старинный замок Розье возле города Труа на берегу Сены, где и поселился со своим сыном и дочерью.
Но постепенно интерес к жизни стал возвращаться.
Шарль Перро даже разработал план, как ввести своего 19-летнего сына в высший свет, сделав его секретарем юной племянницы Людовика XIV принцессы Орлеанской.
Он стал создавать сборник сказок, который Пьер должен был преподнести с посвящением принцессе.
Пьер, одобряя стремление отца, всячески старался помогать ему, собирая и записывая различные таинственные истории и предания.
Новые сказки публиковались под псевдонимом «Пьер д’Арманкур». К имени сына Шарль просто прибавил название купленного замка Арманкур.
После опубликования и шумного успеха сборника «Сказки матушки Гусыни», Пьер заручился особым расположением принцессы. Успех был очевиден. Но опять случилось несчастье. Несдержанный по натуре Пьер в вульгарной уличной драке заколол шпагой своего погодка Гийома Колля, сына некой Мари Фурье, вдовы столяра. Убийство простолюдина дворянской шпагой было абсолютно аморальным поступком.
Ни о какой близости с королевским двором теперь и речи быть не могло. Пьер оказался в тюрьме.
Призвав на помощь все свои связи и деньги, отец еле-еле вызволил сына из тюрьмы и срочно купил ему чин лейтенанта в королевском полку. Пьер отправился на фронт и в очередной французской баталии погиб.
Оглушенный несчастиями, отодвинутый от общественных дел, престарелый академик стремился все чаще и чаще уходить в волшебный мир сказок, где люди всегда добры друг к другу, где добро неизменно побеждает зло и каждый человек получает долю своего счастья.
Тихо, тихо приоткрылась дверь. Это его дочурка.
Она всегда перед сном приходила к нему пожелать доброй ночи. Он никогда не называл ее по имени, а только «Мой Ангелочек». Глядя на дочку, он неизменно вспоминал так рано ушедшую от него жену: такие же светлые, как спелая пшеница локоны волос, такие же большие и глубокие голубые глаза, такие же ямочки на щеках, когда она улыбалась.
Последний его «осколочек счастья».
Малышка подбежала к отцу, ловко вскарабкалась ему на колени, обняла ручонками за шею и положила головку на плечо.
– Батюшка, расскажи мне свою последнюю сказку.
– Про Золушку?
– Да. Почему ее называли Золушка?
– Видишь ли, мой Ангелочек, она была несчастной девочкой: ее мама умерла, а отец не обращал на нее внимания.
Пользуясь этим, мачеха и ее дочки постоянно издевались над ней, заставляли ее ходить в лохмотьях и делать самую черную работу.
Ее постоянно пинали и ругали.
А жила она в чулане, где всегда было очень холодно, и бегали мыши.
Поэтому она ночью пробиралась на кухню, залезала в остывающий от дневной топки камин, ложилась прямо на теплую золу и засыпала.
Вот и назвали ее Золушкой.
– Но это же неправда, – возмутилась Франсуаза: – не может какая-то замарашка стать принцессой. Принцессы всегда красивые и богатые.
– Она и была очень красивой, только лицо и руки у нее были постоянно испачканы золой, и люди не замечали ее красоты.
А вообще-то, «Золушка» не совсем сказка. Такая девочка действительно была. Только стала она не принцессой, а царицей.
– Она жила во Франции?
– Нет, она жила в далекой северной стране. Эта страна называется Россия.
Трагедия бояр Романовых
Небольшой обоз из восьми возов медленно двигался по тракту, преодолевая сплошную круговерть снежной вьюги. Непогода началась с утра и ни на минуту не прекращалась, а к вечеру стала еще сильнее. В наступающем сумраке уже почти не видно было вешек на обочине, и идти приходилось наобум.
Промерзшие насквозь люди тащили за уздечки измученных лошадей, чтобы только они не остановились. Впереди обоза устало шагал кряжистый, широкоплечий старик в добротном овчинном тулупе, тяжело опираясь на посох.
– Иван Осипович, до жилья далеко ли, – спросил шагавший рядом молодой мужик в заячьей шубе, – как бы не замерзнуть в ночи?
– Кузьма! Сафрон! – крикнул старик, пытаясь перекричать вой ветра, – запалите-ка фонари, да идите вперед, не то собьемся с дороги.
Наконец, за поворотом сквозь снежную пелену стали едва различаться огоньки и потянуло дымком – стало быть жилье уже рядом. Обоз медленно вполз в село. Старик громко застучал кнутовищем в ворота постоялого двора. Калитка открылась, вышел хозяин, вглядываясь в смутные силуэты стоящих у ворот людей.
– Кто такие? Отколь будете?
– Домнинские мы… Ивашка Сусанин. Не узнал, что ли, Степаныч? Чай, какой год хожу уже. А это зять мой Богдан, первый раз со мной.
Хозяин помялся в нерешительности и пошел открывать ворота. Возы завели во двор, быстро распрягли лошадей, поставили их под навес, бросили каждой по охапке сена, налили в поилку воды…
Наконец, вся работа была сделана, приезжие чинно вошли в жарко натопленную избу, сняли шапки, перекрестились на образа и расселись вокруг большого стола, выскребая из бород и усов ледяные сосульки.
Хозяйка молча поставила на стол миски с горячими щами и квашеной капустой, крынку с квасом, положила полкаравая ржаного хлеба и деревянные ложки. Хозяин, сидя на лавке, молча наблюдал за гостями.
– Ты чего хмурый такой, аль случилось что? Или гостям не рад? – участливо спросил старшой, протирая ложку лежащей на лавке ширинкой1.
– Детки-то как? Сам здоров ли?
– Гостям я завсегда рад, – ответил хозяин: – мы ж с тобой, Иван Осипович друг дружку не первый год знаем. Только вот… – и в отчаянии махнул рукой.
– Ладно, прохарчитесь с морозу, а потом уж…
Разомлевшие от тепла и еды гости начали готовиться ко сну, подстелив под себя на лавки тулупы, шубы, зипуны – что у кого было. Хозяин поманил Ивана Сусанина в хозяйский угол, принес кувшинчик хлебного вина, миску с солеными огурцами, задернул занавеску.
Иван Осипович, видя нервозность своего старого знакомца, не выдержал:
– Ну, Степаныч, что у тебя стряслось, говори, не терзай душу?
– Да у меня пока ничего. Вот за то, что привечаю вас, может быть беда большая.
– Это почему же?
– Да, из-за бояр ваших, из – за Романовых…
Как тебе сказать, уж, право, и выговорить-то страшно! Наше, вестимо, дело сторона, а слух такой с Москвы идет, что на них опала царская. За приставы все взяты…
Именья все и животы на государя отписаны, а их холопов приказали ни укрывать, ни на службу принимать…
Тут один из ваших намедни у меня был. В бегах он. Так рассказывал:
– За приставами, по тюрьмам все… А Федор-то Никитич, да князь Иван Черкасский в застенке в железах. Боярыня в монастыре, тоже за решёткой посажена, а где детки Мишенька с Танюшкой никто не ведает.
Добро их разграблено: кое в казну, кое и мимо, кое по рукам пошло… А что уж холопам претерпеть пришлось и от приставов, и от стрельцов, и от подьячих – и говорить страшно! Кажется, все батожье, что было на Москве, об их спины обломали, допрашивая, да добиваясь меж них предателей… Да ничего поделать не могли: изветчиков-то не нашли, хоть били, и пытали, и голодом морили… Вот покажи, мол, против бояр своих!..
