Kitabı oxu: «Сёстры Михайловы, или Как мы выживали при анкапе»
Пролог. Дорогая земляника
США, штат Вирджиния. Февраль 1975 года
Генерал Гордон Киркпатрик положил папку на садовый столик, однако Нельсон Грюн успел поставить на неё блюдо с земляникой прежде, чем гость расстегнул замок.
— Попробуйте, Гордон. Сливки вам подадут отдельно.
День выдался неожиданно тёплым для конца февраля. На защищённой от ветра террасе было свежо; ниже, за каменной балюстрадой, солнечный газон спускался к бассейну. Бассейн был выложен красным туфом, привезённым из Турции; там работал человек с длинным сачком. Генерал видел, как он время от времени вынимал из воды прошлогодние листья и осторожно стряхивал их в тележку.
На столике лежало письмо с золотым тиснением: «United States Gems and World's Diamonds». Грюн перевернул лист, чтобы на него не попала капля сливок, и придвинул к себе чашку.
— Вы полагаете, ощущение может быть ошибочным? — спросил он.
Киркпатрик посмотрел на блюдо, потом на хозяина.
— Постоянно. В нашей работе особенно.
— Тогда вам следует уточнить, что именно вы называете ощущением. Если вам холодно, вы можете ошибиться относительно температуры воздуха, собственного здоровья или качества отопления. Но вы ведь действительно чувствуете холод. Заблуждение начинается, когда вы принимаетесь объяснять, отчего мёрзнете.
— И решаю заменить отопительный котёл…
— Или управляющего. Второе обходится дешевле, поэтому его обыкновенно пробуют первым.
Нельсон Грюн прищурился; глаза его, маленькие, словно капельки воды, были спрятаны под седыми бровями; на заседаниях совета директоров его корпорации «Юнайтед Стейтс джемз энд уорлд'з дайамондс» секретари и стенографистки никак не могли понять — смотрит старик или спит с открытыми глазами?
— Вот, например, эти ягоды, — Киркпатрик выбрал ложечкой самую крупную. — Мне кажется, они пахнут травами Техаса.
Грюн отхлебнул глоток жасминного чая. Чашку он держал обеими руками, хотя в остальном его движения никак не выдавали старости.
— Прекрасно. Вы вспомнили Техас. Я против этого ничего не имею.
— Значит, моё ощущение верно?
— Только пока вы вспоминаете. Но если вы начнёте утверждать, что земляника выросла в Техасе, получится суждение. И суждение будет неверным: во-первых, даже в Техасе до основного сбора ещё рано; во-вторых, мой поставщик находится довольно далеко от ваших воспоминаний.
Киркпатрик проглотил ягоду. Он ещё не произнёс ни слова о деле, с которым пришёл к старику, а уже нуждался в том, чтобы несколько поправить впечатление о своих умственных способностях.
— Во всяком случае, здесь у вас замечательно думается. Простор, свежий воздух… В моём кабинете совершенно другое дело.
— Вам не нравится ваш кабинет?
— Третий этаж, кольцо «Си», да ещё северная сторона... Самая середина здания… Смотрю в окно — передо мной окна соседнего корпуса. Выхожу, пересекаю коридор, захожу к коллеге на противоположной стороне — у него опять окна в окна… Я иногда по дороге на работу стараюсь запомнить небо, чтобы к обеду не забыть, как оно выглядит.
— Вы занимаетесь оперативным планированием, Гордон. Вам полагается находить положительные стороны в любых обстоятельствах.
— Даже сидя у северной стены?
— Даже там... Представьте, что в Пентагон врезался самолёт-камикадзе. Или ракета… Внешний корпус здания примет удар, самолёт разрушится, а вы останетесь в своём среднем кольце, целый и невредимый, и сможете продолжить работу.
Киркпатрик усмехнулся.
— Самолёт-камикадзе, долетевший до Пентагона, — это уж совершенно невероятно, Нельсон… Я скорее поверю в нашествие каких-нибудь гигантских инопланетных жуков.
— Когда-то налёт на Перл-Харбор тоже считали невероятным, — невозмутимо ответил Грюн. — А от жуков вам было бы ещё проще защититься.
— Каким же образом?
— Запаситесь монтировкой, Гордон, и просто держите её в рабочем кабинете. Если жуки полезут, легко отобьётесь ей даже от самых крупных…
Киркпатрик рассмеялся; старик тоже засмеялся, прикрыв ладонью чашку. Человек у бассейна поднял голову, посмотрел на террасу и снова опустил сачок в воду.
Отсмеявшись, генерал взял ещё ягод.
— Так откуда всё-таки эта земляника?
— Из Африки. И с каждой поставкой она обходится мне дороже.
— Перевозка?
— Перевозка, хранение, посредники… Раньше я договаривался с одним человеком в Анголе — он отвечал за ягоды, упаковку и доставку на аэродром. Теперь я вынужден гонять самолёт в Заир, а это плохо, потому что земляника там дороже на сорок семь центов и лететь на сто двадцать миль дальше; это лишнее горючее, а оно стоит денег… У моего представителя там отдельно берут за автомобиль, отдельно за въезд и отдельно за право выгрузить корзины. В прошлый раз мой самолёт простоял шесть часов. Всё это время лётчики получали жалованье.
Генерал отложил ложечку.
— В конце концов, речь идёт о нескольких корзинах.
— Именно. Я покупаю несколько корзин, а люди ведут себя так, словно доставляют их королеве Англии. Причём королеву они, вероятно, постеснялись бы обсчитывать.
Грюн выбрал ягоду, рассмотрел её и съел без сливок.
Киркпатрик потянул папку из-под блюда. Хозяин придержал край тарелки, помогая ему, и генерал воспользовался этим маленьким сотрудничеством, чтобы перейти к главному.
— Нельсон, мне нужна ваша помощь в отношениях с Управлением…
— Насколько я понимаю, у вас есть собственные отношения.
— Не совсем так, Нельсон. Есть порядок взаимодействия. Я направляю запрос, он проходит согласования, потом мне присылают ответ на тот запрос, который получился после согласований. Иногда к этому времени сам объект запроса уже перестаёт существовать.
— И вы хотите изменить этот порядок?
— Я хочу поговорить с людьми, которые принимают решения. До того, как решение превратится в бумагу…
Грюн поставил чашку на блюдце.
— Что вы предлагаете?
— Совместную работу по Анголе. Наше планирование и их возможности на месте. Нам нужны сведения, на которые можно опереться.
— Вы обсуждали это в Государственном департаменте?
— Дипломатов следует подключить позднее.
— Почему?
— Потому что иначе о наших намерениях узнает слишком много людей.
— Они тоже американцы, Гордон.
— Разумеется… Но у каждого из них много иностранных знакомых.
Грюн задумчиво провёл пальцем по ручке чашки.
— Я хотел бы, чтобы в обсуждении с самого начала участвовал один человек из Государственного департамента. Он знает мои африканские дела.
— Этого как раз и хотелось бы избежать.
— Моих африканских дел?..
— Лишних участников.
— Он будет полезен. Я могу говорить с ним прямо, и он понимает, какие обязательства готов на себя взять. Мне бы хотелось, чтобы и вы могли пользоваться этим преимуществом.
Киркпатрик посмотрел на перевёрнутое письмо. Под золотым названием компании едва заметно проступали строки машинописного текста. Генерал понял, что приглашение дипломата уже стало частью цены, хотя старик по-прежнему обсуждал только удобство будущей беседы.
— Хорошо. Но круг должен оставаться узким.
— Согласен. Очень полезное правило…
— И мне необходимо, чтобы в Управлении отнеслись к вопросу серьёзно.
— Я изложу ваши соображения.
— Этого будет достаточно?
— Это зависит от соображений…
Киркпатрик раскрыл папку, однако Грюн не протянул руки к бумагам. Генерал перелистнул несколько страниц и снова закрыл её.
— У них, кажется, кто-то появился в Москве, — сказал он задумчиво.
Старик подождал.
— Почему вы так думаете?
— В последнее время их сведения стали точнее. Причём в вопросах, по которым русские обычно ничего не сообщают заранее.
— Вас беспокоит такая расторопность разведки?
— Меня беспокоит, что мы не умеем ею пользоваться… Ведомство, получившее хороший источник, начинает беречь его прежде всего от соседнего ведомства.
— И вы уверены, что источник находится в Москве?
— Предполагаю, Нельсон. Как видите, я помню вашу поправку.
Грюн улыбнулся и наконец посмотрел на папку.
— Продолжайте.
— Даже если мы будем знать всё, что решают в Москве, этого недостаточно. Мне нужны люди в самой Анголе. Кто действительно контролирует дорогу, по которой мы собираемся везти груз? Кто может блокировать аэродром? У кого солдаты получают деньги, а у кого только обещания? В докладе написано, что мост существует. Меня интересует, можно ли по нему проехать.
— Вы собираетесь воевать за мост?
— Я собираюсь понимать, что там происходит. Португальцы не удержатся там, это уже ясно; я удивлюсь, если к Рождеству Ангола ещё останется в их юрисдикции... Там сейчас несколько сил, каждая из которых считает страну своей. Если мы будем узнавать о переменах из газет, нам останется только объяснять, почему всё произошло без нашего участия.
— А Управление, по вашему мнению, знает больше?
— У него есть возможность знать. Нам нужны надёжные сообщения с мест, а им пригодится наша оценка военных возможностей. Мы можем помочь друг другу.
— Тогда вам следовало бы быстро договориться.
Генерал выдержал паузу.
— Поэтому я здесь.
Грюн откинулся в кресле. Солнечная полоса уже добралась до его туфель.
— У меня есть собственные люди в Африке, — сказал он. — Они умеют считать, но не все умеют составлять доклады.
— Хорошо, если они умеют отличать стоящий грузовик от сгоревшего.
— Они умеют отличать оплаченный от неоплаченного. Это более редкая квалификация.
Киркпатрик улыбнулся, однако старик оставался серьёзен.
— Кстати, кто будет оплачивать новую работу, Гордон? Самолёт, который простоит на аэродроме лишние шесть часов, всё равно потребует денег…
— Я не прошу вас финансировать операцию.
— Вы просите меня заняться ею. Для начала мне придётся отвлечь людей от других занятий.
— Ваши расходы будут учтены.
Генерал посмотрел на садовника. Тот подвёз тележку к дальнему краю бассейна и теперь выбирал что-то из сачка руками.
