Kitabı oxu: «Данькино детство»
Обложка
Если театр начинается с вешалки, то всякая уважающая себя книга начинается с обложки. Книжная обложка – это визитная карточка, парадный вход, витрина, которая призвана привлечь внимание читателя среди огромного количества других сверкающих и шикарных витрин. То, что обложка должна бросаться в глаза и надолго запоминаться, звучит как аксиома для любого адекватного издателя. Впрочем, так было не всегда. В мое советское детство книжная полиграфия оставляла желать много лучшего. Как правило, книги печатались на второсортной бумаге, мелким шрифтом и с редкими иллюстрациями. Если говорить об обложках, то обычно смотреть там было совершенно не на что: имя автора, название, а в остальном – хоть шаром покати. Оригинальные дизайнерские решения редко осеняли ответственных за выпуск книжной продукции для самой читающей страны в мире. Да и зачем, спрашивается, напрягаться, если и так купят, поскольку никакой конкуренцией среди книгоиздательств во времена застоя и всеобщего дефицита даже и не пахло.
Мой отец был страстным библиофилом. Книги он начал собирать еще со студенчества, поэтому в нашей маленькой однокомнатной хрущевке все стены были увешаны самодельными полками и стеллажами. Книг было порядка двух тысяч. Среди них имелись и солидные издания в твердых переплетах, и дешевые научно-популярные книжечки в мягких корочках. Для меня почти все они были на одно лицо, как азиаты для европейца, театрально сгибающегося под тяжестью «бремени белого человека». Ситуация начала меняться к лучшему лишь в 1979 году с началом выхода в свет двухсоттомного издания «Библиотеки Всемирной Литературы» (БВЛ). Каждый том украшался новомодной суперобложкой с какой-нибудь цветной иллюстрацией, которая превосходно подходила к содержанию книги. Для книг БВЛ отец сразу сделал отдельные полки, и толстые томики гордо засияли яркими корешками среди серой массы книг нашей библиотеки. Суперобложки этой серии все как на подбор отличались оригинальностью и содержали картинки с необычными и даже порой совершенно загадочными сюжетами. Поневоле я ощущал священный трепет, когда брал такую книгу с полки. Потом, в лихие девяностые, с появлением рыночной экономики издатели ударились в другую крайность. Чтобы привлечь покупателя, на ярких глянцевых обложках стали изображать всяких монстров, вампиров, полуобнаженных красоток и мускулистых супергероев. А на прекрасной белой бумаге четким крупным шрифтом наряду с вечной классикой в неимоверном количестве издавались откровенные помои. Глядя на все это безобразие, поневоле приходила на ум фраза из книги самобытнейшего русского философа Василия Розанова «Опавшие листья»: «Либерал красивее издаст «Войну и мир». Но либерал никогда не напишет «Войны и мира», и здесь его граница».
В те годы на одно из дней рождений мне подарили только что появившийся роман Умберто Эко «Имя розы». На глянцевой обложке был изображен юный монашеский послушник, с вожделением взирающий на практически голую топ-модель, лежащую перед ним в небрежно накинутых нищенских лохмотьях. Видно было, что художник из кожи вон вылез, чтобы придать нищенке как можно больше вульгарной сексуальности. Я потом еще долго размышлял, почему издатель решил столь похабно воспроизвести именно эту мимолетную и, на мой вкус, весьма душевную сцену из великого романа. Читал ли он вообще книгу? И какую, интересно, аудиторию он планировал привлечь откровенной сценой к произведению, которое ничего общего не имело с дешевым бульварным чтивом, наводнившим тогда все книжные прилавки. Я надеялся, что Умберто Эко никогда не увидит, как у нас обошлись с его волшебной книгой. Человек, который самому Стенли Кубрику отказал в экранизации своего любимого детища, мог бы и не пережить такого дьявольского святотатства.
Тогда я и представить себе не мог, что через пару десятков лет мне придется ломать голову над сюжетом рисунка для обложки своей собственной книги. Когда мой любимый художник-иллюстратор, Леонард Крылов, спросил меня об этом, я был застигнут врасплох. Все же задачка показалась мне интересной. В самом деле, как одной картинкой выразить все то мироощущение, которое несут в себе герои моих рассказов? Когда не можешь найти ответ на какой-нибудь вопрос, полезно бывает отпустить на волю горячих коней воображения и постоять в сторонке, спокойно наблюдая, как они резвятся на воле без кнута и упряжи. Я так и сделал. Отправился в ближайший сосновый бор и пошел по привычной тропинке в ожидании, что нужная идея придет ко мне сама. Так и произошло. После получаса прогулки я уже точно знал, что я хочу увидеть на обложке: революционный матрос и советская пионерка из недавнего овеянного военными и трудовыми победами прошлого попадают на улицы современного мегаполиса. Кругом спешат хорошо одетые люди, мчатся автомобили, а сверху над всем этим человеческим муравейником светятся неоновым светом огни броской рекламы: секс-шоп, банк, казино заманивают в свои хищные, пропитанные капиталистическим угаром сети. Растеряно озираются герой Гражданской и юная пионерка, осознавая, что здесь им больше не место. Они чужие в этом мире, где все гонятся только за прибылью и развлечениями. У них за плечами миллионы павших за идеалы равенства и братства. За ними поднятая из руин страна. Они жили мечтой о светлом будущем, ради которого миллионы советских людей без оглядки жертвовали своими жизнями, здоровьем, личным счастьем и бытовыми удобствами. И вот оно, будущее, тускло мерцает перед ними в дьявольских люминесцентных огнях ночного капиталистического рая для избранных… Достойно ли мы, потомки, распоряжаемся тем наследством, которое нам досталось от наших отцов и дедов? Большой вопрос. Большой вопрос…
Благодарности
Время от времени я держу в руках книги по своей технической специальности. Во многих из них авторы отводят специальную главу для выражения благодарности всем причастным к появлению их кропотливого труда на свет божий. Право, очень умиляет и трогает, когда какой-нибудь весьма авторитетный в своей области специалист описывает, например, заботливых домочадцев, проявляющих безграничное терпение к его ночным бдениям и полному погружению в работу в ущерб всем семейным обязанностям. Это кажется удивительным, но часто заядлые технари в плане умения проявлять благодарность на голову выше гуманитариев. Могу поспорить, что в первой попавшейся под руку сотне романов из ближайшей книжной лавки не найдется ни одного, где автор удосужился бы сказать несколько теплых слов в адрес своих помощников. На мой взгляд, это неправильно. Люди, посвятившие немало времени и отдавшие часть души в работе над твоим любимым детищем, заслуживают добрых слов. Поэтому я решил пойти по стопам глубоко уважаемых мною авторов и выразить благодарность всем, кто мне помогал при работе над книгой.
Первым делом хочу выразить благодарность своей супруге, Светлане, которая дарит мне счастье греться у нашего семейного очага. Если бы не его тепло, то у этой и других моих книг не было бы ни малейшего шанса появиться на свет.
Я также крайне признателен замечательному редактору, Елене Сафоновой из Калининграда за ее терпеливый труд по исправлению грамматических и стилистических огрех, коих, к моей печали, обнаружилось немалое количество. Те, кто думают, что редакторы даром едят свой хлеб, никогда не сталкивались с суровой правдой жизни: абсолютно грамотных и безупречных в художественном отношении авторов не существует. Отдельно хочу отметить ее деловые и в то же время эмоциональные комментарии к тексту, которые неожиданно превратили рутинный и скучный для меня процесс правки в увлекательнейшее занятие. С замечаниями Елены в подавляющем большинстве случаев я полностью соглашался. Если воспользоваться поэтической метафорой, то редактора с полным на то правом можно уподобить искусному ювелиру, который тонкой огранкой превращает природные алмазы в сверкающие бриллианты.
Целой сотне изумительных иллюстраций к моим рассказам я обязан Леонарду Крылову из Санкт Петербурга, известного под псевдонимом Эл Крылов. В поисках своего художника я пересмотрел сотни работ, пока, наконец, не увидел рисунки Эла. У него идеальное художественное чутье, позволяющее изображать литературный текст так, будто бы он сам его пережил и знает ничуть не хуже автора. На рисунках Леонарда лежит печать истинного питерского интеллигента и бесшабашного озорного хулигана одновременно. Одному Богу известно, как он умудряется совмещать в себе эти две крайности. У каждого творческого человека есть обычно некая своя «фишка», которая сразу же выделяет его среди прочих людей. У Леонарда я насчитал таких «фишек» сразу несколько. Читателю стоит, например, обратить внимание на руки в рисунках этой книги. Казалось бы, мелочь, но они у Эла всегда играют важную роль в передаче художественного образа. И то же самое касается всех прочих деталей. График, подобно хирургу, не имеет права на ошибку. На небольшом черно-белом рисунке любая небрежность и фальшь мгновенно станут заметны зрителю и испортят общее впечатление. С другой стороны, только черно-белая графика способна передать самую суть, душу изображаемой материи. Ценители монохромной фотографии меня хорошо поймут. Дар Леонарда уникален.
Над дизайном обложки славно потрудилась Стелла Струцкая из Севастополя. Когда она выложила передо мной сразу несколько вариантов обложки, я пожалел, что должен выбрать только один. Как говорили суровые германцы, подбирая себе будущих фрау из целой когорты прелестных белокурых фрейлин: Wer die Wahl hat, hat die Qual, что в переводе с немецкого означает: «У кого есть выбор, у того – мучение». Я испытал эти муки в полной мере. Каждый вариант обложки был в своем роде совершенно неподражаем с точки зрения как цветового решения, так и размещения арт-объектов. При работе над каждой книгой Стелла разрабатывает с нуля новый шрифт, стараясь, чтобы он наилучшим образом соответствовал духу произведения. Для таких непосвященных, как я, ее искусство выглядит настоящей магией.
Отдельное спасибо моим читателям, оставившим отзывы на КОНТе. Все рассказы из сборника были опубликованы на этом замечательном портале для социальной журналистики, который сейчас стремительно набирает большую и честно заслуженную популярность. Благожелательные комментарии меня воодушевляли с необыкновенной силой. Я счастлив, что благодаря КОНТу имею возможность непосредственно получать отклики от своих читателей. Не удержусь, чтобы не процитировать напоследок некоторые из них.
Zoia: Очень интересно. А дальше? Как сложилась судьба Мясника? Пишите по мере возможности, у вас очень интересные истории. Читая их, отдыхаешь душой.
Карпов Илья: Именины сердца, а не рассказ! Как говорится, на одном дыхании!
Вик-Тор: Здорово написано. Как будто сам там был…
sunrise: Жаль, не закончено повествование… На одном дыхании читается, интересно!))
Omez: Действительно, хорошо написано, захватывает. На мой скромный взгляд, требуется некое развитие темы. Прекрасный человек Андрей Андреевич, прекрасный разведчик Быстролетов, прекрасные молодые лейтенанты. Как сделать, чтобы такие люди определяли нашу политику, а не оказывались потом в лагерях по ложным наветам? Вопросы…
Рудольф: Прочитал на одном дыхании. Спасибо. И слог понравился. Удачи вам и дальше в рассказах.
S-geo: Спасибо за творение. Даже так – ТВОРЕНИЕ. Иду читать Ваш блог. С радостью прочитаю продолжение этой трогательной истории. К своему стыду, только тут узнал, откуда появилось название пасты ГОИ. В середине 90-х чистил ею бляхи ремня и поделки из гильз, снарядов на Кавказе, не задумываясь.
Руслан: Замечательный рассказ. С удовольствием прочел и о многом задумался. Подписался.
burunduk: Эх, Новосибирск! Прямо ощутил эту атмосферу. Спасибо!
Valentina Levieva: Спасибо большое, прочитала с удовольствием. Да, мы росли без отцов, в страшной бедности, но не было чувства ущербности, зависти. Почему-то память сохранила только хорошее, только дружбу. Росли на улице: там все наши университеты. С удовольствием вспоминаю наших учителей. Они всюду были с нами и в сборе макулатуры, и в прополке кукурузы, и в походах. Есть что-то близкое с автором этих строк: так же встретила в детстве добрых людей – человека, прошедшего от Сталинграда до Берлина, и его семью. И я их полюбила на всю жизнь, они были для меня примером. В их семье я была окружена теплом. Наверно, чувствовали, что не хватало его мне. Атмосфера, видимо, была другая, люди были добрее. Эпизод о двух Тамарах – замечательный. Пишите. Вам удается передать дух того времени.
IWАНЫЧ: На пару минут я снова был пионером, спасибо!
Марина Савельева: Рассказ из прошлого. Прямо дыхание того времени.
Олег: Повесть с несколькими уровнями восприятия. Удивлён. Спасибо.
Про великую битву Мясника и Пашки Стоп-кран
Предисловие
В 2000 году я учился на пятом курсе Новосибирского государственного университета. В самом разгаре был экономический кризис. На нищенскую стипендию студенты могли худо-бедно прожить от силы неделю. Мне и моим товарищам приходилось подрабатывать грузчиками. Бывало, что всю ночь напролет мы разгружали какой-нибудь вагон с бесчисленными коробками и ящиками. Лучше всего платили за разгрузку мешков с цементом. Но работа эта была поистине адская… Поэтому, когда мне неожиданно предложили устроиться преподавателем немецкого языка на кафедре иностранных языков факультета специальной разведки в Новосибирском высшем военном командном училище (военный институт), я, не раздумывая, согласился. Тем более, что за счет надбавки от Министерства обороны зарплата там была выше, чем в гражданских образовательных учреждениях. Честно говоря, немецкий я знал отвратительно, но решил последовать известному принципу Наполеона Бонапарта: «Главное – ввязаться в драку, а там посмотрим».

НГУ
Ореол уважения, сияющий, по мнению непосвященных, над всеми, кто учится в стенах нашей альма-матер, сослужил мне тогда хорошую службу. Никому даже в голову не пришло меня тестировать на знание языка, который я отважно собирался преподавать будущим разведчикам и мотострелкам. Поэтому я без всяких проблем устроился на желанную для многих работу, не имея совершенно никаких преимуществ перед конкурентами. Очень надеюсь, что был и остаюсь единственным неприятным исключением такого рода в славной истории этого весьма престижного заведения.
Хочу воспользоваться случаем и выразить свое уважение полковнику Сергею Михайловичу Калимулину, возглавлявшему в то непростое время кафедру иностранных языков. У меня до сих пор есть стойкая уверенность, что именно благодаря таким личностям наша армия всегда будет непобедимой, профессиональной и высококультурной. Я с ним практически не пересекался. Тем удивительней то сильное впечатление, которое он у меня оставил как руководитель и преподаватель. К тому времени я уже успел отслужить в армии и с переменным успехом четыре раза поучиться в стенах трех вузов. Так что мне есть, с кем его сравнивать.
Надо сказать, что, кроме естественного желания бедного студента иметь хоть какой-то стабильный заработок, была еще одна очень веская причина, заставившая меня пойти против совести и согласиться на этот обман. Дело в том, что однажды на первом курсе, когда мы суровой зимой 1995 года сидели, укутавшись в шубы и пальто, в промерзшей насквозь аудитории на утренней паре, наш преподаватель сжалился над нами и, чтобы хоть как-то согреть и ободрить, вместо обычного занятия рассказал одну удивительную историю, которая была тесно связана с военным институтом и его обитателями. Не знаю, как других, но меня она тогда просто потрясла своей суровой романтикой. Поэтому мне всегда было страшно любопытно, что творится за стенами этого надежно укрытого от внешнего мира таинственного учреждения. Просто поразительно, что и мне вскоре довелось выступить здесь в роли рассказчика той же самой истории. Наверное, именно так издревле передавались из уст в уста легенды о героях прошлого и сказания о великих битвах, о которых историки потом будут по крупицам собирать скудные факты, изучая дошедшие до нас из глубины веков редкие и не поддающиеся никакой проверке письменные источники.
Это случилось примерно через пару месяцев после того, как я устроился на свою новую работу. Холодным ноябрьским утром я, как обычно, зашел с парадного входа в первый учебный корпус военного института и начал подниматься по лестнице на второй этаж, где располагается кафедра иностранных языков. Обычно в данное время коридоры всегда полны курсантов, расходящихся по классам. Так было и в этот раз, но мне сразу же бросилось в глаза нечто необычное. Крепкие здоровенные парни с трудом поднимались по лестнице, опираясь на перила. Я видел, что у многих из них просто подкашиваются ноги. Абсолютно все заметно хромали, как обычно хромают те, кто натер себе сильные мозоли на ступнях. Я спросил одного из них, в чем дело, и узнал, что они накануне вечером вернулись с трехдневного марш-броска, пройдя в общей сложности более 100 км в полном обмундировании.
Я открыл дверь своего класса и, пройдя внутрь, произнес обычную дежурную фразу, которую по заведенному здесь уставу мне всегда полагалось говорить в таких случаях:
– Guten Tag, Offizierschüler!1
Мои ученики тяжело встали и нестройным хором на ломаном немецком произнесли в ответ уже порядком набившую мне оскомину такую же дежурную фразу:
– Guten Tag, Herr Lehrer! 2
Я довольно долго бился, пытаясь научить их правильно выговаривать слово Herr, чтобы оно звучало хоть немного более прилично. Но они неизменно, словно бы издеваясь надо мной, громко и со вкусом каждый раз в начале урока произносили на чистом русском языке «хер», не делая никакого политкорректного придыхания на первом звуке. В конце концов я решил, что таково мое кармическое наказание за занятие не своим делом, и со временем совсем перестал обращать на это внимание. Однако в тот раз в слове «хер» я уловил некие новые для себя нотки, острым ножом резанувшие мой слух. В коротком, но семантически удивительно емком древнерусском слове ясно звучала целая гамма чувств, в которой угадывались злость и обида на то, что им, смертельно уставшим от тяжелых учений, не дали хорошо отдохнуть и заставили, как обычно, подняться ранним утром и идти на занятия; еще там была зависть молодых ребят, надолго оторванных от родных и близких и помещенных за непроницаемые железобетонные стены военных порядков, по отношению ко мне, гражданскому человеку, могущему свободно перемещаться и распоряжаться временем по собственному усмотрению. Да много чего там было такого, что можно долго и нудно перечислять. В общем, чего греха таить, я решил, что действительно буду последним козлом (в древнеевропейском языке-основе, на котором говорили далекие предки славян, германцев, балтов и прочих, слово «хер» обозначало козла), если начну мучить этих усталых и невыспавшихся ребят еще и немецким языком. Поэтому я сделал вид, будто ничего не слышал о заведенных здесь строжайших военных порядках и дисциплине, отложил в сторону заготовленные материалы предстоящего урока, уселся на стол и стал пересказывать им ту самую историю, которую услышал когда-то на первом курсе из уст нашего сердобольного преподавателя.

Сейчас я снова собираюсь рассказать ее, уже перед более широкой аудиторией. Я буду вести рассказ от первого лица совершенно в том виде, в котором услышал его впервые, поскольку не считаю возможным добавлять от себя хоть что-то к истории, и так обросшей уже в устах народной молвы тысячей небылиц и никогда не существовавших подробностей.
Рассказ Данилы Андреевича Ветрова
Я родом из одного маленького кузбасского городка, где из поколения в поколение основное занятие местных жителей – добыча угля. В отличие от большинства своих сверстников, я весьма неплохо учился и даже регулярно занимал первые места на районных и областных олимпиадах по физике и математике. Именно поэтому в свое время меня пригласили учиться в новосибирский Академгородок в физико-математическую школу-интернат (ФМШ), которая до сих пор существует при нашем университете.
У нас преподавали академики с мировыми именами, такие как Ляпунов и Лаврентьев. Возможности для получения образования были просто фантастическими. Практически все мои одноклассники сделали хорошую научную карьеру и добились выдающихся результатов.
Мы чувствовали себя элитой несмотря на то, что абсолютно все приехали из деревень и маленьких провинциальных городков. Для местных мы были не званными чужаками, поэтому нередко нам здорово от них доставалось. Драки стали постоянной частью нашей тогдашней жизни. Академовские школьники объединялись в группы и регулярно совершали набеги на нашу общагу. Перед лицом общей беды мы быстро самоорганизовались и научились давать хороший отпор агрессорам. Все же мы были отнюдь не мальчики для битья, т. к. все провели детство в рабоче-крестьянской среде, где хочешь не хочешь будешь принимать участие в драках. У нас тогда появились специальные дежурные по общежитию, которые в случае очередной атаки оповещали остальных трехкратным звонком. Когда в коридорах раздавался этот сигнал, все мы в любое время дня и ночи, кто в чем был, выбегали из своих комнат, чтобы дать отпор налетчикам. Такая боевая дружба нас сильно сплотила. Даже теперь, спустя много лет, когда я вдруг увлекусь, читая лекцию студентам, и вдруг неожиданно услышу звонок на перерыв, руки мои непроизвольно сжимаются в кулаки, меня охватывает гнев, хочется сбросить с себя тесный пиджак и, засучив рукава, броситься из Мальцевской аудитории вниз по лестнице, мчаться туда, где бьются в неравном бою мои товарищи…
Потом мы стали студентами, и драки с местными школьниками сами собой прекратились. Но на наши головы свалилась новая напасть, куда более неприятная. Недалеко от университета располагался военный институт. Тамошние курсанты нас люто ненавидели. Возможно, потому, что завидовали нашей студенческой вольнице. Не знаю, куда смотрели командиры, но, судя по количеству драк, учиненных их подопечными, они взирали на это сквозь пальцы. У всех на слуху была одна дикая история. Ее виновницей, если меня не подводит память, являлась девятая рота военного училища, где готовили офицеров внутренних войск. Какого-то курсанта этой самой роты на ночной дискотеке обидели студенты пединститута. Скорее всего, побили за приставания к студентке. На следующее же утро вместо утренней пробежки рота пострадавшего в полном составе отправилась мстить обидчикам. Все произошло в полном соответствии с правилами военной науки. Вокруг одного из общежитий пединститута выставили оцепление, все двери заблокировали, а потом начался погром. Били всех без разбору. Из окон летела мебель и личные вещи… В местных средствах массовой информации эту историю, разумеется, не освещали. Но весь Новосибирск гудел, как встревоженный улей. Мы, студенты, были на грани бунта…

На этот раз власти вынуждены были вмешаться. Не в меру воинственную роту расформировали. Каким-то высоким ответственным лицам вынесли выговоры. Во всех военных учреждениях города провели беседы с личным составом. Курсантам нашего военного училища запретили на пушечный выстрел приближаться к университетскому студгородку. После этого крупных побоищ действительно уже больше не было, но локальные стычки никуда не делись. Курсанты по-прежнему чувствовали себя безнаказанными в нашем Советском районе; били и унижали всех, кто не оказывал им «должного уважения». Так продолжалось до тех пор, пока в НГУ на геолого-геофизическом факультете не появился невысокого роста худенький паренек с грустными светлыми глазами, родом откуда-то из-под Одессы. Никто почти не знал его настоящего имени, зато вскоре все вокруг на всю жизнь запомнили жутковатую кличку – Мясник.
Его судьба была по-своему совершенно уникальной. Родился он в сельской местности где-то под Одессой. Все его предки работали мясниками, начиная от времен Ивана Грозного и кончая эпохой царствования незабвенного Леонида Ильича. Мы, городские жители, можем сколько угодно высокопарно насмехаться над этой непонятной нам профессией или брезгливо морщиться. Но люди, которые хоть что-то понимают в жизни, придерживаются совершенно иных взглядов.

