Kitabı oxu: «Старые русские сказки, которые читали наши прадеды»

1. Иванушка-дурачок

Жили-были три брата: двое умных, а третий — дурак. Старшие братья дурака хоть и любили, но всё равно ругали, а иногда, если сильно досадит, могли и поколотить.

Однажды пошли братья в поле работать. Старшая невестка говорит дураку:

— Иванушка, я напекла блинов, отнеси их братьям, они уже проголодались.

— Ладно, — сказал дурак.

Невестка положила полный горшок блинов и отдала дураку. Идёт дурак и на свою тень оглядывается: «Что, — думает, — привязался ко мне человек, видать, есть хочет». Вынул дурак блин и бросил своей тени, а сам пошёл дальше. Идёт, а тень сбоку бредёт. «Ну, — думает дурак, — видно, голоден!» Взял сразу три блина и бросил тени. А тень только и стояла, пока Иванушка блины доставал; Иванушка пошёл — и она пошла. Посмотрел дурак, посмотрел, да и стал без счёту тени своей блины бросать. Все разбросал, а тень не отстаёт. «Вишь, ненасытная утроба, всё съел, а не отстаёт!»

Тут дурак с сердцем швырнул в тень свой горшок, а сам побежал. Горшок разлетелся, дурак бежит, а за ним и тень бежит. Вот и прибежал к братьям в поле. Как братья дурака увидели, так работу бросили и стали собираться обедать. А дурак стал им рассказывать:

— Вот так и так: дала невестка отнести вам горшок блинов, а привязался ко мне дорогой человек, да такой прожорливый, что все блины съел. Осерчал я, да в него горшком и запустил!

— Где же он теперь? — спросили братья.

Дурак обернулся:

— Вон, вон! — закричал он, указывая на свою тень. — И теперь не отстаёт!

Тут догадались умные братья, принялись дурака бранить, корить, да с голодухи ещё и поколотили.

Собрался раз старший брат на базар и велел дураку с собой ехать: «Пускай, — говорит, — хоть лошадь подержит». Поехали, всё закупили: и ложки, и плошки, и стол, и соль, и чашки, и всякую всячину. Вот едут домой, уж и близко, и церковь видна. Да нагнал их кум и зовёт старшего брата в свою телегу — слово перемолвить, о делах покалякать.

Старший брат передал младшему вожжи и велел за собой ехать. Вот едет дурак, шапка на затылке, по сторонам поглядывает, рукавами потряхивает. И слышит, что в столе ложки побрякивают: «бряк да бряк». А Иванушке кажется, что ложки приговаривают: «дурак, дурак!» Вот он осерчал и расшвырял их по полю. Откуда ни возьмись — вороньё, кричит: «кар, кар, кар!» «Видно, есть хотят», — подумал дурак, схватил мешок с крупой да и бросил его с телеги воронам: «Кушайте, тётеньки, на здоровье!»

Въехал дурак в лесок, а в лесу стоят обгорелые пни.

— Эх, дяденьки, чай, холодно вам без шапок стоять, — сказал дурак и надел на них по горшку, по корчаге.

Обрядив пни, сел на воз и ну без толку хлестать лошадь. Лошадь заартачилась.

— Сивка, пить, что ли, захотела? — спросил дурак.

Сивка махнула хвостом.

— Ну, пить так пить, — сказал Иванушка и, подъехав к реке, стал Сивку уговаривать воды попить. А Сивка пить не хочет, стоит над водой да ушами прядает. Задумался дурак, отчего лошадь не пьёт, да и вздумал: «Знать, не солоно!» Хвать всю соль, да и бух в воду — только пузыри пошли! А лошадь всё воды не пьёт.

— Ну, ну, ну! Теперь-то я знаю, отчего она не пьёт! Низко, не достаёт, знать, у неё ноги высоки. Постой, Сивка, я тебе маленько ноги подкорочу!