— Мы готовим несколько программ снабжения, — сказал Киркпатрик. — Они предусматривают длительные контракты. Транспорт, складские услуги, поставки для наших объектов… У вашей компании есть соответствующие возможности.
— У нас есть название, которое не всегда помещается на бланке. Наши возможности зависят от условий заказа.
— Заказы у вас будут, Нельсон. Я могу это обещать.
Грюн наклонился вперёд и поправил блюдо с земляникой, стоявшее слишком близко к краю.
— Поговорите с моим управляющим о ваших программах… Он подготовит сведения о наших возможностях. А я постараюсь устроить вам нужную встречу. С участием моего знакомого из Государственного департамента, как мы договорились…
Киркпатрик убрал папку под кресло. Он считал разговор удачным: вместо многих недель ведомственной переписки предстояла беседа, где можно будет получить ответ сразу. Участие дипломата представлялось терпимой платой… особенно если старик собирался привести человека, который действительно знал Африку.
Генерал снова взял ложечку, помедлил и посмотрел на хозяина с неожиданным недоумением.
— Послушайте, Нельсон, а не проще ли посылать самолёт в Колумбию? Там тоже выращивают землянику… Это же гораздо ближе.
Грюн рассмеялся:
— Я вижу, Гордон, простор и свежий воздух в самом деле улучшили ваши способности к планированию…
Buen Doctor
Экваториальная Гвинея, остров Масиас-Нгема-Бийого. Октябрь 1975 года
— Вы не устали? — осведомился зоолог.
Клавдия Бекетова переступила через корень, дождалась, пока её спутник сделает то же самое, и только тогда ответила:
— Устала. Поднимите свой край.
Орфей Актеонович послушно приподнял ручку, клетка накренилась, и внутри что-то недовольно заскреблось.
— Осторожнее, — заметил он. — Ей и так досталось.
— Ей... — со вздохом повторила Клава и перехватила свою ручку двумя руками.
До полянки оставалось немного, но именно на этом участке тропа, до сих пор позволявшая идти рядом, решила обогнуть несколько деревьев по очереди. Приходилось разворачиваться боком, пропускать клетку вперёд и протискиваться следом. Мокрая ветка ударила Клаву по щеке; она отвела её плечом и задержала, пока зоолог проходил. Тот поблагодарил и тут же попросил не раскачивать.
Под мышкой у Клавы тёр ремень медицинской сумки, кобура с пистолетом Макарова упиралась в бедро, промокшая от пота рубашка липла к спине. Когда они останавливались перевести дух, пот начинал течь по лбу и щипал глаза. У Орфея Актеоновича за спиной висел АКСУ; тяжёлый автомат то цеплялся ремнём за ветки, то съезжал набок, и тогда зоолог сердито вздёргивал плечо, стараясь его поправить.
— Дерьмо всё это на себе таскать... — проворчал он, в очередной раз высвобождая ремень.
Очки Орфей Актеонович закрепил, заправив дужки под платок, повязанный на голове, и теперь смотрел сквозь стёкла, покрытые мелкими каплями; время от времени он тёр их о плечо, почти ничего этим не достигая.
— На Фернандо-По, — сказал он, — замечательно сохраняется влажность.
— Особенно в ботинках...
— Я имею в виду микроклимат. Для приматов это очень существенно.
Клава почувствовала, как железная ручка медленно выскальзывает из пальцев.
— Давайте поставим вашего примата.
Они опустили клетку на землю. Зоолог сразу присел, поправляя свесившийся край брезента, а Клава разогнула пальцы и посмотрела на белые полосы поперёк ладони. Несколько секунд они медленно наливались кровью.
Из-под укрытия выглянуло узкое сероватое лицо. Обезьяна была невелика, примерно с худую кошку, и тащить её одну не составило бы труда; основную тяжесть представляло сооружение, заказанное Орфеем Актеоновичем по собственным указаниям. Клава уже успела оценить толщину прутьев и надёжность сварных швов. Особенно хорошо они ощущались на последнем подъёме.
Животное повернуло голову. По обе стороны черепа стояли большие круглые уши, почти лишённые шерсти, с тёмными прожилками под желтоватой кожей. Одно дрогнуло и сложилось краем вперёд, совсем как у крысы, которую Клава однажды застала в перевязочной за поеданием хозяйственного мыла.
— Крысоухая мартышка, — с удовольствием произнёс зоолог, словно представлял их друг другу впервые. — Посмотрите, как реагирует на звук.
Клава посмотрела на его ободранную скулу.
— А вы как реагируете на воду?
— Пока не хочу.
— Всё равно попейте. И дайте мне.
Он отстегнул флягу. Клава выждала, пока он сделает несколько глотков, выпила сама и снова взялась за ручку. Обезьяна, наблюдавшая за ними из полумрака, бесшумно отступила к задней стенке.
Полянка открылась за широкими листьями; её легко было бы не заметить, если не знаешь дороги. Здесь они оставили часть имущества перед последним выходом. Между деревьями стоял лабаз на коротких стойках; сверху всё было накрыто полотнищем. По ножкам уже тянулись муравьиные дорожки. Под навесом лежали палатка, свёрнутые одеяла, мешок с продуктами и деревянный ящик. Автомобильная колея, заросшая посередине высокой травой, уходила с другого края полянки в лес.
Клетку поставили в тени. Орфей Актеонович принялся осматривать её обитательницу, а Клава села на ящик и расстегнула ворот. До вечера можно было успеть обсохнуть, поесть и привести в порядок его скулу. Потом, если зоолог прекратит сообщать мартышке свои впечатления, останется время почитать.
Под полотнищем сохранился сухой угол. Клава достала оттуда сумку с радиостанцией и роман Валентина Пикуля; страницы уже покоробились от влажности. Книгу она положила на колени, радио устроила на ящике рядом. Прежде чем включить питание, посмотрела на часы.
— Пять минут, — сказала она. — Орфей Актеонович, отойдите пока от клетки. Вы ей заслоняете весь воздух.
— Здесь вполне достаточная вентиляция...
— Тогда отойдите от меня. У меня недостаточная.
Он отошёл и сел на корточки с другой стороны.
Связь установилась не сразу. В наушнике трещало, откуда-то далеко пробивался чужой голос, затем дежурный услышал её и попросил повторить, все ли на месте. Клава сообщила, что оба человека и животное находятся на точке, пострадавших нет, к погрузке будут готовы к вечеру.
— Вывоз перенесён, — ответил дежурный. — Эмилио уже выдвинулся. Будет у вас через час. Пихта-108, как поняли?..
Клава прижала наушник плотнее.
— Через сколько?
— Через час. Может быть, раньше...
— Ковёр-19, я же просила: вывозить нас только ночью!
Орфей Актеонович поднял голову.
— Есть распоряжение начальника группы. Машину вечером передают катерникам. Забрать вас сейчас и сразу вернуть.
— У нас до темноты ещё полдня! И по дороге шляется гвардия! В прошлый раз там трое суток стоял пост!..
— Распоряжение начальника группы, — повторил дежурный. — Есть информация, что сейчас проезд свободен.
Клава посмотрела на светлую прореху между деревьями, где начиналась колея. Кто-то принёс начальнику эту хорошую новость, начальник распорядился машиной, а проверять, насколько свободен проезд, предстояло ей.
— Передайте: против дневного вывоза возражаю. По дороге могут быть вооружённые люди, не только гвардейцы. Мы остаёмся здесь до вечера, Эмилио пусть ждёт с нами.
Дежурный попросил подождать. Клава успела отогнать муравья с книги и вытереть лицо, прежде чем его голос вернулся.
— Пихта-108, приказ прежний: возвращаться немедленно по прибытии транспорта. Вечернего выезда не будет.
— Возражение записали?
— Записал. Приём.
— Поняла, Ковёр-19. Конец связи.
Клава выключила станцию и несколько секунд держала ладонь на её тёплом корпусе.
— Так ведь это хорошо, — осторожно заметил зоолог. — До вечера доставим. Ей будет легче.
— Если доставим...
— У нас есть разрешение.
Он похлопал по нагрудному карману. Там, в непромокаемом чехле, лежала бумага, ради которой он провёл в Малабо больше времени, чем в лесу. Клава видела её: большая печать, длинный перечень должностей главы государства, разрешение отловить и вывезти один экземпляр. Название острова занимало почти всю строку. Фернандо-По канул в лету, зато под новым названием всё оставалось на прежних местах, включая людей, способных отнять у человека последнюю рубашку вместе с разрешением носить её.
— Если остановят, — сказала Клава, — сначала говорю я. Вы бумагу приготовьте, но вперёд не лезьте.
Она убрала книгу, расстегнула сумку и подозвала Орфея Актеоновича обработать скулу.
Эмилио приехал раньше, чем они закончили собираться. За деревьями затарахтел мотор, несколько раз взревел на подъёме, и на полянку вполз опрятный зелёный вездеходик ТПК. Он раздвигал траву тупым носом; в глубокой колее над ней временами оставались видны только чёрная голова водителя и сложенная рамка ветрового стекла.
Клава встретила машину у лабаза.
— Ты почему днём?
— Приказали, донья Клаудия. Я сказал, что вы бы не захотели.
— Ну?..
Эмилио развёл руками и заглушил мотор. На нём была выцветшая рубашка с двумя нагрудными карманами, рукава он закатал до локтей. На левом запястье темнела широкая полоска от ремешка часов; сами часы он, как обычно, оставил дома. Время Эмилио предпочитал узнавать у других, всё остальное хозяйство при нём сохранялось значительно лучше.
— По дороге чисто? — спросила Клава.
— Когда ехал сюда, никого не было.
Он вышел, поднял связку одеял, отнёс к машине и вернулся за клеткой. Орфей Актеонович как раз откинул брезент, проверяя, не осталась ли внутри жестяная миска. Эмилио остановился, не протянув рук.
Мартышка сидела к нему боком. Ухо медленно повернулось на звук его шагов.
— Эту? — спросил он.
— Эту, — ответила Клава. — Помоги поставить.
Он посмотрел на зоолога, потом на Клаву.
— Пусть лучше выпустит её, — вдруг тихо сказал Эмилио и сглотнул.
— У нас разрешение президента, — ответил Орфей Актеонович по-русски и, подумав, добавил несколько испанских слов. Получилось достаточно понятно: президент разрешил.