Ну, невтерпеж пришло – кто мог, ушел. Пустились в беги, а другие в пыточной сгинули.
– С нами крестная сила! – шептал Сусанин, крестясь и слушая невероятные речи харчевника.
– Что такое, откуда на наших бояр туча грозная нагрянула? Господи, да за что же? За что такая напасть? Скажи, за что? – схватил он за руку Степаныча.
– Никто не знает… А так, между слухов людских, можно понять, что обвиняют бояр ваших в злых умышлениях на царя Бориса, на его здоровье, будто умертвить его сговорились. Коренья, будто, какие-то ядовитые в их кладовых объявились: Бартенев-ключник и донес.
– Злые люди, значит, обнесли их, да и коренья лютые им в улики подкинули? – догадался Сусанин.
– Уж не иначе как так, – печально проговорил Степанович, разводя руками. – Мы ли бояр Романовых не знаем.
– Как же быть то теперь? Мы ж боярам нашим припас на Рождество везем!
– Да коли хочешь доброго совета моего послушать, – сказал Степаныч, – так придется тебе теперь же поворотить назад… Если вздумаешь добраться до Москвы, как раз ярыжкам2 в лапы угодишь. Добро боярское попусту загубишь, да и сам-то тоже уйдешь ли цел от лиходеев? Пожалуй, ничем не побрезгуют, чтобы только напитать свою утробу ненасытную. Ты, Иван Осипович, староста вотчинный, тебе и решать.
Хозяин задремал на лавке, а Иван Осипович так и просидел до рассвета, опустив голову на руки. Лишь только начало развидняться, он растолкал спящих мужиков.
– Быстрее, быстрее… – поторапливал староста.
– Подхарчится бы в дорогу, – недовольно буркнул кто-то.
– В дороге подхарчимся.
– Чего варежку разинул? – рыкнул он на зятя, – вишь, седелка на бок съехала и супонь подтяни!
– Назад возвертаем, домой.
– Как же так? До Москвы всего день остался – изумились мужики.
– А вот так! Не надобен боярам припас наш.
Лошади мотали головами, сбрасывая с себя остатки сна. Возы один за другим выезжали из ворот и двинулись в обратную дорогу на Кострому.
Степаныч, стоя у калитки, смотрел вслед удаляющемуся обозу. Вздыхая про себя, он думал: что-то еще принесет эта боярская опала ни в чем не повинным людям, так тяжко зарабатывающим свой хлеб, и придется ли когда снова свидеться со своим знакомцем – домнинским старостой Сусаниным?
* * *
Для бояр Романовых это была не просто опала, когда из круга общения царя устраняли ненужных людей, это была великая опала, когда предусматривалось их физическое уничтожение.
Не то, чтобы царь Борис фанатично боялся каких-то покушений, хотя и это было возможно: он знал, что народ его не любит, считает чуть ли не самозванцем, захватившим трон, не смотря на «приговор» Земского Собора, И стоит только бросить клич «Царь-то не настоящий!», как народ с дубьем бросится к царским палатам. А во главе этого недовольства стояли высшие бояре, отодвинутые от власти, считающие себя, по близости своих родословных к Рюриковичам, более достойными царского венца. От них и исходила главная опасность. Открыто высказывались за восстановление своих привилегий самые именитые бояре Голицыны, Мстиславские, Трубецкие, Шереметьевы, Шуйские… Но наиболее авторитетными среди боярской знати были, конечно, Романовы.
Они вели свой род от потомка короля пруссов Видевута князя Гланды Камбилы, который спасаясь от притеснения со стороны Тевтонского Ордена, выехал в Северо-Восточную Русь со своим малолетним сыном в 1347 году и поступил на службу к Великому Владимирскому и Московскому князю Семиону Ивановичу Гордому.
Народ на Руси скор на прозвища, иногда нелицеприятные. Сын князя Камбилы получил прозвище «кобыла». Вот от этого Андрея Ивановича Кобылы и пошли потомки: бояре Кошкины, Захарьины, Юрьевы…
Дочь боярина Романа Юрьевича Анастасия стала царицей, первой и самой любимой женой государя Ивана Васильевича Грозного.
Первым из рода фамилию Романов стал носить Федор Никитич (впоследствии патриарх Филарет), в честь отца своего Никиты Романовича и деда Романа Юрьевича Захарьиных.
Таким образом, благодаря царице Анастасии не только появилась законная связь родословной Романовых с династией Рюриковичей, но и родственная связь с царской фамилией. (Никита Романович, отец Федора был родным братом царицы, а, следовательно, Федор Никитич – двоюродным братом царя Федора Ивановича). Других близких родственников у бездетного царя не было.
Федор Никитич Романов получил блестящее образование, свободно владел латынью и английским языком. Среди боярской знати Федор Романов славился как большой эрудит, лихой наездник и первый московский щеголь. (Если портной, сделавши кому-нибудь, платье и примерив, хотел похвалить, то говорил своему заказчику: теперь ты совершенный Фёдор Никитич).
Молодость Федора протекала на пирах во дворце и дома, на приеме послов и праздниках, на охоте и других забавах. Его карьера при царе Федоре Иоанновиче складывалась удачно – он быстро получил боярство и вошел в царскую свиту. В 1586 году, пожалованный в бояре, он был назначен нижегородским наместником. В 1590 году он принимал участие в сражениях против Швеции в качестве дворцового воеводы. Через три года он становится Псковским наместником, а в 1596 году назначен воеводою правой руки.
Федор Никитич был красив собой, хорошо одевался и считался видным женихом. Но, вопреки обычаям своего времени, женился Федор поздно. Его избранницей стала Ксения Ивановна Шестова, происходившая из рода Салтыковых-Морозовых. Ксения Ивановна не блистала красотой, но была богатой наследницей. Кроме того, она отличалась умом и благонравием. Брак с ней дал Федору шестерых детей, но только двое из них – дочь Татьяна и сын Михаил – выжили.
Родственные узы с царем, а также веселый, доброжелательный характер делали Федора весьма популярным как среди соотечественников, так и среди иностранцев.
К концу царствования Фёдора Иоанновича будущий патриарх имел чин главного дворового воеводы и считался одним из трёх руководителей ближней царской думы.
Ко всему прочему, Федор Никитич был самым богатым землевладельцем Москвы.
В Москве Фёдор Никитич управлял огромной усадьбой в Китай-городе, на Варварской улице. Там, среди огородов, садов и хозяйственных построек, тянувшихся от Варварки к Москве-реке, стояло множество палат, в которых жила большая семья.
Под Москвой Романовым принадлежали прекраснейшие сёла Измайлово и Рубцово, при них 8 деревень, три пустоши и около 1 тыс. десятин пашни.
Ещё сёла Чашниково и Филисово, при них 9 деревень, 24 пустоши, много лесов и 1300 десятин пашни. В Коломенском уезде под Москвой Фёдор Никитич управлял сёлами Ступаново и Лысково-Цепеево с богатыми сенокосами, лесом и 1650 десятин пашни. В его селе Ступанове, кроме земель, было устроено два пруда «с рыбою, а на пруде же мельница немецкая, а в селе церковь Благовещения Пречистой Богородицы, каменная, да 2 предела».
Вотчины Романовых были в Юрьево-Польском, Владимирском и Муромском уездах и в Вязьме. В Великом Новгороде его крепостные занимались промыслами и землями в Шелонской и Водской пятинах.