Отец нашего Мясника, разумеется, тоже работал мясником и был одним из самых уважаемых и обеспеченных людей среди односельчан. В отличие от нас с вами, он прекрасно знал, кем работали все его предки в любом поколении, тем более, что в данном случае это было не так уж и сложно. И еще он знал, что семейная традиция не должна прерваться и что он покроет себя несмываемым позором, если хотя бы один из его сыновей не продолжит дело жизни предков к вящей радости воинствующей секты вегетарианцев и сыроедов.
Казалось бы, судьба полностью ему благоволила. Его младший сын, наш Мясник, с семи лет уже научился крепко держать топор и разделочный нож в своих маленьких ручонках. Отец его, и сам прекрасно разбиравшийся в анатомии крупного и мелкого рогатого скота, отдал мальчика на обучение своему старому отцу, который, кроме всего прочего, был известным знахарем и костоправом. Тот с азартом принялся посвящать любимого внука в анатомические тонкости баранов. Так сказать, разбирали их по косточкам за неимением других достойных этого дитяти игрушек. К восьми годам юное дарование уже прекрасно разбиралось в анатомии, а по части умения разделывать туши превзошло самого учителя. Говорят, что всего трех-четырех ударов топора юному вундеркинду было достаточно, чтобы вся туша распадалась на куски. Опытные мастера только диву давались и потихоньку осеняли себя крестным знамением. Отец был счастлив. На местных ярмарках он заставлял сына разыгрывать настоящие спектакли. Мальчику завязывали глаза, клали перед ним целую тушу, и на глазах многочисленных зрителей он несколькими филигранно точными ударами топора разделял ее на все составные части. Со стороны это выглядело как настоящая магия. Иногда, чтобы придать действию еще и театрального драматизма, на тушу сверху клали маленького полуслепого котенка. Говорят, что ни один котенок ни разу не пострадал при этом кровавом спектакле.
Наблюдая за необыкновенными успехами своего гениального сына, отец рисовал в мечтах для него самое светлое будущее. Но всем надеждам скоро пришел неожиданный конец. Юное дарование, к его несчастью, как все нормальные дети, ходило в школу. И вот однажды на уроке литературы детям задали читать рассказ Антона Павловича Чехова «Каштанка». Рассказ этот произвел на мальчика впечатление, сравнимое разве что с землетрясением. Он ведь раньше никогда не задумывался над тем, что животные так же, как и люди, способны чувствовать физическую боль и испытывать душевные муки. И – самое ужасное – они, оказывается, прекрасно осознают все, что с ними происходит, и способны это как-то осмысливать на свой манер…
Мальчики кровавые в глазах царя Бориса ничто перед муками юного подростка. У него в глазах были целые стада невинных агнцев, которых он успел разделать за свою недолгую жизнь. Он представлял, как они, прежде чем попасть под его безжалостный топор, мирно паслись на лугу, безмятежно радовались своему простому бараньему счастью, подставляли мохнатые бока солнышку, мирно жевали травку и, наверное, философствовали о чем-то в своих простых и добрых бараньих душах…
Нашего Мясника начали грызть совсем недетские муки совести. Отец его по этому поводу наверняка думал, что некоторых великих русских писателей как можно скорее следует навсегда исключить из школьной программы, чтобы на корню пресекать подобные прецеденты. Иначе рано или поздно все мясокомбинаты остановятся из-за отсутствия желающих там работать, и ему самому останется продолжать любимое дело разве что в качестве хобби.
Потом, в довесок к Чехову, на Мясника обрушился Сергей Есенин с его душещипательным описанием того, как в зимней проруби утопили щенков несчастной деревенской собаки, и слезы из ее безутешных глаз падали золотыми звездами в снег. И самой последней каплей, переполнившей чашу сострадания, стал рассказ Льва Николаевича Толстого о посещении им тульской скотобойни. После этого Мясник напрочь отказался есть мясо и даже близко подходить к разделочному столу.

Отец его, впрочем, списывал все эти дивные метаморфозы, происходящие с сыном, на переходный возраст и сильно не паниковал. Он был уверен, что рано или поздно все вернется на круги своя, и его сын станет великим продолжателем дела своего Рода. Особенно большие надежды отец возлагал на предстоящую армейскую службу, полагая, что она выбьет из сына всю книжную дурь и сделает настоящим мужчиной. Однако ж с этим неожиданно возникли серьезные проблемы, потому что неразумный сын, словно прочитав его тайные мысли, предпринял такой тактический ход, который мог окончательно все испортить. Сын потомственного мясника не придумал ничего лучше, как вступить в секту баптистов. Дурные последствия этого необдуманного шага сказались немедленно. Во-первых, его сын вдруг совершенно неожиданно перестал материться, да и вообще повышать на кого-либо голос.
– Твою мать, ну просто как неродной! – иногда в сердцах восклицал отец, взирая с удивлением на своего воспитанного и культурного сына, тревожно перебирая в памяти всех известных ему предков по мужской линии и совершенно не понимая, в кого же тот такой уродился.
Во-вторых, к вегетарианству теперь добавился категоричный отказ брать в руки огнестрельное оружие и давать воинскую присягу. У юных призывников с такими убогими моральными принципами была только одна дорога – стройбат, куда его сын в итоге и попал, дослужившись за два года до звания ефрейтора. И это в стране, где бытовало стойкое убеждение, что лучше иметь дочь проститутку, чем сына ефрейтора! Думаю, если бы старина Кант прознал в свое время про сей морально-нравственный императив, он обязательно присовокупил бы его к своему знаменитому четвертому доказательству бытия Бога, сделав оное уже, наконец, фатально неопровержимым…
В армии Мясник окончательно решил, что домой он больше не вернется. Он ненавидел свое детство, которого, благодаря стараниям родного отца, по существу и не было вовсе. Вопрос, куда податься после дембеля, решился сам собой. Среди сослуживцев юноши был новосибирец, собиравшийся после армейки поступить в Новосибирский государственный университет. Он-то и открыл глаза Мяснику на то, что существуют особые льготы для абитуриентов, прошедших армию. Но самое главное, он по дружбе обещал помочь ему сдать все экзамены, если Мясник будет поступать с ним вместе на геологический факультет.
Данькино детство
Предисловие
Герой моего повествования – наш с вами современник советский ученый-физик, Данила Андреевич Ветров. Это человек могучего телосложения, открытой русской души и незаурядной судьбы. Будучи другом отца, он часто бывал у нас в доме, поэтому я его хорошо знаю еще с раннего детства. Он – рассказчик от бога, которого можно слушать часами, раскрыв рот и не замечая времени. Думаю, вы и сами сейчас в этом быстро убедитесь.
В рассказе «Про великую битву Мясника и Пашки Стоп-кран» я уже упоминал его как непосредственного участника и свидетеля массовых драк между курсантами и студентам, которые происходили в начале 70-х годов прошлого века в Новосибирске. Теперь настало время рассказать об этом интересном человеке более подробно. А еще лучше, пусть он сам вам сейчас расскажет о себе, а я, как в старые добрые времена моего далекого детства, усядусь поудобней и буду, затаив дыхание, слушать его мужественный баритон, боясь пропустить хоть единое слово.

Короткая предыстория
На свет я появился поздним вечером 22 апреля 1953 года в небольшом шахтерском городке на Кузбассе, Анжеро-Судженске. Я стал вторым и последним ребенком в семье; моей старшей сестре к моменту моего появления на свет исполнилось уже целых пять лет.

А всего через год после этого радостного и долгожданного для него события умирает от туберкулеза мой отец…
Своего отца я совершенно не помню, но ничуть не сомневаюсь, что я бы им страшно гордился, и, будь он жив, состояние счастливого детства, которое некоторое время обитало в моей душе, не закончилось бы столь рано. В течение жизни мне не раз приходилось слышать, что отец мой пользовался большим уважением среди тех, кому доводилось сталкиваться с ним по работе и личным делам. Он был участником советско-финской войны, где сильно подорвал свое здоровье; а еще до этого он с отличием закончил знаменитую академию имени Жуковского, но не смог сделать большую карьеру, хотя, как говорят, обладал выдающимися инженерными способностями. После академии по распределению он отправился трудиться в город Загорск (бывший Сергиев Посад) в тамошний НИИ прикладной химии. Когда в стране началась «ежовщина», и черные «воронки» почти каждую ночь одного за одним стали увозить в тюрьму его друзей и знакомых, отец решил не дожидаться своей очереди и сумел перевестись работать в Анжеро-Судженск. В Анжерке он до самой своей смерти проработал технологом на шахте. Здесь же он познакомился со своей будущей женой, моей матерью, учителем математики в местной школе.
Мать моя была дочерью терских казаков и кроме редкой красоты обладала еще и твердым характером. Во время войны она курировала детские дома на Кузбассе, а после нашей окончательной победы была избрана областным депутатом и один раз даже съездила в далекую Москву на партийный съезд, где видела самого Сталина. После смерти отца ей неоднократно предлагали снова выйти замуж, но она всем отказывала. Горе утраты и тяжелая болезнь вскоре подкосили ее, и через пять лет после смерти отца ее тоже не стало.
После смерти матери мы вдвоем с сестрой остались на руках у бабушки, которой пришлось переселиться из своего частного дома в нашу маленькую и тесную квартирку на втором этаже двухэтажного деревянно-щитового дома. Отопление было печным, общий туалет располагался на улице, а за водой приходилось с коромыслом ходить к колодцу. Единственным нашим доходом служила крошечная пенсия, которую получала бабушка. Конечно же ее ни на что не хватало, но мы как-то выкручивались. Одежду нам с сестрой давали знакомые, чьим детям она уже не подходила по возрасту, а сама бабушка, сколько я ее помню, всегда ходила в одном и том же. Питались мы скромно, а иногда вовсе ничего не видели кроме одной репы. Очень выручало то, что бабушка держала козу. Наверное, только благодаря ее необычайно жирному молоку мы с сестрой, несмотря на скудное питание, росли все же здоровыми и крепкими детьми.

Я, однако, не помню, чтобы наша бедность доставляла мне какие-то большие неудобства. Мои знакомые и друзья жили не многим лучше нас, поэтому жаловаться на жизнь даже не приходило в голову. А об уровне нашей тогдашней жизни хорошо можно судить, например, по тому, что сестра моя на свой выпускной школьный бал явилась в белом платье из марли, которое ей сшила бабушка; а ее старенькие изношенные двумя поколениями туфли по такому торжественному случаю были обклеены рыбьей чешуей. Выглядело все это, конечно, не фонтан, но кто тогда на это сильно смотрел.
Лишенный с ранних лет родительского внимания и тепла, я и сам по отношению к другим не мог проявлять ничего кроме агрессии и насмешек. А как иначе? Невозможно давать другим то, чего в тебе самом практически нет. Разве будет светить шахтерский фонарик, если не зарядить его аккумулятор. Мой тяжелый характер сопровождался еще одним немаловажным обстоятельством: с самых малых лет я был необычайно физически развит; все мои сверстники были ниже меня на голову, а размер моих кулаков вызывал у них тихую зависть. Поэтому во всех делах я чувствовал за собой право сильного и не стеснялся пользоваться этим на полную катушку. Я страстно желал быть в центре всеобщего внимания и чувствовать на себе всеобщее восхищение. Среди детей шахтеров и рабочих этого можно было добиться только с помощью постоянного и строжайшего контроля над своим поведением и, в меньшей степени, своих кулаков, на корню пресекая малейшие попытки поставить под сомнение свой авторитет.
Должен признаться, что моя беда состояла еще и в том, что мои детские амбиции простирались гораздо дальше, чем, безобидное в сущности, желание стать вожаком всей местной шпаны. Нет, этого мне было мало. Я непременно хотел достичь всесоюзной и даже мировой славы. Сейчас-то я хорошо понимаю, что это была не более чем неосознанная компенсация, возникшая во мне из-за недостатка родительского внимания. С тех пор это желание никуда не делось; с возрастом я лишь научился строго контролировать и направлять его в нужное русло. Но в то время от кипевших и зашкаливающих во мне амбиций у меня по-настоящему мутился разум. Мои товарищи, как все нормальные шахтерские дети, резались в карты, хулиганили, играли в футбол, учились затягивать косяки, прогуливали уроки и дрались, я же, помимо всего этого, непрестанно ломал свою голову еще и над тем, как бы мне поскорей стать знаменитостью. Мысленно я вовсю развешивал свои портреты на стенах родной школы по соседству с вождями мирового пролетариата и нашими партийными бонзами. Еще мне нравилось представлять, что все вокруг только и делают, что обо мне говорят; я воображал себе, что всесоюзные газеты, вроде «Пионерской правды», отводят моей нескромной персоне первые полосы, а местные и столичные журналисты выстраиваются в длинную очередь, чтобы взять у меня интервью.

Представлять в уме, как я направо и налево раздаю свои интервью, – стало даже для меня своего рода неотвязной манией, которая часто помимо воли навязчиво преследовала меня повсюду, особенно во время школьных уроков. Мне на полном серьезе казалось, что всем окружающим невероятно важно узнать мое авторитетное мнение по любому вопросу, и я считал своим долгом важно вещать о вещах, которые выглядели для меня очевидными, но которые кроме меня почему-то никто в мире не знал. Выглядело это все в моем горячем воображении примерно так:
– Товарищ Ветров, что Вы думаете о резком падении успеваемости в нашем районе? Какие по Вашему следует принять решительные меры, чтобы это поправить? – спрашивает, прыгая вокруг меня подобно кузнечику, и записывая за мной каждое слово очкастый корреспондент местной газетки.
На секунду задумавшись и многозначительно наморщив лоб, я выдаю ему свои выстраданные за все нелегкие годы школьного об-мучения соображения на сей счет:
– Я, товарищ, журналист, как сознательный советский пионер, через Вашу уважаемую газету хотел бы донести до министерства образования и лично до генерального секретаря КПСС товарища Брежнева свою позицию по этому поводу. А именно я считаю, что оценки в школах нужно отменить вовсе, поскольку это унизительный и порочный пережиток царского прошлого. Если взрослым сильно хочется, пусть ставят оценки друг-другу, а мы, дети, если и нуждаемся в каких-то оценках, то только положительных.
– Товарищ, Ветров, – тянется ко мне с своим блокнотиком, еще одна представительница древней как мир журналистской профессии, – наших постоянных читателей интересует Ваше мнение как заядлого футболиста и болельщика. Когда же, наконец, футболисты советской сборной станут играть на таком же уровне, как и наши хоккеисты. Что по Вашему следует предпринять, чтобы в Советском Союзе появился свой Пеле?
– Спасибо, товарищ женщина, за такой важный и больной для меня вопрос, – говорю я с воодушевлением. – Действительно, футбол я обожаю и все свободное время провожу на стадионе; даже с уроков туда частенько сбегаю, но только Вы об этом, пожалуйста, не пишите в своей газете. Как болельщик, я конечно же всей душой всегда горячо болею за нашу сборную и желаю ей всяческих успехов. Но как человек, привыкший смотреть на вещи спокойно и трезво, понимаю, что при текущем раскладе, шансов выиграть грядущий чемпионат мира у нас никаких нет и, боюсь, никогда не будет, если только мы срочно не разбомбим Бразилию… ну и все остальные страны тоже. Поэтому мое мнение таково, что единственным спасением из этой безвыходной ситуации будет радикальное изменение футбольных правил. Для этого нужно пригрозить всему человечеству страшной термоядерной войной, если оно сейчас же не одумается и не изменит футбольные правила так, чтобы выигравшим считался тот, кто пропустит больше соперника. Пусть наши футболисты будут делать то, что действительно любят и умеют лучше всего – играть в поддавки. И я уверен, что, вот, при таком раскладе равных им на всей нашей планете и даже во всем ближнем и дальнем космосе просто не сыщется. Точно Вам говорю.
– Товарищ Ветров, можно задать Вам последний вопрос, – тянет руку журналист газеты «Известия». К нам в редакцию регулярно приходят письма с жалобами на несколько двусмысленно звучащие прогнозы погоды, с которыми на ночь глядя выступает шикарная блондинка с вызывающим бюстом в конце популярной программы «Время», а так же на полную невозможность верно угадать правильную комбинацию шаров в телевизионном выпуске лотереи «Спортлото». Можете ли Вы что-то посоветовать нашим читателям по данному поводу?
– Вопрос, конечно, сложный, – говорю я. – но специально для ваших читателей я могу предложить хороший выход: пусть перестанут смотреть телевизор, и проблема исчезнет сама собой. Лично у меня его нет вовсе, и я еще ни разу за четырнадцать лет своей долгой жизни об этом не пожалел. Если же сильно хочется сделать какой-то прогноз – пусть кидают монетку. Ровно в половине случаев прогноз будет верным. Точно Вам говорю. Должен только сразу честно предупредить, что это не касается прогнозов на игру нашей футбольной сборной. Здесь даже законы статистики почему-то не работают. Просто удивительный, абсолютно анормальный случай…
Про Давида Ойстраха и высокое искусство пускать солнечные зайчики
Насколько себя помню, в наш городской Дворец культуры регулярно приезжали какие-то артисты. Меня лично это всегда мало интересовало в отличие от бабушки, которая никогда не пропускала ни одного такого события. Она, как могла, и меня старалась приобщить к тому, чтобы я начал интересоваться искусством, потому что видела, что улица поглотила меня с головой и боялась, что ни к чему хорошему это не приведет. Но у нее ничего не получалось. Изредка, конечно, мне и самому было любопытно пойти посмотреть на какой-нибудь известный спектакль, но я отлично знал, что в моей среде к подобного рода интеллигентским развлечениям относятся с крайним презрением. Если кто-нибудь, не дай бог, увидит, что я иду с бабушкой смотреть, допустим, чеховский «Вишневый сад», мне проходу потом не будет от насмешек:
– Привет, Ветер, ты, говорят был в театре? Ничего, что я с тобой все еще на ты?
Или:
– Ветер, ты после приобщения к высокому искусству стал такой интеллигентный. Теперь тебя просто не узнать. А скажи, там и вправду надо как в детском садике одновременно всем вместе в ладошки хлопать? Ой, как же это все интересно…

В общем, надеюсь, вы меня поняли. Я бы не дал своей заботливой бабушке ни единого шанса заманить меня в это злачное место. Но, как известно, никогда не говори никогда.
Однажды на афише нашего ДК некий принципиально не подписывающий свою мазню художник нарисовал, как умел, довольно плотного мужчину в пиджаке и при галстуке, который прижимал к своей широкой щеке нечто отдаленно похожее на балалайку. А внизу большими и явно не очень трезвыми буквами красовалось имя артиста – Давид Ойстрах. Я бы и внимание на это никогда не обратил. На этой афише все время что-нибудь малюют. Не будешь же каждый раз на это смотреть. Но тут случай был особый…
Бабушка по своей привычке стала меня уговаривать пойти с ней на концерт столичного гастролера. Я как всегда на это только брезгливо морщился. Но в тот раз, сама того не осознавая, она сделала единственно верный ход, чтобы, наконец-таки, добиться своей вожделенной цели:
– Данюшка, это же мировая знаменитость. В наш город никогда еще такие люди не приезжали. Вырастешь, потом жалеть будешь, что такую редкую возможность упустил.
Я, как обычно, равнодушно пропускал все ее речи мимо ушей. Но слова «мировая знаменитость» заставили меня вздрогнуть. Достичь мировой славы было тогда пределом всех моих мечтаний. А тут такой случай – у нас в городе появится живое воплощение всех моих самых страстных и тайных желаний. Я должен был это увидеть.
– Ладно, – говорю, – так и быть, схожу посмотрю на это чудо. Только у меня будут такие условия… – и объявил ей свой план.
Я сказал, что она должна будет прийти на концерт раньше меня и занять два места в углу последнего ряда. Я же подойду туда чуть позже. И еще сказал, чтобы она взяла с собой газету, потому что я намерен ее читать, пока не выключат свет. Я надеялся, что смешавшись с толпой зрителей и потом прикрывшись от любопытных глаз развернутой газетой, никем не буду узнан и смогу таким образом скрыть этот свой жалкий позор в полной тайне от приличного общества.
В последнюю ночь перед концертом я долго не мог заснуть: все старался придумать себе достойное оправдание на тот случай, если вдруг кто-то из знакомых-таки застукает меня в толпе зрителей возле ДК. А под самое утро мне приснился настоящий кошмар:
Мне приснилось, что я шел на концерт с бабушкой, держа ее за руку и потупив голову, а вокруг меня толпа пацанов улюлюкала и свистела, указывая на меня пальцами. И еще на пути мне попался Костя Варламов, самый авторитетный хулиган в Анжерке. Он не свистел и не улюлюкал, а стоял, засунув руки в карманы, и, ухмыляясь, молча глядел на меня, презрительно сплевывая через выбитый передний зуб. Но это было еще не самое ужасное, потому что чуть дальше я увидел Оксану из 8-го «Б». И вот здесь мне захотелось провалиться сквозь землю. Эта была моя тайная и безнадежная любовь; самая красивая девчонка в нашем городе; мечта всех парней. Так вот она, глядя на меня, просто ухахатывалась. При этом ее челка все время сдвигалась ей на лоб, и она ее очень мило поправляла… В общем, под утро я проснулся весь измученный. Я знаю, что тем, кому не приходилось с потом и кровью в драках с самыми оторванными сорвиголовами завоевывать себе авторитет, никогда меня не понять.

К моему несказанному удивлению к началу концерта перед входом собралась внушительная толпа. Это был несомненный аншлаг. Меня охватил благоговейный трепет – вот что значит быть мировой знаменитостью! Мне стало немного любопытно, что этот человек будет нам играть, поэтому я спросил первого попавшегося мужика более менее интеллигентного вида в давно не знавшем утюга и изрядно поношенном костюме:
– Скажите, что сейчас будет исполняться?
– Меня не инте-гхе-сует, что он будет и-гх-ать, – страшно картавя ответил этот гражданин. – Я п-гх-ишел на Давида Ойст-гха-ха.
Такие речи меня только еще больше подогрели. Как и я, все эти люди пришли посмотреть на живую знаменитость. Действительно, какая кому разница, что он там будет играть.
Никем не замеченный в толпе зрителей я пробрался к своему месту в углу последнего ряда. Бабушка была уже там. Я сразу же потребовал у нее газету, раскрыл ее на весь разворот, уткнулся в нее носом и с нетерпением стал ожидать, когда наконец, выключат свет и начнется концерт.
Через некоторое время бабушка удивленно меня спросила:
– Данюша, что ты делаешь?
– Читаю газету. Ты разве сама не видишь, – прошипел я.
– Но ты же ее держишь вверх ногами…

Я невольно про себя крепко выругался и уже хотел объяснить ей, что это совсем не ее дело, однако не успел, потому что тут на сцену вышел приезжий гастролер. Зал встал и бешено ему захлопал. Держался, надо признать, он по-королевски. С достоинством покланялся зрителям и начал что-то пиликать. Сначала мне было даже смешно все это слушать, но потом от этих дурацких звуков у меня сильно разболелась голова, и я какое-то время сидел с закрытыми глазами, с нетерпением ожидая, когда, закончится весь этот кошмар, пока потом не придумал кое что получше: я скатал из газеты шарики, намочил их слюной и заткнул ими себе оба уха. Это сработало – отвратительные тошнотворные визги, исходившие из под смычка музыканта с мировым именем, наконец почти перестали до меня доноситься.
От нечего делать я стал рассматривать зрительный зал, который с моего места был виден как на ладони. Мне хотелось наверняка убедиться, что никого из моих приятелей и знакомых здесь нет. Вдруг меня ослепило яркая вспышка. От неожиданности я чуть было громко на весь зал не выругался матом. Сдержался только потому, что рядом сидела моя бабушка. Она этого очень не любила. Скоро я обнаружил источник этой световой атаки. Им оказался безымянный палец на правой руке маэстро, в которой он держал смычок. Потом уже из разговоров после концерта я узнал, что на этом пальце у него был надет перстень с брильянтом. Но в тот момент я терялся в догадках о происхождении этого сияния. Сцена была освещена лучами рамп, и их яркий свет, отражаясь от руки артиста, время от времени веселой стайкой беззаботных солнечных зайчиков носился по всему залу. Я сам на школьных уроках часто развлекался тем, что осколком зеркала в ясную погоду пускал носиться солнечные зайчики по всему классу. Но чтобы тем же самым занимался со сцены в переполненном зале Дворца культуры всемирно известный музыкант – это было для меня что-то новенькое. «Во, мужик, дает» – восхищенно думал я, наблюдая за полетом искрометных брызг, которые весело разлетались во все стороны по велению воли великого музыканта. Я с большим удовольствием наблюдал, как то один, то другой зритель смешно корчит уморительные рожицы, подобно мне ослепленный неожиданной вспышкой яркого света.

Вечер перестал быть томным, и оставшаяся часть концерта пролетела для меня весело и почти незаметно. Потом были оглушительные овации, крики браво, цветы, ну и все такое. Мы с бабушкой не стали все это слушать, а пошли поскорее в гардероб забирать свои вещи, чтобы потом не томиться в длинной очереди. И лишь только на улице я вспомнил, что у меня заложены уши. Я вытащил слюнявый газетный комочек из правого уха и услышал, что бабушка интересуется как мне понравилось выступление.
– Шикарный концерт, – без тени иронии сказал я, и принялся выковыривать из левого уха вторую затычку.
Прием, который наши горожане устроили приезжему музыканту, поразил мое детское воображение. Я тоже мечтал как и этот скрипач быть в центре всеобщего внимания, ничего особо выдающегося при этом не вытворяя и, вдобавок, развлекаясь пусканием солнечных зайчиков.
Еще целую неделю после концерта лавры Давида Ойстраха не давали мне покоя. Я рисовал в своем воображении как стану мировой знаменитостью и, овеянный уже мировой славой, тоже заеду однажды в наш город и дам свой сольный концерт в том же самом Дворце культуры. «Все мои дружки точно придут на меня поглазеть – мечтал я. – Хорошо бы еще и Оксана из 8-го «Б» тоже бы заявилась. После моего триумфального выступления она бы громче всех кричала мне «Браво!»; и я бы обязательно у нее спросил, когда она, с большим трудом пробившись сквозь осадившую меня со всех сторон толпу поклонников, вручала бы мне огромный букет:
– Ну что, девочка, как тебе мой концерт?
И, не дожидаясь ответа, обнял бы ее и поцеловал взасос, прямо на глазах ее парняги, Кости Варламова. Он бы мне и слова не сказал. Еще бы и гордился потом…».
Через неделю я решился и пошел в нашу музыкальную школу, чтобы начать учиться играть на скрипке. Ага, как же, так меня там и ждали. Ихняя директриса сказала мне:
– Мальчик, где тебя раньше-то носило?. Чтобы научиться играть на скрипке, тебе нужно было к нам сюда еще в первом классе прийти. А теперь тебя с твоим медвежьим слухом можно разве что на барабане научить играть. Да и то не факт…
Короче, отшила меня самым беспардонным образом. Ну и зол же я был на нее! Этой же ночью я не поленился пойти и выбить у них в школе все стекла. С последним выбитым стеклом злость моя прошла. И желание стать великим скрипачом тоже куда-то испарилось. По большому счету я был только рад, что меня туда не взяли. Визжащий звук, который издают струны, когда по ним взад вперед елозят смычком, на мой вкус, ничуть не лучше, чем зубодробительный скрежет, который исходит от стекла, если со всей силой водить по нему острым гвоздем. Думаю, если бы я стал знаменитым музыкантом, мне всегда бы приходилось играть с затычками в ушах и вынимать их только в самом конце концерта, когда обычно раздаются аплодисменты и крики браво. Не пропускать же их мимо ушей, в самом деле. А ради же чего еще, скажите, выделываются на сцене все эти артисты?