Эмилио ещё немного постоял, затем осторожно взялся за нижнюю перекладину. Клава помогла ему поднять клетку. Её установили за водительским местом между двумя боковыми сиденьями, подложили свёрнутый брезент и стянули верёвками с обеих сторон. Зоолог снял со спины АКСУ, пристроил его вдоль правого сиденья и уселся так, чтобы видеть дверцу. Палатку и одеяла закрепили на оставшемся настиле; медицинское имущество Клава положила у себя под ногами, а радиостанцию пристроила так, чтобы до неё можно было дотянуться, не разгружая машину.
Эмилио проверил крепления, поправил лежавший вдоль борта карабин и снова посмотрел на обезьяну.
— Накройте, — попросил он.
Орфей Актеонович оставил приподнятым один угол.
До просёлка добрались без приключений. Транспортёр переваливался через корни, скользил в колее, выбирался из неё с неожиданным проворством и снова ложился боком. Эмилио вёл осторожно, оглядываясь перед каждым особенно глубоким провалом. Зоолог держал ладонь на верхней перекладине клетки и вскоре перестал сопровождать каждый толчок замечанием.
У выезда росло дерево с толстой белой царапиной поперёк ствола. Клава запомнила его ещё по дороге сюда. Теперь Эмилио остановился перед ним, прислушался и только потом повернул на дорогу.
Патруль оказался за следующим поворотом.
Поперёк просёлка стоял джип с поднятым капотом. У его переднего колеса сидел на корточках человек и возился с чем-то под двигателем. Ещё трое держались на дороге; один поднял руку, затем оружие. Эмилио затормозил.
Справа, у канавы, лежали четверо. Первой Клава увидела голую пятку, испачканную красной глиной, потом ладонь с растопыренными пальцами. Ладонь шевельнулась, пытаясь отогнать муху от щеки. На спине женщины в пёстрой юбке медленно поднималась и опускалась ткань. За ними стоял гвардеец и водил стволом из стороны в сторону, словно проверял, все ли ещё здесь.
Клава положила ладонь на борт, собираясь встать, но Эмилио коротко коснулся её колена, и она осталась сидеть.
Старший подошёл к машине. Клава узнала его по выцветшей фуражке с непомерно новым ремешком; прежде он дважды проверял у неё документы на въезде в город. Он тоже её узнал, скользнул взглядом по полувоенному комбинезону и помахал пальцами, требуя бумагу.
Она подала удостоверение. Он раскрыл его, посмотрел фотографию и вернул.
— Куда?
— В Малабо. В нашу группу.
— Что везёте?
— Снаряжение. Животное для зоопарка.
Гвардеец у канавы что-то крикнул. Старший обернулся, ответил и принялся отодвигать в сторону конец валявшейся поперёк дороги ветки. Клава уже почувствовала, как Эмилио положил ногу на педаль.
Тогда второй гвардеец нагнулся к клетке.
— Не надо, — сказал зоолог.
Тот не понял или не захотел понять. Он потянул брезент за угол, ткань съехала на пол, и мартышка, до сих пор сидевшая неподвижно, резко повернула голову.
Гвардеец отшатнулся. Клава увидела его рот, открывшийся прежде, чем из него вырвался крик. Он вскинул оружие, ткнул стволом в клетку и закричал снова; старший бросил ветку и в два шага вернулся к машине.
Теперь говорили все разом. Один требовал немедленно открыть дверцу, другой велел зоологу убрать руки. Эмилио сидел прямо, глядя перед собой, а на виске у него быстро билась жилка.
— Что он говорит? — спросил Орфей Актеонович.
Клава подняла пустую ладонь к ближайшему стволу.
— Не направляйте на нас оружие. Животное вывозится по разрешению.
— Выпустить! — Старший ткнул пальцем в замок. — Здесь выпустить! Вы хотеть, чтобы боги леса за всеми нами приходить?
Зоолог уже вытаскивал из кармана чехол. Он достал лист, развернул его и затряс перед лицом старшего:
— Разрешение, видите? Раз-ре-ше-ни-е! Я сотрудник зоопарка, и эта обезьяна едет в Малабо!
Всё это он произнёс по-русски, повышая голос на каждом слоге. Гвардеец следил за колеблющейся печатью, затем поймал край бумаги и потянул к себе. Орфей Актеонович нехотя разжал пальцы.
Старший увидел подпись, замолчал и осторожно расправил лист обеими ладонями.
Читал он медленно, возвращаясь глазами к началу. Гвардеец с автоматом заглядывал через плечо, тыкал пальцем в строчки и требовал ответа. Теперь им надо было решить, кто отвечает за выпущенную обезьяну, если президент распорядился её вывезти. Клава не стала ждать, пока они договорятся.
Она положила руку на плечо Эмилио и наклонилась к нему:
— Поехали.
Он не повернул головы. Мотор, всё это время тихо тарахтевший под ногами, надсадно взревел. Транспортёр дёрнулся, ударил Клаву бортом под колено и пошёл вперёд; старший отскочил, всё ещё держа в обеих руках разрешение.
— Бумага!.. — крикнул зоолог.
Клава схватила его за рукав и втащила обратно на сиденье.
Кто-то ударил прикладом по заднему борту. Эмилио направил машину в просвет между джипом и канавой, и несколько секунд Клава видела совсем рядом пальцы человека, лежавшего в глине. Тот прижал их к себе, пропуская колесо. Потом джип остался позади, над головами хлестнули ветки.
Сзади закричали. Завизжал стартёр, оборвался, завизжал снова, а затем хлопнул первый выстрел.
Эмилио пригнулся. На дороге перед машиной взбрызнула пыль; Орфей Актеонович сноровисто нырнул ниже борта и подтянул автомат поближе, прижав его к правому бедру. Клава успела заметить это движение, прежде чем сама легла грудью на борт. Транспортёр попал передним колесом в промоину, их качнуло вправо, одна из верёвок сползла с перекладины. Клетка поднялась углом и с грохотом опустилась на настил.
Зоолог придержал АКСУ коленом и левой рукой схватился за решётку.
Он вскрикнул почти одновременно с Эмилио. Клава успела увидеть, как водитель резко повёл левым плечом, словно пытался стряхнуть с него что-то горячее. Машина вильнула. Он удержал руль правой рукой и выправил её; на выцветшей рубашке над рукавом быстро проступило тёмное пятно.
— Вперёд! — приказала Клава. — До поворота!
Дорога наконец ушла под деревья. Ещё несколько пуль срубили листья, но они уже выбрались из прямой видимости гвардейцев. Эмилио переключился, втиснул транспортёр между двумя глубокими колеями и повёл его по травяной середине, не оглядываясь.
Зоолог сидел, зажав левую кисть под мышкой. Под его локтем лежала клетка, перекосившаяся, но удержанная второй верёвкой. Мартышка приникла к прутьям; её рот был слегка приоткрыт.
Клава опустилась на сиденье и взялась за левое плечо Эмилио. Он шумно втянул воздух.
— Руку чувствуешь?
— Чувствую.
— Хорошо. Ещё немного проедем... Потом остановишься.
Она вытащила из сумки перевязочный пакет и прижала ткань к ране. Эмилио хотел что-то сказать, но только качнул головой. Клава увидела кровь на пальцах зоолога.
— Вас тоже?
— Укусила.
Эмилио всё-таки обернулся.
— Покажите, — потребовала Клава.
Орфей Актеонович с трудом отнял руку от рубашки. На ребре кисти виднелись рваные проколы; кровь стекала к мизинцу и капала с ногтя.
— Держите вот это. Прижмите. Не лезьте больше к ней.
Зоолог взял салфетку. Эмилио что-то произнёс, но за треском мотора Клава не разобрала.
— Что?
Он не ответил и прибавил газу.
Проехали ещё немного, свернули с дороги на старый въезд и остановились под нависшими ветвями. Здесь когда-то стояла постройка: из зелени торчали два обломка стены, на одном сохранилась полоска синей штукатурки. Эмилио заглушил двигатель, и Клава сразу услышала, как громко дышит зоолог.
Она прислушалась к дороге. Мотора сзади не было.
— Сейчас перевяжу... Орфей, руку держите.
Клава выбралась наружу, поставила медицинскую сумку на капот и открыла её. Зоолог вылез следом и встал у правого борта, прижимая укушенную кисть к груди. Автомат остался в кузове, у его сиденья.
Клава подняла голову: Эмилио стоял с другой стороны машины. Карабин он держал в правой руке за шейку приклада, прижав локоть к боку; левая рука висела, с пальцев падали редкие тёмные капли.
— Доктóра, отойдите.
Он смотрел на зоолога.
Клава вынула из кобуры ПМ прежде, чем ствол карабина поднялся над бортом.
— Положи.
Эмилио перевёл взгляд на неё. Клава шагнула так, чтобы оказаться между ним и зоологом; теперь он смотрел на пистолет.
— Он укушен, — сказал Эмилио.
— Я вижу. Положи оружие.
— Надо сейчас. Потом вы не сможете...
Клава знала его достаточно давно, чтобы понять: он не угрожает и не пытается выторговать согласие. Он объяснял ей, почему работу необходимо сделать немедленно. Таким же голосом он когда-то сказал, что ночью смоет мостик, если сейчас не убрать из-под него застрявший ствол.
— Ты ранен. Он ранен. Мне надо вас перевязать.
— Вы не понимаете, доктóра! Таких нельзя оставлять!..
Краем глаза Клава заметила, как Орфей Актеонович напрягся. Он чуть согнул ноги и мягко подался к кузову, где лежал его автомат; здоровая правая рука уже освободилась.
— Орфей Актеонович, не надо, — сказала Клава, не сводя глаз с Эмилио.
Зоолог замер, но к борту оставался вплотную.
Эмилио сглотнул. На лбу у него выступили крупные капли пота, нижняя губа посерела. Карабин начал медленно опускаться, потом снова остановился.
— Донья Клаудия, я видел...
— Расскажешь. Положи на землю. Рукоять отпусти.
Несколько секунд он стоял неподвижно. Потом согнулся, поморщился от боли и положил карабин у колеса. Клава велела отойти к обломку стены и сесть. Когда он послушался, она подняла оружие, убрала его в машину под свёрнутую палатку и только тогда спрятала пистолет.
Орфей Актеонович выждал, пока она отойдёт от борта.
— Пойду посмотрю, что они там делают.
Он вытащил из кузова АКСУ, отошёл к краю укрытия и опустился на одно колено лицом к дороге. Автомат уложил цевьём на поваленный ствол, приклад придвинул к плечу; укушенную кисть держал у груди. Отсюда просматривался въезд, по которому они только что свернули.