Одной дворни у него на Варварке было несколько сот мужчин, не считая женщин, которым давала работу его жена, и масса детей, которых хозяин должен был отдавать учиться грамоте и разным ремёслам. Однако Фёдор Никитич, строго следуя традиции, справлялся со всеми делами, опираясь на своих братьев, приказчиков и выборных старост сельских общин. Младшие братья Фёдора Никитича, Михаил, Александр, Иван и Василий во всём слушались его советов. Все они были не женаты и по традиции жили на дворе отца на Варварке.
Непримиримыми противниками Романовых в борьбе за влияние при дворе выступали Годуновы. Род Годуновых не мог претендовать на древность происхождения, но был очень многочисленным. Свое начало он вел от татарского мурзы Чета, принявшего в XIV в. в Орде крещение от митрополита Петра и поселившегося на Руси под именем Захарии. Внук Захарии Иван Годун был прародителем той линии рода мурзы Чета, которая от клички Годун получила название Годуновых. Потомство Годуна значительно разветвилось. Годуновы владели вотчинами, но не играли важной роли в русской истории до тех пор, пока один из правнуков первого Годунова не удостоился чести сделаться шурином царевича Федора Ивановича.
Тогда при дворе царя Ивана явился близким человеком брат Федоровой жены Борис, женатый на дочери царского любимца Малюты Скуратова. Царь Иван полюбил его.
Возвышение лиц и родов через посредство родства с царицами было явлением обычным в московской истории, но такое возвышение было часто непрочно.
Родственники Ивановых супруг погибали наравне с другими жертвами его кровожадности.
Сам Борис по своей близости к царю подвергался опасности; рассказывали, что царь сильно избил его своим жезлом, когда Борис заступился за убитого отцом царевича Ивана. Но царь Иван сам оплакивал своего сына и тогда стал еще более чем прежде, оказывать Борису благосклонность за смелость, стоившую, впрочем, последнему нескольких месяцев болезни. Под конец своей жизни, однако, царь Иван, под влиянием других любимцев, начал на Годунова коситься, и, быть может, Борису пришлось бы плохо, если бы Иван не умер внезапно.
Почти год провел Иван Васильевич в суровом посту и глубокой молитве после гибели старшего сына. Каялся во всех грехах, велел по всем церквам поминать души тех безвинных, что были убиты им самим или по его приказу. Но к весне 1584 года вновь взалкало его грешное тело.
Однажды вечером царь попытался изнасиловать невестку свою Ирину, жену блаженного Федора.
Помешал случайно увидевший слуга, которого тут же зарезали по приказу царя. Но понял он, что знают о его не содеянном еще грехе родной брат Ирины Борис и его свояк, двоюродный брат жены Бориса – Богдан Бельский. Все чаще на них с ненавистью останавливался мутный глаз царя. Что это значит – хорошо понимали оба.
И тогда они решились. Выбрали час, когда во дворце все после обеда спали, остались с государем наедине, благо предложил он сыграть в любимую игру – шахматы. Повалили разом могучего старика навзничь и удушили подушкой. Когда судороги прекратились, Борис поднял подушку и, глядя на посиневшее, искаженное судорогами лицо любимого государя, скомандовал Бельскому:
– Беги, Богдане! Кричи, что царь Иван Васильевич от внезапного удара преставился. Несмотря на то, что что царь Иван был сильно болен, народная молва немедленно связала смерть царя с именами Бориса Годунова и Богдана Бельского. Во всяком случае, именно Годунов и Бельский находились рядом с царем в последние минуты его жизни, они же с крыльца объявили народу о смерти государя.
Незадолго до смерти Иван Грозный, понимая, что его наследник, в силу своего слабоумия, мягкого характера и чрезмерной религиозности не способен управлять страной и нуждается в умном советнике, учредил регентский совет из четырех человек: Богдана Бельского, Никиты Романовича Юрьева (Романова), князей Ивана Федоровича Мстиславского и Ивана Петровича Шуйского.
Борис Федорович Годунов, несмотря на особое расположение к нему царя, в состав регентского совета не вошел по молодости лет и низкой знатности, оставаясь просто членом царской семьи, братом царицы Ирины и шурином царя. В первые два года нового царствования за Федора управлял боярин Никита Романович, но он был уже немолод и болен, все чаще доверял он государственные дела Борису Годунову. Так что после смерти этого боярина его место сразу же занял Борис.
Многие таким положением дел были недовольны.
Неудивительно, что между Годуновым и желающими управлять за Федора, разгорелась нешуточная борьба. Москва разделилась на две партии: одни хотели Годунова, другие – Шуйских. На стороне Шуйских были князь Иван Федорович Мстиславский, Воротынские, Головины, Колычевы и московская чернь.
На стороне Годунова – некоторые князья и бояре, но в основном, его желала видеть во главе государства служивая прослойка. А, главное, на его стороне была царица – сестра Ирина.
Между противниками регента образовался заговор.
Мстиславский собирался дать большой пир, на котором Бориса и должны были убить. Но заговор был разоблачен, так что Мстиславский был схвачен и пострижен в Кириллове монастыре; Воротынских, Головиных и многих других схватили и разослали по городам, некоторых заключили в темницы. Однако упорная борьба боярских группировок продолжалась.
В 1584 году был обвинен в измене и сослан Богдан Бельский, в следующем году скончался Никита Юрьев. Подвергся опале и Иван Шуйский. Регентский совет перестал существовать. Править Россией единолично стал Борис Федорович Годунов.
31 мая 1584 года, в день коронации царя Федора, Борис Годунов был осыпан милостями: он получил чин конюшего, звание ближнего великого боярина и наместника Казанского и Астраханского царств. Но народ был далек от всего этого и не всегда понимал боярские склоки. После ледяной стужи грозного царствования Ивана IV, правление его кроткого и богобоязненного сына стало животворной оттепелью.
По свидетельству, близкого к царской семье английского купца Джерома Горсея, царь крепко заботился о бедных и нищих, расточал им милости, но жестоко преследовал злых людей и такими мерами приобрел огромную популярность, "всем любезен бысть". Были также по всей стране смещены продажные чиновники, судьи, военачальники и наместники. Их места заняли более честные люди, которым по указу, под страхом сурового наказания, запрещалось брать взятки и допускать злоупотребления, как во времена прежнего царя, а отправлять правосудие, невзирая на лица;
Большие подати, налоги и пошлины, собиравшиеся во времена прежнего царя, были уменьшены, а некоторые совсем отменены, и ни одно наказание не налагалось без доказательства вины, даже если преступление было столь серьезным, что требовало смерти…
Развернулось небывалое строительство городов, крепостных сооружений. В страну потянулись иностранные строители и архитекторы.
Возводились новые храмы, началось строительство крепостей в Диком поле – степной окраине Руси. В 1585 году была построена крепость Воронеж, в 1586 – Ливны. Для обеспечения безопасности водного пути от Казани до Астрахани строились города на Волге: Самара (1586), Царицын (1589), Саратов (1590).
В 1592 году был восстановлен город Елец. На Донце в 1596 году был построен город Белгород, заложено строительство самого грандиозного сооружения на Руси – Смоленской крепостной стены (крепости для защиты западных рубежей Русского государства от Польши), началось заселение и освоение пустующих земель к югу от Рязани.
Принимались меры и по укреплению безопасности столицы: под руководством зодчего Федора Савельева по прозвищу Конь, были возведены стены Белого города протяженностью 9 километров. Стены и 29 башен Белого города были сложены из известняка, обложены кирпичом и оштукатурены. Была построена еще одна деревянно-земляная линия укреплений.