Великий гипнотизер Вольф Мессинг или никакой чертовщины – все строго научно
После всего пережитого я зарекся еще хоть когда-либо в здравом уме переступать порог нашего Дворца культуры. То, что искусство несет людям свет, я уже хорошо убедился на собственной шкуре, и дальше продолжать пялиться на всякие штучки, которые выделывают перед зрителями заезжие гастролеры, мне было не особенно интересно, потому что при большом желании я и сам так могу. Да и с чего ради спрашивается я должен протирать штаны и бороться с зевотой на всяких скучных концертиках, рискую в одночасье растратить весь свой с таким трудом завоеванный авторитет среди суровых дворовых пацанов, которые на дух не переносят подобную душещипательную развлекуху, где пасутся в основном одни сопливые интеллигентные очкарики, которых даже бить иной раз не хочется, потому что руки об них боишься испачкать. Знали бы вы, как они все меня бесят!
Однако уже очень скоро у меня появился повод лишний раз убедиться в правоте народной мудрости, которая гласит, что «от сумы до тюрьмы не зарекайся» – ибо дело это совершенно пустое, и судьба тут же не преминет, словно бы в насмешку, сделать с тобой именно то, от чего ты еще накануне имел твердое и решительное намерение навсегда отказаться. Если не верите, попробуйте, например, дать себе слово с завтрашнего дня окончательно бросить курить. На следующий же день каждый второй встречный, вместо того чтобы как обычно подходить и нагло выпрашивать у вас дать ему докурить только что найденный вами на дороге крошечный окурок, без всякого спросу сам начнет угощать вас куревом, так что к вечеру на этом аукционе неслыханной щедрости вы где-нибудь обязательно да сорветесь и, решив, что ничего страшного не случится, выкурите подаренную искусительницей-судьбой желанную папироску, мысленно себя при этом убеждая, что «ну, вот эта-то уже точно будет последняя в моей жизни… По крайней мере на сегодня».
Если хотите знать, со мной именно так все и произошло. Не прошло и двух месяцев после того, как я поклялся, что ноги моей больше не будет в этом злачном месте, как все тот же, судя по авторской манере, неизвестный художник на афише нашего ДК намалевал новое объявление о предстоящем концерте. На этот раз никакими скрипками, к счастью, там даже и не пахло – публику звали посетить представление самого знаменитого в СССР гипнотизера. У этого гастролера было не менее звучное имя, чем у Давида Ойстраха, но в отличие от последнего, это, действительно, был талантище. Можете мне поверить. Звали его Вольф Мессинг. И вот из за этого человека в самом скором времени я чуть было не схлопотал «строгача» и не поехал мотать длинный срок на зону для малолеток… Но обо всем по порядку.
На этот концерт меня снова уговорила идти бабушка. Она сказала, что там будут какие-то научные опыты с цирковыми элементами и ничего более. Поэтому, когда настал день представления, я пошел на него вместе с бабушкой, ни от кого особо не скрываясь. За свою репутацию я был совершенно спокоен. Ведь я шел посмотреть обычное цирковое выступление, а не слушать какую-то там дурацкую классическую музыку, где на самом деле никому ничего не понятно, но все стараются друг друга в самом конце перехлопать, чтобы показать какие они все из себя тонкие ценители. Выразить не могу, до чего мне все это противно.
На этот раз мы с бабушкой сели недалеко от сцены у самого прохода поближе к выходу, чтобы первыми успеть в гардероб, когда все закончится.
Зал снова был набит битком. Я с нарастающим нетерпением ждал, когда выключат свет и раскроется занавес. Наконец это произошло, и на сцене появился знаменитый артист. Я сразу обратил внимание, что выглядел Мессинг не менее солидно, чем Давид Ойстрах. Только он вместо галстука носил бабочку. И еще шевелюра у него была что надо.
Сначала он начал говорить что-то про научный коммунизм и безграничные возможности человека. Но я ничего из этого не запомнил, потому что даже не слушал. Я всегда пропускаю такие вещи мимо ушей. Единственное, что я уяснил из этой его вступительной речи, что в его фокусах не будет никакой мистики, а все будет строго научно. И что каждый человек, сидящий, в этом зале, мог бы при большом желании повторить все тоже самое, что сейчас покажет он. На самом деле зря Мессинг это сказал… Но об этом потом.
После этой своей преамбулы Мессинг нам объявил, что ему для научных опытов потребуются помощники. Сразу вызвалось много желающих, которых он пригласил подняться на сцену. Честно говоря, я бы тоже вышел, если бы не боялся уронить свой авторитет. Все же в моем положении нельзя вот так вот просто взять и побежать по зову первого встречного. Да и вообще, признаться, много чего нельзя себе позволить, если хочешь выглядеть в глазах пацанов крутым парнягой. Поэтому я и остался сидеть.
Мессинг выбрал себе троих помощников, а остальные добровольцы вернулись на свои места; и сразу после этого, без всякого преувеличения начались настоящие чудеса. Ничего не имею против научного коммунизма, но на мой дилетантский взгляд тут им даже и не пахло.
Началось все с того, что артист потребовал завязать себе глаза, чтобы все кругом убедились, что он точно ничего не увидит, и с его стороны все будет по-честному. Потом он попросил помощников передать в зал книгу и обычную швейную иголку. Помощники так и сделали – передали книгу случайному человеку в середине зала; тот открыл ее на первой попавшейся странице, а еще один из зрителей с соседнего ряда ткнул на ней иголкой в случайное слово. Один из помощников все это записал у себя на бумажке: номер выбранной страницы, слово и продырявленную букву. Потом книгу и иголку пустили по залу с той целью, чтобы разные люди их незаметно у себя спрятали. После всех этих приготовлений Мессинг, который все это время молча стоял на сцене со скрещенными руками и с повязкой на глазах, взял одного из своих помощников за руку и велел ему мысленно отдавать ему команды, куда нужно идти, чтобы отыскать книгу и иголку.

В зале поднялся страшны гул. Все друг с другом начали спорить – найдет или не найдет. Некоторые даже начали делать денежные ставки. Другие наоборот стали громко возмущаться, что помощники на самом деле подсадные, и все происходящее – это форменное надувательство, и они сразу же после концерта пойдут к администратору требовать вернуть им деньги за билет.
Видно было, что Мессингу весь этот шум страшно мешает. Лицо у него стало совершенно красное. Но все-таки он нашел и книгу, и иголку. Ну и ткнул ей куда надо, даже не снимая с глаз повязки. Лично я ни на секунду не сомневался, что он действительно читает мысли и не мухлюет, потому что по лицу видно было, что человек изо всех сил напрягается…
Потом он начал показывать фокусы с гипнозом. И тут уже даже комар бы носу не подточил. Очевидно было, что происходит нечто невообразимое.
Сначала Мессинг завязал повязку на глаза одному своему помощнику и загипнотизировал его, чтобы тот стоял и не двигался. Потом он прямо на сцене вскипятил в кастрюле воду на примусе так, что этот помощник ничего при всем желании не мог видеть. Когда вода у всех на глазах вскипела, он подвел помощника к кастрюле, велел ему сунуть туда руки и сполоснуть их в этой якобы прохладной воде. Помощник так и сделал – окунул руки в кипяток и при этом даже не поморщился, да еще и громко подтвердил, что, действительно, вода ему кажется прохладной. Потом Мессинг вывел его из транса и попросил осторожно попробовать пальцем воду, честно предупредив, что она только что кипела. Тот осторожно сунул в котелок кончик пальца и тот час же отдернул руку, потому что обжегся…
Потом наступила очередь второго помощника, с которым Мессинг тоже сыграл в темную, только на этот раз для контраста он устроил все с точностью наоборот. Когда этот помощник уже стоял качественно загипнотизированным и с завязанными глазами, он достал из своего кармана обычный советский пятак и молча показал его нам, а помощнику громко и четко сказал, что сейчас прикоснется к его руке раскалённым до бела железом. После этих слов он взял его руку и придавил ему пятак прямо сверху на кисть. Помощник громко вскрикнул «Ай!» и резко ее отдернул. Мессинг подошел к нему, взял за «обожженную» руку и эффектно вздел ее вверх. И тут мы все увидели, что на том самом месте, куда он только что касался монетой, был отчетливый красный след какой бывает на коже сразу же после сильного ожога…
Но, конечно, самым эффектным был номер с одной хрупкой и молоденькой девушкой, которую он отобрал из новой партии добровольцев.
Тут надо вставить пару слов про то, как Мессинг отбирал себе помощников из числа желающих принять участие в его очередном номере. По словам артиста для опытов с гипнозом подходит далеко не каждый. Оказывается, для того, чтобы гипноз подействовал на человека, тот должен обладать хорошей внушаемостью. Так вот эту самую внушаемость Мессинг определял в два счета. Сначала он строил всех добровольцев в один ряд, затем подходил поочередно к каждому и медленно проводил двумя ладонями перед лицом стоящего перед ним человека. Сразу после такой манипуляции он уже точно знал, подходит этот человек для гипноза или нет. По его словам легче всего работать с молоденькими незамужними девушками, потому что они наиболее легко поддаются внушению и сразу впадают в гипнотический транс от одного только пристального взгляда еще даже до того, как успеешь им хоть слово сказать и сделать руками первый гипнотизирующий пасс.
Перед тем как начать демонстрировать новый номер, Мессинг попросил принести на сцену два обычных стула и поставить их спинками друг к другу на расстоянии человеческого роста. Когда это было сделано, он подошел к робко улыбающейся девушке и всего лишь одним коротким взглядом качественно ее загипнотизировал, так что всем сразу стало понятно, что она точно ни разу незамужняя. После этого он попросил двух своих помощников взять ее на руки и аккуратно водрузить на спинки стула так, чтобы голова затылком лежала на одной спинке, а пятки на другой. Это казалось невероятным, но девушка, после того, как с ней все это проделали, лежала в таком неудобном для себя положении прямая и ровная как бревно. А дальше все было еще круче. У нее на животе расстелили небольшую тряпку, и один из помощников со стремянки осторожно встал на нее обеими ногами. Представьте себе, она и тут ничуть не прогнулась под такой тяжестью, а ведь этот помощник на вид весил раза в три больше чем она. Тут уже все захлопали, в том числе и самые скептически настроенные зрители. Но и это оказалось еще не все.
Мессингу принесли два здоровенных кинжала. Чтобы показать, какие они острые, он поднял их перед собой держа за кончики рукояток до уровня плеч и затем одновременно отпустил. Кинжалы полетели вниз и с глухим стуком воткнулись довольно глубоко в деревянный пол сцены, так что ему пришлось приложить усилие, чтобы их из нее вытащить. После этого он стал с ними подниматься по стремянке. Его помощник тем временем подошел к девушке и задрал вверх до самой груди ее рубаху так, что обнажился голый живот. В зале в этот момент повисла мертвая тишина – все уже поняли к чему все идет. Тут Мессинг по театральному высоко воздел оба кинжала на вытянутых руках прямо над лежащей перед ним девушкой и, сделав небольшую драматическую паузу, одновременно разжал обе кисти. В воздухе в лучах рамп тотчас ослепительно сверкнула сталь летящих вниз лезвий, несущих неминуемую и лютую смерть любому, кто попадется им на пути… По всем рядам пронесся вздох ужаса. Но вместо того, чтобы на сцену из пронзенного насквозь тела пролилось целое море кровищи, произошло нечто совершенно невероятное: острые как жало змеи лезвия не смогли пробить нежную кожу и отскочили от тела девушки так, точно она вся была сделана из непробиваемой стали… Тут уже все повыскакивали со своих мест, начали неистово хлопать в ладоши, свистеть и орать как сумасшедшие в полном восторге от только что на их глазах произошедшего великого чуда, которое даже самым упертым неопровержимо и строго научно доказывало безграничные возможности организма простого советского человека.
А в самом конце представления, когда уже никто не сомневался, что это все не дешевые трюки с подсадными утками, Мессинг проделал еще такую штуку: он достал из кармана чистый носовой платок и стал ходить с ним по проходам предлагая всем желающим загадать какой-нибудь особо любимый запах. После этого он прикладывал платок к носу загадавшего запах зрителя, и тот подтверждал, что да, дескать, он его хорошо чувствует. Желающих проверить на себе этот трюк оказалось предостаточно. Мессинг никому не отказывал, подходил ко всем желающим, и никто после этого не жаловался, что у него не получилось почувствовать тот аромат, который он себе заказал. Женщины при этом в основном заказывали духи фабрики «Новая заря», а мужики в «Тройной одеколон», водку или армянский коньяк. Наконец он сказал, что уже довольно и пошел обратно на сцену. Когда он проходил мимо меня, я не выдержал задрал руку как на уроке, когда вызываешься ответить на вопрос учителя, и сказал, что тоже хочу что-нибудь понюхать. Мессинг остановился возле меня и спросил:
– Ну давай, парень, какой аромат ты хочешь почувствовать?
И тут я замялся, потому что совершенно не представлял, чего я хочу.
Мессинг заметил мое волнение и решил мне помочь.
– Хочешь говорит понюхать одеколон? Ты должен хорошо знать этот запах. Из взрослых мужчин в семье кто-то обязательно должен им пользоваться после бритья.
А я сказал, что я единственный и самый главный мужчина в семье, но одеколоном мне пользоваться пока рано, поэтому я его не держу.
Тут уже сам Мессинг не знал что сказать и кажется даже немного смутился. Но потом он предложил мне представить резкий запах какого-нибудь хорошо знакомого мне фрукта, лучше всего – апельсина, лимона или мандарина.
А я на это ответил, что ни апельсинов, ни мандаринов, ни лимонов в жизни не пробовал, да и в глаза даже не видел, потому что телевизора у нас дома нет, а в нашем гастрономе их почему-то никогда не продают.
Тут уже Мессинг совсем растерялся. А в зале начали активно за меня болеть и с разных сторон предлагать свои варианты: арбуз, дыня, бананы…
А я только головой мотал, ничего такого я никогда не пробовал. У меня, Конечно, были варианты, которые я мог назвать: мы с пацанами, например, нередко нюхали бензин. Кроме того, я хорошо знал запах беломора и косяков из конопли. Еще был клей БФ, который мы ведрами воровали со строительного склада, чтобы после несложной очистки добывать из него сногсшибательный коктейль, который мы между собой называли «Борис Федорович»; к этому джентельменскому набору можно было бы прибавить и ядовитый запах нитроэмали, которую нужно было налить в целлофановый пакетик и потом нюхать, плотно прижав его к лицу, пока не начнутся галлюцинации. У нас это называлось «пыхать». Однако ж не будешь все это выкладывать уважаемому столичному артисту… И тут услышал, что кто-то сзади меня произнес слово «ананас». И я тут же радостно закричал:
– Ананас! Я знаю про ананас.
– Ну, наконец-то, облегченно вздохнул Мессинг и приложи свой платочек к моему носу. Но я ничего не почувствовал. Разочарование было у меня на лице написано.
– Ты когда-нибудь ел ананасы? – спросил меня Мессинг.
Я на это лишь отрицательно помотал головой.
– Так чего ж ты кричал, что знаешь этот фрукт? – удивился он.
– Ну как же, его же все знают; это же Маяковский… – И я громко на весь зал процитировал стихи великого пролетарского поэта:
Ешь ананасы, рябчиков жуй,
день твой последний приходит, буржуй.

Зал так и грохнул. Кто-то даже зааплодировал. Тут меня тихонько ткнули локтем в бок. Это была бабушка.
– Молоко – тихо подсказала она.
Я хлопнул себя по лбу. Точно! как же я сразу про него не подумал.
– Хочу почувствовать запах парного козьего молока, – сказал я уверенно.
Мессинг снова прижал свой платок к моему носу, и я тут же утонул в густом запахе парного молока Даринки, как бабушка ласково когда-то называла нашу единственную козу, молоко которой в моем раннем детстве было нашей постоянной пищей, которая никогда не надоедала. Как же я его любил пить из большой кружки, закусывая теплым ломтем бабушкиной лепешки, которую она нам с сестрой часто жарила на сковородке. Я уже чувствовал этот домашний, не передаваемый никакими словами аромат у себя во рту. И еще у меня перед глазами стояло мягкое вымя Даринки с торчащими из него нежными розовыми сосочками. Я видел их так ясно, что мне захотелось взять один из них губами и крепко присосаться к нему как груди матери…

Вероятно на лице моем было написано настоящее блаженство, потому что до меня донеслись выкрики из зала:
– Он почувствовал!
– Смотрите! Он его почувствовал!
Тут вдруг рука Мессинга начала теребить мои волосы и я услышал его шепот прямо над своим ухом:
– Данька, ты станешь великим ученым. Твое открытия изменять этот мир так, что все дети в нем будут счастливы…
Я сразу очнулся и посмотрел ему в глаза. Взгляд Мессинга был серьезный, а губы не шевелились. Я так и не понял даже, сказал он это вслух или тоже внушил.
Потом Мессинг зашел на сцену и оттуда на прощание отдал всем поклон. Хлопали ему хорошо, но, признаться, гораздо меньше, чем Давиду Ойстраху. Все-таки он не был мировой знаменитостью как тот. И потом в зале сидело много коммунистов из рабочих и всяких местных начальников. Хоть Мессинг и говорил, что все, что он делает, полностью соответствуют науке и каждый при должном усердии сможет так же, но, глядя на те фокусы, которые он выделывал, в эти его слова очень слабо верилось. Уже на выходе из зала я услышал как какой-то идущий впереди нас мужик сердито буркнул:
– Дурят нашего брата…
Смертельный номер
Домой после представления я возвращался притихший и ошеломленный. Трюки, которые проделывал на сцене нашего ДК Вольф Мессниг, никак не выходили у меня из головы. Я был уверен, что, обладай я подобными талантами, я бы распорядился ими куда с большей пользой, чем этот артист, и уж точно не стал бы выступать на потеху любопытным зевакам. С другой стороны, он же открытым текстом сказал, что, мол, «каждый так может». Видно, что человек он пожилой и заслуженный; какой смысл, спрашивается, ему врать? Я подумал, что стоило бы попробовать повторить его фокусы – вдруг и я так же смогу. В любом случае, при неудаче от меня ничего не убудет, зато, если все хорошо получится, то моя пешка сразу же выскочит в дамки….
Самым первым делом я бы, конечно, качественно и надолго загипнотизировал всех своих школьных учителей, чтобы они вспоминали о моем существовании лишь в самом конце учебного года, когда приходила бы пора ставить мне высшие баллы за экзамены по всем предметам и переводить в следующий класс. А освободившееся от посещения школы время я бы с пользой потратил на то, чтобы завоевать сердце Оксаны из 8-го «Б». Конечно, я запросто мог бы заставить ее без ума в меня влюбиться с помощью гипноза. Но что-то во мне яростно протестовало против подобных методов. С помощью обмана и насилия над чужой психикой я бы, конечно, быстро добился вожделенной цели, но никогда после этого я уже не смог бы чувствовать себя безоговорочно счастливым, потому что точно бы знал, что вся ее любовь ко мне – не настоящая.
Я знаю, есть немало любителей носить фальшивые драгоценности, чтобы казаться богатыми, но лично я предпочитаю обладать подлинным сокровищем, а не его дешевой подделкой. Всей своей израненной душой лишенного с ранних лет родительской ласки подростка я мечтал, чтобы меня любили бескорыстно, искренне, всем сердцем, со всеми моими прибабахами, недостатками и достоинствами – таким, какой я есть на самом деле. А разве можно достичь всего этого с помощью каких-то там гипнотических трюков?
Оксана… Пожалуй, она была в ту пору единственным человеком среди всех моих сверстников, перед которым я не на шутку робел, потому что по уши был в нее влюблен. Но свою пылкую и нежную любовь я тщательно скрывал от окружающих и от нее самой. У меня не хватало духу открыть ей свои истинные чувства, потому что я боялся показаться смешным и уронить свой авторитет в глазах пацанов. Я принимал за непростительную слабость то, что на самом деле делало меня благородней и лучше, чем я был до этого. Ну и дурак же я тогда был.
Клокотавшие во мне страсти, которые я ото всех тщательно скрывал, довели меня однажды до того, что я полночи потратил на то, чтобы написать свое признание в любви в нескладных стихах, которые я написал на чистом листке вырванном из школьной тетради. И это были мои первые и последние в жизни стихи. Вы даже и представить себе не можете, что все это значило для человека, который до этого открыто высмеивал и презирал всех, кто разводит подобные сопли перед девчонками. Разумеется я этот листок тут же порвал на мелкие кусочки, а стихи постарался поскорее стереть из своей памяти. Но последнее оказалось для меня непосильным делом. Давно миновала моя юность, а я до сих пор отчетливо помню эти неумелые, но полные подростковой искренности строфы так хорошо, как будто-то бы я написал их только вчера:
Я сплю и думаю о Вас,
Но не прошу Вас о свиданье.
Не выясняю цвета глаз
И не иду дальше мечтанья.
Я не кричу на всех углах
О той, чье имя милым стало.
Лишь только в сердце боль и страх.
Оксана, милая Оксана…
Без Вас глазам моим темно,
И на душе скребутся кошки.
Я каждый вечер как кино
Гляжу на свет в Вашем окошке.
Для Вас одной хочу я жить,
Чтоб сделать Вашу жизнь счастливой.
Вас повстречав, мне не забыть
Такой девчоночки красивой.

Впрочем, я ни на секунду не сомневался, что даже и без всякого гипноза рано или поздно смогу добиться сердца этой веселой и своенравной девчонки. После этого я увезу ее отдыхать куда-нибудь в теплые края, где много фруктов, всегда светит жаркое солнце и можно хоть целый день купаться в море и загорать на песке. А по вечерам мы будем ходить с ней в кино и на танцплощадки, где будем до самого утра танцевать под живую музыку эстрадных оркестров. Главное только, чтобы там не было никаких скрипок.
Конечно все это стоит денег, больших денег… И вот тут-то как раз мне и пригодятся мои гипнотизерские таланты. Благодаря гипнозу мне даже делать ничего особо не придется – деньги сами потекут ко мне в руки. В своих радужных мечтах я рисовал себе, например, как иду грабить Сберегательную кассу: ни от кого не таясь, при свете дня, я решительно направляюсь к совсем молоденькой и робкой кассирше и сразу с порога качественно гипнотизирую ее одним своим пристальным взглядом.
– Гражданочка, – говорю я ей, – будьте так любезны, выдайте мне, да побыстрее, сто тысяч советских рублей, – и протягиваю ей вместо сберегательной книжки свой школьный дневник.
Она, конечно, в трансе от такой суммы; смотрит круглыми от удивления глазами на мои круглые пятерки по всем предметам, но думает, что это настоящая сберегательная книжка, и на счету у меня и вправду куча деньжищ. Короче, без всяких задних мыслей вываливает мне тут же из сейфа целую гору пачек с новенькими хрустящими сторублевыми банкнотами. Я сгребаю их в авоську, целую ей на прощанье ручку и спокойно с достоинством возвращаюсь по улице к себе домой. А по дороге мне попадается Костя Варламов со всей своей шайкой и говорит:
– Ветер, тормози, ты уже приехал…

И требует, чтобы я отдал ему авоську с деньгами. А я в ответ на это только смеюсь, показываю ему фигу и говорю:
– Накуси-выкуси.
Тогда он делает знак своим бандитам, и они всем скопом бросаются на меня; а я легко и непринуждённо их всех расшвыриваю в разные стороны и иду себе дальше, никуда не торопясь, своей дорогой, да еще и весело насвистываю. А они тогда все достают из карманов свои ножики и разом кидают их в меня. И тут их ждет большое разочарование: все их ножички отскакивают от меня в разные стороны, не причинив мне никакого вреда, – как будто бы я железный…
Вечером следующего дня после выступления Мессинга я тусовался со своими пацанами во дворе неподалеку от нашей школы. Мы сидели в детской беседке, и я, не жалея красок, передавал им увиденное. И тут мое внимание привлек проходящий неподалеку мой одноклассник, у которого была кликуха «Зеленый». Это был отличник и всеми затюканный мальчик. У него было еще и другое имя, но он, кажется, на него уже и не откликался – настолько привык, что все обращаются к нему исключительно по этой его кличке.
В моей голове тут же созрел план на его счет. Я хорошо запомнил, что Мессинг, объясняя нам выбор своих помощников, говорил, что для гипнотических опытов подойдут только те, у кого есть повышенная внушаемость; только таких людей можно качественно загипнотизировать и делать потом с ними все, что душа пожелает. Думаю, меня и моих пацанов он бы точно не взял к себе в ассистенты, потому что в школе нам с первого класса постоянно внушают и внушают, как себя надо правильно вести, что надо хорошо учиться и во всем слушаться взрослых. А результат, надо сказать, прямо противоположный. А вот Зеленый – совершенно другое дело. Он всю жизнь привык делать, что ему другие велят; просто бесценный человек для научных экспериментов с гипнозом.
– Приведите мне Зеленого, – говорю я пацанам. – и я покажу вам настоящий гипнотический сеанс.
Двое за ним тут же помчались. Он, как это увидел, сразу же, не будь дурак, попытался дать деру. Да куда ему бегать, если он и ходить-то нормально не может; ногами все время шоркает, как будто бы ему уже сто лет. Противно просто. Сколько раз ему за это уже по башке давали, но ничего не помогает.
Скоро Зеленого, держа его под руки, подвели ко мне.