«Какие подготовленные зоологи нынче», — с иронией подумала Клава.
Он больше не поправлял очки и не интересовался, удобно ли сидит мартышка. Клава оставила его наблюдать: дорога была близко, двигатель джипа мог завестись с десятой попытки. Сама она вернулась к Эмилио.
У Эмилио пуля прошла через мягкие ткани плеча. Клава разрезала рукав, наложила повязку и закрепила руку. Он сидел, отвернув лицо к стене, и ни разу не попросил её быть осторожнее. Когда она велела посмотреть на неё, посмотрел; зрачки были обычные, испуг уже уступал место слабости.
— Крови потерял достаточно. За руль сядешь потом, когда разрешат.
— Он не должен ехать с нами!..
— Ещё как должен. И ты тоже.
Зоолога она позвала, закончив с Эмилио. Он ещё раз оглядел дорогу, поднялся с колена и вернулся к машине, держа автомат в здоровой руке. Клава промыла повреждённую кисть, обработала края ран и наложила повязку. Вблизи укус оказался глубже, чем показалось в машине. Орфей Актеонович терпел, втягивая воздух сквозь зубы; теперь он снова смотрел на клетку.
— Её надо поправить.
— Сначала вас.
— Клетка наклонена. Ей некуда сесть.
Клава затянула последний конец бинта и сама выровняла клетку. Мартышка следила за её пальцами, отступая ровно настолько, насколько требовалось, чтобы оставаться в тени. Клава протянула освободившуюся верёвку иначе, проверила, не достанет ли животное до узла, и накрыла решётку.
Эмилио всё это время смотрел на зоолога.
— Он будет болеть, — сказал он.
— Потому и везём к врачу.
— Вы думаете про другую болезнь.
Она сунула использованные салфетки в пустую обёртку.
— На месте поговорим. Сейчас в машину.
Эмилио помогла сесть слева. Зоолог остался справа, положив перевязанную руку на колено и пристроив рядом автомат. Клава заняла водительское место, придвинула к себе медицинскую сумку и вытерла руль обрывком разрезанного рукава. Между спицами блестела кровь. На земле у колеса остались две маленькие лужицы, и, прежде чем тронуться, она почему-то посмотрела, не слились ли они.
К воротам военной миссии они подъехали, когда на дороге начали удлиняться тени. Из караулки вышел дежурный, увидел за рулём Клаву и принялся отодвигать створку ещё до того, как она остановилась.
Эмилио отвели в перевязочную. Орфей Актеонович сначала пытался объяснить, куда поставить клетку, затем сел на ступеньку и попросил воды. Только здесь у него начали дрожать ноги. Клава забрала у него флягу, потому что он дважды промахнулся мимо рта.
Врач осмотрел обоих. Эмилио оставили; зоологу заново обработали кисть и начали курс антирабических прививок. Когда ему сказали, что продолжать придётся и после возвращения, он кивнул с такой готовностью, что врач попросил повторить, что именно тот понял.
— В Свердловске продолжу, — ответил Орфей Актеонович. — Скажите только, какие документы нужны.
Врач ещё раз посмотрел на него и продолжил заполнять выписку.
Клетку отнесли под отдельный навес, и зоолог, несмотря на возражения, устроился поблизости. К вечеру он уже объяснял дежурному, чем её обитательницу можно кормить, а чем нельзя ни при каких обстоятельствах. Дежурный записывал в блокнот, оставшийся после радиосеанса открытым на том же месте.
Клаву вызвал начальник группы.
Майор сидел за столом с папкой донесений. При её появлении он поднялся, усадил её напротив и спросил, не нужна ли ей самой помощь.
— Не нужна. Эмилио нужна сменная рубашка.
Майор записал что-то на краю листа.
— Разберёмся... Вы правильно сделали, что ушли от вооружённой банды. Последствий могло быть значительно больше.
— Это была национальная гвардия.
Он посмотрел на неё.
— Вы уверены?
— Старший раньше проверял у меня документы. Дважды.
Майор положил ручку.
— В любом случае вы обеспечили возвращение группы. Это главное. Остальное изложите письменно.
— С распоряжением о дневном вывозе?
— Изложите обстоятельства.
— Хорошо...
Донесение Клава написала после ужина, оставив слева достаточно места для замечаний. Время радиосеанса, полученный приказ и своё возражение она указала в начале. На словах «патруль национальной гвардии» ненадолго остановилась, затем дописала, что командир патруля ранее встречался ей при проверке документов.
Из окна было видно, как под навесом зоолог разговаривает с человеком, принёсшим корм. Клетка стояла между ними, аккуратно накрытая, и всё выглядело так, словно они готовились к обычной зоологической перевозке.
Про четверых гражданских у канавы Клава написала отдельно. Она не знала, сколько времени они там пролежали и что с ними было дальше. Удалось вспомнить пёструю юбку, пятку, пальцы, которые человек успел убрать от колеса. Больше ничего определённого в донесение не помещалось.
«Пером и шпагой» она в тот вечер открыла, но перечитала одну страницу три раза и оставила на прежнем месте.
На четвёртый день Орфей Актеонович улетал. Для него нашлось место на попутном рейсе; дальнейший путь согласовали, клетку внесли в бумаги, а взамен разрешения, оставшегося у гвардейцев, выправили другое. Хлопот оказалось много, и зоолог переносил их заметно хуже, чем перевязки.
За эти дни он успел составить рекомендации для перевозки, найти подходящую ёмкость для воды и поссориться с человеком, который предложил поставить клетку поверх прочего груза. Рука его заживала удовлетворительно, температура оставалась нормальной. Выписку с отметками о прививках он носил теперь в том же непромокаемом чехле, что и новые бумаги на животное.
Клава проводила его на аэродром. Эмилио попросился с ними и до самой полосы не сказал ничего о мартышке. Плечо у него было перевязано, новая рубашка накинута поверх повязки.
У самолёта Орфей Актеонович долго проверял, как закрепили клетку. Потом вернулся к Клаве и протянул здоровую руку.
— Спасибо вам, Клавдия. За всё... Я перед начальником обязательно поставлю вопрос.
— Лучше перед врачом. Как домой прилетите, сразу врачу покажитесь.
— Разумеется. Всё записано.
Он похлопал по нагрудному карману и улыбнулся. Скула у него зажила, от ссадины оставалась розовая полоска. Клава поправила съехавший край повязки на кисти.
— И через решётку больше не хватайтесь.
— Да уж... Это я совершенно машинально!
Он ещё раз пожал ей руку, кивнул Эмилио и пошёл к самолёту. Тот смотрел ему вслед, прижимая здоровой рукой повязку у локтя.
Потом пришлось отойти. Поднялся ветер от винтов, по бетону покатились обрывки бумаги; Клава придержала фуражку, а Эмилио повернулся спиной, пока самолёт разворачивался. Когда шум переместился к дальнему концу полосы, он снова встал лицом к машине.
— Он хорошо себя чувствует, — сказала Клава.
Эмилио кивнул.
— Вы ему помогли.
— Тебе тоже.
— Знаю, донья Клаудия.
Ил-18 уверенно побежал по полосе, оторвался и неспешно поднялся над дальними деревьями. Эмилио следил за ним, пока тот не начал поворачивать; Клава уже собралась идти к машине, когда он тронул её за рукав.
— У меня для вас есть кое-что...
Он достал из кармана маленький свёрток. Узел не поддавался одной руке, и Клава помогла развязать. В выцветшей ткани лежал чёрный обломок величиной со спичечный коробок.
Она повернула его к свету. Это было ухо — тщательно вырезанное человеческое ухо с глубокой раковиной и утолщённой мочкой. По одному краю шёл неровный скол; всё остальное отполировали долгим прикосновением пальцев. В мочке имелось отверстие, через него была продета короткая петля.
— От фигурки? — спросила Клава.
— От старой. Это дедово. Ему досталось от его деда, потом отец хранил, потом я...
Она протянула свёрток обратно:
— Тогда оставь себе.
Эмилио не взял.
— Дед велел отдать. Тому, кто придёт от Доброго Доктора.
Он произнёс последние слова по-испански — «Буэн Доктор», — с таким выражением, словно Клава должна была знать, о ком идёт речь. Она посмотрела на него внимательнее:
— Какого доктора?
— Который приехал издалека. Давно, в плохое время... Люди болели, звери болели, а помочь было некому. Он пришёл и стал лечить.
Эмилио говорил неторопливо, изредка придерживая перевязанное плечо. Клава стояла с протянутой рукой; поняв наконец, что он не возьмёт свёрток обратно, она опустила её.
— Днём он лечил людей, — продолжал Эмилио, — ночью к нему приходили звери. Кто мог идти, шёл сам, остальных приносили. Он никого не прогонял и всё работал. Люди слушались его, звери тоже. Даже Великая река Лимпопо делала то, что он говорил.
— Лимпопо?
— Да... Когда вода поднялась и не пускала его к больным, он велел ей успокоиться, и она пропустила. Дед рассказывал.
Название реки было знакомо Клаве с детства. Она едва не улыбнулась, но Эмилио держался серьёзно, и на его щеке ещё виднелась тонкая царапина от ветки, задевшей их при бегстве.
— Твой дед его видел?
— Дед умирал. Уже не вставал, ничего не ел... Доктор пришёл к нему, и дед остался жить. Потом много лет прожил. Когда умирал уже старым, позвал отца и отдал ему это.
Эмилио указал на ухо.
— Велел беречь, пока не придёт потомок Доброго Доктора. Ему будут подвластны три племени: люди, звери и боги джунглей. Тогда надо отдать.
Клава посмотрела на обломок. Отполированная раковина блестела, неровный скол оставался матовым. Если дед Эмилио действительно получил его от своего деда, вещь могла оказаться гораздо старше всех историй, которые успели о ней рассказать.
— И ты решил, что это я?..
— Вы велели мне положить оружие, и я положил.
— Я направила на тебя пистолет, Эмилио.
— Да, донья Клаудия. Я видел.
Он говорил без упрёка, и Клава не нашлась, что ответить.
— Мартышка укусила его, а вас не тронула, — продолжал Эмилио. — Вы поправили её клетку, и она дала вам это сделать. Гвардейцы требовали отпустить её, потому что так хотят боги леса. Вы не отпустили. Вы увезли её, и боги не сумели вас остановить.