Все это делалось руками самых ближайших советников царя: его шурина Бориса Годунова и царицы Ирины, которые старались не досаждать государю своими мыслями и планами. Сам царь не утруждал себя государственными делами. Очевидцы описывали его как человека небольшого роста, приземистого и одутловатого, с нетвердой походкой. По характеру он был медлителен и недеятелен. С лица его никогда не сходила блаженная улыбка, и вообще, хотя он и отличался крайней простотой и слабоумием, но был очень ласков, тих, милостив и набожен. Большую часть дня он проводил в церкви, а в качестве развлечения любил смотреть кулачные бои, забавы шутов и потехи с медведями.
Главной заботой царя было каждую неделю ездить по монастырям и отбивать поклоны в молитвах о ниспослании ему наследника. Но Господь был глух к просьбам государя.
Если кто 6ил царю челом, он отсылал его к Годунову. Словом, Федор Иоаннович не правил, а царствовал.
Но спокойствие страны было только кажущимся. Никуда не делись враги ни внешние, ни внутренние.
Летом 1591 года крымский хан Казы-Гирей со ста пятидесятитысячным войском подошёл к Москве.
Однако, оказавшись у стен новой мощной крепости и под прицелом многочисленных пушек, штурмовать её не решился.
Сам хан с главными силами расположился в селе Котлы, откуда послал свои передовые отряды в бой. В мелких стычках с русскими отряды хана постоянно терпели поражения; это вынудило его отступить, бросив обоз. По дороге на юг, в крымские степи, войско хана понесло большие потери от преследовавших его русских полков. Русские конные отряды бросились преследовать отступающего противника, настигли его у Серпухова на Оке и гнали до Тулы, истребляя и взяв в плен сотни крымцев. За победу над Казы-Гиреем Борис Годунов получил наибольшее вознаграждение из всех участников этой кампании (хотя главным воеводой был не он, а князь Фёдор Мстиславский): три города в Важской земле и звание слуги, которое считалось почётнее боярского.
Но царь пошел еще дальше: по настоянию царицы Ирины он собрал Боярскую Думу. По совершении всех приличествующих обрядов, Федор встал со своего места и, сняв с себя золотую цепь-символ царской власти, украсил ею Годунова, сказав ему: «Вместе с сию цепью снимаю я, царь и самодержец всея Руси, бремя с моей выи и возлагаю его не тебя, Борис Федорович! Решай в моем государстве все дела, кроме важнейших, которые докладывай мне, не приводя их в исполнение без моей царской воли: я буду по-прежнему царем-государем».
После такой победы над соперниками, желающих обвинять Бориса или устранять его от управления страной, больше не осталось. Годунов прочно занял высшую должность при царе – он стал официально называться «правителем».
Иноземные послы знали точно, что по всем государственным делам следует обращаться не к царю, а к его шурину. Иными словами, фактически при Федоре страной управлял Борис, хотя он и не назывался царем.
Однако, хоть Борис и победил, Шуйские не сдавались. Они решили уговорить Федора развестись с сестрой Годунова, от которой у того так все и не было ребенка. Шуйские уговорили и митрополита Дионисия действовать вместе с богатейшими московскими купцами и высшим духовенством, явиться во дворец и передать царю «моление народа».
В нем говорилось, как обеспокоен народ, что у царя нет потомства и грозит пресечься на престоле великая династия Рюрикова. Оттого и молят люди Федора сослать неплодную супругу в монастырь, как поступил дед его Василий с бесчадной Соломонидой, а в жены взять молодую боярышню – внучку погибавшего в ссылке Ивана Мстиславского.
Митрополит, к которому обратились за поддержкой, согласился, надеясь таким образом уменьшить влияние Бориса при царе.
Но Годунов вовремя узнал о планах противников и принял меры, чтобы челобитья народ царю не подал.
Годунов сообщил царю, как его задумали разлучить с любимой женой. Вечно улыбающийся Федор в первый раз в жизни пришел в гнев – он обожал Ирину.
Уже на другой день Москва сидела по домам, а слуги конюшего схватили шестерых купцов-зачинщиков и среди них гостя Москвы Федора Нагого – дядю юного царевича Дмитрия.
Купцы не дрогнули, пытки выдержали, им было чего ждать. За день до мятежа, вместе с боярами, совершили они крестное целование и приложили руки к челобитной царю Федору Ивановичу.
Годунов сам приехал к владыке Дионисию, уговорил его не мучить царя, не оскорблять царицу.
– Государь с государыней – люди молодые, дети у них будут, – убеждал Годунов. – А не будет, так к лучшему.
Блаженный может родить блаженного. Мне известно, что царевич Дмитрий пригож, умом быстр. О наследнике печалиться нечего.
Дионисий, видя, как кроток стал конюший, не посмел дать волю жестокосердию над государем. Статочно ли принуждать самодержца расстаться с возлюбленной супругой. Владыка потребовал от правителя слово – оставить дело о челобитии без последствий. Борис Годунов слово дал, но прибавил:
– Заводчики мятежа, напавшие на мой двор и на дворы моих родственников, будут казнены.
Шесть купеческих голов скатились на Красной площади. Дионисий понял, что проиграл и поспешил во дворец – покаяться перед царем. Царь Дионисия простил, но Борис обманул: не простил ни его, ни других. Он обманул всех. Борис решил твердо, что с Шуйскими нужно разобраться.
Но Годунов не спешил – он очень боялся и потому жаждал всё же узнать про ужасный «заговор».
Самих бояр пытать было нельзя (это позволял себе только Иван Грозный). Фёдора Никитича с братьями и племянника их князя Ивана Борисовича Черкасского лишь «приводили к пытке» и пугали приспособлениями палачей. Но на глазах у них мучили слуг: мужчин и женщин.
Слуги, особенно дававшие пожизненную присягу холопы, почитались старой знатью как члены семьи. Хозяева в ответ на верность полностью отвечали за их благополучие. Так что палачи царя Бориса знали, что делали…
Восемь месяцев спустя, в конце июня 1601 г., состоялся приговор по розыскному делу: все Романовы и их родичи с семьями объявлялись виновными в измене государю и приговаривались к содержанию в ссылке под строгой охраной.
Вынесение приговора Борис Годунов предоставил Боярской думе – и не ошибся. В очередной раз он явил народу милость к преступникам. Но это была не милость, это было извращенное глумление. Подлость вообще была в характере Годунова.
Капитан Жак Маржерет, находящийся в охране французского посла писал в Париж о царе Борисе:
«Его считали очень милосердным государем, так как за время своего правления до прихода Дмитрия в Россию он не казнил публично и десяти человек, кроме каких-то воров, которых собралось числом до пятисот, и многие из них, взятые под стражу, были повешены. Но тайно множество людей были подвергнуты пытке, отправлены в ссылку, отравлены в дороге и бесконечное число утоплены…».
Романовы, измученные заточением во время долгого следствия, едва живыми разъезжались под охраной в места их ссылок, не зная, что сталось с их семьями и родней. Фёдора Никитича приставы доставили на Север, в Антониев Сийский монастырь, и там насильно постригли в монахи под именем Филарета.
В опалу попали двое детей Фёдора Никитича и Ксении Ивановны (остальные уже умерли). Сыну Михаилу на пути в ссылку исполнилось пять лет, дочь Татьяна была немного старше.