– Привет, – говорю, – Зеленый. Сбежать от меня хотел? За книжками нужно меньше сидеть, если хочешь хорошо бегать. Но ты не бойся. Настроение у меня сегодня мирное, поэтому расслабься. Популярно объясняю тебе в чем дело. Я хочу для своих пацанов провести гипнотический сеанс. Никакой чертовщины, все строго научно. Ты будешь моим ассистентом. Дело это добровольное, поэтому, если будешь меня во всем слушаться, то бить, так уж и быть, в этот раз не буду.
Зеленый стоял, покорно опустив голову, и даже не пытался мне возражать. Я подошел к нему поближе и стал в точности копировать все те движения, которые делал Мессинг, когда вводил кого-нибудь в гипнотический транс. Велев Зеленому закрыть глаза и не дергаться, я начал медленно водить перед его лицом обеими ладонями и еще – чисто на всякий случай – ровным и спокойным голосом постарался как можно более простыми и доступными словами крепко внушить ему, что он теперь полностью находится под моей властью и должен беспрекословно выполнять любые мои команды, если, конечно, не хочет тут же получить от меня по башке.

Довольно быстро я вошел во вкус и начал уже себя чувствовать этаким заправским гипнотизером не хуже самого Мессинга. Полностью отрешенное лицо, тихое дыхание и закрытые глаза Зеленого только подкрепляли мою уверенность в своих силах. Наконец, мне показалось, что уже довольно, и у меня все получилось. Чтобы это проверить, я несколько раз сильно щелкнул пальцами над самым ухом Зеленого – и ноль реакции. «Отлично! – подумал я, – теперь можно смело браться за дело. Старик Мессинг-таки оказался прав, что его фокусы могут быть доступны каждому; тут, ведь, как и в любом сложном деле, главное – поверить в себя и не бояться хоть с чего-то начать».
Мне не терпелось тот час же повторить этот его зрелищный трюк с кинжалами, но я не стал торопить события, а сначала приказал Зеленому несколько раз присесть и встать, потом расставить руки и медленно покружиться. Он сделал все в точности так, как я велел. Внутренне я ликовал – в действительности все оказалось не так уж и сложно…
– Теперь, Зеленый – говорю я грозным голосом, – ты находишься дома возле своей постельки. Раздевайся до трусов, ложись на спинку и – баиньки.
Зеленый к моему восторгу, не открывая глаз, стал делать все в точности так, как я ему велел. Он разулся, снял штаны, куртку, свитер, майку и, наконец, остался в одних семейных трусах. Аккуратно сложив всю свою одежду на скамейку, он покорно улегся лицом вверх на полу беседки прямо у моих ног.
Пацаны смотрели на меня с нескрываемым восхищением.
– Надо же, все делает, что ему Ветер велит, – сказал один.
– Ну ясен пень, – сказал другой, – Ветер же его загипнотизировал. Под гипнозом человек, как робот, все делает, что ему прикажут, а сам в это время как бы спит.
Я слушал эти речи с гордостью за себя. Теперь настало самое время повторить коронный номер с кинжалами. Стульев, к сожалению, не было, поэтому я и велел Зеленому лечь прямо на пол. Я подумал, что, в принципе, какая разница на чем он лежит. Кинжалов у меня тоже не было, но, зато, был отличный нож. Мне сделал его еще давным-давно один бывший зек за то, что я спер для него в нашей школьной столовой полкило черной заварки. Она ему нужна была, чтобы делать из нее чифир, без которого он уже жить не мог. Ножик был непростой, со стреляющим лезвием. А само лезвие было сделано из толстой и прочнейшей стали строительного мастерка. Я им очень гордился. Так вот, достаю я этот ножик и, подражая Мессингу, продемонстрировал всем какой он у меня острый – поднял над головой и отпустил в свободное падение. Рукоятка у него была тяжелая, а лезвие острое как бритва, поэтому он глубоко вошел в деревянный пол беседки, где мы сидели.
– А теперь, – говорю, – я покажу вам смертельный номер.
И высоко на вытянутой руке поднимаю перед собой нож за кончик рукоятки с таким прицелом, чтобы он летел острием вниз прямо на живот Зеленого.
Пацаны сразу поняли, что я сейчас хочу повторить им тот самый трюк Мессинга с кинжалами, про который я им уже успел рассказать. Все сразу повыскакивали со своих мест и сгрудились вокруг нас, чтобы получше видеть происходящее и ничего не пропустить.
И только я начал разжимать руку, чтобы выпустить нож, как меня вбок с силой толкает один мой хороший кореш. От неожиданности я чуть не падаю, а нож мой впивается в пол в миллиметре от тела Зеленого.
– Ты чего? – возмущаюсь я.
– Ветер, – говорит кореш. – Зеленый не в трансе: я заметил, как он один глаз прищурил, чтобы подглядывать…
Я подошел к Зеленому и ору на него:
– А ну, падлюка, вставай! Хватит уже притворяться.
Зеленый медленно встает и открывает глаза.
– Ты, – спрашиваю, – все значит слышал и видел?
Тот к моему огромному негодованию молча кивает своей тупой башкой.
– И видел, что нож я на тебя буду бросать?
Он снова кивает.
Тут моему удивлению просто нет границ.
– А чего ж ты лежал, как бревно, если видел, что тебя сейчас убьют?
– Я, – отвечает этот чудак на букву «М», не двигался, потому что ты сказал, что бить будешь…
У нас, конечно, ни у кого на это слов даже не нашлось. Это ж надо, видит, что его убивают, а сам покорно лежит и ждет, потому что боится, что его бить будут…
– Зеленый, – очень серьезно говорю я ему, – бери свои шмотки в охапку и быстро тикай отсюда, потому что я за себя уже не ручаюсь. Считаю до трех, если после этого ты еще будешь здесь торчать, я тебя точно сначала убью, а потом еще и отдубашу. Ну или наоборот, я еще точно не решил.
Зеленый не заставил себя долго ждать, схватил свои манатки и драпанул с максимальной скоростью, которую только могли развить его вечно заплетающиеся ноги.

Надо ли вам объяснять, почему мое настроение в этот вечер было безнадежно испорчено. Всегда ведь больно и тяжело расставаться со своими красивыми иллюзиями. Я надолго умолк и не стал принимать участие в общей беседе. А беседа на самом деле была очень даже интересной. Пацаны разговорились о девчонках. Разгорелся нешуточный спор о том, грудь какой величины лучше – большая или маленькая. Поскольку я считался непререкаемым авторитетом по всем вопросам, в том числе и по женской части, то в конце концов, чтобы поставить точку в этом споре обратились ко мне, как к главному арбитру, за которым всегда остается последнее и решающее слово:
– Ветер, а тебе лично какие титьки больше нравятся, большие или маленькие? – спросил меня один из пацанов.
Я сделал вид, что глубоко задумался над этим серьезным вопросом и, выдержав для солидности приличествующую моменту паузу, изрек:
– Раньше, – говорю, – мне нравились большие титьки, потом одно время я стал западать на маленькие, но теперь я все больше предпочитаю средние.
Все уважительно закивали и на некоторое время замолчали, каждый по-своему осмысливая сказанные мной слова. Я точно знаю, что никто даже и на секунду не засомневался в том, что у меня имелся богатый жизненный опыт в этом деле…
– Ну да, – в конце затянувшейся паузы подал свой голос один шкет из нашей тусовки, – с возрастом вкусы сильно меняются… Вот мне, например, батино пиво раньше горьким и противным казалось, а теперь наоборот. Мамка говорит, что это все потому, что в детстве вкусовые рецепторы одни, а когда человек взрослеет, они становятся совсем другими…
Варфоломей Акиндинович
Больше всего в школе я не любил физику. И причиной тому была училка, которая у нас ее вела – злобная истеричная тетка с неудавшейся личной жизнью. По-моему, у нее вообще никого не было – ни мужа, ни детей, ни одного близкого человека. Поэтому ей больше и не на кого было изливать свою желчь, кроме как на нас, своих учеников, чем она регулярно и пользовалась. Мы, конечно, платили ей той же монетой. Можете себе представить, какая у нее на уроках царила атмосфера. Если бы мне тогда кто-нибудь сказал, что во взрослой жизни я стану физиком, я бы плюнул ему в лицо и, вероятно, как следует еще бы и отдубасил, чтобы впредь неповадно было так издеваться над чужим несчастьем.
А вот в параллельном классе физику вел молодой, совсем недавно появившийся в нашей школе учитель, которого звали Варфоломей Акиндинович. И все, кто у него учился, отзывались о нем не иначе как с большим уважением. Только вот мне, конечно, от этого было ни холодно ни жарко; такой чужой удаче оставалось лишь молча завидовать.
Так вот слушайте, этот Варфоломей Акиндинович во внеклассное время вел физический кружок, куда можно было ходить всем желающим. Конечно меня туда никто силком бы не затащил. Чтобы по собственной воле ходить в школу после всех уроков – нашли дурака. Но как-то краем уха я случайно услышал, что он приносит с собой из дома изумительно вкусное песочное печенье и перед началом занятия приглашает всех попить с ним чай. У нас дома сладкого я почти никогда не видел, потому что бабушка на свою мизерную пенсию не могла себе позволить покупать нам с сестрой ничего лишнего. Поэтому я решил, что будет глупо с моей стороны, если я откажу себе в удовольствии задарма отведать вкусной домашней стряпни.
Дождавшись очередного раза, когда должен был проходить этот кружок, я отправился туда на разведку. Не то чтобы я так уж сильно рвался туда пойти, я лишь следовал своему железобетонному жизненному принципу – немедленно дергать за любую ниточку, самый кончик которой тебе ненавязчиво подсовывает Его Величество Случай, потому что никогда ведь заранее не известно, что вытянешь на ее конце, если только не зазеваешься и успеешь вовремя за нее ухватиться… И, надо сказать, впоследствии я еще не раз буду благодарить судьбу за этот ниспосланный мне свыше шанс, потому что это оказался как раз тот самый редкий случай, когда действительность многократно превосходит все твои даже, казалось бы, самые смелые ожидания…
Перед началом занятия Варфоломей Акиндинович занес в класс самовар, топившийся дровами, который он заранее вскипятил на нашем школьном дворе, и пригласил всех собравшихся к длинному лабораторному столу. Обычно во время уроков он был весь уставлен целой кучей совершенно бесполезных с моей точки зрения приборов, но в этот раз они все были сдвинуты в кучу ближе к краю, а на освободившемся месте расположились принадлежности для незатейливой чайной церемонии – бело-синий заварничек из расписного гжельского фарфора, железные кружки и то, ради чего я, собственно, сюда пришел, – пара больших тарелок со свежайшим песочным печеньем, источавшим столь дивный аромат, что мой рот тотчас наполнился обильной слюной.

Кроме меня в классе было еще человек восемь, в основном девчонки. Видно было, что ребята сюда пришли не в первый раз и хорошо друг друга знают, потому что все они между собой оживленно болтали. Я же нарочито держался независимо, потому что в душе презирал их всех как заучек. Кроме того, я сразу же набил свой рот печеньем, а с набитым ртом, как легко догадаться, много не поболтаешь.
Как только закончили пить чай, я хотел сразу потихоньку смыться, но не тут то было: Варфоломей Акиндинович уже встал подле доски и начал что-то рассказывать на тему занятия. Если бы я в этот момент встал и вышел, то, сами понимаете, это выглядело бы не очень красиво. Поэтому я остался сидеть за партой, но ничего при этом не слушал, думал о чем-то своем и тупо смотрел в стремительно темнеющее из-за наступающего раннего зимнего сумрака окно. Совсем скоро я уже мог в нем, как в зеркале, хорошо различать собственное отражение, которое с явным выражением досады взирало на мое вынужденное заточение в этой школьной темнице знаний. От нечего делать я принялся корчить ему различные умные рожи. Я то многозначительно морщил лоб, то выпучивал глаза, изображая из себя прилежного и старательного заучку. Но получалось у меня, как видно, не очень-то правдоподобно, потому что мое отражение явно прилагало недюжинные усилия, чтобы, глядя на мои ужимки, громко не прыснуть со смеху…

Примерно минут через сорок Варфоломей Акиндинович, наконец, объявил что сейчас будет небольшой перерыв, а после него начнется практическое занятие. Я, разумеется, оставаться на него не стал и чрезвычайно довольный собой отправился к себе во двор, где кипела совсем другая насыщенная интересными событиями жизнь, и где меня давно ждали в свой круг мои пацаны. Я, однако, про себя решил, что про печенье хвастать никому не буду: глупо себе же во вред разбрасываться такими тайными знаниями. Если начнут интересоваться, какого лешего я стал вдруг ходить на физический кружок, то в свое оправдание скажу, что клею на спор одну из тех ненормальных девчонок, которые вечно только там и тусуются, где обычному человеку со здоровой психикой и пяти минут не выдержать, чтобы не заснуть.
Итак, начиная с этого времени, я стал регулярно посещать занятия физического кружка по началу лишь с той единственной целью, чтобы попить там чай с вкусным печеньем и как можно быстрее после этого, соблюдя все необходимые приличия, смотать оттуда удочки. Последний пункт из этого списка удавалось осуществить далеко не всегда, поэтому волей-неволей приходилось вполуха слушать то, что увлеченно рассказывал, стоя у доски, Варфоломей Акиндинович. И – удивительное дело – скоро я начал получать удовольствие от этого процесса. По большому счету чихать я тогда хотел на все те знания, которыми он щедро с нами делился, но мне нравилось слышать звук его спокойного мягкого голоса и пребывать в той доброжелательной и уважительной атмосфере, которую он вокруг себя создавал.
Честно говоря, все это время я пребывал в полной уверенности, что этот праздник живота скоро для меня позорно закончится. «Несомненно, – думал я, – учитель рано или поздно укажет мне на дверь, либо предложит принять активное участие в занятиях кружка». Но к моему большому удивлению ничего такого не происходило. Варфоломей Акиндинович меня не трогал и даже, по-моему, ни разу не посмотрел в мою сторону. Да и все остальные старательно делали вид, что в упор меня не замечают, точно я для них – пустое место…
В конце концов такое мое унизительное положение стало меня сильно угнетать. Вы, может быть, на это скажете: «В чем, вообще, проблема, парень? Надоело выглядеть идиотом – отчаливай, да и дело с концом. Тебе за это потом только спасибо скажут…».
Если вы, действительно, так думаете, то вы еще не знаете моего второго железобетонного жизненного принципа, который гласит: «Если хочешь уходить, то делай это красиво; так, чтобы тебе потом самому не было за себя стыдно».
Весь вопрос стоял лишь в том, каким образом все это удачно провернуть на практике. Вот это, скажу я вам, была задачка. Это вам не банальные школьные задачки решать, где, в конце концов, правильный ответ можно тупо списать у соседа; а здесь списать не получится – нужно самому своей собственно головой думать. Поразмыслив над всем этим какое-то время, я нашел, наконец, отличное решение, которое меня полностью устраивало и ни перед кем не роняло мой авторитет. В моем воображении нарисовался примерно такой сценарий:
Задает, допустим, нам Варфоломей Акиндинович на практической части задачку, которая на самом деле не решаема, но он про это никому не говорит. Он страшно любил это делать, чтобы люди учились думать не по шаблону. Такие задачки он великолепно придумывал сам и заодно рассказывал нам захватывающие истории про великих ученых прошлого; многие из таких историй вполне себе тянули на захватывающий остросюжетный детектив. Когда я слушал очередную такую историю, то даже для меня физика переставала быть скучной и сухой наукой, а превращалась в настоящее поле боя, на котором непрерывно происходили захватывающие дух героические сражения, бессмертные подвиги и кровавые человеческие драмы… Наибольший интерес у всех вызывали задачи из серии «Вечный двигатель», где приводились модели «самодвижущихся» механизмов, придуманные в разные века, и нам нужно было разобраться, где в них нарушены известные нам законы физики. Учитывая то, что эти модели, порой, создавались выдающимися учеными и инженерами, найти ошибку в их рассуждениях было совсем не просто, да и, откровенно говоря, не очень то и хотелось…
Ну так вот, задает как будто бы Варфоломей Акиндинович нам одну из таких хитрых задач, и все сидят битый час без толку ломают над ней голову. К концу занятия все уже поднимают кверху лапки и говорят, что сдаются; и только один я продолжаю биться над решением и пишу что-то у себя в тетради. Варфоломею Акиндиновичу надоедает меня одного ждать, и тогда он подходит ко мне и говорит:
– Ну что, Данила-мастер, не выходит у тебя каменный цветок?
А у самого при этом рот до ушей.
А я на это ему говорю:
– Почему это не выходит? – и показываю тетрадку со своим уже почти готовым решением.
Ну, тут у него глаза, конечно, на лоб. Он смотрит на мои каракули и начинает искать, где я, значит, ошибся. Потом показывает мне на одно уравнение и говорит:
– А где же тут, дорогуша, в твоей системе третий закон Ньютона?
– А я, – говорю, – товарищ учитель, не нуждаюсь в этой гипотезе.
Он, конечно, возмущен до глубины души.
– Ты, – говорит, – кто такой, чтобы законы великого Ньютона опровергать. Они тысячу раз доказаны и теоретически и практически. Это, – говорит, – аксиома. И, кроме того, с какой это стати масса у тебя здесь получается отрицательная? – и он тыкает пальцем в выведенную только что лично мной математическую формулу.
А мне только того и надо, чтобы он так глупо попался в мою ловушку. Я тут же расправляю крылья и ставлю ему детский мат в три хода:
– А как же, – говорю, – насчет термодинамики, силы Лоренца и неинерциальных систем отсчета, где этот ваш пресловутый третий закон совершенно не работает. Что это у вас, физиков, за законы такие, которые тут действуют, тут не действуют. Между прочим, еще Дмитрий Иванович Менделеев писал, что законы природы исключений не терпят. А у вас что? Исключение на исключении. Как комсомолец, я ответственно заявляю, что такой подход является сугубо антинаучным и империалистическим, поскольку опирается на утверждения, сделанные буржуазными клерикальными учеными с единственной целью – затуманить мозги трудящимся. А масса у меня отрицательной получается из моей строгой математической формулы, которая полностью укладывается в марксистко-ленинское понимание диалектического учения о единстве и борьбе противоположностей. И это свое великое открытие я посвящаю родной школе. Пользуйтесь на здоровье и бесплатно. Мне для мировой науки ничего не жалко.

Все, конечно, смотрят на меня разинув рот. А с большим достоинством поднимаюсь со своего места и направляюсь к двери; а тетрадку с расчетами специально на парте им оставляю. Мол, изучайте на досуге, а я пока пошел. Скучно мне тут с вами…
Выразить не могу, как мне эта идея понравилась, чтобы всем этим заучкам нос утереть. Они, ведь, все там думают, что я на то только и способен, что чай с печеньем пить. А я однажды вдруг – бац! – и выдам что-нибудь этакое, до чего они сами в жизни не додумаются. Вот бы тогда на их лица посмотреть. И такой на меня азарт напал, что я дни и ночи стал за учебниками и задачниками проводить. Но только я про это никому не говорил, чтобы свою репутацию среди пацанов не испортить.

На кружке я теперь до конца стал сидеть и старался все записывать, чтобы дома потом еще раз проработать пройденный накануне материал. В классея я садился всегда позади всех, чтобы никто, не дай бог, не подумал, что я делом занимаюсь, а не ваньку валяю как обычно. Если же вдруг кто-то стоял возле меня, то я демонстративно рисовал всяких чертиков. Так что все пребывали в полной уверенности, что я прихожу только ради того, чтобы попить чаю с печеньем и потом до самого конца занятия не понятно ради чего тихо дрыхнуть или пинать балду на задней парте.
Всего за каких-то пару месяцев я уже так поднатаскался, что уверенно чувствовал себя на общем со всеми уровне. Оставалось лишь дождаться момента, чтобы эффектно появиться на сцене, ну и заодно сразу красиво отчалить. И вот такой долгожданный момент скоро настал. В один прекрасный день, когда мы, по нашему обыкновению, перед началом занятия пили душистый травяной чай с неизменным песочным печеньем, Варфоломей Акиндинович вдруг поднимается и делает объявление:
– Сегодня, ребята, у нас будет самостоятельная контрольная работа. Через месяц начнется районная олимпиада по физике. Тот или та из вас, кто лучше всех справится с заданием, поедет на олимпиаду. А за оставшееся до нее время я буду с этим человеком дополнительно еще заниматься.
Мы расселись по отдельным партам, и Варфоломей Акиндинович стал раздавать всем листочки с заданием. Когда очередь дошла до меня, некоторые заулыбались. Наверное думали, что я опять чертиков буду рисовать. Но злорадствовать времени не было, поэтому я сразу уткнулся в выданный мне листок, на котором было пятнадцать заданий. Некоторые задачки требовали исключительно хорошего владения школьной программой, а некоторые были позаковыристей и требовали не столько знания теории, сколько хорошего воображения и смекалки. Вместо того, чтобы сразу накинуться на них и решать все подряд, я сначала выработал для себя стратегию: отсортировал все задания по возрастанию уровня сложности и рассчитал примерное время, которое я могу себе позволить на решение каждой задачи. Начал я с тех, которые мне казались самыми простыми. После того, как они были мной решены, оказалось, что справился я с ними куда быстрее, чем рассчитывал. Появившийся у меня запас времени я снова распределил между оставшимися задачами. Когда осталось решить лишь самые сложные задания, я быстро подсчитал, что в положенное время со всеми ними никак не управлюсь. Поэтому, скрепя сердце, я вычеркнул для себя несколько самых сложных заданий и выделенное на них время поровну распределил на оставшиеся задачи. Еще до того, как прозвенел контрольный звонок на будильнике Варфоломея Акиндиновича, я доделал последнее из намеченных для себя задач, поднялся с места и первым положил свои подписанные листки с решениями на преподавательский стол. Теперь можно было вволю и позлорадствовать…

На прощание Варфоломей Акиндинович пообещал следующее собрание кружка целиком посвятить разбору каждой работы и подведению окончательных итогов, ну то есть назвать победителя, который поедет на районную олимпиаду. Я с нетерпением стал ждать этого дня. На первое место я особо не рассчитывал, поскольку не успел решить несколько сложных заданий, но надеялся, что окажусь где-нибудь в первой пятерке. Не зря же я столько времени и сил потратил на самостоятельные занятия предметом, который по началу не внушал мне ничего, кроме дикого отвращения.
И вот настал этот долгожданный день, который раз и навсегда изменил мою прежнюю жизнь. Стоял февраль. На улице трещал лютый мороз. После уроков я успел еще сбегать домой. Нужно было натаскать запас угля для нашей армейской чугунной буржуйки и воды из колодца. Колодец был не близко, поэтому ведра с водой приходилось носить на коромысле. Таскать воду на коромысле приходилось с раннего детства каждый день, и в жару и в самый лютый холод. Возможно благодаря именно этому у нас с сестрой на всю жизнь сохранилась прекрасная, можно сказать, королевская осанка…
Покончив с домашними делами и едва перекусив на скорую руку, я помчался назад в школу. Состояние у меня было взбудораженное. Трудно остаться равнодушным, когда наступает час, к которому ты упорно и напряженно готовился долгие месяцы. Нужно было еще продумать, как себя вести в тот момент, когда Варфоломей Акиндинович огласит итоги самостоятельной работы. Когда он на весь класс скажет, что я, Данила Ветров, правильно решил большинство задач, лица у всех, конечно, вытянутся и все головы тот час повернутся в мою сторону. А я демонстративно зевну и изображу на лице своем полнейшее равнодушие, мол, че там решать-то, было бы хоть, действительно, что-то сложное… Но как только началось занятие, я тут же напрочь забыл обо всех этих заготовленных мизансценах. Все-таки, в отличии от Нерона, артист из меня никудышный.