Клава почувствовала, как нагрелся зажатый в ладони свёрток.
— Ты сам нас вывез. И тебя ранили.
— Вы меня не оставили. И не дали мне убить его.
Некоторое время они молчали. Ил-18 набирал высоту над островом; его ещё было видно, но шум винтов уже почти пропал. Эмилио завернул край ткани вокруг её пальцев и мягко сжал их своей ладонью.
— Возьмите, донья Клаудия. Я должен был вас найти.
Клава больше не стала возвращать подарок. Она затянула узел, провела большим пальцем по шершавому выступу под тканью и убрала свёрток во внутренний карман.
— Если когда-нибудь встретите моих, покажите, — добавил Эмилио. — Они узнают.
— Твоих родных?
Он кивнул и снова посмотрел в небо, туда, где самолёт с зоологом и мартышкой становился всё меньше.
На этот раз Клава тоже подождала, пока он скроется.
Выездная виза
Москва, октябрь 1975 года
Ил-18, прибывший из Варшавы, приземлился в аэропорту Шереметьево. По мокрому бетону за колёсами потянулись водяные шлейфы. Самолёт пробежал по полосе, свернул на рулёжную дорожку и, гудя всеми четырьмя двигателями, направился к аэровокзалу.
К борту подкатили трап; когда стихли двигатели и остановились винты, в дверном проёме появилась стюардесса. За ней потянулись пассажиры с портфелями, свёртками и дорожными сумками.
С трапа сошла эффектная брюнетка в тёмном пальто. Чёрные волосы, подстриженные в каре, обрамляли белое лицо с отчётливыми тёмными бровями и немного выдающейся нижней губой. На последних ступеньках она задержалась, поправляя пояс; служащий у трапа отступил в сторону, освобождая ей дорогу гораздо шире, чем требовалось.
У стойки паспортного контроля женщина положила перед пограничником документы. Тот сверился со своими бумагами и почти сразу вернул паспорт. Чемодан оказался среди первых. Таможенник спросил, есть ли что-нибудь для заявления, выслушал ответ, просмотрел приложенную к документам бумагу и предложил проходить.
...Кира прошла в зал прилёта. Здесь её никто не встречал. За ограждением стояли люди с цветами, двое мальчиков подпрыгивали, стараясь разглядеть прибывших поверх взрослых плеч. Женщина в пальто с меховым воротником окликнула кого-то позади неё. Кира прошла мимо, не замедляя шага.
Она ожидала вопросов о препаратах, об образцах, о записях... Препараты и записи уехали отдельно, но это ещё не означало, что её не заставят объяснять, почему они уехали отдельно. Слишком лёгкий проход сначала обрадовал, затем оставил неприятное ощущение: распоряжение о ней уже дошло до всех, кому полагалось, а до неё самой ещё нет.
Возле выхода Кира остановилась под козырьком. На стоянке стояли две чёрные «Волги», серая служебная машина и такси с открытым багажником. Номер дальней «Волги» совпадал с указанным в телеграмме.
Водитель увидел её раньше, чем она успела поднять руку. Вышел, принял чемодан, уложил его в багажник и открыл заднюю дверь.
— Куда едем? — спросила она, садясь.
— Домой. На завтра за вами назначено к девяти.
— Уже назначено?
— Так точно.
Он придержал дверь, чтобы она не прихватила её полой пальто, и через минуту они выехали со стоянки.
Москва готовилась к празднику. Над улицей протягивали проволоку для флагов, у магазина рабочие прилаживали к фасаду красный щит. Одна сторона щита уже держалась, другая оставалась у них в руках, и нарисованная семёрка смотрела на проезжую часть под углом. Под ней белели слова о Великом Октябре.
Ближе к центру украшения встречались чаще. На витрине висели бумажные гвоздики, в окне учреждения — портрет с ещё не снятой обёрткой на нижнем углу. У перекрёстка двое мужчин несли свёрнутый транспарант, обходя лужи так осторожно, словно внутри рулона лежал человек. Кира вспомнила, что скоро начнутся репетиции парада, перекроют улицы, а по их институту снова пустят список участников демонстрации. Ей, вероятно, не придётся никуда записываться. Приглашение к начальнику на девять утра обычно освобождало от более простых обязанностей.
В квартире пахло закрытыми окнами и пылью на батарее. Кира поставила сумку на табурет, сняла телефонную трубку и послушала гудок. Аппарат работал. Она положила трубку, так никому и не позвонив.
Вечером она приготовила форму. Китель пришлось прогладить через влажную ткань; на рукаве осталась блестящая полоска, которую она заметила слишком поздно. Сутки назад ей казалось, что после возвращения первым делом надо будет выспаться. Теперь она разложила на столе записи, которые разрешили оставить при себе, и до полуночи восстанавливала по памяти недостающие показатели.
На следующий день в приёмной её попросили подождать. За дверью говорили негромко, потом щёлкнул телефонный рычаг, и секретарь поднял голову:
— Проходите, товарищ капитан.
Генерал стоял возле стола. Чуть в стороне расположился сухощавый подполковник, на столе перед ним лежала толстая папка. Кира прежде его не видела. Васильковые просветы на погонах, тёмно-синие петлицы... Подполковник был из КГБ.
Она доложила о прибытии. Генерал пожал ей руку и предложил сесть, но тут же вспомнил о лежавшем перед ним наградном листе.
— Впрочем, одну минуту... Сначала официальная часть.
Все трое остались стоять.
Генерал прочёл выдержку из закрытого указа Президиума Верховного Совета: «...за достигнутые успехи в научно-исследовательской работе и выполнение специального задания». Фамилию Кира услышала с неприятным опозданием, словно речь шла о ком-то, кого она знала по институту. Потом генерал открыл коробочку и повернул к ней бархатное гнездо.
На бархате лежал орден «Знак Почёта».
Кира посмотрела на рабочего и работницу, державших знамёна. Во время последнего разговора перед поездкой генерал упоминал совсем другой орден и объяснял, что такую работу должны оценить по достоинству.
— Поздравляю, — сказал подполковник.
Генерал пожал ей руку ещё раз. Она приняла коробочку.
— Служу трудовому народу!..
— Вот теперь садитесь.
Подполковник устроился у края стола и положил папку на колени. На его мундире тоже были награды, но Кира не стала их рассматривать. Ей хотелось понять, присутствует он при награждении или награждение устроили в его присутствии.
— Мы благодарны вам за проделанную работу, — начал генерал. — Она получила высокую оценку. Есть положительные заключения по линии нашего ведомства и польских товарищей.
— В Варшаве мне сказали, что заключение будут пересматривать...
— ...Но не медицинское.
Подполковник чуть наклонил голову, словно отметил удачную формулировку.
— Именно так мы и считаем, — сказал генерал. — Поэтому ваши заслуги отмечены государством.
Кира закрыла коробочку и положила её на сумку.
— Перед командировкой вы говорили об ордене Ленина...
— Говорил.
— И о представлении к Герою Социалистического Труда...
— О возможности представления. Такие вопросы решаются не в этом кабинете.
— Результат получен в этом кабинете тоже не был. Однако за него я отвечаю.
Генерал провёл ладонью по лежавшему листу.
— Результат оценивается в совокупности. Вы должны это понимать.
— Герек чувствует себя прекрасно.
— Мы заметили. Раньше за него недовольство делами в стране выражал аппарат. Теперь он лично вникает во все вопросы...
— Значит, эффект устойчивый?
Подполковник опустил глаза на папку. Генерал некоторое время смотрел на Киру, затем откинулся на спинку кресла.
— Вы понимаете, что речь идёт о руководителе братской страны?
— Именно поэтому я соблюдала согласованный протокол. Отклонений не было. Показатели до начала курса, во время него и после переданы комиссии.
— Претензий к вашей добросовестности нет, — вмешался подполковник. Голос у него оказался мягким, с отчётливо выговариваемыми окончаниями. — Но, согласитесь, восстановление некоторых функций организма может повлечь последствия, которые не исчерпываются показателями анализов.
— Мне поручили восстановить функции организма. Если требовалось оставить какие-то из них угнетёнными, это следовало указать...
— Вот над формулировкой следующих заданий мы и поработаем, — сказал он.
Генерал открыл вторую коробочку. Часы были хорошие, тонкие, на новом кожаном ремешке. Кира взяла их, перевернула и прочла гравировку:
«За укрепление дружбы народов».
— Надпись согласовали до получения сообщения из Варшавы, — посчитал нужным пояснить генерал.
Она застегнула ремешок. Новая кожа туго легла на запястье; часы пришлось передвинуть, чтобы головка не упиралась в кисть.
Генерал достал из конверта ещё одну бумагу.
— Есть и решение вашего жилищного вопроса. Ордер получен. Двухкомнатная квартира, хороший дом...
Кира взяла конверт. Ключей в нём не было, зато был ордер с печатью и несколько листков, объяснявших, куда явиться за ключами, куда — для оформления и кого предварительно уведомить. Ещё неделю назад она представляла себе возвращение иначе: приедет, обсудит продолжение работы, займётся переездом. Отдельный кабинет дома позволил бы хотя бы не убирать бумаги со стола перед каждой едой.
— Спасибо, товарищ генерал, — сказала она. — Когда я смогу вернуться в лабораторию?
Генерал посмотрел на подполковника. Тот не сделал никакого знака, но Кира сразу поняла, что сейчас начнётся основная часть разговора.
— Польское направление в прежнем виде продолжать не будем. Материалы остаются в институте, ваша группа будет заниматься их обработкой...
— Без меня?
— Под вашим научным руководством в той мере, в какой позволят обстоятельства.
— Мне обещали отдельную лабораторию...
— ...И она у вас будет, Кира.
Генерал снял очки.
— Положение о новом подразделении сейчас не утверждено. Штатные изменения отложены. Представление к очередному званию также решили пока не направлять. Согласитесь, после столь напряжённой работы вам полезно сменить обстановку...
— В квартире?
— В командировке.
Она посмотрела на ордер. Бумага, ещё минуту назад обещавшая новый кабинет, теперь прежде всего указывала место, где её вещи будут дожидаться её возвращения.
— Отпуск мне полагается?
— Десять дней. С завтрашнего числа. Потом сразу вылет к месту службы.
— А наблюдение за пациентом?..
— Польская сторона обеспечит его своими силами. Отчёты будете получать установленным порядком.
Кира перевела взгляд на подполковника.
— А вы будете следить за установленным порядком?
— В том числе...