Детей сослали на Белоозеро, оторвав от отца и матери, но все же с родственниками: с тёткой Марфой Никитичной и мужем ее князем Борисом Черкасским. Как свойственник Романовых, он был лишен боярства и имущества, повергнут в нищету и сослан, хотя и вместе с семьёй.
Но всё-таки Белоозеро, худо-бедно, было городом, и тюремный двор ссыльных, находившийся внутри укреплений, не был совсем уж уединённым. На нём жили ещё две тетки юного Михаила Фёдоровича, будущего царя: Ульяна Семёновна, урожденная Погожева, супруга Александра Никитича Романова, и совсем засидевшаяся в девушках Анастасия Никитична.
Особая «опальная тюрьма» находилась в центре Белоозера, на площади, в отличие от обычных тюрем «разбойных и татиных» (для грабителей и воров), которых в маленьком городе было две.
Место заточения Романовых было окружено главными зданиями города: храмами, приказной избой, дворами богачей. Это был, собственно говоря, двор: дом с теремом, хозяйственными постройками, огородом и садом. Вот только за высокую глухую ограду опальных не выпускали. Содержание их обеспечивалось за счет казны. Но ввиду удаленности места ссылки от столицы деньги на расходы поступали с опозданием и указание царя «чтоб им всем в естве и в питье и в платье никоторыя нужи не было» исполнялось не в полной мере.
После года с лишним пребывания Романовых в ссылке приставы были вынуждены сообщить в Москву, что особенно тяжелое положение у Белозерских узников. Они истощены от постоянного недоедания, одежда уже стала походить на лохмотья. Это заставило царя Бориса облегчить участь женщин и детей, которые не могли представлять для него угрозу.
Их перевели в селение Клин, находящееся в Юрьев-Польском уезде Владимирской губернии, в одной из бывших вотчин Романовых. Жизнь там была немного легче, чем на Белоозере, хотя и под наблюдением приставов.
Но здоровье Михаила и Татьяны оказалось настолько подорванным, что до старости им не удалось дожить. Татьяна умерла в 18 лет от туберкулеза, Михаил всю жизнь страдал от рахита и цинги.
Не пережили опалы многие из ссыльных Романовых.
Второго из братьев – Александра, с которого и началась опала и которого царь давно ненавидел, Борис велел отвезти на Белоозеро, вместе с маленьким сыном Федором; и велел там, как говорили меж собой люди, «истомить Александра в горячей бане, но ребенок заполз в угол…, остался жив…, и люди, взявшие его к себе, сберегли его».
Местные жители обвиняли в этом царского пристава, стерегущего Александра Никитича – Леонтия Лодыженского. Третий из братьев Романовых, Михаил Никитич, по приговору царского суда был сослан для заточения в Пермь Великую, в село Ныроба, что лежало в семи верстах от Чердыни, на самой границе с инородцами. Дальше Ныроба уже не было цивилизованных форм поселения, были только дикие племена, недобитые орды татаро-монголов, племена северных народов: вогулы, ханты, манси – их в народе называли югра – люди, которые находились в полудиком состоянии.
Михаила Романова привезли сюда в конце сентября. Уже шел снег. Зачитали указ, что за попытку отравить царя Бориса Годунова он приговаривается к заточению в яме. В отчаянии и гневе Михаил Никитич схватился за сани, на которых его привезли, и отбросил их на несколько метров. Опасаясь дикой силы узника и не полагаясь на шестерых сторожей, пристав Тушин наложил на него тяжкие оковы: плечные в 39 фунтов, ручные в 19, ножные в 19, а замок в 10 фунтов. Прямо при нем выкопали яму – два метра шириной и длиной и полтора метра высотой. А из описаний Михаила Никитича Романова было известно, что он был за два метра ростом.
Поэтому вкопали столб, и к этому столбу приковали узника цепью, то есть, находясь в яме, он вокруг столба ползал на четвереньках, и не имел даже возможности встать прямо…
Яму забросали бревнами и оставили только маленькое окошечко для того, чтобы подавать ему есть, пить и щепочки-дрова для отопления этой холодной ямы.
Приставу Роману Тушину дан был приказ: чем быстрее Романов в яме умрет, тем быстрее тот вернется в Москву. Поэтому стражи сначала его кормили – из сострадания, чувства жалости, а потом, когда началась зима, они сами стали мерзнуть, живя в ветхих, прогнивших крестьянских избах. От холода не помогали даже крепкие спиртные напитки, которые московский пристав со своими солдатами покупали у крестьян. Вскоре им надоело здесь жить, поэтому они решили перестать кормить Михаила Никитича.
Однажды Тушин, придя к бражнику крестьянину, сетовал: что такое – мы уже не кормим его два месяца, а он все живет и живет?
– А ты, боярин, к мальчишкам присмотрись – они его кормят, – ухмыльнулся пьяница.
Сельские мальчишки на самом деле, играя возле ямы, незаметно бросали туда кусочки хлеба и пеканы5, налив туда молока или положив масла и заткнув отверстие хлебным мякишем.
Детей выпороли плетьми, а родителей предупредили, что если еще кто-либо будет помогать государственному преступнику, то может оказаться в тюрьме.
Потом, когда царь Михаил Федорович Романов узнал эту историю о помощи местных жителей Михаилу Никитичу, он издал указ о том, что ныробские крестьяне в знак благодарности за помощь его дяде, за поддержание его жизни, освобождаются от земельного налога пожизненно.
Когда ребятишки перестали помогать Михаилу Никитичу, он все-таки продолжал жить: этому способствовал его богатырский организм и молодость.
После очередной попойки нерадивые московские стражники решили: да сколько мы можем здесь находиться?! Они гурьбой подошли к яме, разбросали бревна, и сам Тушин спрыгнул в эту яму. Через несколько минут он вылез из ямы весь раскрасневшийся, запыхавшийся, и объявил, что боярин скончался.
То же говорили и про Василия Никитича, сосланного в Яренск. Годунов, отлично понимавший неизбежность обвинений в свой адрес в случае смерти узника, строго приказал «везти Василия дорогой бережно, чтоб он с дороги не ушёл и лиха никакого над собою не сделал».
При Василии Никитиче был даже оставлен слуга. Конечно, следить за изоляцией узника приказывалось во все глаза: «чтобы к нему на дороге и на станах никто не приходил, и не разговаривал ни о чем, и грамотами не ссылался». Всех подозрительных Годунов велел хватать, допрашивать, пытать и отсылать в Москву.
Двор узника в Яренске (ныне город в Архангельской области) следовало выбрать подальше от жилья, а если такого нет – поставить новый с крепким забором, но не тесный: две избы, сени, клеть и погреб. Предписано было кормить опального изрядно – хлебом, калачами, мясом, рыбой, квасом; на это отпускалась очень крупная по тем временам сумма: сто рублей в год.
Узник был беспокойный: ещё по дороге, на Волге, выкрал ключ от своих кандалов и утопил в реке, чтоб его нельзя было вновь заковать. Пристав подобрал другой ключ и заковал Василия Никитича пуще прежнего, хотя делать это ему было не велено.
Пристав получил от Бориса Годунова выговор, хоть и, доносил, что Василий Никитич «хотел у меня убежать».
Как и следовало ожидать, томимый собственным гневом и утеснением пристава узник заболел.
Обеспокоенный Годунов велел перевезти его в Пелым, где был уже заточен Иван Никитич Романов, разбитый параличом (у него отнялась рука и плохо слушалась нога).