После обязательного чаепития Варфоломей Акиндинович приступил к разбору полетов; он по очереди брал листки с решениями каждого ученика и подробно разъяснял, где и какие ошибки были им допущены, а в каких случаях можно было бы сделать все проще и быстрее. Оказалось, что одна из девочек умудрилась правильно решить все те самые сложные творческие задания, которые я для себя сразу вычеркнул, чтобы не потратить на них целиком все оставшееся в моем распоряжении время. Варфоломей Акиндинович похвалил эту девочку, но сказал, что в целом результат его не устраивает, т.к. она из пятнадцати задач успела выполнить только эти три, и тот факт, что они были самыми сложными, на итоговую оценку кардинально повлиять не может, поскольку оценивается не только сложность задач, но и скорость, с которой ученик может справляться со всеми предложенными заданиями. Таким образом Варфоломей Акиндинович разбирал наши работы одну за одной, но до моей очередь дошла лишь в самом конце. Думаю, он специально так сделал.
– А вот, ребята, – сказал он, взяв, наконец, в руки подписанные мной листки, – работа вашего скромного и незаметного товарища, Данилы Ветрова, который показал наилучший результат – двенадцать правильно выполненных заданий из пятнадцати. И у меня нет ни одной существенной претензии к его решениям. Думаю, теперь именно ему надо настраиваться к предстоящей олимпиаде. Ты готов к бою, Данила?
Все ребята тотчас стали смотреть на меня. На их лицах читалось искреннее изумление и большая обида: «Где же это на белом свете справедливость, и как такое вообще возможно, чтобы этот оболтус, который почти целый год гонял лодыря вместо того, чтобы подобно нам, прилежным заучкам, дни и ночи напролет засыпать от скуки над умными книжками, сумел лучше всех справиться с такими сложными заданиями?».
Тут, конечно, был самый момент, чтобы насладиться на полную катушку всеобщим удивлением, изобразить из себя скучающего гения и красиво небрежной походкой покинуть сцену. Но ничего такого мне даже в голову не пришло. Момент, ради которого я жил все эти месяцы, был бездарно упущен. Я оказался не готов к такому повороту событий и совершенно растерялся. Еще бы тут не растеряться! Сделанное мне Варфоломеем Акиндиновичем невероятное предложение поехать от всей нашей школы на олимпиаду по физике застигло меня врасплох. «Неужели Вольф Мессинг был все-таки прав, и у меня действительно есть хорошо скрытые даже от меня самого способности к тому, чтобы совершить великое открытие и однажды проснуться всемирно известным ученым», – пронеслось в тот момент у меня в голове.

– Почему бы не попробовать, – только и смог в ответ на это предложение выдавить я из себя и – не бывалое дело – почувствовал, что краснею.
С этого дня, а если быть по-научному точным, с этого морозного зимнего вечера, началась моя новая жизнь. Кстати, я заметил, что все важные для меня события в жизни чаще всего происходят именно по вечерам, в этом коротком промежутке между днем и ночью. Может быть, это лишь случайное совпадение, я точно не знаю. Просто я привык замечать и не пропускать из виду малейшие детали по-настоящему важных событий, которые имеют непосредственное отношение к моей дальнейшей судьбе.
Самое интересное, что чисто внешне тот полный переворот, который случился в моем сознании никак себя не проявил. Для всех своих родных, друзей и знакомых я остался прежним Данькой с дворовой кличкой «Ветер», хулиганом, двоечником и сорвиголовой, за котором при всех его недостатках не страшно полезть в огонь и в воду. Впрочем, я какое-то время и сам толком не осознавал, что навсегда уже сошел с привычных рельсов и стремительно покатился по совсем новой для себя дороге.
Я знаю, что довольно сложно залезть в душу другого человека и понять, что там происходит. Все друг друга мерят на свой собственный аршин, исходя из собственного житейского опыта. И с этим ничего нельзя поделать. И вот если я скажу, что всю мою жизнь и восприятие мной всего окружающего изменила всего-то на всего доброта и тепло, которые исходили от моего нового школьного учителя, сможете ли вы мне поверить?
Еще с начала знакомства Варфоломей Акиндинович производил на меня очень хорошее впечатление, поскольку ни разу не покусился на мои внутренние границы. Это, впрочем, не ослабило моей привычной настороженности по отношению к нему как и всем прочим взрослым, которые в подавляющем большинстве своем меня лишь непрерывно шпеняли и пытались не мытьем, так катанием – извиняюсь за крепкое, но в данном случае единственно подходящее для описания всей сути происходящего определение – поставить раком на праведный путь. Но все мое недоверие окончательно испарилось, когда я начал приходить к нему домой, где мы с ним занимались подготовкой к предстоящей олимпиаде.
Варфоломей Акиндинович жил со своей семьей в одном из тех частных домовладений, которых было полным-полно в черте нашего города. Снаружи это был ничем не примечательный одноэтажный домик с небольшим участком и палисадом. Я не раз бывал в таких, когда заходил в гости к своим приятелям. Запах алкоголя, усталость, серость и душная атмосфера ничем не выветриваемой мещанской бытовухи – вот что там всегда было. По правде сказать, я этого всего и не замечал, пока не узнал, что есть, оказывается, и другая жизнь.
Когда я в первый раз морозным зимним вечером, голодный и продрогший, зашел в хорошо натопленный дом своего учителя, услышал веселые визги двух его маленьких дочурок, окутался ароматами свежей выпечки, идущими из кухни, я сразу почувствовал, что попал в настоящий домашний рай.
Супруга Варфоломея Акиндиновича оказалась добрейшей женщиной, настоящим ангелом. Она меня сразу позвала на кухню и поставила перед моим носом полную миску густого свежего борща с огромной мясистой костью в середине. Рядом стояла банка со сметаной, откуда можно было брать сколько хочешь. И еще были крупно нарезанные – не так как у нас дома или в школьной столовке – куски ароматного ржаного хлеба. Без лишних слов я схватил деревянную ложку и принялся за обе щеки уплетать борщ, вкуснее которого я до этого никогда в жизни еще не пробовал.

Арина Матвеевна, так звали хозяйку, все это время пыталась меня о чем-то расспрашивать, но я не особо слушал и отвечал невпопад, потому что все мое внимание было поглощено этим чудесным борщом. Потом была еще и большая добавка. Я так в результате наелся, что с трудом удерживался, чтобы не заснуть, потому что ведь нужно было еще заниматься подготовкой к олимпиаде с Варфоломеем Акиндиновичем. Занимались мы с ним почти два часа. Потом меня снова позвали на кухню попить чайку на дорожку. И тут уже Арина Матвеевна полностью завладела моим вниманием. Она спрашивала меня обо всем – о моих успехах в школе, семье, друзьях, планах на будущее. Сначала я подумал, что это она все делает просто по привычке как все женщины, которые любят много поговорить. Но потом я понял, что ей действительно все это интересно. Надо сказать, такое ее внимание мне было страшно приятно. Ее забота и интерес ко мне были искренними и шли от всего сердца. Стоит ли говорить, что я совершенно растаял от всего этого тепла и вскоре полюбил эту добрую женщину как свою родную мать.
Атмосфера любви и заботы, которая царила в доме Варфоломея Акиндиновича, самым лучшим образом сказалась на моих успехах. Конечно, далеко не все сразу у меня стало хорошо получаться, но – и это самое главное – у меня проснулся огромный интерес к предмету и спортивный азарт. Еще в душе я очень хотел не подвести своего учителя, который относился ко мне с настоящей отеческой заботой, которой мне, круглому сироте, всегда так не хватало.
Удивительное дело, у себя в доме Варфоломей Акиндинович говорил меньше всех, но при всем при этом сразу чувствовалось, что здесь он главный и наполняет собой все пространство. Особенно это бросалось в глаза, когда ему приходилось ненадолго куда-нибудь отлучиться. Тогда во всем доме сразу же становилось как-то тише и скучнее, даже запахи из кухни уже не так будоражили, а его веселых и неугомонных дочурок вдруг становилось не слышно и не видно; и даже вездесущий котенок Васька уединялся на высоком платяном шкафу, где его никто не мог достать. А потом, когда Варфоломей Акиндинович появлялся снова, все немедленно возвращалось на круги своя – Васька спрыгивал со шкафа и начинал носиться как угорелый по всем комнатам, притихшие было малявки опять начинали беситься, а Арина Матвеевна греметь своими многочисленными кастрюлями и посудой на кухне.
С Ариной Матвеевной мы вскоре стали настоящими приятелями. Я обожал те минуты, когда мы с ней сидели на кухне и болтали обо всем на свете. Она была отличным рассказчиком и знала много самых разных историй. Я тоже всегда был большой любитель почесать языком, так что мы с ней, можно сказать, нашли друг друга. От нее, я например, узнал, почему они обеих своих дочерей назвали одинаковым именем – Тамара. История прямо-таки удивительная. Думаю, она заслуживает того, чтобы вам ее пересказать.
Председатель сельсовета
Варфоломей Акиндинович был родом из колхоза «Красный партизан» в Кемеровской области. После окончания физико-математического факультета Кемеровского педагогического института он вернулся на свою малую родину и устроился в местную школу учителем физики.
Приехал он не один, а со своей молодой супругой, на которой лишь совсем недавно женился. Супругу, как нетрудно догадаться, звали Арина, она была родом с нашей Анжерки и училась в одной группе с Варфоломеем Акиндиновичем. К моменту своего появления в колхозе она была уже на сносях и перед самым Новым годом благополучно разрешилась от бремени; первенцем оказалась девочка. Счастливые молодые родители вместе придумали ей имя – София, что по-гречески значит «мудрость, наука». Чтобы официально зарегистрировать рождение дочери, Варфоломей Акиндинович направился к местному председателю сельсовета, уважаемому и заслуженному человеку, бывшему партизану.

Председатель пользовался беспрекословным авторитетом у всех местных. Решить любой мало-мальски серьезный вопрос можно было только через него. Еще он был известен как большой поклонник русской поэзии. При этом из всех поэтов он больше всего ценил Михаила Юрьевича Лермонтова, которого всего знал наизусть и часто к месту и не к месту декламировал его стихи; особенно он любил это делать на всяких застольях.
Так вот, приходит Варфоломей Акиндинович к этому председателю и просит того записать в какой-то там своей книге имя новорожденной. Тот вместо этого подходит к Варфоломею Акиндиновичу, покровительственно обнимает его за плечи и говорит:
– Ты, Варфоломей, не суетись. Давай-ка для начала присядь, а я пока рюмочки из шкафа достану.
Председатель чуть не силком усаживает Варфоломея Акиндинович на стул и лезет в шкаф за двумя рюмками и бутылкой ядреного деревенского самогона. Потом продолжает:
– Мы сейчас с тобой будем не какую-то бюрократию разводить, а новому советскому человеку имя давать. Оцени момент, Варфоломей. Тут дело дюже сурьезное – государственной важности дело; и формально к нему я, сам понимаешь, подойти никак не могу.
Варфоломей Акиндинович от неожиданности дар речи потерял, смотрит растеряно на председателя и не знает, что и сказать. А тот ему и говорит:
– Софья – имя, конечно, неплохое, но какое-то скучноватое. Изюминки в нем нет… Потом, ты представь, как ее величать потом будут. Никто же не станет говорить – София; все буду называть ее по-простому – Соня или, того хуже, – Сонька. Ну, ты сам подумай, разве ж это имя? Засоня какая-то… В таких делах горячку пороть нельзя. Давай, сейчас хорошенько обмоем твое счастье и вместе еще раз спокойно обмозгуем, как его получше назвать.
Варфоломей Акиндинович, конечно, пытается сопротивляться. Мол, он непьющий, да и с женой они уже все решили. Но куда было такому молодому человеку против бывшего боевого партизана. В общем, заставил тот его выпить сначала один раз по маленькой за Советскую власть, потом еще по одной за новое поколение. К выпивке Варфоломей Акиндинович был совершенно непривычен, поэтому сразу захмелел. А председателю, конечно, хоть бы что – ни в одном глазу.
– Давай, – предлагает он, – наречем твою дорогую дочурку Тамарой. Вот это я называю имя! Для порядочной девушки, я считаю, ничего другого и подобрать-то больше нельзя. А то у нас тут, понимаешь, понаразводили всяких там Танечек, Манечек, Сонечек и прочих пусечек. Не имена – срам один. А тут ты только вслушайся как звучит – ТА-МА-РА. Это же будет богиня, а не баба. Все наши мужики у ее ног по земле ползать будут. Запомни мои слова!

– Я, – заплетающимся языком говорит, Варфоломей Акиндинович, – никаких возражений не имею; слов нет, имя замечательное, но только мы с супругой решили…
Тут председатель зажимает ему рот своей огромной ладонью и говорит:
– Ты, Варфоломей, помолчи. Дай старшему поколению слово сказать. Я тебя отечески люблю и не хочу, чтобы ты потом всю жизнь каялся, что в таком важном деле глупость сделал. Вот, ты говоришь Маша. Ну, что это за имя? У меня корову так зовут. И пословицы в народе, ты послушай какие: «Маша, три рубля и наша». Или: «Можно Машку за ляжку и козу на возу». А про Тамару ты где-то хоть одно похабное слово слышал? Нет. Вот то-то и оно.
– Да причем тут Маша, – удивляется Варфоломей Акиндинович. – Мы с супругой хотим назвать ее София…
– А какая в задницу разница? – кипятится бывший советский партизан. – Ты Соньку Семенову знаешь? Чем она от своей подружки, Машки Пантелеевой, отличается? Да ни чем. Обе – дуры!
Варфоломей Акиндинович их обеих хорошо знает, поэтому в этом месте не спорит и согласно кивает. Председатель удовлетворенно хмыкает и продолжает дальше гнуть свою линию:
– Ты, Варфоломей, человек ученый, с дипломом. Сам должен хорошо понимать, что к чему и почему. И давить я на тебя ни в коем случае не буду. Давай лучше вместе порассуждаем по-вашему, по-ученому, логически. А чтобы думалось легче, надо выпить чего покрепче.
Председатель подливает ему еще самогон, они вместе выпивают и он продолжает свою речь:
– И послушай внимательно старика. Не перебивай. Я хочу тебе сейчас стих прочитать великого русского поэта Михаила Лермонтова про царицу Тамару. Он меня всегда до самой кости пронимает, до судороги.
Председатель умолкает, встает, подходит к окну, зачем-то задвигает шторы, поправляет на стене чуть покосившийся портрет Вождя, поворачивается к Варфоломею Акиндиновичу и, глядя ему прямо в глаза, начинает с чувством и придыханием декламировать знаменитый стих Лермонтова про грузинскую царицу Тамару:
В глубокой теснине Дарьяла,
Где роется Терек во мгле,
Старинная башня стояла,
Чернея на черной скале.
В той башне высокой и тесной
Царица Тамара жила:
Прекрасна, как ангел небесный,
Как демон, коварна и зла.
И там сквозь туман полуночи
Блистал огонек золотой,
Кидался он путнику в очи,
Манил он на отдых ночной.
И слышался голос Тамары:
Он весь был желанье и страсть,
В нем были всесильные чары,
Была непонятная власть.
На голос невидимой пери
Шел воин, купец и пастух;
Пред ним отворялися двери,
Встречал его мрачный евнух.
На мягкой пуховой постели,
В парчу и жемчу́г убрана,
Ждала она гостя… Шипели
Пред нею два кубка вина.
Сплетались горячие руки,
Уста прилипали к устам,
И странные, дикие звуки
Всю ночь раздавалися там.
Как будто в ту башню пустую
Сто юношей пылких и жен
Сошлися на свадьбу ночную,
На тризну больших похорон.
Но только что утра сиянье
Кидало свой луч по горам,
Мгновенно и мрак и молчанье
Опять воцарялися там.
Лишь Терек в теснине Дарьяла,
Гремя, нарушал тишину;
Волна на волну набегала,
Волна погоняла волну;
И с плачем безгласное тело
Спешили они унести;
В окне тогда что-то белело,
Звучало оттуда: прости.
И было так нежно прощанье,
Так сладко тот голос звучал,
Как будто восторги свиданья
И ласки любви обещал.
Закончив декламировать, старый партизан заплакал от избытка нахлынувших на него чувств. И Варфоломей Акиндинович тоже заплакал. Теперь и он сам со стеклянной ясностью в глазах осознавал, что свою дочь он назовет не иначе как Тамарой, а не какой-нибудь там Дусечкой-пусечкой. И будет она в скором времени царицей, да такой, что все местные мужики ужами будут виться по земле у ее ног. А может быть и не только местные. Еще, поди, и приезжать будут с других поселков. А там, глядишь, и городские подтянутся…
Домой Варфоломей Акиндинович вернулся сильно навеселе и в приподнятом расположении духа.
– В глубокой теснине Дарьяла… – бормотал он себе под нос, поднимаясь на порог родного дома.
Арина Матвеевна как проведала, что дочь ее вместо Софьи обозвали Тамарой, ударилась в слезы. Но мужа все-таки простила и в конце концов смирилась с произошедшим как с обстоятельством непреодолимой силы. А через два года снова родила любимому супругу девочку. На этот раз на семейном совете они решили назвать ее Вероникой.
Через несколько дней после появления на свет второй дочери Варфоломей Акиндинович вновь засобирался к председателю сельсовета, чтобы документально зарегистрировать очередное пополнение своего семейства. На этот раз он решил, что уже ни за что не поддастся ни на какие его уговоры и будет твердо стоять на своем, чтобы ни произошло.
Отсутствовал Варфоломей Акиндинович в тот день довольно долго, так что Арина Матвеевна даже уже начала слегка переживать за него. Лишь под самый вечер она услышала как хлопает входная дверь и из прихожей раздается бормотание в стельку напившегося супруга:
– В глубокой теснине Дарьяла, где роется Терек во мгле…

У нее похолодело на душе. Она, конечно же, сразу поняла, что произошло непоправимое, и у нее случилась легкая истерика:
– Проклятый председатель! – кричала она, – управы на него никакой нет. Во всем колхозе у нас скоро будут одни Тамары. Намедни только соседка мне жаловалась, что отправила в этом году дочь в первый класс, а там всех остальных девочек тоже зовут Томами…
После произошедшего Арина Матвеевна решила, наконец, взять бразды управления судьбой в свои руки, и стала предпринимать энергичные меры, чтобы всей семьей переехать в свой родной город, то есть в нашу Анжерку.
– Я, – сказала она супругу, – хочу еще рожать. И точно знаю, что третей царицы Тамары в своем доме уже точно не переживу…
Арина Матвеевна еще много чего рассказывала и о себе, и о Варфоломее Акиндиновиче. И чем больше я узнавал от нее всяких историй, тем больше любил этих простых добрых людей. Арина Матвеевна была, как мне казалось, со мной предельно откровенна, и в ответ мне тоже хотелось с ней поделиться чем-то очень личным и дорогим для меня. И у меня была одна такая тема, которую я до этого держал глубоко внутри себя и которой никогда ни с кем не делился. Это была история про Деда… И однажды вечером, когда мы по обыкновению после моих занятий с Варфоломеем Акиндиновичем сидели с Ариной Матвеевной на кухне и пили вкусный травяной чай со свежей выпечкой, я рассказал ей эту историю. Однако ж начать мне пришлось несколько издалека – с рассказа про мою пионервожатую и первую любовь, Олесю. Это была наша с ней общая тайна, которую никто посторонний не должен был узнать. Но Арина Матвеевна не была мне посторонним человеком, поэтому я взял с нее страшную клятву, что она никому больше про это не расскажет, и откровенно поведал ей заодно уж и про Олесю.
Олеся
Родного деда у меня никогда не было. Точнее, когда-то он, конечно, был, но мы с ним при всем желании не смогли бы встретиться, потому что он погиб в первые же дни Великой Отечественной, попав из-за преступного ротозейства каких-то генералов в страшное окружение под Вязьмой… Все мое представление о нем складывалось только по небольшой старенькой фотографии, которую он сделал специально для моей бабушки перед самым уходом на фронт в далеком для меня 1941-ом. Фотография стояла у нас на комоде, и бабушка моя каждый вечер перед сном подходила к ней и долго с ней разговаривала. Она рассказывала деду о том, как прошел день, о нас с сестрой, о своих болезнях и всяких маленьких радостях вроде хорошей погоды и покупке с рук для меня нового пальто, т.к. старое мне уже было мало, потому что я очень быстро рос.
Я не раз просил бабушку рассказать мне о моем деде, но она всякий раз отнекивалась. Говорила, что из-за боли утраты она пока не может о нем спокойно говорить и сразу начнет плакать. Она обещала рассказать мне о нем попозже, когда боль ее утихнет. Но я этого так и не дождался. Думаю, если бы она по меньше разговаривала с его фотографией, ее боль, может быть, когда-нибудь и прошла. Но разве объяснишь это человеку, который сам не хочет ничего забывать…

Дед, о котором я хочу рассказать, был мне совсем не родным. Я даже понятия не имел о его существовании до нашей с ним первой встречи. И знакомство наше продолжалось лишь несколько месяцев. И все-таки даже столь короткого знакомства с этим удивительным советским человеком, прошедшим три кровавых войны, с лихвой хватило мне, чтобы моя жизнь вскоре после его нелепой и трагической смерти, произошедшей исключительно из-за людской подлости и равнодушия, изменилась, можно сказать, до полной неузнаваемости.
Если вам когда-нибудь, не дай бог конечно, придется топить в зимней проруби едва родившихся еще полуслепых щенков, то вы увидите с каким полным доверием они к вам будут относиться вплоть до того самого момента, пока вы не начнете их кидать в ледяную воду, а потом мешать всплыть обратно. Наверное, многие из взрослых думают, что они на такое не способны, но они сильно заблуждаются на свой счет, потому что с маленькими детьми они делают то же самое, если не хуже. Не в прямом смысле конечно. Дети до определенного момента точно так же, как эти обреченные щенки, относятся ко всем взрослым как к добрым, всемогущим и всепрощающим богам, пока те однажды не начнут топить их светлую веру в какой-нибудь ледяной проруби. После этого до определенного момента взрослые еще могут оставаться богами для них, но это уже будут совсем не добрые, а очень злые и жестокие боги…
Я начал рассказ о своем детстве с того, что был весьма трудным подростком, лишенным родительского тепла и потому весьма озлобленным на весь белый свет и полным недоверия к чуждому и враждебному для меня миру взрослых. Но должен признать, что был и в моей тогдашней жизни небольшой период безоблачного детского счастья, которое потом оборвалось самым жестоким образом. Поэтому я и не люблю о нем вспоминать. Детские травмы не лечатся, и чтобы они не отравляли остаток жизни, для своего же блага лишний раз их лучше сильно не бередить…
Примерно до середины четвертого класса весь окружающий меня мир казался мне в целом очень справедливым и добрым. Как все дети я был наполнен живительной и мощной энергией, которая бурлила во мне как фонтан и находила свой выход в неприхотливых, но бурных всевозможных детских играх и незатейливых радостях. Мир тогда мне казался еще не совсем понятным и не всегда правильно устроенным, но это был очень надежный и благодушно расположенный ко мне мир, которым правят добрые и всемогущие Взрослые, на которых во всем можно полностью положиться, потому что они в трудную минуту всегда поспешат тебе на помощь; кроме того, они совершенно точно знают, как все на этом свете устроено и ответят тебе при необходимости без малейшей запинки на любой даже самый сложный.
Апогеем в этой благостной картине стало для меня вступление в ряды советской пионерии. Поскорее стать пионером мечтал тогда не только я один – это была заветная мечта всех моих друзей и однокашников. Конечно, мы тогда все были октябрятами, а любой октябренок, как всем хорошо известно, – это будущий пионер. Поэтому я ни минуту не сомневался, что в один прекрасный момент и сам стану пионером. Но все равно мне страшно не терпелось поскорее приблизить это великое и торжественное событие. Конечно, быть октябренком было тоже совсем неплохо. Мы, тогда, например, с гордостью носили на груди красивые октябрятские значки в виде алой пятиконечной звезды в центре которой был изображен вихрастый мальчуган, будущий вождь всего мирового пролетариата. Но зато у пионеров было кое-что получше – пионерский галстук, заветный и прекрасный атрибут, который обозначал твою принадлежность к могучей и веселой организации, где царит совсем другая интересная и насыщенная всевозможными событиям кипучая жизнь.
За нашим третьим «А» в качестве вожатой была закреплена чудесная девочка, которую звали Олеся. Я в нее сразу же безнадежно влюбился, как только может влюбиться десятилетний пацаненок. Она была всего-то на четыре года старше нас, но казалась нам уже очень взрослой и большой, хотя я, к слову, уже тогда был ростом почти с нее. У нее были густые вьющиеся темные волосы, огромные добрые глаза, ямочки на щеках и никогда не сходящая с лица улыбка. Мы все ее просто обожали. У Олеси был замечательный талант любые самые рутинные мероприятия сводить к интересной и увлекательной игре. Ну а нам-то только этого и надо было. В общем, когда в середине учебного года она сказала, что лучших из класса весной 22-го апреля на день рождение Ленина будут принимать в пионеры, я с особым рвением взялся за учебу и как мог старался следить за своим поведением.