Генерал надел очки, собрал бумаги и этим движением вернул разговору вид законченного служебного мероприятия.
— Подполковник введёт вас в курс новой задачи. Обеспечение согласовано, командировка ответственная... Рассчитываем на вас, товарищ капитан.
Подполковник поднялся вместе с ней.
— Зайдёмте ко мне, Кира. Нам есть о чём поговорить...
Его кабинет оказался на том же этаже, за поворотом. Высокое окно выходило во двор, где у стены стояли деревянные ящики, накрытые толем. На подоконнике темнели дохлые мухи. Кроме телефона, календаря и промокательного прибора, на столе находился застеклённый коллекционный ящик с бабочками. Кира села так, чтобы не задевать сумкой ножку стула.
— Вы расстроены, — заметил подполковник.
— Вы пришли поздравить меня с отстранением от собственной работы...
Он убрал папку в сторону и сел напротив, оставив между ними свободную часть стола.
— Вам сейчас полезно побыть подальше от Москвы. У недовольства есть свой срок. Если каждый день попадаться человеку на глаза, он будет начинаться заново.
— Я не знала, что медицинские результаты оценивают по давности встречи с исследователем...
— Сам исследователь — тоже результат. Надо его сохранить.
Подполковник говорил без назидания, словно обсуждал с ней способ упаковки прибора для дальней перевозки. Это раздражало меньше, чем сочувственный тон генерала, но требовало внимания.
— Лагина читали?
— «Старик Хоттабыч» и «Голубой человек»?
— Вот именно... Говорят, в тридцать седьмом, когда к нему возник ненужный интерес, он уехал на Северный полюс. Вовремя оказался далеко, вернулся — а обстановка уже другая.
— На Шпицберген, — поправила Кира. — Кажется, он был на Шпицбергене.
— Тем более... На самом полюсе очень трудно устроить писателю кабинет. Здесь важен выбор направления.
Кира посмотрела на синие канты его мундира.
— Вы предлагаете мне спасаться от интереса вашего учреждения?
— Я предлагаю не мешать польским товарищам вспоминать о вас с благодарностью... Пока им это трудно. У нас тоже есть люди, которым приходится объяснять, почему получился именно такой результат. Они хотят, чтобы объяснения были короткими. Ваше присутствие их... удлиняет.
Он выдержал паузу.
— Меня можете называть просто: Суахили.
— Это фамилия?
— Служебное имя... Пригодится вам и в Африке.
— Значит, всё-таки Африка?
— Да. Ангола.
Кира откинулась на спинку стула. Она знала, где находится Ангола, читала в газетах сообщения о боях и плохо представляла, какая часть тамошних трудностей допускает медицинское решение. В Варшаве ей мешали в основном люди, вполне здоровые и не нуждавшиеся в её помощи. В Анголе таких, вероятно, тоже хватало, но до них из Москвы было дальше.
— Это же колония Португалии, — вспомнила она.
— Пока... Положение меняется быстро. Аппарат наших военных советников формируется; работа предстоит и с ним, и с медицинскими службами на месте. Для вас организуют отдельную лабораторию. Стационар, возможность наблюдать пациентов, собственная тематика.
— Какая именно?
— Прежняя. Эндокринология, омолаживающая терапия, изменение свойств организма... Хирургия в той части, в какой потребуется для вашей программы. По открытым документам — врачебная помощь и исследование возможностей восстановительного лечения в местных условиях.
— Мне будут определять методику?
— Задачи будут определять. В методике рассчитывают на вас.
— Штат?..
— Уточняется.
— Оборудование?..
— Часть отправят отсюда. Остальное придётся получать по мере организации работы. Сразу предупреждаю: московского снабжения там не будет.
Она подвинула сумку с колен на соседний стул. Орденская коробочка стукнулась о футляр очков.
— Снабжения по московским ведомостям или снабжения вообще?
Суахили посмотрел на неё с явным интересом.
— Вот это уже правильный вопрос. Там будут кубинцы. С ними предстоит работать тесно. Собственно, формально наши люди там «советуют» именно кубинским товарищам; это позволяет избежать кое-каких трений, связанных с соблюдением уставов НАТО и ООН... С товарищами из Народной армии ГДР также намечается взаимодействие... Ваши немецкий и испанский окажутся весьма кстати.
— Кто будет подписывать заявки?..
Он не сразу ответил.
— Если вы спрашиваете, будут ли каждую неделю являться комиссии из Москвы, — нет. Добраться туда — не самое простое дело.
Впервые за всё утро Кира подумала о новой командировке без желания немедленно возразить. Ей предлагали помещение, подопытных... то есть, простите, пациентов... и «воздушный зазор» до людей, способных запретить ей работать. Перечень оборудования можно было составить. Недостающее — найти. В её семье умели отличать вещь, которой действительно нигде нет, от вещи, которую просто не выдают по положенной бумаге.
С отдельной лабораторией было труднее. Её нельзя было принести домой в свёртке или получить через знакомого кладовщика. Здесь требовалось решение, и, судя по всему, оно как раз состоялось.
— Мне нужен доступ ко всем собственным материалам, — сказала она. — И возможность продолжать наблюдения. Не начинать каждый раз заново, потому что кому-то не понравился промежуточный отчёт.
— Подготовьте список. Обсудим до отъезда...
Кира кивнула. Обещание ещё ничего не давало, но теперь хотя бы было понятно, что именно следует требовать. Она слишком хорошо помнила, с какой лёгкостью в её стране объявляли неугодными целые научные направления, а потом предлагали наверстать упущенное. Генетики, историки, кибернетики, даже врачи... Исследователь мог оказаться прав через двадцать лет и так и не получить обратно двадцать лет работы. А мог и вообще не дожить до признания своих научных заслуг... Ей не хотелось проверять этот порядок на себе.
Суахили тем временем раскрыл свою папку, вынул машинописный лист с приклеенной фотографией и положил перед ней.
— В вашей командировке будем использовать другие данные о вас. Польская история к вашей новой работе отношения иметь не должна. Посмотрите...
Кира прочла имя, потом фамилию. Перечитала ещё раз.
Цирцея Михайлова?..
— Это шутка?
— Имя не нравится?
— Оно очень заметное.
— Зато запомните сразу. Дома вас ведь называли Киркой?
Она подняла голову:
— Иногда...
— Греческая форма. А Цирцея — привычная нам латинская. Тут нет никакой самодеятельности, всё уже придумано задолго до нас. Специалистка по изменению свойств живого организма... Подходит, согласитесь?
— Михайлова тоже подходит?
— Настолько, что я даже не решился существенно менять вашу нынешнюю... Михаил — «Кто подобен богу?»... Ну, ладно. Остальное прочтёте сами. Паспорт изготовить ещё не успели, получите перед отъездом. Сейчас сверьте фотографию.
Это была её фотография. Она отдала эти карточки в отдел кадров весной, собираясь в Польшу; фотограф всё просил смягчить выражение лица, а ей хотелось поскорее вернуться в институт. Выражение так и осталось. С листа на неё смотрела женщина, которой уже сообщили, куда следует ехать.
Кира сложила бумагу вчетверо и убрала в сумку:
— Ещё что-нибудь?
— Немного по вашей специальности.
Суахили заметил её взгляд, скользнувший по ящику на столе, и повернул его к свету. Крыло одной из бабочек вспыхнуло синим, затем потемнело, когда он убрал руку.
— Старое увлечение. После работы человеку нужно какое-то занятие. Одни пьют, другие пишут стихи... Я собирал бабочек. Приучает смотреть внимательно. Пока видишь только, что она синяя, можно пропустить всё остальное.
— Вы их собирали в Африке?
— Не только. Но там особенно удобно... Смотришь на такую в лесу — кажется, небольшая живая рана на листе, всё вокруг зелёное, а здесь другой цвет. Подойдёшь ближе — уже нет ничего. И приходится решать: ты её потерял или вообще увидел то, чего не было?
Он подвинул ящик от края.
— Вы тоже записывайте первое впечатление. Потом начнёте судить, объяснять, приводить в порядок — и забудете, как всё выглядело сначала. Нам нужны не только суждения, но и впечатления...
Суахили достал из стола небольшую картонную банку.
— Как действует пиретрум на насекомых?
Кира прочла надпись и посмотрела на него.
— Вы меня экзаменуете?
— Немного. В ваших будущих условиях пригодится.
— Контактный инсектицид... Пиретрины действуют на нервную систему: возбуждение, нарушение координации, паралич... Эффект зависит от количества действующего вещества, состояния насекомого, устойчивости... В порошке ещё важно, как он хранился.
— То есть старый может не подействовать?
— Может действовать слабее.
— А на человека?
— Это не средство для опытов на людях.
— Разумеется... Я о случайном контакте. В полевых условиях аккуратность бывает разная.
Он улыбнулся уголком рта, поставил банку на свободное место и нагнулся под стол, как будто искал упавшее пресс-папье или календарик.
— У меня тут где-то был жучок…
Он вытащил из-под стола обувную коробку. На крышке синим карандашом был написан размер: 43; в картоне виднелись неровные отверстия. Кира машинально отодвинула свою сумку подальше.
Жук сидел на смятой обёрточной бумаге. Крупный, просто гигантский, бурый, с маслянистым блеском надкрылий, он занимал половину коробки. Усики неторопливо ощупывали картонную кромку.
— Откуда он?..
— Поговорите, сами выясните.
Кира решила, что подполковник не расслышал вопроса. Суахили между тем вынул из кармана пачку папирос, выбрал одну и придержал её пальцами.
— Я ненадолго выйду. Желаю удачи.
Дверь закрылась. Замок не щёлкнул.
Кира осталась сидеть перед коробкой, не понимая, какую часть экзамена ей предложили продолжить самостоятельно. Жук повернулся на бумаге и приподнял переднюю часть тела.
— Цирцея, ты не могла бы посыпать мне губы этим порошком?
Несколько секунд она пыталась определить, откуда идёт голос. Негромкий, хрипловатый, с важной, неторопливой интонацией — так в старых мультфильмах разговаривали мудрецы, поглаживая длинную бороду, прежде чем дать совет. Кира помнила эти голоса с детства. Теперь один из них доносился из обувной коробки. За стеной звонил телефон. Во дворе стукнуло ведро, кто-то потребовал не ставить его у двери. Всё это Кира слышала одновременно, но ответить могла бы только человеку во дворе.
Под головным щитком жука разошлась складка. Кира увидела розоватый влажный край, слишком мягкий для остального тела.