Пелымский пристав сообщал царю, что «взял твоего государева изменника Василия Романова больного, чуть живого, на цепи, ноги у него опухли. Я для болезни его цепь с него снял. Сидел у него брат его Иван да человек их Сенька; и я ходил к нему и попа пускал. Умер он 15 февраля (1602 г.), и я похоронил его, дал по нём трем попам, да дьячку, да пономарю двадцать рублей».
Однако, как потом выяснили расследовавшие злодеяния Бориса Годунова верные царя Михаила Федоровича люди, приставы держали двух больных братьев прикованными к стене цепями в разных углах избы, всячески ускоряя их смерть.
Так что и вправду, как говорили, Ивана только «Бог спас, душу его укрепив».
Другие близкие родственному кругу Романовых князья Сицкие, князья Шестуновы, Шереметевы, Долматовы-Карповы, которых затронуло следствие, были наказаны не так сурово: ссылкой в «понизовые города» и на дальние воеводства.
Иван Никитич был раскован по царскому указу от 15 января 1602 г., а указом от 28 мая отправлен на службу в Нижний Новгород вместе с князем Иваном Борисовичем Черкасским (сыном князя Бориса и Марфы Никитичны Романовой), выпущенным из заточения в Малмыже на Вятке. На этот раз Годунов строго предупредил приставов: «идучи дорогою и живучи в Нижнем Новгороде к князю Ивану (Черкасскому) и к Ивану Романову бережение держать большое, чтоб им нужды ни в чём никакой отнюдь не было, и жили б они и ходили свободны».
Милосердие царя Бориса было вынужденным: его уже по всем углам величали убийцей, припоминая длинный ряд подозрительных смертей на его пути к трону и во время царствования.
Печальная судьба ссыльных Романовых укрепила эти обвинения.
Но самые тяжелые испытания выпали на долю супруги Федора Никитича Романова боярыни Ксении Ивановны. Зимой 1601 года под охраной сразу двух приставов была доставлена она в «Обонежскую пятину, в Выгозерский стан, на Толву», где была насильно пострижена и отправлена в Толвуйский Егорьевский погост на полуострове Заонежье, где и была забыта на долгие пять лет.
Жестокая расправа с семейством Романовых потрясла весь московский люд от дворянской верхушки, до простых смердов. Каждый, кто следил за этой трагедией, понимал, что есть в ней что-то потаенное, недосказанное.
Конечно, «смертные корешки» дело серьезное. Но ими можно не только царей, но и крыс травить. Злой умысел так и не был доказан. Холопы боярские, которых били батогами и пытали на дыбе, может быть, и сказали бы чего, да не знали, а сами Романовы молчали.
Помнили люди, как тщательно после захвата обыскивали стрельцы усадьбу Романовых на Варварке. А что искали? «Корешки» вроде нашли.
– Человечка они одного искали, – говорили самые «осведомленные». Толи холопа боевого, который убег после сражения со стрельцами, толи родственника какого, который жил в усадьбе Романовых. Как зовут, никто не ведал, а только в доверии большом был он у бояр. Кабы нашли, многое бы он мог рассказать на дыбе. Но не нашли!
О, если бы знали они тогда, кого так упорно искали царские стражники! Эту тайну много лет спустя раскрыл в своей Грамоте Патриарх Иов, когда началась на Руси Великая Смута.
Чернец Филарет и инокиня Марфа

Антониево-Сийский монастырь
Телеги медленно двигались по берегу озера. Какой уже день непрерывно шли дожди. Хмурые тучи плотно укрывали небо, не давая прорваться ни единому лучику солнца. Была уже середина лета, но конные пути так и не просохли и кое-где были размыты огромными серыми лужами. Лошади натужно упирались копытами в хлипкую почву, пытаясь выдернуть телеги из очередной залитой водой промоины. И тогда люди слезали с телег и толкали их сзади, стремясь быстрее вылезть на сухое место. Всем до смерти надоело это четырехмесячное «путешествие».
Наконец, на небольшом полуострове показались звонницы монастыря.
– Ну вот, боярин, и обитель твоя, – с облегчением вздохнув, сказал пристав Роман Дуров, обращаясь к сидевшему на подводе Федору Романову. В этом старике с взлохмаченными седыми волосами и соломой, застрявшей в спутанной бороде, трудно было узнать некогда блестящего московского боярина.
Романов ничего не ответил. Он смотрел отрешенным взглядом куда-то вдаль, где небо упиралось в землю.
– Ну, вот он край вечного безмолвия, край земли Русской. Там за озером, за полосой далекого леса только бескрайнее Студёное море.
Здесь закончится его жизнь – потомка русских царей, вознамерившегося претендовать на престол своих предков. Больше не будет ничего: ни вольготной боярской жизни, ни интриг, ни врагов и сторонников… Только вечный покой и молитвы Господу.
У ворот Сийского монастыря путников встретил престарелый игумен Иона. Он уважительно поклонился приставу и сочувственно посмотрел на Федора Никитича.
– Вот, отче, новый постоялец к тебе: — обратился к игумену пристав: – велено держать его в строгости. В царской грамоте все отписано.
Благовестили к вечерне. Телега остановилась у соборного храма. Пристав Роман Дуров, прошел в алтарь. Игумен Иона со всеми соборными старцами вышел из алтаря и начал обряд пострижения.
Боярин уведен был на паперть. Там сняли с него обычные одежды, оставив в одной сорочке. Затем привели его снова в церковь, без пояса, босого, с непокрытой головой.
– Ты пришел, брат, в обитель сию, чтобы припасть ко святому жертвеннику и ко святой братии? – согласно Уставу спросил Иона.
Федор Никитич молчал.
– Желаю, жития постнического, святый Отче! – ответил за него пристав Роман Дуров.
– Воистину правильный выбор, но предстоит тебе трудами великими в молитвах избавиться от болезни грехов твоих. Волей ли своего разума пришел ты к Господу?
– Да, отче! – ответил за боярина пристав.
– Думаешь ли пребывать в монастыре и пощении даже до последнего своего издыхания?
– Да, – снова ответил Дуров.
– Сохранишь ли послушание к игумену и всей Христовой братии? Сможешь ли терпеть всякую скорбь и тесноту иноческого жития ради царства небесного?
– Да. Отче! – снова послышался голос пристава.
Федор Никитич стоял перед игуменом с низко опущенной головой. Игумен сделал краткое поучение и прочитал две молитвы. Наконец, в соответствии с Уставом игумен обратился к узнику:
– Возьми ножницы и подай мне.
Боярин по-прежнему безмолвствовал, склонив голову, будто все происходящее не имело к нему никакого отношения. Ножницы опять подал пристав.
Прядь волос упала на пол. И тогда Федор Никитич поднял голову и посмотрел в лицо игумену. И столько боли, гнева и ненависти было в этом взгляде, что Иона содрогнулся.
– Я не принимаю ваш постриг! Господь всегда запрещал насилие, особенно во имя свое!
Федор Никитич знал, о чем говорил: каноны святой Церкви запрещают любое насилие в служении Богу.
Человек может отказаться от мирской жизни и посвятить себя Господу, став монахом только по собственной воле.
– Но волею Государя нашего… – начал было игумен.
– Любой Государь не волен изменять божественные правила, а только следовать им! Никогда не было такого на Руси, пока Великий князь Василий III не повелел насильно постричь жену свою Соломонию, за то, что она не смогла родить наследника.
Князь женился повторно. Но что это, если не бессовестное отношение к вере со стороны тех, кто такой метод борьбы с неугодными применяет? Грех это тяжкий перед Богом! Тебе ли не знать этого, Отче?