В обязанности вожатой входила наша подготовка к приему в пионерскую организацию. Я знал, что в некоторых других классах вожатые заставляли своих подопечных тупо зубрить слова пионерской клятвы и правила, которым должен следовать советский пионеры. Но наша Олеся и тут все свела к замечательной игре. Суть ее была в следующем. Нашу Землю захватили злые инопланетяне с Красной планеты. Чтобы вы знали, «красной» она называлась не потому, что там тоже царила советская власть, а потому что это была планета Марс, которая, если смотреть на нее с нашей Земли, имеет зловещий красноватый оттенок. У этих марсиан были большие бластеры, с помощью которых они перебили все земные армии и после этого уже совсем ничего не боялись, кроме одного – советских пионеров, против которых все их бластеры были совершенно бессильны. При встрече с марсианином пионеру было достаточно отдать пионерский салют и успеть крикнуть: «Да здравствует Великая Октябрьская социалистическая революция!». И все – сразу после этих волшебных слов злому инопланетному империалисту наступал кердык. Главное было не сбиться и не запутаться в словах, потому что в этом случае заклинание не действовало и марсианин мог спокойно достать свой бластер и уничтожить пионера. И еще обязательно нужно было, чтобы на груди пионера был аккуратно выглаженный и правильно завязанный пионерский галстук.
Олеся сказала, что наша задача – освободить землю от марсиан. Но для этого мы должны сначала пройти специальное тайное посвящение у доброй могущественной волшебницы, чтобы стать пионерами и обрести необходимые способности для борьбы со злом. Чтобы нас не уничтожили раньше времени, нам необходимо тщательно шифроваться и скрытно ото всех учить слова пионерской клятвы и законы советской пионерии, потому что, если их все не выучить, то пройти посвящение не получится. Чтобы члены нашей тайной организации узнавали друг друга, нужно было использовать секретный пароль – какие-нибудь слова из песни фантастического фильма «Мечте на встречу», на который она нас всех вместе не так давно водила. Ух, вот это было событие! В кино я до этого ходил всего один раз с сестрой и бабушкой. А потом уже не было возможности покупать билеты. Но в тот раз Олеся как-то договорилась, что всех нас пустили бесплатно. Мы все были в полном восторге и потом долго еще бурно его обсуждали, хотя, если уж быть до конца честными, мало что поняли. А песню «Мечте на встречу» все наизусть, конечно, сразу выучили. Вот какие там были слова:
Жить и верить – это замечательно.
Перед нами – небывалые пути:
Утверждают космонавты и мечтатели,
Что на Марсе будут яблони цвести.
Хорошо, когда с тобой товарищи,
Всю вселенную проехать и пройти.
Звёзды встретятся с Землёю расцветающей,
И на Марсе будут яблони цвести.
Я со звёздами сдружился дальними,
Не волнуйся обо мне и не грусти.
Покидая нашу Землю, обещали мы,
Что на Марсе будут яблони цвести!

Теперь каждый раз по пути в школу и обратно я всю дорогу повторял про себя слова пионерской клятвы и законы пионеров Советского Союза, которые для того, чтобы всегда о них помнить, развесил у нас дома по всем стенам на небольших бумажках:
• Пионер предан Родине, партии, коммунизму
• Пионер готовится стать комсомольцем
• Пионер ровняется на героев борьбы и труда
• Пионер чтит память погибших борцов и готовится стать защитником Отечества
• Пионер лучший в учебе, труде и спорте
• Пионер – честный и верный товарищ, всегда смело стоящий за правду
• Пионер – товарищ и вожатый октябрят
• Пионер – друг пионерам и детям трудящихся всех стран.
И вот, наконец, наступила долгожданная дата – 22 апреля, День Рождения Владимира Ильича Ленина; день, когда самых лучших из нас должны были принять в пионеры. Разумеется, среди тех, кого наша Олеся строем повела в на посвящение, был и я, Данила Ветров. Для меня это был двойной праздник, потому что так уж выпало, что и мое День Рождение приходилось на это самое число. Надеюсь, вы понимаете, что я не имел права лишить себя такого замечательного подарка.
Посвящение проходило в зале воинской славы в одной из школ в нашем районе. Мы по очереди читали клятву и получали из рук ветеранов свои пионерские галстуки. Пока не наступила моя очередь, я почти не замечал ничего, что происходит вокруг меня, поэтому страшно волновался и непрерывно повторял про себя слова пионерской клятвы. И вот наступил этот великий момент моего посвящения в пионеры.
– Данила Ветров, выйти из строя для произнесения торжественного обещания пионера Советского Союза, – раздался звонкий голос нашей Олеси.
Я четким строевым шагом вышел на середину зала, где меня ждал уже седой как лунь ветеран с алым галстуком в руках; на груди у него едва умещались многочисленные боевые награды. Я остановился за шаг до него и, содрогаясь внутренне от дикого волнения, звонким голосом без запинки произнес заветные слова, отшлифованные до блеска в моем сознании тысячекратными повторениями:
– Я, Данила Ветров, вступая в ряды Всесоюзной Пионерской Организации имени Владимира Ильича Ленина, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю: горячо любить свою Родину, жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия, всегда выполнять Законы Пионерии Советского Союза.

Я так волновался и переживал, что все дальнейшее происходило для меня словно во сне. Окружающие меня лица и предметы расплылись точно в тумане. Почти не помню, как ветеран вручил мне галстук, и как он в итоге оказался завязанным на моей шее. Более менее в себя я пришел лишь к тому моменту, когда мы ровным строем и с песней маршировали обратно в свою школу. Прохожие останавливались и провожали нас взглядами. На улице было достаточно прохладно, но я этого даже не замечал. На моей белоснежной отутюженной рубашке ярко полыхало алое пламя, и я был несказанно счастлив и горд от сознания что я теперь – СОВЕТСКИЙ ПИОНЕР.
Словами не передать то чувство сплоченности и единения со своими товарищами, которое я ощущал. Думаю, другие испытывали подобные же чувства. Все наши дела и поступки приобрели теперь новый и очень важный смысл – мы своими собственными руками строили Светлое Будущее для самих себя и своих потомков. А дел было много: шефство над ветеранами, сбор макулатуры и металлолома, пионерские слеты, походы в музеи и театры, субботники и многое другое. Жизнь была до предела насыщена всякими событиями. Дома я почти не бывал и все время рвался в школу, где бурно кипела по-настоящему интересная для меня жизнь.

Бабушка моя спустя какое-то время после гибели деда приняла крещение и стала ходить в церковь. Раньше я этому не предавал особого значения. Но после того, как меня приняли в пионеры, я считал своим непременным долгом нести в мир свет знаний. Мне было ужасно стыдно, что член моей семьи в эпоху грандиозных строек, полетов в космос и научных достижений словно малограмотный крестьянин верит в какого-то боженьку; кроме того я считал, что это бросает тень позора непосредственно и на меня, раз я такое допустил в своей семье. Правда, что такое «бог» и «церковь», я представлял себе крайне смутно. Поэтому, прежде чем всерьез вступить в непримиримую борьбу с этими пережитками прошлого, следовало для начала получше изучить объекты своей будущей борьбы. Нужно было сходить в разведку. Поэтому однажды я упросил бабушку взять меня с собой в церковь. Она очень удивилась такому моему порыву, но спорить не стала. Потребовала только, чтобы я пошел туда без своего пионерского галстука, поскольку там это не принято. С галстуком я никогда не расставался, но ради такого святого дела, скрепя сердце, согласился его туда не надевать.
И вот в одно из ближайших воскресений мы поехали с ней в церковь. Ехать нужно было на общественном транспорте в противоположный конец города, где я еще никогда до этого не был. Поэтому я с большим любопытством всю дорогу глазел по сторонам в окно автобуса и даже не заметил, как мы доехали до места.

От остановки нужно было еще идти минут пятнадцать через лес. Надо сказать, что я совершенно не представлял себе как выглядит место, где люди совершают свои религиозные обряды, поэтому когда мы, наконец, вышли из леска и передо мной выросла махина православного храма, я остолбенел от неожиданности; никаких сомнений быть не могло – перед нами гордо возносился к небу огромный полноразмерный макет настоящего космического корабля «Восток-1», на котором ровно год назад слетал в космос Юрий Гагарин и который был мне отлично известен по изображениям в книжках, на бесчисленных плакатах и на почтовых марках. Единственная существенная неточность состояла в том, что ступеней здесь было четыре, а не три как на «Востоке».

«Вот это, да» – восхищенно подумал я, – «ничего себе местечко – настоящий космодром!».
Внутри «космического корабля» царил таинственный полумрак, было тихо и торжественно. Возле небольшого столика, на котором горели многочисленные свечи, стоял местный батюшка и читал какую-то лекцию. Прихожане столпились перед ним и почтительно слушали, что он им вещает. На батюшке был длинный черный балахон и высокий блестящий головной убор как у всех настоящих инопланетян. Я немного постоял в общей толпе, но потом мне стало скучно слушать непонятные речи и я начал бродить по всем углам, глазеть на росписи и многочисленные иконы. На них были изображены в основном бородатые дяди, но изредка попадались и тети. И у всех вокруг голов были нарисованы круги, которые несомненно символизировали скафандры космонавтов. «Шикарное место для игры в космических путешественников и пиратов» – с восторгом думал я. – «Надо будет обязательно рассказать всем нашим. Жаль только, что добираться сюда будет далековато».

Потом я увидел, что инопланетный батюшка закончил свою лекцию и решил, что раз уж сюда попал, нужно с ним серьезно поговорить. Как настоящий советский пионер, я считал своим прямым гражданским долгом бороться со всеми темными суевериями и предрассудками. Поэтому твердым и уверенным шагом я направился прямо к священнику, чтобы открыть, наконец, ему глаза, что никакого бога в действительности нет, и единственная троица на земле, которую условно можно считать «святой», – это наши великие пролетарские вожди: Карл Маркс, Фридрих Энгельс и Владимир Ильич Ленин.
– Товарищ священнослужитель, зачем Вы всем рассказываете про какого-то бога, ведь это же обман, потому что никакого бога на самом деле не существует – сказал я ему, подойдя поближе.
– Почему это не существует? – спросил батюшка. Мне показалось, что он был весьма озадачен и сбит с толку такой неожиданной и новой для себя информацией.
– Ну как же, разве Вы ничего не знаете!? – я удивлен был ничуть не меньше, что он оказался таким невероятно дремучим. – Юрий Гагарин в прошлом году слетал в космос – нет там никакого бога. Точно Вам говорю. И вообще, в наше время великих научных открытий и технических возможностей верить в какого-то бога – полная нелепость.
– Вот я, деточка, как раз поэтому и верую, ибо нелепо, – ответил он.

Я, конечно, в полный осадок выпал после такого заявление. Мне сразу стало ясно, что нормальным человеческим языком с этим странным типом разговаривать бесполезно. Хоть какой ему разумный и научно обоснованный довод приведи, он тебе ничтоже сумняшеся только и скажет в ответ, что вот поэтому-то он, как раз ничуть и не сомневается в древних поверьях, что бог сидит прямо на небе и как пить дать за каждым из нас сверху через облака ежесекундно подглядывает; Галилей с Коперником – космические идиоты и фантазеры, потому что Земля на самом деле плоская и неподвижная, а Солнцу и всем звездам во Вселенной больше нечего делать, как денно и нощно вокруг нее вращаться. И все это истинная правда, потому что полный бред. Аминь.
Несмотря на всю дикость данной ситуации, я не опустил рук и решил сделать попытку воззвать к разуму этого дяденьки, который – здесь я ничуть не покривлю душой – вызвал у меня очень даже приятное впечатление. Глядя на его добрые умные глаза и благостное выражение широкого лица, окаймленного густой черной бородой, у меня промелькнул луч надежды, что случай, может быть, не такой уж и безнадежный каким кажется…
– Хотите, – предложил я ему, – я Вам сейчас на пальцах быстро докажу, что никакого Вашего всемогущего и всезнающего бога не существует в природе. Я, вот, могу прийти сюда ночью и повыбивать камнями в вашем заведении все окна. И ничего Ваш бог мне за это не сделает!
– Конечно, не сделает, – неожиданно легко согласился батюшка. – И даже в тюрьму тебя за это никто не посадит.
– Конечно не посадят, – гордо говорю я. – Я ведь еще несовершеннолетний.
– Вот и для Бога мы все, дружок, несовершеннолетние… – говорит батюшка.
Я хотел было возразить, но тут меня окликнула моя бабушка, которая уже давно ждала меня у выхода, и мне с сожалением пришлось прервать нашу интересную дискуссию. А так бы, конечно, я еще с ним с удовольствием поспорил.
О том, чтобы убеждать бабушку переходить к атеистическим взглядам, я больше не помышлял, поскольку решил, что вся эта их религия – это, на самом деле, ничто иное как увлекательная игра. Взрослым, ведь, тоже нужно иметь иногда хоть какие-то развлечения. Пусть же себе играют во что хотят, лишь бы нам, детям, это сильно жить не мешало.
Летом мы всем нашим отрядом поехали в настоящий пионерский лагерь. Вот это, скажу вам, была сказка. Наши корпуса располагались на берегу озера, из которого вытекала какая-то речка. Мы учились маршировать строем и разучивали пионерские песни, которые потом вечерами пели все вместе у костра. Еще мы ходили в трехдневный поход с палатками. Я его очень хорошо запомнил главным образом потому, что в наш походный рацион входила сгущенка, которую я тогда в первый раз в жизни и попробовал. Мне тогда на полном серьезе казалось, что ничего лучше и вкуснее этой сгущенки человечество еще не придумало.

И еще каждый день перед сном Олеся приходила к нам в спальное помещение, чтобы пожелать всем спокойной ночи. К нашему огромному восторгу она часто задерживалась, чтобы рассказать нам перед сном какую-нибудь ужасную историю. Передать не могу, как мы это любили. До сих пор с удовольствием вспоминаю те острые ощущения, которые я тогда испытывал. Лежишь себе в уютной постели под теплым одеялом, слушаешь какой-нибудь очередной жуткий рассказ, аж душа в пятки уходит, и при этом страшно интересно, чем все закончится. Уж и не знаю, откуда она только этих страшных историй понабралась. Мне лично больше всего нравились легенды про Снежного Человека, которого невозможно было поймать, хотя все пытались; и еще про бенгальского тигра-людоеда, который съел двести человек и никто ничего не мог с ним поделать. По нескольку раз был готов заново слушать такие истории. Кроме этого, Олеся просвещала нас про НЛО, полтергейст, барабашек и всякую чертовщину вроде африканских зомби и оборотней. Прямо талант у нее был к этому делу. Таким иногда замогильным голосом начинала говорить, что мурашки по коже бегали. Что интересно, засыпали мы потом сразу как сурки, и кошмары никого не мучили. Вот это я называю педагогический талант.
О родине Карлсона и советском морском спецназе
Однажды в самом начале двухтысячных мне довелось чуть больше года проработать на кафедре иностранных языков факультета специальной разведки Новосибирского военного института. Не знаю точно, как дела обстоят сейчас, но в то время там работали замечательные личности, матерые воины старой советской закалки со знанием персидского, китайского и прочих языков наших закоренелых «партнеров». Прежде чем осесть в мирной тиши преподавательских кабинетов, мои умудренные жизнью коллеги принимали самое непосредственное участие во многих заварушках, постоянно закипавших то тут, то там на горячих фронтах холодной войны. Помнится, тогда в ходу был анекдот про советское правительство, которое с трибуны ООН громко возмущалось тем, что американские империалисты грубо вмешиваются во внутренние дела СССР по всему миру. Но я далеко ходить не буду, а расскажу лишь про один маленький, но ослепительно яркий эпизод той, увы, проигранной нами войны, который произошел с подполковником, назовем его Андрей Андреевич, на берегах родины воинственных викингов. И да поможет мне в этом святой Ансгарий.
Начну чуть-чуть издалека. Думаю, что многие из тех, кто родился во времена застоя, помнят, как, затаив дыхание, настраивали свои допотопные радиоприемники, чтобы услышать голоса вражеской пропаганды. Возможно, кто-то предпочитал слушать передачу «Голос Америки», но в нашем новосибирском Академгородке этот голос свободы напоминал скорее жалкий кашляющий шепот заядлого курильщика. Глушили его у нас довольно качественно, и разобрать то, о чем буржуины там врали, было решительно невозможно – во всяком случае, на моем транзисторе. Зато «Радио Швеции» ловилось прекрасно, и я этим регулярно пользовался. Не знаю даже зачем. Мне было в ту пору лет пятнадцать, и в политике я ничего не соображал, а главное, она меня абсолютно не интересовала. Но передачи шведского радио манили какой-то дразнящей тайной. Я уже знал, что слушать враждебную пропаганду в нашей стране строго запрещено, но это-то как раз и пробуждало мой интерес. Передача шведского радио начиналась в 19:00 по местному времени и продолжалась от силы минут пятнадцать. Потом ее то ли глушили, то ли она сама по себе была короткая, так что все ограничивалось выпуском международных новостей.

Я хорошо помню грубоватый и холодный голос дикторши с заметным акцентом, но совершенно забыл содержание самих передач, кроме одной вечной темы – о советских подводных лодках, грубо вторгшихся в территориальные воды Швеции. Сейчас мне даже кажется, что ни о чем другом дикторша больше не говорила, ее интересовали только они – лодки. Я тогда в них просто влюбился. Как заядлый болельщик, я жадно ловил из вражеского радио всю щедрую информацию о перипетиях борьбы с ними шведских властей, и, конечно, горячо болел за наших.
Потом разразилась перестройка, произошел развал Советского Союза, который я застал, вернувшись со срочной службы. Все запреты были сняты, границы распахнулись. Я бы, наверное, уже больше никогда и не вспомнил о шведском радио, если бы многие годы спустя случайно не столкнулся с человеком, бывшим непосредственным виновником тех моих тайных бдений у дешевого радиоприемника.
Среди преподавателей на кафедре иностранных языков был подполковник Андрей Андреевич. Он, как оказалось, служил на одной из тех самых советских подводных лодок, за которыми безуспешно охотилась вся шведская рать и за которые я в детстве так горячо болел. Собственно, из-за этой службы он и был вынужден пойти преподавать, после того как схватил сильное воспаление легких в ледяной воде Балтийского моря… Но обо всем по порядку.

Точно сказать не берусь, но уверен, что в любой уважающей себя армии мира отрабатывается высадка диверсантов с подводной лодки на побережье потенциального противника. Вероятно, в условиях холодной войны такой высадкой занимались все серьезные державы. Но я не помню, чтобы хоть кто-то закатывал из-за этого непрекращающиеся годами истерики, за исключением маленькой и никому особо не нужной Швеции. И причина, похоже, тут была чисто меркантильная: шведских военных, страдающих от скуки и безденежья, внезапно осенило, как разом решить обе проблемы. Всего-то-навсего нужно раздуть на целый мир дикий скандал, что наглые советские подлодки кишат хищными стаями возле побережья и угрожают покою и благополучию мирного королевства. И для того чтобы отразить преступную агрессию коммунистической Империи Зла, необходимы большие ресурсы, в том числе повышенное финансирование. Короче, как говорится, ничего личного, просто ребята решили таким вот незамысловатым образом зашибить побольше бабла. Шведские СМИ, полагаю, были просто счастливы. Ни одна жареная утка не могла сравниться с этой волнующей темой: «Королевство в опасности! Демократия под угрозой. Граждане, не заплывайте за буйки!»
Полился непрерывный поток оскорблений и обвинений в сторону советского правительства и ВМФ. Результат, конечно, как и с сегодняшними санкциями, был совсем противоположный тому, на который рассчитывалось. Да, деньги шведские вояки, безусловно, заработали. Но знай они тогда, какую цену им в итоге за это придется заплатить, подозреваю, они бы еще тысячу раз подумали, прежде чем обливать нас помоями со всех мировых трибун и со страниц своей прессы.
Насколько я понял, наши публично лишь отмахивались от всего этого дерьма, но втихушку решили воспользоваться ситуацией на полную катушку. В условиях, чрезвычайно близких к боевым, при активном противолодочном противодействии советский ВМФ стал отрабатывать кое-какие технические новинки и улучшать навыки заброски диверсантов на родину Карлсона в особом порядке. Просто так в безлунные ночи прокрадываться на вражеский пустынный берег было политически неправильно, поэтому стандартный международный регламент предусматривал здесь следующий алгоритм. Сначала одна группа диверсантов высаживается на берег и делает в тайнике закладку. Потом другая диверсионная группа с берега или моря должна разыскать в условленном месте тайник и в целости и сохранности эту самую шпионскую закладку забрать.
В целом обычная рутина. Ничего интересного. Но вся изюминка крылась в закладках. Ребята из нашего подводного спецназа в силу особого расположения к «партнерам» в качестве закладок, недолго думая, стали использовать кто во что горазд. Иногда это были презервативы, иногда бутылка водки, старые рваные трусы, женские лифчики и т. п. Причем каждая закладка тщательно документировалась, и полная опись заложенного и добытого имущества под грифом «Совершенно секретно» уходила в составе отчета в штаб ВМФ. Фантазия морского спецназа здесь не знала никакого предела, поэтому в штабах часто после получения спецпочты раздавался гомерический хохот. Шведы обо всем этом со временем пронюхали и пришли в ярость. После периодов долгого затишья, которые возникали после перевербовки викингов и проваленной в пух и прах Полтавской баталии, у них появилась наконец-то новая национальная идея: поймать советскую подводную лодку. Любой ценой.

Мой Андрей Андреевич, как я уже упоминал, в то время служил в подводном спецназе, и однажды его маленький, но дружный отряд подводных диверсантов получил задание забрать в одном укромном местечке на гостеприимном шведском берегу закладку, которую оставила там предыдущая группа.
Как обычно, наша боевая субмарина спокойно миновала все расставленные ловушки и подошла к исходной точке, откуда Андрей Андреевич с парой диверсантов в акваланге поплыл к берегу забирать спрятанную в укромном месте на берегу закладку. Возле берега отряд разделился. Коллеги Андрея Андреевича поплыли в разные стороны осуществлять прикрытие, а ему предстояло найти тайник и забрать его содержимое. И тут случился совершенно дурацкий казус. Подплыв к берегу, Андрей Андреевич обнаружил, что именно в этом месте бурно отдыхала пресловутая шведская семья – два мужика и их баба.

Инструкция в таких случаях предельно простая: забрать закладку и не выдать себя. Сначала он просто ждал в воде, надеясь, что они удовлетворят свою похоть и куда-нибудь, наконец, отчалят. Но прошел час, а троица по-прежнему не могла угомониться. А Балтийское море – это вам не теплый бассейн. По большому счету можно было просто перерезать извращенцев, и никто бы из наших ему плохого слова не сказал. Но, говорит, у него рука не поднялась. Все-таки все мы выросли на книжках про Малыша и добряка Карлсона…
Осознав, что эта оргия не кончится до самого утра, он сделал следующее. Вылез немного подальше от того места, разделся догола, схватил в одну руку первую попавшуюся корягу, а в другую большую каменюку и внезапно в близком и понятном западному обывателю образе обкурившегося наркотой хиппи, дико вопя, появился перед вконец потерявшей стыд компанией.

Мужиков он отключил за секунду, а бабу бить не стал. Очень красивая, говорит, была девка; стройная, с длинными белокурыми волосами, грудастая и длинноногая. Даже жаль, что такая испорченная. А та только вся сжалась и тряслась, едва живая от страха, решив, видать, что сейчас ее насиловать будут. Но Андрей Андреевич на нее даже не посмотрел, подошел к месту, где на карте был обозначен схрон, и азартно начал рыться в камнях. От долгого пребывания в ледяной воде он промерз до костей и мечтал в тот момент только об одном: поскорее найти тайник, вернуться в теплую подлодку и доложить командиру, что задание Родины и любимой коммунистической партии в точности выполнено.
Наконец, закладка была им извлечена. Он с интересом вытащил из старой резиновой покрышки небольшой узелок и вытряхнул на землю все содержимое. Земляки морпехи, как всегда, не подкачали и оставили в нем наряду с пачкой «Беломора» знаменитое резиновое изделие номер два. И не подумайте, что это был противогаз. Андрей Андреевич быстро упаковал все содержимое обратно в узелок и собрался было уже ретироваться, как вдруг услышал удивленный возглас шведки:
– Du ryska? Vad jobbar du med3?
Он быстро обернулся. Шведка лежала позади него, с любопытством рассматривая странного незнакомца, который на поверку оказался совсем не агрессивным. Мускулистый красавец, с легко узнаваемым интеллигентным мужественным лицом советского офицера производил неизгладимое впечатление на женщин всех стран и континентов, на берега которых по долгу службы когда-либо ступали его ласты. Судя по глазам, девушка была совсем не прочь познакомиться с ним поближе.