— Вот здесь, — пояснил он.
Она сняла крышку с банки онемевшими пальцами. Порошок пах сухой травой. Руки действовали привычно и аккуратно: открыть, поднести, выполнить просьбу существа, находящегося перед ней. Только после того, как несколько крупинок упали на обёрточную бумагу, Кира поняла, что уже делает это.
Жук подался вперёд. Розовая складка сомкнулась, затем приоткрылась снова.
— Ух-х... Спасибо. Суахили вечно забывает...
Она поставила банку на стол и вытерла пальцы платком.
— У вас же должен быть жующий ротовой аппарат...
— Это важно?
Кира попробовала ответить. Воздух прошёл через горло, слова не получилось.
— Сядь удобнее, — сказал жук. — Нам надо обсудить связного.
Она обнаружила, что сидит на самом краю стула, сведя колени. Поправила юбку, хотя та не нуждалась в поправлении.
— Какого связного?
— Через которого будешь передавать отчёты. В обычную служебную переписку эти сведения попадать не должны.
— Какие сведения?
— Наблюдения. Первые впечатления. Потом результаты. Тебе ведь велели продолжить работу?
Кира кивнула. Разговор принял вид инструктажа, и за этот вид можно было держаться. Задать вопрос, выслушать ответ, задать следующий. Голос не интересовался тем, что она думает о его источнике.
— Условия связи передаст подполковник?
— Только часть условий... Остальное получишь на месте.
— Устные сообщения или письменные?
— Поначалу устные. Ты хорошо запоминаешь?
— Хорошо.
— Это пригодится. У тебя появится напарница. Медицинский работник, полевой опыт... После знакомства осмотри её и составь описание.
Кира машинально потянулась к сумке за карандашом, но остановила руку.
— Она больна?
— Пока неизвестно.
— Тогда какое описание?
— Старые повреждения. Реакция на боль. Страхи, привязанности. У каждого организма есть места, воздействие на которые даёт особенно хороший результат.
Жук помолчал, пошевелил усиками и добавил уже почти наставительно:
— А когда перейдём к письменным отчётам, не забывай о смачных подробностях. Например: «В её гладких каштановых волосах серебрилась ранняя седина. На шее, чуть ниже уха, темнела маленькая родинка...»
Последние слова он произнёс медленнее, словно смакуя. Розоватая складка приоткрылась и снова сомкнулась.
— Такие вещи тоже записывай. Они очень оживляют отчёт.
Бумага под жуком едва слышно потрескивала. Кира вдруг увидела с необыкновенной ясностью всё сразу: пыль на стёклышке телефона, белую царапину у замочной скважины, сорок третий размер на крышке. Жук, вероятно, тоже видел её всю — сидящую на краешке стула, с новыми часами на запястье.
— Для чего вам это?
— Объект нужно знать. Ты сама только что объяснила, что исход зависит от его состояния.
Она резко встала. Стул ударился спинкой о стену, и усики жука на мгновение прижались к голове.
— Эй, подожди, мы ещё не закончили, — встревоженно заметил он.
Ручка сумки зацепилась за подлокотник соседнего кресла. Кира дёрнула её один раз, второй, освободила и торопливо пошла к двери, не застегнув замка.
— Связной сам тебя найдёт, — донёсся ей вслед голос из обувной коробки.
Она нажала на холодную дверную ручку и вышла в коридор.
У окна стоял Суахили с папиросой в руке. Его папка лежала на широком подоконнике. Он повернулся к ней. Кира увидела, как его взгляд скользнул по раскрытой сумке, поднялся к лицу и задержался там. Она не остановилась. Подполковник не окликнул её, только проводил глазами до лестницы.
На проходной пришлось искать пропуск. Дежурный уже протянул руку, а Кира всё перебирала в сумке бумаги, натыкаясь на орденскую коробочку, ордер, сложенный лист с фотографией. Наконец нашла нужный картонный прямоугольник и положила на стойку.
— Товарищ капитан, вы уронили, — сказал дежурный.
На полу лежал платок. Она подняла его, сжала в кулаке и вышла, не дожидаясь, пока за спиной закроется дверь.
Ветер шевелил ветви над оградой. Кира прошла до угла, свернула, дошла до следующего перекрёстка и остановилась перед светофором. Вместе с ней ждали женщина с хозяйственной сумкой, пожилой мужчина и мальчик со школьным портфелем. Когда зажёгся зелёный, все трое пошли. Кира пошла следом. Мальчик оглянулся и с любопытством посмотрел на красивую тётю в военной форме.
За перекрёстком она уже могла дышать ровно. Сумка оттягивала локоть. Пуговицы форменного пальто оказались застёгнуты неправильно: один борт висел ниже другого. Она расстегнула их, начала заново и только тогда заметила на манжете немного жёлтой пыли.
Пиретрум. Во всяком случае, так было написано на банке.
Она стряхнула порошок платком и убрала платок в наружный карман, отдельно от бумаг. Нужно было вернуться домой, вымыть руки, поесть. Потом записать случившееся по порядку, пока память не начала подгонять его под какое-нибудь объяснение.
Возможно, объяснение было простое. Подполковник её проверял; голос передавали через скрытый громкоговоритель, движения насекомого совпали с репликами. Почему у насекомого были губы, придётся решить отдельно. Кира вспомнила влажную складку между раздвинутых надкрыльев и почувствовала, как к горлу поднимается тошнота.
На ближайшей улице она вошла в аптеку, купила пузырёк валериановой настойки и вышла, так и не спросив воды. Нести пузырёк в сумке было легче, чем открыть его и начать отсчитывать капли на виду у провизора. Уже у двери она поняла, что всё ещё держит в руке сдачу.
Дальше шли витрина с готовым платьем, мастерская по ремонту часов и кафе-мороженое. За стеклом сидели люди; женщина у окна подталкивала блюдце к ребёнку, тот старательно облизывал ложку с обеих сторон. У кассы двое рабочих в расстёгнутых куртках решали, брать ли чай.
Кира вошла. Здесь пахло вафлями, молоком и мокрой половой тряпкой. Она купила пломбир с сиропом, попросила стакан воды и прошла между небольшими круглыми столиками в глубину зала. Возле окна оставался свободный стул. За столом уже сидел человек в сером пиджаке, державший длинные руки по обе стороны креманки.
— У вас свободно?..
— Да, Цирцея.
Она успела поставить поднос, прежде чем поняла, что услышала.
— Садитесь, — сказал человек. — Здесь не дует.
Кира осталась стоять. Он поднял голову, и ей пришлось крепче взяться за спинку стула.
Издали его можно было принять за пожилого лысого мужчину. Вблизи сходство сохранялось в основном благодаря пиджаку, воротнику и галстуку. На голой голове мелкими поперечными складками собиралась сероватая кожа. Ушей не было видно; там, где они должны были находиться, начинались боковые складки. Тёмные глаза смотрели из глубоких впадин. Кисти лежали на столе спокойно, но суставов на пальцах, кажется, было больше, чем полагалось.
За его спиной звякнула посуда. Официантка с подносом попыталась протиснуться между столиками и остановилась у его стула.
— Мужчина-а! Подвиньтесь! Вы что, не видите — я с подносом пройти не могу?!
Тот вздохнул и подвинулся вместе со стулом. Официантка прошла. У кассы рассмеялись рабочие. Они всё-таки взяли себе чаю.
Кира села.
— Ешьте, — предложил сосед. — Растает.
Он набрал ложечкой пломбир. Нижняя челюсть выдвинулась вперёд гораздо дальше, чем позволял сустав, который Кира могла себе представить. Она поставила локти на стол, чтобы руки не дрожали.
— Как к вам обращаться?
— Зовите меня Тот.
— Тот?.. Что за имя такое? Немецкое — Тодт?
— Не немецкое. Просто Тот.
— Вы меня ждали?
— Да. Мне поручено вручить вам проездные документы...
Он достал из внутреннего кармана большой конверт и положил его между ними. Движение получилось обыкновенное; именно это почему-то заставило Киру отодвинуть стакан воды, чтобы бумага не намокла.
— Сначала посмотрите. Потом задавайте вопросы.
В конверте лежали заграничный паспорт, билетные книжечки, ещё один, более тонкий конверт и несколько отдельных бумаг. Кира открыла паспорт.
Михайлова Цирцея.
Фотография та самая. Не похожая — та самая: с небольшой тенью возле левого виска, которую фотограф обещал убрать и не убрал. Кира провела большим пальцем по краю снимка, перевернула страницу.
Французская транзитная виза. Португальская въездная; отдельно — разрешение на следование в Луанду. Дальше стояла выездная виза, с обозначением ОВИРа, подписью и печатью. Всё то, что, по словам подполковника, ещё не успели сделать.
Она посмотрела на Тота. Тот ждал, положив ложечку на край блюдца.
— Откуда у вас это?
— Получено для вас.
— Мне должны выдать паспорт в институте.
— Теперь им останется оформить выдачу.
— Суахили знает?..
— Мне поручено передать документы. Об отношениях вашего учреждения с другими учреждениями лучше спрашивать там, где вам выдают приказы.
Кира вернулась к билетам. Москва — Париж, дальше Лиссабон и Луанда. Пересадки, номера рейсов, время отправления; на одном участке стояло обозначение португальской авиакомпании. Она сверила имя с паспортом и посмотрела на дату.
Потом посмотрела ещё раз.
— Через девять дней?
— Верно.
— Но мне велели вылететь через десять.
— По этим билетам вы вылетите на сутки раньше.
Сироп стекал с пломбира на дно креманки. Кира взяла ложечку, но есть не стала.
— Для чего?
— Чтобы вы смогли встретиться с нашим представителем до прибытия к вашим сотрудникам. Мы хотим предложить вам работу.
— У меня уже есть работа.
— Это нам... известно. Поэтому нам и нужна эта встреча. В обычном порядке на неё будет трудно найти время.
Она положила ложечку. Это было слишком похоже на всё остальное: сначала за неё передвигали авиарейсы, потом объясняли, почему новый порядок ей удобен.
— Что за организация?
— «Мыслящая галактика».
Кира ждала продолжения. Тот тоже ждал.
— Международная?
— И такое определение подойдёт...
Она посмотрела на окно. За стеклом мужчина в кепке пытался раскрыть зонт; одна спица не выходила, и он сердито выправлял её пальцем. Обычное движение, понятная неисправность. Несколько секунд Кира следила за ним, прежде чем смогла снова повернуться к столу.