Боярин поднял руку и уперся пальцем в грудь игумена. Иона побледнел, но промолчал.

Узник монастыря
После пострига Федор Никитич был помещен в маленькую темную келью под присмотр старцев Илинарха и Леонида.
Поскольку Федору Никитичу не позволили взять с собой в дорогу своего холопа, для помощи ему назначили молодого послушника Игнатия.
Все! Был ближний боярин Федор Никитич Романов – стал чернец Филарет.
Положение, в котором оказался бывший боярин Федор Никитич, а теперь – инок Филарет, не могло не вызвать сочувствия, даже у монастырской братии, хотя невинным страдальцем Филарет не был. Эту наполненную грязноватыми сумерками и крысиным шорохом келью, Филарет сам и выстроил себе…
Он стал монахом…
Можно говорить о том, что его постригли насильно. Можно говорить, что это несправедливо и нехорошо.
Все так.
Но постригли. Назад в мир у инока Филарета уже не было дороги, и надобно было смириться и – не он первый! – принять судьбу, которая уготована ему.
Три дня узник молчал, никому слова не проронил, из кельи никуда не выходил, только смотрел все время в узкое, забранное решеткой келейное оконце и молился. А на четвертый как с цепи сорвался: жившего с ним в одной келье монаха Илинарха (ведомого шпиона) «лаял, с посохом к нему прискакивал, из кельи выгнал вон и впредь приближаться к себе запретил». В церковь ходить Филарет и думать забыл, не то, что на клиросе петь! Даже в Великий пост не исповедовался, в храме не бывал, игумена и братию всю запугал. Что не по нём – сейчас за палку! Выбранит, хорошо, если не побьёт и приговаривает:
«Увидите, каков я впредь буду!»
Романа Дурова вскоре сменил прибывший из Москвы новый пристав стольник Богдан Воейков, которому, согласно царскому указу, предписывалось обходиться со ссыльным снисходительно: «покой всякой к нему держать, чтоб ему ни в чем нужи не было». Вместе с тем, чтобы порвать всякую связь опального с внешним миром, приказывалось смотреть за ним «накрепко», чтобы «к старцу Филарету к келье никто не подходил, и с ним ничего не говорил, и письма ни от кого никакого не подносил».
Воейков на своем посту решил проявить особое усердие, чтобы получить царскую похвалу. В ответ на очередную жалобу старцев Илинарха и Леонида о «бесчинствах» ссыльного, он решил сделать «назидание» упрямому узнику.
– Если не перестанешь бесчинствовать и не станешь жить по монастырскому чину, чернец, прикажу заковать в железо! – сказал он, войдя в келью Филарета.
Но «назидание» получил сам пристав. Филарет поднялся, хмуро посмотрел на пристава и вдруг ударил посохом в пол.
– Ты с кем разговариваешь, стольник? Я может и царев узник, но я верхний боярин и брат царя покойного! А ты кого, холоп, себе возомнил? Государя что ли? Ты почему царев указ не выполняешь? Почему я до сих пор в рваной рясе хожу? Сам в железа захотел? Иди и исполняй! Да не докучай мне без нужды! А то отправлю с верным человечком челобитную царю. Ты его норов знаешь! Пошел вон!
В глазах пристава мелькнул страх. Он выскочил из кельи и долго стоял в задумчивости. – Нет, каков чернец! Может быть и, в правду, силу в себе чувствует. Верно, есть в Москве людишки, готовые порадеть за опального боярина. Шепнут царю и все. Был Воейков и нет Воейкова!
Обо всем, что произошло при постриге и потом, было немедленно доложено царю. Сам царь ничего не мог поделать с тем, что «живёт старец Филарет не по монастырскому чину, всегда смеётся неведомо чему и говорит про мирское житье, про птиц ловчих и про собак, как он в мире жил, и к старцам жесток».
Для этого у него просто не было исполнителей. Вся страна ждала, когда же, наконец, узурпатора сметут с трона.
Сколько-нибудь верных людей, которым можно было бы приказать убить Филарета, не было под рукой – все они были брошены на борьбу против Лжедмитрия. И почти все не подтвердили свою верность царю Борису…
Бедный испуганный Воейков в доносах царю писал, что «Филарет по-прежнему бесчинствует и смеется над всеми: над игуменом, над ним, царским приставом, над боярами московскими, его государевыми слугами…Говорит, что все вокруг царя продажные предатели. Один у царя умный человек был – Богдашка Бельский, который зело разбирался в делах государственных, и того Борис по собственной глупости лишился».
А еще жаловался, что «доносить» на Филарета никто не желает.
Царь, читая доносы пристава, приходил в ярость, но сделать ничего не мог.
Какая такая сила есть у этого опального боярина, что заставляет его из далекого снежного безлюдья грозить царю карой небесной?
Но злая ирония истории била наповал. Романов мог смеяться сутками.
Ай да Годунов!
Свалил, растоптал величайшие боярские роды Романовых, Шуйских, Мстиславских, Бельских и иже с ними, старался, воевал, строил, кормил нищих тысячами, укреплял свое царство всеми средствами – и на тебе!
Явился никому не ведомый молодец, назвался сыном Ивана Грозного от седьмой жены (седьмой, когда закон с трудом признает даже третий брак) – и Рассея – мать падает пред ним на колени, позабыв все зверства и благодеяния царя Бориса! А патриарх Иов, благословивший расправу над Романовыми, вещает Отечеству, что-де сей «великий» человек жил в холопах у Романовых во дворе да проворовался и от казни утёк в монахи.
Тут сам патриарх Иов его возвысил, а царский двор Годунова его приветил!
Мало того, потом и польские магнаты, и избранный ими король, сам, коли не полагалось, папа римский, все иноверцы и православные почтили романовского холопа так, как никогда не почитали его господ!
То, что мир сошел с ума, было совершенно ясно. Но Филарета заставлял особенно надрывно хохотать тот факт, что бесподобная по смехотворности, но весьма вероятная победа холопа несла освобождение из опалы и возвышение фамилии ближайших родичей вымершей, добитой Годуновым, царской династии и лично ему, Фёдору Никитичу Романову.
* * *
Умер великий Государь Борис Федорович Годунов, а потом через сорок дней и его законный наследник Федор Борисович.
Все это совершилось так быстро, что на окраинах Московского государства еще не успели получить вести о кончине царя Бориса, как уже дьяки и подьячие опять сидели за работой и наспех писали во все концы Русской земли о кончине царя Федора Борисовича и о вступлении «на прародительский престол законного, прирожденного великого государя Дмитрия Ивановича».
Не скоро доходили эти важные вести и до отдаленных городов, лежавших на востоке и севере Руси, еще дольше, еще медленнее проникали они в отдельные поселки и обители, лежавшие в глухих местах.
Потому и немудрено, что даже и тот дьяк Челобитного приказа, который был новым государем отправлен в Антониев-Сийский монастырь «с тайным делом», приехал в эту дальнюю обитель уже по первопутку и, надо сказать правду, насмерть перепугал старого игумена Иону.
– Ты, старче, кого в церкви Божьей за службой поминаешь? – спросил игумена дьяк, едва переступив порог обители и предъявляя ему свои полномочия.
– Как кого? Вестимо поминаю, кого нам указано: по преставлении царя Бориса поминаю законного его наследника, великого государя Федора Борисовича, и матерь его Mapию Григорьевну…
Дьяк резко перебил его на полуслове:
– Изволь это тотчас отменить и поминать ныне благополучно царствующего законного государя Дмитрия Ивановича. Вот тебе о том и указ от патриарха Игнатия.