Вот Иванушка выпряг Сивку, взял топор, подошёл к ней, чтобы ноги укоротить. А та умнее его была: как лягнёт его, да бросится по дороге домой — только он её и видел. Присел малый, в силу отдохнул от сивкиного угощения. А посидевши, взял оглобли, впрягся в телегу и потащил её домой.

«Что это, — думает, — против прежнего тяжело стало ехать?» Да вспомнил, что в телеге стол стоит. Выхватил дурак стол и говорит:

— У тебя, брат, четыре ноги, а у меня две — ты скорее меня домой прибежишь!

А стол как стал на ноги, так и ни с места! Зло взяло бедного дурака, схватил он кнут и ну хлестать стол. Бил, бил, из сил выбился, а стол всё ни с места!

— Ладно, — говорит дурак, — захочешь есть, так небось и сам прибежишь!

Скрипит телега по селу, прёт её Иванушка в гору, а пот с него так и льёт! Выглянул брат в окно (приехал уже вперёд с кумом домой):

— Батюшки, да это наш дурак приехал!

— Дурак, где лошадь?

— В лес по ягоды пошла.

— Где покупки, где крупа? Где ложки, горшки да плошки?

— Ложки всю дорогу ругались: «дурак да дурак», я их расшвырял по полю. А крупу тётенькам отдал, горшки с корчагами в лесу на дяденек повздевал. А стол — захочет есть, так и сам прибежит, ведь на четырёх ногах, не ужинавши не ляжет!

Тут братья с жёнами бросились на дорогу отыскивать покупки. Лошадь сама на двор прибежала, стол нашли, горшки с пней поснимали, крупу вороны наполовину расклевали, а ложки одну по одной собирали. С тех пор зареклись братья Иванушку-дурака с покупками посылать.

2. Лисица и Заяц

Жил-был в поле серенький Зайчик, да жила Лисичка-сестричка. Вот как пошли заморозки, стал Зайка линять. А как пришла зима студёная, со вьюгой да со снежными сугробами, Зайка с холоду и вовсе побелел. И надумал он себе избу строить: натаскал лубочков и давай городить хижину да укреплять её.

Увидала это Лиса и говорит:

— Ты, косенький, что это делаешь?

— Видишь, от холоду, избу строю.

«Вишь, какой догадливый, — подумала Лиса. — Давай-ка и я построю избу — только уж не лубочный балаган, а палаты, хрустальный дворец!»

Вот и принялась она лёд таскать да избу класть. Обе избы поспели разом, и зажили наши звери своими домами. Глядит Лиса в ледяное окошечко да над Зайчиком подсмеивается: «Вишь, чернолапотник, какую лачугу сварганил! То ли дело моя: и чиста, и светла, ни дать ни взять хрустальный дворец!»

Лисе зимою всё хорошо было. А как пришла весна по зиму, стала снег сгонять, землю пригревать — тут лисий дворец и растаял, да водою под гору и сбежал! Как Лисе без дому быть? Вот подкараулила она, когда Зайка вышел из своей избы погулять, подснежной травки, заячьей капустки пощипать, прокралась в зайчишкину избу и влезла на полати.

Пришёл Зайчик, толкнулся в дверь — заперта. Подождал маленько и стал опять стучаться.

— Кто там? — закричала Лиса толстым голосом.

— Это я, хозяин, серый Зайчик, пусти меня, Лисонька.

— Убирайся, не пущу, — отвечала Лиса.

Пообождал Зайка, да и говорит:

— Полно, Лисонька, шутить, пусти, мне уж спать хочется.

А Лиса в ответ:

— Постой, косой, вот как я выскочу да выпрыгну, да пойду тебя трясти — только клочья по ветру полетят.

Заплакал Зайчик и пошёл куда глаза глядят. Повстречался ему серый Волк.

— Здорово, Зайка, о чём плачешь, о чём горюешь?