Но она не на того напала!
– Руссо туристо. Облико морале, – произнес Андрей Андреевич первую пришедшую на ум фразу, слегка козырнул и помчался сломя голову к своему водолазному снаряжению.

Вот такая вот история про подводную лодку. Хотите верьте, хотите нет.
Советский оккупант Андрей Андреевич
Откуда ты родом, цыган?
Я из Богемии.
Откуда ты родом, цыган?
Я из Италии.
А ты, прекрасный цыган?
Из Андалузии.
А ты, старый цыган, откуда ты родом?
Я родом из страны, которой больше нет…4
Предисловие
В рассказе «О родине Карлсона и советском морском спецназе» я уже писал о своем коллеге, подполковнике Андрее Андреевиче. В начале восьмидесятых, попав в нештатную ситуацию при учебной диверсионной высадке на шведском побережье, он подхватил пневмонию: сказалось слишком долгое пребывание в холодных водах Балтийского моря. Здоровье его так полностью и не восстановилось, поэтому службу в морском спецназе пришлось сменить на мирную и куда более спокойную преподавательскую деятельность в нашем Новосибирском военном институте. Сейчас я хочу снова вернуться к этой незаурядной личности и поведать одну удивительную историю, которая произошла с ним в годы его службы в Советской Прибалтике.
Мое знакомство с Андреем Андреевичем состоялось благодаря тому, что в 2000 году, на пятом курсе учебы в Новосибирском государственном университете, я устроился преподавателем немецкого языка на кафедру иностранных языков факультета разведки и спецназа местного военного института. Не знаю уж, как обстоят дела сейчас, а в то время здесь готовили будущих мотострелков, военных разведчиков и спецназовцев. К моему большому удивлению, здесь также занимались подготовкой и подводных диверсантов. Иногда курсантов с допотопными и громоздкими аквалангами можно было видеть, например, возле нашего коммунального моста. Я, конечно, хорошо понимал, что мосту от этого ничего не будет, но на душе все равно становилось как-то тревожно. Все-таки один раз по вине военных мост уже находился на волосок от гибели. Многие в городе помнят дикий случай, когда в самый расцвет эпохи застоя и всеобщего дефицита под ним пролетел сверхзвуковой истребитель. Оказалось, молодой пилот решил таким образом пофрантовать перед своей девушкой. Говорят, люди, которые тогда отдыхали по соседству на пляже, совсем не оценили этой сумасбродной выходки…
Обучение водолазов, конечно, являлось экзотикой. Зато прыжки с парашютом практиковались регулярно и массово. Курсанты, которые учились на факультете спецназа, прыгали, потому что это входило в план их подготовки, а офицеры-преподаватели прыгали вместе с ними, чтобы, во-первых, поддерживать форму, а во-вторых, за прыжки им причитались, если я правильно помню, какие-то дополнительные денежные бонусы по линии Министерства обороны, что в те времена острого экономического кризиса было совсем не лишним. Поэтому никто из военнообязанных преподавателей кафедры иностранных языков никогда не отлынивал от участия в прыжках, будучи даже в весьма преклонном возрасте. Правда, тут на их пути возникала фигура начмеда, выдававшего медицинские разрешения на прыжки. Он запомнился мне как вполне себе добродушный мужчина, который всей душой никому не хотел чинить препятствий, но так как технику безопасности еще никто не отменял, то был вынужден порой заворачивать по состоянию здоровья отдельных преподавателей. Те воспринимали это как настоящую трагедию. Дело, конечно же, было вовсе не в причитающихся за прыжки выплатах. Видеть, как твои товарищи легко проходят медкомиссию и получают у начмеда заветные справки, в то время как твое сердце уже сбоит и давление «на нуле» – вот что было невыносимо. Отверженные долго и тщетно умоляли начмеда «последний раз» выдать им «эту чертову справку» и уверяли, что ко дню прыжков сердце и давление будут в норме. Он внимательно выслушивал, сочувственно кивал, но оставался непреклонным. Низко опустив голову, выходил очередной такой несчастный из кабинета, где проходил осмотр, понимая, что его время уже навсегда прошло…
Среди преподавателей кафедры было немало и гражданских, которым прыжки с парашютом не полагались. Что, надо сказать, меня совсем не огорчало, поскольку лично мне весь этот экстрим казался очень страшным. Я бы никогда по доброй воле не заставил себя надеть на плечи парашютную сумку и сигануть с огромной высоты вниз, рискуя умереть либо в воздухе (от разрыва сердца), либо на земле (если парашют по какой-то причине не раскроется, а он не раскроется обязательно). Человеку с настолько богатым воображением, как у меня, лучше никуда из дому не выходить.
На беду, среди моих хороших друзей из числа коллег не все придерживались таких обывательских взглядов. И вот в один прекрасный день двум очаровательным девушкам, Лене и Марине, которые преподавали у нас на кафедре китайский язык, взбрело в голову, что они обязательно должны прыгнуть с парашютом вместе со своими учениками, будущими офицерами спецназа. Сказано – сделано. Они обратились с просьбой об этом к подполковнику Константину Цирулису, отвечавшему за парашютные прыжки. Несмотря на то, что так делать не полагалось, он не раздумывая согласился и сам вызвался провести с ними всю необходимую подготовку, не став поручать это ответственное дело никому из младших офицеров. Я его хорошо понимал. Если бы Лена с Мариной обратились к какому-нибудь ракетчику с просьбой дать им пальнуть куда-нибудь межконтинентальной баллистической ракетой, тот бы тоже сразу согласился, потому что военному человеку устоять перед нашими двумя красавицами было практически невозможно. Да и теоретически, пожалуй, тоже.
Мне неожиданно предложили поучаствовать в этом сомнительном мероприятии. Я, конечно, мог отказаться, но ведь тогда пришлось бы признаться, что я боюсь. И как бы я смог смотреть им в глаза после такого…
Наши занятия проходили по вечерам в коридоре кафедры. Там мы изучали устройство парашюта, который подполковник Цирулис приносил с собой. Я слушал его лекции, и у меня поджилки тряслись, когда я думал о предстоящем прыжке. А он с энтузиазмом миссионера приобщающего диких аборигенов к христианским ценностям вещал нам о надежности парашютной системы Д-6 и говорил, что за всю историю военного института не было еще случая, чтобы парашют не раскрылся или кто-нибудь неудачно прыгнул и разбился. А я мрачно думал про себя, что по теории вероятности надо же быть кому-то первым; и больших сомнений в том, кто станет первой жертвой безжалостных законов статистики, у меня почему-то не возникало.

Мои опасения сильно усугублялись еще тем, что у меня с детства очень плохое зрение. Хотя даже до того, как освоить контактные линзы, значительную часть жизни я умудрялся обходиться без ненавистных мне очков. Стены коридора, в котором проходили наши занятия, были отвратительного желтого цвета. Точно такой же желтоватый свет излучали неоновые лампы на потолке. При этом ужасном освещении развернутый купол парашюта, тонкие стропы – все сливалось в моих глазах в одно мутное пятно. Но больше всего меня волновал двуконусный замок, поскольку я осознавал его важность, но абсолютно не понимал, куда там и что нужно втыкать, чтобы при дергании кольца произошло раскрытие купола основного парашюта. Признаться в своей слепоте и попросить показать прямо у меня под носом, как устроена эта мудреная штуковина, и где там при укладке протягивается тросик, и куда втыкается шпилька, я, разумеется, стеснялся.
Думаю, Лена с Мариной волновались не меньше чем я перед предстоящим прыжком. Однажды кто-то из них спросил:
– Костя, а что будет, если мы ошибемся и соберем парашют как-нибудь не так?
– Если все делать правильно, то ошибок не будет, – убежденно ответил подполковник Цирулис.
И ведь возразить на эту аксиому было совершенно нечего. Вот чем отличаются военные люди от нас, гражданских. Любой вопрос у них объясняется легко и доступно. Чтобы никогда не ошибаться, просто-напросто все нужно делать правильно. Ура!
Потом были полевые занятия, на которых мы вместе с курсантами болтались на стропах, прикрепленных к ободу гигантской высокой карусели. На ней имитировались различные чрезвычайные ситуации, которые могут произойти с нами в воздухе: запутывание строп, угроза столкновения с другим парашютистом и тому подобное.

В финале наступил черед укладки своих парашютов. На большом еще заснеженном поле мы вместе с почти сотней курсантов разложили парашюты и принялись их укладывать. Руководил всем этим действом подполковник Циррулис. И у него очень здорово получалось. Командовать оравой людей в настолько ответственном деле далеко не так просто, как может показаться со стороны. Каждый раз по его команде производился один из этапов укладки. По полю между рядами ходили курсанты старших курсов, которые зорко следили, чтобы курсанты младших курсов все делали строго по инструкции. Поскольку из наших кулуарных занятий я почти ничего не вынес, то тут, при ярком солнечном свете, я смотрел во все глаза, как производит очередной этап укладки находящийся поблизости от меня курсант, и старался в точности повторять все его действия. Но когда дело дошло до таких тонкостей, как продевание тросика в двуконусный замок, я опять ничего не смог разглядеть. С чувством обреченной безысходности я продел тросик в первую попавшуюся дырку, кое-как наугад закрепил где-то шпильку, потом застегнул парашютную сумку, привязал к ней бирку со своей фамилией и постарался уже больше обо всем этом не думать, чтобы не отравлять недолгую оставшуюся мне жизнь пессимистичными переживаниями.
Ближе к концу марта подошло время прыжков. К тому времени я уже уволился из военного института, потому что меня позвали в одну свежеиспеченную программистскую фирму. Теперь я мог с чистой совестью увильнуть от прыжков. Никто бы из моих товарищей и не подумал, что я испугался в последний момент, хотя бы потому, что теперь у меня даже не было пропуска для прохода на территорию военного института. Но беда в том, что с моим внутренним Собеседником такой номер совершенно не проканывал.
– Во-первых, ты отлично знаешь все дырки в заборе и спокойно можешь пройти без всякого пропуска туда, где тебя еще все хорошо знают, – сказал он мне. – Во-вторых, прыгать даже после увольнения никто официально не запрещает, и ты сам отлично знаешь, что никто палки в колеса тебе ставить не будет. Но если ты, дружок, сдрейфил, то тогда конечно… Ну и, кстати, в-третьих, парашют, который ты собрал своими руками, лежит сейчас где-то на складе, с твоей пломбой, что все на месте и сделано по уму – хи-хи-хи… – и, возможно, кто-то вместо тебя будет с ним прыгать… Ведь ты прекрасно знаешь, какой в нашей армии, как и в стране в целом, сейчас царит бардак (на всякий случай напоминаю, что на дворе был 2001 год).
Серьезных возражений против этих железобетонных аргументов у меня в запасе не было, и я никогда не относил себя к категории людей, которые могут, лишив себя привилегии поступать по-мужски, продолжать дальше жить со спокойной душой. Поэтому к назначенному сроку я появился на медкомиссии, проходившей на первом этаже одного из кабинетов моего родного первого учебного корпуса. Перед тем как подойти к столу, за которым восседал начмед, я на всякий случай надел очки.
– В очках прыгать не положено, – тоном, не допускающим никаких возражений, произнес начмед.
Не передать словами, какое я в этот момент испытал неземное облегчение. Но для полной очистки совести все-таки возразил:
– Но ведь другие наши преподаватели тоже всегда ходят в очках; им-то почему не запрещают…
– Другие и без очков хоть что-то увидят. Но, судя по вашим показателям, – тут он ткнул пальцем в мою медицинскую книжку, – вам без очков ходить никак нельзя, а прыгать с парашютом тем более. К прыжкам я вас не допускаю. Следующий, пожалуйста…

На ватных ногах я вышел из кабинета. Все-таки мне стало страшно обидно. Столько времени и сил ушло на подготовку и вот, все коту под хвост… Вдруг меня сзади кто-то взял за плечо. Я обернулся и увидел своего коллегу подполковника Андрея Андреевича.
– Володя, хочешь прыгнуть? – спросил он.
– Конечно!
– Значит, прыгнешь, – пообещал он. – Я поговорю с начмедом. Только тебе надо будет его, как бы это сказать, отблагодарить… Тут он сделал характерный жест, сжав руку в кулак с поднятым вверх большим пальцем и опущенным вниз мизинцем.
После этих слов он вернулся в кабинет, где проходила медкомиссия, а я конским галопом помчался в ближайший магазин, где был спиртной отдел. Надо сказать, что мой двухлетний опыт срочной службы в Советской армии и год работы в военном институте не прошли даром. Поэтому я точно знал, что брать нужно водку и ничто другое. Всякие там вина, коньяки и тому подобные спиртосодержащие цветные растворы – это все сугубо для нас, гражданских. Я выбрал самую дорогую и красивую бутылку, на которую у меня хватило наличных, и помчался обратно. На территорию военного института я снова пробирался не через КПП, а через дырку в заборе. С бутылкой-то бы меня там, конечно, пропустили, а вот без пропуска вряд ли. Все-таки учреждение закрытое. Интернет, например, туда нельзя было проводить; и даже позвонить в институт из внешнего мира позволялось только дежурному на коммутаторе.
Перед тем как войти в кабинет, где все еще проходил медосмотр, я замешкался. Признаться, у меня по коже бегали мурашки. Никогда еще до этого мне не приходилось давать взятку. Когда делаешь что-то первый раз, всегда немного волнуешься. Кроме того, я понятия не имел, как нужно правильно все обставить, чтобы соблюсти необходимые в таких щепетильных делах приличия. Андрей Андреевич, увы, не дал мне никаких инструкций, поэтому я решил не мудрить и просто отдать бутылку начмеду. Я глубоко вздохнул и, распахнув дверь, вошел в кабинет, держа бутылку с водкой прямо перед собой. Внутри еще было полно офицеров, но что самое ужасное – там находился начальник факультета спецназа, гроза всех нерадивых курсантов, сам полковник Сергей Михайлович Калимулин, которого я очень уважал и при этом боялся как огня. Наступила немая сцена. Все с удивлением уставились на меня. В полной тишине с каменным лицом, держа перед собой проклятый пузырь и мечтая провалиться сквозь землю, я подошел к столику начмеда, поставил перед ним бутылку и на подкашивающихся ногах вышел из помещения, не проронив ни слова.

Судя по тому, что в итоге к прыжкам меня все-таки допустили, я решил для себя, что согласно постулату подполковника Цирулиса сделал все правильно и поэтому не совершил никаких ошибок при даче первой в жизни взятки должностному лицу, находящемуся при исполнении и в окружении многочисленных свидетелей.
Прыжки проходили на аэродроме города Бердска, что расположен примерно в десяти километрах от нашего района. На летном поле мы построились уже в полном облачении, с парашютными сумками за плечами. У всех нас еще раз проверили парашюты. У меня проверку делал подполковник Цирулис. Он подошел сзади, расстегнул верхний клапан парашютной сумки и, тихо выругавшись, быстро что-то там поправил. По правде сказать, у меня в тот момент просто от сердца отлегло.

Скоро уже мы с Леной и Мариной вслед за курсантами погрузились в чрево старенького Ми-8 и взлетели. Удивительно, но никакого страха я не испытывал. Потом мне говорили, что это обычное дело. Большинство начинает по-настоящему бояться только своего второго прыжка, а в первый раз все проходит точно в кино, как будто не с тобой. Подтверждаю, так оно и происходит.
Первый в жизни полет в вертолете особого впечатления не произвел, потому что все мысли мои были только о предстоящем прыжке. Я запомнил лишь страшный грохот и сильную тряску. Тут, кстати, я впервые увидел легендарного и вечного, так сказать, козла отпущения, Иван Ивановича. Это был обычный длинный мешок чем-то плотно набитый. Когда мы взлетели на нужную высоту, его сбросили вниз, чтобы проверить силу ветра. Все было штатно. Когда подошла моя очередь, я прыгнул вслед за девушками. Прыжки осуществлялись с высоты шестьсот метров, поэтому весь процесс от парения под куполом до приземления занял от силы минуту. Совсем ничего, а сколько мне пришлось пройти всяких мытарств ради этих драгоценных секунд… Но оно того стоило!
С аэродрома мы вернулись в военный институт. Последний раз я зашел в ставший мне уже родным первый учебный корпус. С двумя своими тогдашними друзьями – молодыми лейтенантами Лешей и Юрой – я зашел в немецкую преподавательскую, где нас уже ждал Андрей Андреевич. На столе стояла бутылка водки и пустые рюмки. Меня поздравили с первым прыжком. Мы наполнили рюмки до краев и залпом жахнули «по-спецназовски», т. е. прикрыв сначала рюмку ладонью, чтобы не разносился предательский запах. Я попрощался с ребятами, которые быстро ушли на какие-то свои сборы, и мы остались втроем: я, Андрей Андреевич и практически полная бутылка водки.
Чехову принадлежит крылатая фраза, что если в первом акте пьесы на стене висит ружье, то до финала оно обязательно должно в кого-нибудь выстрелить. Мне лично кажется, что это некоторый перебор, хотя Чехову, конечно, было виднее. Зато я точно знаю: если на столе стоит бутылка водки, а за столом сидят два хороших человека, которым есть о чем поговорить, то бутылка должна быть выпита, иначе на душе потом надолго останется нехороший осадок, как после дурно сыгранной пьесы. Думаю, Андрей Андреевич смотрел на вещи как никто другой трезво и поэтому придерживался такой же философии насчет выпить. Дело немного осложнялось тем, что я – человек практически не пьющий и вдобавок к этому терпеть не могу водку. Но бывают случаи, когда обстоятельства непреодолимой силы заставляют идти наперекор обычным привычкам. Поэтому, собрав всю свою волю в кулак, я твердой рукой наполнил до краев маленькие рюмки и произнес первый тост.
– Давайте, – говорю, – выпьем за десантный парашют Д-6 и его создателей. Пусть купол этого парашюта всегда раскрывается над головами тех, кто доверил ему свою жизнь. Будь моя воля, я бы выдал его изобретателю Нобелевскую премию.
– Я бы тоже выдал, – согласился Андрей Андреевич, чокаясь со мной.
Потом было много других тостов. Мы выпили за министра обороны и за доброго начмеда; за нашего начальника, полковника Калимулина, и за нового президента, Владимира Путина. Некоторые тосты звучали совсем уж невесело. Мы выпили за Советский Союз, которого, увы, уже больше никогда не будет в нашей жизни. За погибших ребят, выпускников военного института. Один из них погиб совсем недавно в Чечне. Я случайно стал свидетелем похоронной процессии возле КПП, где мрачные военные и плачущие родственники шли длинной процессией за его гробом. Почему-то мне крепко запала в память его короткая, как выстрел, фамилия – Бут. Разумеется, выпили и за наших отважных девушек, Лену с Мариной. Потом, когда бутылка уже была практически пустой, я хлопнул себя по голове:
– Как же я сразу упустил! Давайте выпьем за подполковника Цирулиса. Выразить не могу, как я ему благодарен…
Мы чокнулись, выпили и я продолжил:
– Если бы не его литовская фамилия, в жизни бы не подумал, что он нерусский. Такое приятное открытое славянское лицо и говорит совсем без акцента.
Андрей Андреевич перестал задумчиво вертеть пустую рюмку в руках и воззрился на меня с нескрываемым удивлением.
– С чего это ты взял, что он нерусский?
Я сильно смутился.
– Сам точно не знаю. Видимо, это какой-то общий стереотип, что, если русский, значит должны быть славянская кровь и внешность.
– Володя, – твердо сказал Андрей Андреевич, – советую навсегда выкинуть эту собачью чушь из своей головы. Скажи, например, Владимир Даль, по-твоему, кто, русский человек или нет?
– Конечно русский, – уверенно ответил я. – Тут двух мнений быть не может.
– И много, по-твоему, в нем славянской крови?
– Понятия не имею, но точно должна быть. Наверное…
Андрей Андреевич от души рассмеялся:
– Поздравляю, вот ты и сел в лужу со всем своим университетским образованием. Если бы ты, как филолог, когда-нибудь поинтересовался биографией Даля, то узнал бы, что отец его датчанин, мать немка, а бабка по материнской линии из рода французских гугенотов. И, заметь, ни грамма славянской крови.
– Да уж, лихо. Мне бы и в голову не пришло, что такое может быть.... А ведь, действительно, был же еще другой знаменитый русский лингвист, Бодуэн де Кортунэ, тоже из древнего французского рода. У него были еще и польские корни, но это не считается. Видимо, понятие «русский» определяется совсем не составом крови.
– Я думаю, Володя, – сказал Андрей Андреевич, – тут все гораздо проще, чем может показаться. Для иностранцев все, кто жил в Советском Союзе, это были русские люди. Бурят, чукчей, кавказцев, славян, молдаван, евреев, татар, греков и прочих – никто их там по отдельности не различал. Да так оно и было в действительности: все, кто жил в Союзе и продолжает жить в России, – это русские люди. Другие тут просто не выживут, – улыбнулся он. – Те же, кто не захотели считать себя больше русскими людьми, от нас отделились. Флаг им в руки, как говорится. А что до Кости Цирулиса… Костя до мозга костей русский человек, офицер советской школы. И это совсем не противоречит тому, что по своему происхождению он литовец.
– Трудно это все принять и понять, – сказал я. – Мы же все жили в одной великой стране. Всех нас в школе учили, что мы братья. У всех всего было поровну. У всех были равные возможности. Бесплатная медицина, образование, великая культура. Почему же они нас бросили, когда стало плохо и, наоборот, нужно было бы сплотиться, чтоб сообща решить все проблемы. Это же предательство! – Я не сдержался и сильно стукнул по столу кулаком, так как совсем захмелел и плохо себя контролировал.

– Если называть вещи своими именами, то причиной этого стали человеческая глупость и жадность, – грустно сказал Андрей Андреевич.
– Чья глупость? – не понял я.
– Да всех. Национальных элит и местного населения, которое послушно стало петь под их дудочку. Но, главным образом, это тупость и чудовищная некомпетентность руководителей страны, которые допустили такой бардак.
– Возможно, это был закономерный ход истории, – вставил я. – В конце концов, все крупные империи рано или поздно рушились из-за морального разложения: к нему неизбежно приводят сытая жизнь и неумеренные аппетиты аристократии… Не зря же легендарный спартанский царь Ликург приказал вместо денег использовать оболы – тяжелые железные прутья, которые можно было перевозить только в тележках. И все для того, чтобы ограничить торговлю, уничтожить ростовщичество и затруднить взяточничество.
– И что, это помогло? – заинтересовано спросил Андрей Андреевич.
– Нет, не помогло. Какое-то время спартанцы свято придерживались законов Ликурга – и не было в мире народа более могущественного и сплоченного, чем они. А потом их потомки захотели красивой жизни… Что их в конечном счете и погубило. Но это не совсем наш случай…
– Не наш, – согласился Андрей Андреевич. – А хочешь я тебе скажу, почему Союз распался. Умные люди, которые работали в нашей системе в КГБ и ГРУ, о таком финале предупреждали еще в далеких 50-х, когда страна развивалась невиданными темпами и, казалось бы, ничто не предвещало такой финал…
– Конечно, расскажите! – попросил я. – Одно время я довольно много читал про нашу разведку, но, честно говоря, таких прогнозов не припомню.
– Потому что ты читал только то, что пропускала советская цензура. Когда началась перестройка, начали появляться в печати кое-какие издания с информацией, которая раньше была недоступна широкой публике. Но, думаю, лишь единицы на это внимание обратили. Да и тиражи-то были крошечные… Вот ты, например, знаешь, кто такой Дмитрий Быстролетов?
– Понятия не имею, – честно признался я.
– Ну вот, а говоришь, много читал про разведку, – с досадой сказал Андрей Андреевич. – А ведь это без всякого преувеличения один из величайших разведчиков-нелегалов всех времен и народов. Хотя, если бы я сам не работал в системе ГРУ, то, пожалуй, тоже про него мало бы что знал. Всю правду о нем широкая общественность никогда не узнает, потому что на его личном деле, которое хранится в секретном архиве, стоит штамп «Без срока давности». Он свободно владел по меньшей мере двадцатью языками, включая такую экзотику, как африканские языки. Знал японский, китайский, в том числе некоторые его диалекты. Можешь себе представить масштаб его деятельности. В 90-е вышла пара его автобиографических книг: «Пир бессмертных» и «На краю вечной ночи», в которых он описывает свою жизнь нелегала и семнадцать лет отсидки в сталинских лагерях. Я, конечно, не филолог, как ты, но, по моему убеждению, раскрученный прессой Солженицын как литератор ему и в подметки не годится, а уж как личность и подавно. Если хочешь, могу дать почитать, – предложил он.