Игумен вдруг изменился в лице: крайнее смущение выразилось в его широко открытых глазах, губы шевелились без слов…
Он долго не мог оправиться от своего волнения, не мог произнести ни звука, не решался даже принять патриаршей грамоты, которую ему протягивал дьяк.
– Не ведаю, о каком патриархе ты говорить изволишь… У нас патриарх Иов поминается.
– Ну, был Иов, а теперь Игнатий! Был царь Федор, да волею Божьей помре, ну, и теперь стал царем Дмитрий на Москве! Русским тебе языком говорят…
– Дозволь узнать, – как-то особенно смиренно и приниженно заговорил игумен Иона, запуганный строгим дьяком, – и патриарх Иов тоже волею Божьею…
– Нет, не Божьею, а царскою волею сведен с патриаршего престола и заточен в Старицкий монастырь.
– Да читай же грамоту, там все написано!
Совершенно оторопевший и растерявшийся старик игумен взял, наконец, грамоту, стал ее читать, и дьяк видел, как тряслись его желтые сморщенные руки. Дочитав грамоту до конца, игумен положил ее на стол, перекрестился на иконы и, обращаясь к дьяку, сказал более спокойным голосом:
– Ну, какое слово государево ты передать изволишь?
Дьяк полез за пазуху и вытащил другую грамоту.
– Здесь у тебя в обители находится сосланный Годуновым опальный боярин Федор Романов, в иночестве Филарет…
– Архимандрит Филарет.
Дьяк удивленно поднял брови.
– В прошлом году еще патриарх Иов даровал Филарету сан архимандрита.
– Ну, так веди меня к нему немедля, царский указ ему объявить.
На монастырском дворе встретился им пристав Воейков. Низко поклонившись московскому дьяку, пошел следом. По дороге дьяк продолжал просвещать старого Иону:
– Государь приказал срочно вернуть в Москву всех своих ближних родственников, безвинно осужденных Борисом «окаянным» на тяжкие страдания. Стало быть, и с Филарета опалу снять и с почестью сопроводить к царскому двору.
– Так кем же архимандрит Филарет приходится государю? – изумленно спросил Иона.
– Братом двоюродным.
Иона только ойкнул, мысленно возрадовавшись, что не успел наговорить царскому посланнику чего-то плохого на своенравного Филарета.
На монастырском дворе, обстроенном пятью-шестью избами, чувствовались разруха и запустение, городьба частью была повалена, частью просто сгнила. Слабым хозяином был игумен Иона. Пристав Воейков поспешил отворить перед гостями дверь в избу, служившей кельей отцу Филарету.
Вид монаха поразил приезжего дьяка. Перед ним стоял осанистый и величавый человек с темными живыми глазами. Густые, серебрившиеся сединою волосы волнистыми прядями спадали ему на плечи из-под простой черной скуфейки, а окладистая борода спускалась почти до половины груди на потертую и поношенную черную рясу…
Фигура Филарета производила, в общем, такое сильное впечатление, что нельзя было под этою убогой одеждой, среди этой убогой кельи, не угадать большого боярина, человека властного и гордого, привыкшего повелевать и внушать к себе уважение.
Ответив спокойным кивком головы на поклон дьяка, Филарет, вероятно, угадавший в нем посланца издалека, отложил книгу, которую читал, на аналой и устремил на дьяка пытливый, вопрошающий взор.
– К твоей милости с указом государевым, – заговорил дьяк совсем не тем тоном, каким он говорил с игуменом Ионой.
– Читай, готов слушать.
Дьяк развернул грамоту и стал читать указ великого государя Дмитрия Ивановича о том, что он, радея о благе всех своих родичей, повелеть соизволил всех бояр Романовых, а в том числе прежде всех Федора Никитича, в иночестве Филарета, из ссылки вызвать в Москву, возвратить им чин боярский и все отнятые у них Годуновым поместья и вотчины.
Филарет слушал чтение дьяка с сосредоточенным вниманием, ничем не выказывая волновавшего его чувства. При имени «великого государя Дмитрия Ивановича» густые брови его сдвинулись на мгновение и в глазах мелькнуло что-то странное: не то удивление, не то презрение, но он не перебил дьяка ни одним вопросом, не справился об участи Годуновых, как игумен Иона… Даже не высказал радости ввиду освобождения от ссылки и заточения.
Дьяк кончил чтение и с поклоном подал указ Филарету, а он указ принял и сказал только:
– Благодарю Бога и великого государя за милость ко мне.
Дьяк помялся на месте и решился задать со своей стороны вопрос:
– Когда тебе угодно будет ехать? Мне приказано просить тебя пожаловать в Москву без всякого раздумья и не мешкая нигде в пути.
– Отдохни с дороги, – благосклонно ответил Филарет, – а я к пути всегда готов.
И опять ни в голосе его, ни в выражении лица не было ни тени волнения, радости или тревоги… Но зато и на игумена Иону, и на пристава Воейкова смотреть было жалко, так они вдруг опешили, принизились и растерялись. Когда дьяк, отвесив Филарету поклон, направился к дверям, Филарет движением руки остановил его.
– Погодь, мил человек, удели мне еще немного времени, хочу узнать какие новости последние на Москве. До нас, сам знаешь – вести доходят поздно.
Разговор Филарета с дьяком продолжался более часа и все это время игумен с приставом ежились на крыльце под холодным северным ветром.
На обратном пути к палатам игумена, пристав сначала отстал, а потом повернул назад. Открыл дверь и робко заглянул в горницу.
– Чего тебе? – спросил Филарет.
– Я хотел, Отче…
– Знаю, что ты хочешь сказать. Нет у меня к тебе неудовольствия. Ты приказ, тебе данный, выполнял исправно. А вот с тех, кто этот приказ тебе отдавал, Бог взыщет.
Уже стояла глубокая ночь, а Филарет все сидел в глубоком раздумье, глядя на колеблющийся огонек свечи. Тяжелые мысли толкались в голове, сменяя одна другую, и не давали принять правильное решение.
Нет, не верил Филарет ни одному слову из рассказанного дьяком о чудесном спасении царевича Дмитрия, которого доброхоты бояре укрыли от наемных убийц Годунова. Не могло быть такого.
Боярин Федор Никитич Романов сам был в составе комиссии, возглавляемой Василием Шуйским, которая была послана шурином царя Борисом Годуновым для расследования смерти царевича.
Ох и ушлый правитель был Годунов!
Все знали, что Василий Шуйский был давним недругом Годунова, который, желая править единолично, любым способом пытался отодвинуть и даже уничтожить Шуйских, Романовых, Мстиславских, которые в силу своих родословных имели право на царский престол.
Именно Годунов загубил родного брата Василия Андрея Шуйского, отняв у него Угличскую вотчину и передав ее с согласия царя Федора Ивановича боярам Нагим с малолетним наследником царевичем Дмитрием.
Именно он запретил вдовцу Василию Шуйскому повторно жениться, чтобы лишить его возможности иметь наследников и перевести его род.
Василий и сам был искусным царедворцем, а все ж таки не мог подчас сдержать ненависти, его изводила злоба на Бориса.
Чтобы доказать свою приверженность к справедливому расследованию, Годунов включил в следственную комиссию опального Василия Шуйского. И тот привез доказательства самоубийства наследника престола, что отвергало подозрения в заговоре и участии Годунова.
Pulsuz fraqment bitdi.