— А как же мне не тужить, не горевать: была у меня изба лубяная, у Лисы ледяная. Лисина изба растаяла, водой ушла, она мою захватила, да и не пускает меня, хозяина!

— А вот постой, — сказал Волк, — мы её выгоним!

— Навряд ли, Волченька, выгоним, она крепко засела!

— Я не я, коли не выгоню Лису, — зарычал Волк.

Вот Зайчик обрадовался и пошёл с Волком гнать Лису. Пришли.

— Эй, Лиса Патрикеевна, выбирайся из чужой избы! — закричал Волк.

А Лиса ему из избы в ответ:

— Постой, вот как слезу с печи, да выскочу, да выпрыгну, да пойду тебя трепать — так только клочья по ветру полетят!

— Ой, ой, какая сердитая! — заворчал Волк, поджал хвост и убежал в лес.

А Зайка остался плакать в поле. Идёт Бык.

— Здорово, Зайка, о чём тужишь, о чём плачешь?

— А как же мне не тужить, как не горевать: была у меня изба лубяная, у Лисы ледяная. Лисина изба растаяла, она мою захватила, да вот и не пускает меня, хозяина, домой!

— А вот постой, — сказал Бык, — мы её выгоним.

— Нет, Быченька, навряд выгнать её, крепко засела, уж её Волк гнал — не выгнал, и тебе, Быку, не выгнать!

— Я не я, коли не выгоню, — замычал Бык.

Зайчик обрадовался и пошёл с Быком выживать Лису. Пришли.

— Эй, Лиса Патрикеевна, ступай вон из чужой избы! — промычал Бык.

А Лиса ему в ответ:

— Постой, вот как слезу я с печи, да пойду тебя, Быка, трепать — так только клочья по ветру полетят!

— Ой, ой, какая сердитая, — замычал Бык, закинул голову и давай улепётывать.

Зайчик сел подле кочки и заплакал. Вот идёт Мишка-Медведь и говорит:

— Здорово, косой, о чём тужишь, о чём плачешь?

— А как же мне не тужить, как не горевать! Была у меня изба лубяная, у Лисы ледяная. Лисья изба растаяла, она мою захватила, да и не пускает меня, хозяина, домой!

— А вот постой, — сказал Медведь, — мы её выгоним!

— Нет, Михайла Потапыч, навряд тебе её выгнать, крепко засела; Волк гнал — не выгнал, Бык гнал — не выгнал, и тебе не выгнать!

— Я не я, — заревел Медведь, — коли не выживу Лису!

Вот Зайчик обрадовался и пошёл, попрыгивая, с Медведем гнать Лису. Пришли.

— Эй, Лиса Патрикеевна, — заревел Мишка, — убирайся вон из чужой избы!

А Лиса ему в ответ:

— Постой, Михайла Потапыч, вот как слезу с печи, да выскочу, да выпрыгну, да пойду тебя, косолапого, трепать — так только клочья по ветру полетят.

— У, у, у! Какая лютая, — заревел Медведь, да и пустился впритруску бежать.

Как быть Зайцу? Стал он Лису упрашивать, а Лиса и ухом не ведёт. Вот заплакал Зайчик и пошёл куда глаза глядят, и повстречал кочета, красного Петуха, с саблей на плече.

— Здорово, Зайка, каково поживаешь, о чём тужишь, о чём плачешь?

— А как же мне не тужить, как не горевать, коли с родного пепелища сгоняют? Была у меня избёнка лубяная, а у Лисицы ледяная; лисья изба растаяла, она мою заняла, да и не пускает меня, хозяина, домой!

— А вот постой, — сказал Петух, — мы её выгоним!

— Вряд ли, Петенька, выгнать, она больно крепко засела! Её Волк гнал — не выгнал; её Бык гнал — не выгнал; Медведь гнал — не выгнал; где уж тебе совладать!

— Попытаемся, — сказал Петушок и пошёл с Зайцем выгонять Лису.