Дмитрий Александрович Быстролетов
– Конечно хочу! – мне уже натерпелось взять в руки эти драгоценные книги. – А что, у него тоже были опасения по поводу развала Советского Союза?
– Да, были. Причем весьма обоснованные; он писал, что наша национальная политика – это мина замедленного действия.
– Все равно не понимаю, – сказал я. – Многие народы, которые вошли в состав нашей страны, до этого момента по уровню развития находились в средневековье. Потом у них появилась своя письменность, развитая промышленность, люди бесплатно получили лучшее в мире образование, квартиры. Чего им не хватало? Мало того, что нет никакой благодарности, так эти гады из бывших советских республик еще и геноцид русского народа устроили. Выжили с насиженных мест миллионы простых людей, которые ничего плохого им не сделали. А сколько еще осталось в притеснении… А сколько было садистки убито, сколько изнасиловано и изувечено, сколько попало в самое настоящее рабство… В голове все это не укладывается. Мы же все смотрели одинаковые фильмы, читали одни и те же газеты и журналы, учились в школах по одинаковым программам. Наши деды вместе проливали кровь на войне. Что же произошло с советскими людьми? Мне кажется, все вокруг прогнило настолько, что нас уже не спасти. Андрей Андреевич, я сейчас пьяный и выскажу все, что думаю, в том числе и про вашу военную братию. Наша хваленая армия тоже насквозь прогнила. Вы-то хоть можете взглянуть правде в глаза? Несколько недель назад у нас в районе сгорел склад с краской и лаками. Там в ядовитом дыму задохнулись сразу шесть курсантов нашего института. Командиры отдали их предпринимателю для бесплатной работы за какие-то бонусы для себя. Вы слышали, чтобы кто-нибудь из причастных понес уголовную ответственность? Лично я – нет! Вы же сами отлично знаете эту систему, когда совершенно бесправных ребят заставляют работать на своих командиров? Знаете и молчите! Боитесь теплое местечко потерять? Или вам просто плевать? Еще я знаю одного генерала, которому срочники строят дом в Матвеевке. Военный интендант Новосибирска – вор. У него уже шесть квартир, и еще армяне строят ему коттедж. Я как-то даже лично видел этого гада, поскольку он родной дядя моей хорошей приятельницы. Она сирота и живет на жалкую стипендию, подрабатывая репетиторством. Живет в одной из его квартир, которую он ей милостиво предоставил на некоторое время. Ее сокурсницы в пединституте, деревенские девчонки, чтобы выжить, занимаются проституцией. Мой друг преподает философию в пединституте. Недавно какие-то дружки пригласили его бесплатно за компанию с собой ночью в сауну. Он повелся на эту халяву, а они вызвали себе проституток. Среди тех, кого сутенерша привезла им на выбор, была и одна его студентка. У него на глазах ее оттрахали. Он до сих пор в себя прийти не может от шока.
Я много еще чего тогда наговорил. Я уже упоминал, что практически не пью. А когда вдруг случится такое, теряю над собой контроль и меня не остановить. Но Андрей Андреевич и не думал меня перебивать. Он спокойно слушал до конца, пока я не излил ему всю желчь и злость, которые во мне тогда обильно накопились. А потом меня рассудительно и трезво поставил на место.
– Как ты думаешь, кто хуже: командиры, которые заставляют своих подчиненных бесплатно работать ради своей личной выгоды или курсанты, которые на это соглашаются? Я лично считаю, что последние. После такого прогиба они уже никогда не будут хорошими офицерами. Когда доучатся и дорвутся до должностей, то будут поступать точно так же, как с ними. Из них потом и получаются такие вот интенданты и генералы, о которых ты мне рассказал. А девочка из пединститута, торгующая телом… Только не говори мне, что у нее нет выбора. Тоже мне, Сонечка Мармеладова. Твоя знакомая же как-то выкрутилась? А эта… Потом она станет преподавателем в школе. Ты отдал бы ей своего ребенка? Разве может научить чему-то доброму и светлому шлюха? Я думаю, что каждый должен отвечать только за себя. Помнишь, как было сказано: «Кто без греха, пусть первый кинет в меня камень?». А ты уже за пять минут накидал мне целую гору. Может быть, я чего-то не знаю, и ты на самом деле святее папы римского?
– Да нет, конечно, я совсем не святой, – успокоился я. – Вы правы, надо за собой в первую очередь следить. И все-таки, почему национальная политика была миной замедленного действия?
– Я совершенно ничего не смыслю в госуправлении, – сказал Андрей Андреевич. – Но что мы видим в итоге перед развалом: крупные образования с компактным проживанием лиц одной национальности, практически полностью автономные административные структуры во главе с крепкой национальной элитой, кровно заинтересованной в финансовой и административной независимости от Москвы. При этом имеются четко обозначенные административные границы таких территорий, расположенных к тому же на периферии страны и имеющих внешние по отношению к государству границы. Местные элиты одной рукой отдавали Москве под козырек, а другой, спрятанной в кармане, показывали ей большую фигу и местные проблемы преподносили своему населению в таком разрезе, будто во всем была виновата Москва. Создавался сказочный образ прекрасной и беззаботной жизни в самостоятельном государстве, раздувались мифы о великом историческом прошлом и отсутствии будущего в силу того, что такая-то республика стала частью одной большой страны. Населению обильно вешали на уши лапшу, что они, мол, всех кормят, а взамен получают лишь жалкие остатки с общего стола. Так что, когда начались экономические проблемы и откровенное предательство со стороны полностью недееспособной и некомпетентной центральной власти, государство разошлось по всем швам, как старый пиджак с прогнившими нитками. Хорошо еще, что нашлись люди, которые предвидели такой исход событий и задолго начали к этому готовиться, иначе бы распад было не остановить.
– Что же вы предлагаете? Снова переселение народов по типу того, которое в свое время организовал Берия?
– Я ничего не предлагаю, а лишь смотрю на вещи без розовых очков и хорошо вижу, к чему в итоге привела поддержка обособленных национальных образований. А ведь она и сейчас никуда не исчезла… Может быть, Берия и поступал как преступник, но он, по крайней мере, видел эту проблему и пытался ее решить, а не прятал голову в песок и не делал вид, что все в порядке. Потому что как умный и ответственный руководитель прекрасно осознавал опасность национализма для существования государства. Если ты помнишь, то в девяностые на Западе распад России казался лишь делом времени. Вовсю публично обсуждались планы, кому из наших партнеров будет принадлежать та или иная территория. И ведь у них были все основания для подобного оптимизма. Президенты республик, таких как Татарстан, превратились в настоящих местных царьков, которым центральная власть не указ…
– Еще бы не помнил, – ответил я. – Бардак был беспросветный. Знакомые по универу ребята, историки с моего потока, в открытую говорили, что для всех нас будет лучше, если в Россию введут войска НАТО… Сейчас с новым президентом вроде чуть получше стало. Не уверен, надолго ли. Как вы думаете, что будет дальше с нами, со страной?
– Ну у тебя и вопросы, – рассмеялся он. – Я же тебе не Ванга.
– А у этого, как его… Быстролетова… на этот счет что-нибудь есть в его книгах?
– Ну, скажем, прогнозы делать – это совсем не по его части; он все-таки был кадровый разведчик, а не бабка-гадалка из какого-нибудь модного бюро прогнозов, – сказал Андрей Андреевич. – Все, что он мог и должен был делать, – это стараться предвидеть различные сценарии развития ситуации, которая складывалась на тот момент. А он видел, что после смерти Сталина и убийства без суда и следствия Берии поступательное развитие страны прекратилось, и дальше все покатилось по инерции. Просто поразительно, сколько было всего заложено за такой недолгий срок, пока страной управлял Сталин. Даже и сейчас мы все еще лишь доедаем остатки советского наследия, оставленного нам поколением конца сороковых и начала пятидесятых. Быстролетов прекрасно видел, как ничтожные, беспринципные, глупые люди дорвались до рычагов управления великой страной и уничтожают плоды всей его жизни и жизней миллионов людей, которые были отданы во имя светлых идеалов. Но что он один мог сделать. После выхода из лагеря в 1954 году у него не было никого и ничего. Ни близких, ни друзей, ни денег, ни работы, ни, что самое главное, здоровья. По сути, это был обреченный уже, немолодой, больной инвалид. Правда, инвалида звали Быстролетов, а уж он-то умел делать невозможное…
– Расскажите, если не сложно, какую-нибудь историю про него, – попросил я.
– Что ж, можно и рассказать, – согласился Андрей Андреевич. – Вот, например, одна история, где он блестяще и быстро справился со сложнейшей задачей. Однажды Сталину дали книгу одного нашего перебежчика, высокопоставленного дипломата, где он коротко, всего на одной странице, упомянул о небольшом инциденте, имевшем место в бытность его прежней работы. Был при Бенито Муссолини у итальянских военных такой гениальный бизнес: продавать собственные военные шифры и друзьям, и врагам. Сначала шифры предлагались в посольствах самых богатых европейских стран за весьма приличные суммы. Потом наступал черед стран рангом поменьше, где эти же шифры можно было сбыть заведомо уже за меньшую сумму. Через год итальянцы свои шифры меняли, и этот ловкий маневр в точности повторялся. Так вот, наш перебежчик описал, как однажды в кабинет посла советской дипмиссии в Риме вошел маленький, ничем с виду непримечательный человечек и предложил тому купить у него военные шифры итальянского генштаба. Посол шифры взял, но решил сэкономить и денег не отдавать. Он наорал на своего посетителя: мол, тот жулик, шифры у него поддельные, и весь этот мусор не стоит одного чентезимо. Тогда посетитель потребовал бумаги с шифрами обратно, но охрана выставила его за дверь. Контакт с тем человеком был потерян. Больше в советском посольстве он, разумеется, не появлялся. Прочитав книгу, Сталин на полях этой страницы написал всего одно слово: «Возобновить».

Нашей разведке нужно было найти человека, о котором известно только одно: что это итальянец маленького роста и ничем не примечательной наружности, – и возобновить с ним контакт. Все-таки дело шло к большой войне, и шифры противника в будущем могли помочь спасти жизни тысяч советских солдат. Быстролетов справился с поставленной сложнейшей задачей всего за месяц. А знаешь, как он это сделал? Он взял мольберт и, встав возле одного из европейских посольств в Риме, начал рисовать окрестные здания, изображая из себя художника. Причем рисовал он действительно профессионально. В конце концов, примерно через месяц наблюдений, он заметил маленького ничем не примечательного человечка с туго набитым портфелем, семенящего к двери иностранного посольства… Каким-то шестым чувством он мгновенно распознал в нем своего клиента. Дальше уже все было делом техники.

– Действительно, блестящая операция! – восхитился я. – Как же вам несказанно повезло, что вы общались с таким человеком.
– Да, Володя, собеседник, скажу тебе, он был потрясающий. После встречи с ним я понял, почему жены иностранных президентов, премьер-министров, послов и штабных офицеров готовы были не то что в постель, но и на край света за ним пойти. Конечно, он был по молодости фантастически красив, даже дьявольски красив. Но дело не только в этом. Он умел слушать и, главное, чувствовать собеседника. Пожалуй, только от первой жены я находил такой же отклик на свои мысли, чувства, эмоции. Как бы тебе это объяснить получше… Понимаешь, когда я с ним общался, я ощущал, что я ему действительно ИНТЕРЕСЕН как личность со всеми потрохами и тараканами. Он ведь мне тогда глаза открыл, сказав, что неинтересных людей не бывает. Каждый человек, говорил он, это уникальная история, которая может тебя сделать намного мудрей, если ты дашь себе труд ее прочесть.
– Андрей Андреевич, – воскликнул я, – я же теперь от вас не отстану, пока вы мне все про это не расскажете! Просто невероятно! Надо же, жены президентов… Хотел бы я знать какие…
– Он работал только с теми женщинами, чьи мужья имели доступ к информации, которая представляла интерес для нашей разведки, – засмеялся Андрей Андреевич. – Все остальное – цвет кожи, раса, внешние данные, возраст, не имело никакого значения. Это могла быть и скромная законная супруга зулусского вождя, и эпатажная любовница английского лорда. Главная задача в таких делах, как он говорил, чтобы ум всегда оставался холодным и не было никакой привязанности к очередной жертве. У него это легко получалось. Он ведь и свою красавицу жену заставил однажды выйти замуж за итальянского полковника, весьма достойного, кстати, человека, только потому, что тот имел доступ ко всем документам итальянского генштаба. Как он мне признался однажды, с ранней юности у него в сердце поселилась только одна женщина – Социалистическая Революция. Всю свою сознательную жизнь он преданно служил только ей одной и до самой смерти ни разу ей не изменил…
Андрей Андреевич на некоторое время замолчал, видимо, погрузившись во воспоминания. Мы закурили. Докурив сигарету, он продолжил говорить.
– Его посадили по ложному доносу в 1938 при Ежове, который ввел так называемые разнарядки по выявлению врагов народа. Лица, занимавшие ответственные посты, ежемесячно обязаны были выполнять план по выявлению вредителей и предателей. Кто не выполнял план, сам подвергался репрессиям. Только благодаря Берии эту адскую машину смерти наконец остановили. Быстролетову тоже пытались пришить дело об измене. Если бы он подписал все то, что от него тогда требовали, его бы немедленно расстреляли вместе со всеми, кто якобы входил в организованную им подпольную группу, работающую на одну иностранную державу. Но он держался. А ведь били и пытали его страшно. Следователь Соловьев, который вел его дело, переломал ему все пальцы и ребра, проткнул легкое, повыбивал все зубы. Потом его еще целых три года держали в абсолютной темноте в одиночке размером два метра на метр, где днем кровать поднималась и крепилась замком к стенке так, что ему, больному и разбитому пытками, даже прилечь не было физической возможности. Обычный человек не выдержал бы и малой доли того, что с ним делали…

Андрей Андреевич снова замолчал и задумался о чем-то своем. А я стал смотреть в окно, верхнюю половину которого стыдливо прикрывали легкие шелковые шторки из парашютной ткани. По местному уставу завешивать окна полностью было почему-то не положено.
– Андрей Андреевич, расскажите, если не секрет, как вы с ним встретились. Ведь у вас с ним такая огромная разница в возрасте…
– Это старая и долгая история, Володя, – ответил он. – Сейчас уже поздно. Давай, может быть, в другой раз, если еще когда-нибудь встретимся. Лучше я тебе расскажу одну занимательную историю про свою службу в Литве, раз уж мы с нее начали. Что-то потянуло меня на воспоминания молодости, – улыбнулся он.
Андрей Андреевич открыл стол и достал оттуда медную пуговицу от советского офицерского мундира.
– Вот с этой-то пуговицы тогда все и началось, – сказал он, протягивая ее мне.
Я внимательно на нее посмотрел. Пуговица как пуговица. До блеска начищенная. Только с одного края примерно на четверть на ней было хорошо заметно темное пятно. Оказалось, что как раз из-за пятнышка и случилась с ним вся эта, как выразился Андрей Андреевич, катавасия. Я позволю себе теперь начать повествование от лица самого Андрея Андреевича, чтобы попробовать хоть немного передать весь тот аромат и колорит, который я ощутил в его рассказе.
Рассказ Андрея Андреевича о службе в Литве
Вскоре после окончания Рязанского десантного училища я в должности лейтенанта оказался на службе в Литве. Моя воинская часть располагалась неподалеку от одного уютного старинного городка, с невысокими домами с остроконечными черепичными крышами и брусчатыми мостовыми. После наших однотипных городов с их унылыми хрущевками и серыми девятиэтажками мне казалось, что я очутился в какой-то старой доброй сказке. Напротив нашего военного городка прямо за речкой располагалось крупное богатое село, где все главные улицы были асфальтированы. Каждое утро я видел, как пастухи гонят на сочные пастбища тучных коров, коз и барашков. Местные жители выглядели всегда очень опрятными. А на праздники так и вовсе наряжались в свои красивые национальные одежды: любо-дорого было смотреть. Невольно я сравнивал все это великолепие с нашими российскими деревушками и колхозами с их часто непролазными дорогами, невзрачными домишками и не всегда трезвыми обитателями. Впрочем, многие военные, давно служившие в гарнизоне, здесь умирали со скуки. По выходным или в отгулы пойти было особо некуда. Разве что в лес за грибами да порыбачить на речке. Холостые или те, кто не считал свои законные брачные узы к чему-то обязывающими, вовсю интересовались местными девушками. Я был в то время молод, не женат и горяч, поэтому, разумеется, в первую очередь интересовался отнюдь не рыбалкой. Расписанная по минутам и строчкам устава жизнь военного человека очень располагает к тому, чтобы время от времени искать отдушину в острых ощущениях. Душа военного человека не меньше чем у гражданского жаждет романтики и любви. Но в силу известных ограничений эта жажда у многих из нашей военной братии иногда накапливается до такой степени, что и думать ни о чем другом уже невозможно, кроме как о любовных романах и похождениях. Гражданским в этом плане, конечно, гораздо легче. Им не нужно стоять в караулах, нести дежурство или заниматься строевой подготовкой. Хоть каждый вечер можно приглашать свою девушку в кино и сидеть вместе с ней на лавочке, целуясь и лузгая семечки.
Если девушка не обращает внимания на гражданского ухажера, у того есть множество способов и хитрых уловок и, главное, досуга, чтобы повернуть в конце концов процесс в свою пользу. У военного же человека свободного времени в обрез. Это накладывает существенный отпечаток на стратегию и тактику всей военной кампании по привлечению внимания женского пола. И все же у военного человека есть одно огромное преимущество, благодаря которому он становится практически вне конкуренции в любом населенном пункте и в любой стране, – это его парадная форма. За свою жизнь я неоднократно убеждался в том, что она производит на молодых девушек просто магическое действие невероятной силы. Каюсь, в молодые годы я не раз проводил эксперименты, чтобы просто для себя лишний раз убедиться в нем. Однажды в Томске я даже продемонстрировал неотразимость формы своей близкой приятельнице.
В один прекрасный теплый летний день мы гуляли с ней по центру этого удивительно красивого и уютного сибирского города. Я был в парадном кителе и чисто выбрит, за исключением усов, которые обладали дипломатической неприкосновенностью от любых посягательств на существование. Время от времени мимо нас проходили молодые девушки и бросали на меня восхищенные взгляды. Разумеется, это не могло ускользнуть от моей приятельницы, которая мне тогда сказала:
– Знаешь, Андрей, я бы очень не хотела быть твоей женой. С ума бы сошла от ревности…
– Не сошла бы, – говорю. – Я бы просто пореже одевал свою парадную форму, чтобы не рушить наше совместное счастье. Понимаешь, вы, девушки, сами не отдаете себе отчета в простой вещи: вам больше нравится офицерский мундир, а не то, что находится в нем. Хочешь на спор. Я сейчас познакомлюсь с любой из девушек, которые есть в ближайшем квартале, и приглашу ее на свидание сегодня же вечером.
Моя приятельница засмеялась.
– Ловлю тебя на слове. Давай спорить. Только не знаю на что…
Я посмотрел на нее оценивающим взглядом. Она была очень хороша собой, и я знал, что ей нравлюсь. А если… Но я отогнал от себя лукавые мысли. Этот случай относился к тем, когда нельзя было даже и думать об идущем прямо в руки чудесном романтическом приключении. Она встречалась с моим близким другом. Поэтому я предложил поспорить на шоколадку.
– Фу, какой ты скучный, – засмеялась она, впрочем, легко согласившись. – Ну теперь держись! На легкую победу даже не надейся.
И она стала тщательно и со вкусом выбирать мою будущую жертву. Мы зашли в местный ботанический сад, полный гуляющей молодежи. Одинокие девушки даже и не рассматривались – она решила действовать наверняка и утереть мне нос. Наконец, выбор был сделан. Это оказалась юная особа, надо сказать, совершенно не в моем вкусе, одетая по последней моде, на длинных каблучках и вся увешанная побрякушками. Топ-модель, а не человек. Ее сопровождал одетый с иголочки паренек с таким надменным видом, что мама не горюй. Спроси такого, который час, он сделает вид, что не расслышал и пройдет мимо, всем своим видом показывая, что тебя для него не существует. Меня от таких, честно говоря, тошнит. Даже не знаю, о чем думала моя приятельница, когда выбрала эту парочку. Наверное, она решила, что дамочка, судя по прикиду, ведется исключительно на пижонистых мажоров с тугими кошельками. Ерунда это все. Советскому офицеру в парадном мундире и с хорошей выправкой никогда не сможет составить конкуренцию ни один богатый клиент пусть даже самого раскрученного на свете кутюрье.

– Что же, – говорю, – начинаю действовать. Сколько ты даешь мне времени?
– Даже не знаю, – она явно растерялась от такого вопроса. – Хочешь сказать, что если я дам тебе минуту, ты управишься?
– Слушай, – говорю, – мы в училище на утреннем подъеме за это время успевали вскочить, облачиться в форму одежды номер два, спуститься со второго этажа и выстроиться перед казармой. А тут такое плевое дело. Правда, этого типа потом увезут отдыхать в ближайшее челюстно-лицевое отделение, но гарантирую тебе, что перед тем, как меня поймают и посадят в СИЗО, его баба успеет прийти ко мне на свидание возле фонтана.
– Нет, – запротестовала она, – давай без жертв. Даю тебе целых полчаса. И чтобы все было тихо и мирно.
– Заметано, – говорю. – Теперь держись все время позади парочки и просто наблюдай.
Сказав это, я сразу свернул на боковую аллею. Для начала мне нужно было встретиться с моей жертвой глазами. Скоро, быстрым шагом зайдя далеко вперед, я вновь вернулся на главную аллею и пошел уже в обратную сторону навстречу будущей добыче. Незнакомка оживленно переговаривалась со своим спутником и, увлеченная беседой, совершенно не смотрела по сторонам. И все же мой офицерский китель слишком выделялся на общем фоне, чтобы можно было вот так вот просто пройти мимо и совсем уж не обратить на него внимания. Девушка чисто машинально метнула на меня быстрый равнодушный взгляд. Точно таким же взглядом пешеходы и водители обычно окидывают мчащуюся куда-то пожарную машину или карету скорой помощи. Собственно, для начала мне ничего больше было и не нужно. Я встретился глазами со своей приятельницей. Она скорчила мне язвительную рожицу: «Мол, что, съел, не очень-то ты ей и нужен».
«Ничего-ничего, – подумал я. – В этом вашем провинциальном Томске еще даже не вечер».
Я снова свернул на боковую аллею и через пару минут опять вышел навстречу прогуливавшейся парочке. Второй заход даже превзошел мои ожидания. Девушка заметила меня уже издали и стала внимательно разглядывать. Я резко сбавил шаг. Настал самый ответственный момент, который должен был все решить. Мы сблизились, и наши с ней взгляды встретились. Я не крупный специалист по части женской психологии, но одно знаю наверняка: ни с чем на свете нельзя спутать взгляд одинокой женщины, ищущей в огромной людской толпе своего единственного и родного человека. И я поймал на себе именно такой взгляд, изучающий и очень серьезный. Мы шли, смотря в глаза друг в другу все время, пока не разминулись. Тогда я остановился, развернулся и не спеша последовал за ними. Думаю, что девушка это заметила, потому что уже через несколько секунд она повернула голову, будто бы для того, чтобы поправить волосы. На какой-то миг наши взгляды снова пересеклись.

Девушка и ее спутник продолжали идти по центральной аллее ботанического сада, но уже гораздо медленнее. Я шел за ними чуть сзади и сверлил ее взглядом. Уверен, она чувствовала его затылком.
Вскоре девушка остановилась возле свободной скамеечки, и они с молодым человеком сели на нее. Я тоже тогда остановился, сел на пустующую лавочку на противоположной стороне и принялся за ними наблюдать. Спутник моей незнакомки о чем-то оживленно трепался, но она его уже почти не слушала и лишь рассеянно иногда что-то отвечала. Взгляды, которые она бросала на меня, становились все более и более долгими. В подобных своих экспериментах, неоднократно проводимых мною в разных городах, куда бросала меня служба, я еще никогда не заходил дальше, чем сейчас. Что бы и кто бы про меня ни думал, в глубине души я был робкий и стеснительный парень. И уж точно не ловелас. Никогда в жизни я не обманул бы человека, который бы мне доверился, тем более, если этот человек – женщина. Мне важно было лишний раз убедиться, что в нужную минуту я смогу не сробеть и познакомиться однажды с той единственной, кто придется мне по сердцу и с кем я готов буду прожить вместе всю жизнь. А если на тот момент у нее будет другой парень или даже муж, я должен быть в состоянии ее отбить. Но этот случай был особый. Я не собирался проигрывать спор своей приятельнице, которая мне, откровенно говоря, сильно тогда запала в душу. И лишь тот факт, что она являлась подругой моего очень близкого друга, удерживал меня от посягательств на ее сердце. Друзьями не раскидываются.
Итак, я сидел на лавочке и обдумывал план дальнейших действий. У меня оставалось еще минут десять, поэтому можно было не торопиться и спокойно принять правильное решение. И я его принял. Поскольку самый надежный вариант с мордобитием полностью исключался, самым разумным в этой ситуации было не гнать волну, а набраться терпения и ждать развития событий. Жизнь показала мою правоту. Мимо нас по аллее шла семейная пара с детьми, которые ели мороженое. Моя незнакомка что-то быстро сказала своему спутнику и показала рукой на детей. Тот нехотя поднялся и подошел к семейству. Я расслышал, как он справлялся у них, где находится киоск с мороженым. Ему объяснили, и он направился за пломбиром.