Как пришли они к избушке, то Петух запел:

«Идёт кочет на пятах,

Несёт саблю на плечах,

Хочет Лиску срубить,

Себе шапку сшить:

Выходи, Лиса, пожалей себя!»

Как заслышала Лиса петухову грозу, испугалась, да и говорит:

— Подожди, Петушок, золотой гребешок, шёлковая бородка!

А Петух кричит:

— Кукареку, всю изрублю!

Вот Лиса просит тоненьким масляным голоском:

— Петенька, Петушок, пожалей старые косточки, дай шубёнку накинуть!

А Петух, стоя у дверей, знай себе кричит:

«Идёт кочет на пятах,

Несёт саблю на плечах,

Хочет Лиску срубить,

Себе шапку сшить:

Выходи, Лиса, пожалей себя,

Не то всю изрублю, исколочу тебя!»

Нечего делать, некуда деваться Лисе: приотворила дверь, да и выскочила. А Петух уже стоит, поджидает. Как увидал Лису, так и зарубил её. Мех взял себе на зимнюю шапку, а мясо воронам кинул. Сам же поселился с Зайчиком, и стали они жить да быть, да добро копить.

3. Медведица

В лесу, под колодой, в берлоге, жила-была медведица с медвежатами. Ещё с осени надрала она мху, постелила постель и залегла на зиму. Как пришла весна, поднялась она добывать про семью свою корм. Медвежатам же строго-настрого наказала не ссориться, не реветь, лежать смирно, да про всё, что услышат, сказывать ей.

— Ладно, — отвечали медвежата.

А как мать ушла, так и вцепились друг в друга, и пошла у них потасовка по всей берлоге. Неподалёку оттуда было зайкино логовище. Вот серенький навострил ушки, слушает: «Что бы это такое было, — думает он, — собаки не собаки, волки не волки, а словно где-то телята орут. Дай пойду поразведаю!»

Вот Зайка, прижав ушки к макушке, пошёл тихонько пробираться по лесу, дошёл до берлоги, глянул в неё и покатился со смеху, увидав толстых неуклюжих медвежат, которые потчевали друг друга оплеухами и ревели во всё медвежье горло.

— Эх вы, дурачьё, — сказал Зайка, плюнув, — только званья, что медвежьи детки, а хуже свиных поросят.

Сказал да как прыснет от берлоги! Ему почудилось, сыр-бор трещит, а это медведица домой идёт.

Вот пришла она сытая, весёлая и стала медвежат спрашивать: не ссорились ли они без неё?

— Куда нам ссориться, мы без тебя всё друг дружку лизали да на ушко сказки сказывали. И всё бы хорошо было, да уж больно Заяц нас разобидел: он нас, твоих детёнышей, обозвал свиными детками и плюнул на берлогу нашу.

Обиделась, рассердилась медведица и говорит:

— Вот ужо, косой, постой, я тебе улью щей на ложку, будешь моих деток поросятами обзывать!

У-у-у! — заревела она и пошла на заячье логово. А серый, задрав уши, понёсся что есть духу в самую трущобу. Медведица за ним, он от неё, она за ним. Он со страху шмыгнул сквозь расколотый грозой кряж, она сунулась за ним, да и завязла! Вот она и туда и сюда порывается, а кряж держит, словно капканом охватило!

Как быть? Вот и слышит она, кто-то по лесу едет да песенки напевает. Это, знать, мужичок из соседней деревни. «Дай, — думает, — пожалуюсь ему, попрошу, иной раз сказывают: у человека на милость образца нет».

Вот как увидела она мужика, и стала его ублажать:

— Добрый человек, выпусти ты меня из проклятой лещёдки, а уж я твоей милости век не позабуду и для первоначала бортью поклонюсь, укажу, где пчёлы привились.

Задумался мужичок: бить или не бить медведицу? Убить её хорошо: первым делом, худая трава из поля вон, да и за шкуру целковых пять дадут. Не убить также хорошо: бортями обзаведусь, пчеловодом буду, мёдом да воском торговать стану и в купцы выйду! «Ну, была не была!» — подумал он, схватил топор и ну расклинивать да колоть. Расщепил надвое, выпустил медведицу. А та ему поклон, да и повела борт показывать. Сама же дорогой говорит:

— Я тебе не одну борть укажу, только ты головушки моей не срами, никому не сказывай, что я, старая медведица, из-за такой дряни, из-за серого зайчишки, чуть было головы не сложила!

Наш мужик на радостях всё обещал, слазил на дерево, мёду нарезал и поехал домой.

Медведицу той порой взяло раздумье: что если мужичок на беду проговорится? Ведь позору не оберёшься, пойдут толки да пересуды. Вот и пошла она за мужиком следом, пришла в деревню, схоронилась за тын и стала слушать. А на дворе у мужика радость, пир горой: ребята хлеб с мёдом едят да отца выспрашивают: «Откуда, тятя, медку добыл?» И жена пристала: «Скажи да скажи, кто борть указал?» Мужичок на радостях всё семье рассказал. Вот и стали они Зайца величать, а над медведицей издеваться.

«Ладно же, свет мой мужичок, — думает медведица, — смешки твои слезами отольются!»

С той поры стала она мужика подстерегать. Вот поехал он раз в поле хлеб сеять. Глядь, а медведица на дороге, ощетинясь, сидит, его поджидает.

— Здорово, медведица! — крикнул он ей.

А та, став на дыбы, реветь:

— Так-то ты своё слово держишь? Добро бы наш брат зверь, а то, говорят, и человек, а лукавишь! Уговаривался, небось, молчать, а как стали дети допытываться, так всё и рассказал? Теперь уж не прогневайся, я тебя за это съем!

Мужик оробел и ну отпрашиваться, ну отмаливаться. А она и слышать не хочет, рычит своё: «Съем!» да и только!

Стала медведица готовиться мужика есть, стала когти точить. Вдруг откуда ни возьмись — стая собак: «Тяф, тяф, тяф!» А за ними охотники: «Паф, паф, паф!»

Тут пришёл конец нашей медведице, и, не доточив когтей, повалилась она мёртвая. Мужичок с перепугу долго хворал и с той поры зарекся щадить лихого зверя да не держать слова. И деткам и внукам говорил:

«Со зверем, не сняв с него шкуры, не мирись. А сам, не дав слова, крепись, а дав слово — держись!»

4. Афоня-дурачок

Жили-были три брата: двое умных, Кирила да Гаврила, а третий — дурачок Афоня. Жили они дружно, и хоть старшие братья меньшого журили, а бить не били: ведь в дураке и Бог не волен, ума к коже не пришьёшь. Ты стели ему вдоль, а он мерит поперёк. Что ни скажет, что ни сделает — всё не по-людски, а по-своему, по-дурацкому разуму!

Вот сидит он раз на завалинке да на своей роже мух бьёт (известно, что на дурака и муха падка). Идёт соседка, ищет ребёнка и говорит:

— Ох, охонюшки, не видал ли ты, Афонюшка, моего Васьки?

— Видел, — говорит дурак.

— Ах ты мой такой-сякой разумный, где же и когда ты его видел?

— А как невестка его била, — говорит дурак, — тогда видел!

— Твоя невестка моего Васютку била! Да за что же это она на него, злодейка, взъелась?

— А вот за что, говорит: по чужим огородам не ходи! Да каково больно била-то, — прибавил дурак, — аж жалко стало.

— А ты чего смотрел, не отнял? — приставала соседка.

— Некогда было, невестка за верёвкой в клеть посылала.

— А на что ей понадобилась верёвка?

— Ваську вязать.

— Ах, батюшки святы!

Тут дурак испугался, что проговорился, и начал бабу просить, чтобы она никому не сказывала, как невестка Ваську била, да на верёвку посадила и отвязывать запретила.