— Тот, которого мне оставили в коробке, тоже из вашей организации?
— Что он вам предложил?
— Я задала вопрос.
Тот подвинул креманку, освобождая место для лежавших между ними билетов.
— В коробках бывают разные собеседники... Я отвечаю за то, что предлагаю вам сейчас. Это медицинская работа. Вам покажут пациента и объяснят задачу. Тогда и решите, будете ли участвовать.
— Я должна знать условия заранее.
— Вы их узнаете до начала работы.
— А сейчас?
— Сейчас предлагаю изменить маршрут и приехать раньше. Если на месте решите отказаться, вас доставят к вашим. По времени вы ничего не потеряете.
— Пациент — человек?
Тот посмотрел на неё так, словно именно этого вопроса дожидался с начала разговора.
— С этим вам тоже придётся определиться на месте.
Кира наконец набрала ложечкой пломбир. Холод ударил в нёбо; она выдохнула, прижав язык к зубам. Мороженое оказалось самым несомненным из того, что произошло с ней за последний час.
— Кто получит результаты? — спросила она.
— Прежде всего вы. Всё остальное обсуждается.
— Возможность продолжать наблюдение?
— При согласии сторон.
— Каких сторон?
— Всех, кого это касается. В том числе пациента.
Кира посмотрела на его руки. Один длинный палец придерживал блюдце; ноготь был узким, почти прозрачным. При её обычном опыте подобное строение следовало считать патологией. Тот вполне уверенно пользовался пальцами и не обнаруживал никакого неудобства.
— Здесь деньги, — сказал он, указав на маленький конверт. — На дорогу и первые расходы. Доллары и португальские эскудо. Сопроводительные бумаги приложены.
Она раскрыла клапан. Купюры были сложены по размеру, между ними лежала банковская справка. Кира не стала считать при нём; только убедилась, что деньги настоящие на вид, и закрыла конверт.
— Что я должна буду за билеты, паспорт и это?
— Добраться до Луанды и выслушать предложение.
— Я могу сделать это, не взяв денег.
— Можете. Но тогда при задержке самолёта будете зависеть от человека, который оплатил бы вам комнату. Мы предпочли оставить вам меньше таких зависимостей.
Кира прикрыла пальцем новые часы. До сих пор всё, что ей сегодня давали, сопровождалось распоряжением. «Просто Тот» тоже рассчитывал получить своё, но хотя бы называл ближайшее обязательство. Его можно было рассмотреть отдельно от дальнейших обещаний.
Она вновь открыла паспорт, проверила срок действия визы, потом сверила с билетами. На бумагах не было ничего похожего на жука. Они были сделаны тем же способом, что и документы, с которыми она утром пришла в институт.
— Кто меня встретит?
— Представитель нашей организации. Он назовёт меня и покажет конверт с вашим именем. Как зовут вас на самом деле, спрашивать не станет.
Он доел мороженое и вытер рот маленькой бумажной салфеткой. Кира невольно проследила, куда она денется; Тот аккуратно сложил её и положил на блюдце.
— У вас ещё девять дней, — сказал он. — Можно проверить документы, получить квартиру и собрать вещи. Только не сдавайте билеты в кассу, пока не решите окончательно. Мне трудно будет объяснить, зачем выписывать их для вас по второму разу...
От последней фразы ей почему-то стало спокойнее. В любом учреждении находился кто-нибудь, кому приходилось объяснять повторную выдачу билетов...
Тот поднялся. Выпрямлялся он долго, последовательно разгибая тело там, где Кира не ожидала увидеть сгибов. У соседнего столика девочка проводила его глазами и потянула мать за рукав. Мать велела доесть, пока совсем не потекло.
— До свидания, Цирцея.
Он пошёл к выходу, слегка наклонив голову под низким светильником, и придержал дверь женщине с ребёнком. За стеклом на минуту мелькнул серый пиджак, затем исчез среди пальто.
Кира осталась за столом. Допила воду, вытерла пальцы новой салфеткой и ещё раз пересчитала документы. Ордер на квартиру пришлось переложить: большой конверт иначе не помещался в сумку. Она вынула из маленького конверта одну купюру, рассмотрела на свет и убрала обратно.
Деньги можно было потратить. Паспорт — предъявить на границе. Билеты обещали доставить её к лаборатории, существование которой пока подтверждалось только словами подполковника из КГБ... подполковника, вытащившего из-под служебного стола коробку с говорящим жуком.
Кира застегнула сумку, встала и чуть не унесла с собой ложечку. Вернулась, положила её на поднос рядом с пустым стаканом.
На улице мелко моросило. Она застегнула пальто, прикрыла сумку полой и направилась к остановке. Дома предстояло вымыть руки, записать всё по порядку, потом разложить бумаги для получения ключей.
Новое имя она уже запомнила. Дату вылета — тоже.
Награда за отвагу
Остров Масиас-Нгема-Бийого. Ноябрь 1975 года
— Рукав ещё немного поднимите, — попросила Клава. — Вы всю руку перетянули.
Пациент потянул рубашку за плечо, отчего закатанный рукав стал ещё туже. Пришлось помочь ему расстегнуться. Клава поправила манжету, вложила оливы фонендоскопа в уши и принялась накачивать воздух; мужчина смотрел на ртутный столбик с тем вниманием, с каким прежде, вероятно, следил за приборами своего катера.
— Вечером опять выход, — сообщил он.
Она приподняла палец, предлагая помолчать. За стеной стукнула дверь, кто-то спросил, здесь ли выдают хинин. Ответили, что здесь сначала спрашивают фамилию. Клава дождалась тишины, закончила измерение и выпустила воздух.
— Сегодня останетесь на берегу. К вечеру покажетесь ещё раз.
— Так кто вместо меня пойдёт?
— Этот вопрос зададите командиру. Ему бумагу дам.
Справку он принял с недовольством, но складывал аккуратно, совместив уголки. Клава отметила результаты в журнале, проводила его взглядом и только тогда открыла книгу. Страница романа «Пером и шпагой» была заложена бланком рецепта; за две недели он успел размокнуть по краям, высохнуть и приобрести такую же волнистость, как сама бумага. До конца главы оставалось немного. Она перевернула страницу, придерживая ладонью край большого тонометрического футляра: вентилятор на шкафу разворачивался как раз к столу.
Вчера незнакомый офицер, проходивший по коридору с начальником группы, задержался у открытой двери. Сначала посмотрел на неё, потом на книгу, на футляр с поднятой крышкой и на свисавшую с шеи трубку. Майор что-то сказал ему вполголоса; незнакомец кивнул и пошёл дальше. Клава решила, что приехали проверять снабжение. За последние дни на остров доставили несколько ящиков, которых не было ни в одной из её заявок, а обещанный перевязочный материал по-прежнему находился где-то в пути.
Вместо следующего пациента появился посыльный.
— Товарищ капитан, к начальнику группы. Он ждёт.
— Одну минуту.
Она заложила книгу рецептом и позвала второго врача. Старший лейтенант вышел из перевязочной, вытирая руки, выслушал, кому ещё надо показаться и кого оставить до вечера.
— Меня надолго? — спросил он.
— Если про ящики будут рассказывать, то надолго.
Клава сняла фонендоскоп, положила его поверх книги и закрыла футляр. Замок с первого раза не защёлкнулся; она прижала крышку ладонью и попробовала ещё раз.
В приёмной майора сидели двое незнакомых связистов. Один держал на коленях аппарат в брезентовом чехле, второй перебирал листы, прикрыв их ладонью, когда она проходила. Дежурный сразу указал на дверь.
В кабинете собралась целая комиссия. Майор, начальник местной группы военных советников, находился за своим столом; справа от него сидел представитель из Малабо, которого Клава видела прежде на общем собрании. Тогда он был полковником в кителе, теперь остался полковником в светлой рубашке с короткими рукавами. Особист устроился у окна, напротив пустого стула. Вчерашний посетитель медпункта стоял возле карты. Полувоенная одежда без знаков различия делала их похожими на людей, собравшихся решить хозяйственный вопрос, однако папка перед полковником была слишком тонкой для снабженца.
— Капитан медицинской службы Бекетова по вашему приказанию прибыла...
— Садитесь, Клавдия, — сказал майор. — Разберём один вопрос.
Она села. На краю стола лежало её донесение о выходе в лес: сверху был виден загнутый угол второго листа. Полковник подвинул папку ближе, но открывать не стал.
— Состояние здоровья как?
— Удовлетворительное.
— Жалобы есть?
— Только к снабжению.
Он коротко посмотрел на майора.
— Сейчас не об этом. Товарищ майор, сообщите.
Начальник группы тронул лежавшую перед ним авторучку:
— Получено печальное известие... Офицер, которого вы сопровождали во время последнего выхода, скончался.
Клава прищурилась:
— Офицер, да?
Майор взял ручку, хотя записывать пока было нечего.
— Командированный сотрудник. Орфей Актеонович. Речь идёт о нём.
Она вспомнила, как он опустился на колено у поваленного дерева. Укушенная рука прижата к груди, приклад у плеча; очки поправлять уже не требовалось...
— Когда?
— Сообщение поступило вчера.
— Я спрашиваю, когда он умер.
Полковник открыл папку.
— Двое суток назад.
— В Свердловске?
— Место вам для чего?
Клава посмотрела на него внимательнее.
— Чтобы понять, где он заболел. Перед отлётом температура была нормальная, рана заживала. Первую обработку делала я, потом его осматривали здесь. Изменений поведения не было. Когда появились симптомы?
— Подробного медицинского заключения в нашем распоряжении нет, — сказал полковник. — Причина смерти указана.
— Бешенство?
— Зенгайя.
Название он прочёл с листа, задержавшись на середине слова. Этот термин Клава слышала впервые; она подождала продолжения, но полковник положил бумагу обратно.
— Это всё?
— Пока всё, что нам необходимо знать.
— Мне необходимо больше. Его укусило животное, которое потом погрузили в самолёт. С ним работали люди. Здесь остался водитель, я сама с обоими контактировала. Что с обезьяной?
— Сведений нет.
— Тогда нужен запрос.
— Запрос направлен, — впервые произнёс незнакомец у карты. Голос у него был мягкий, спокойный. — Медицинская сторона случая разбирается отдельно. При необходимости сюда поступят указания.
— Сюда — это мне?
— Начальнику медицинского пункта.
Клава посмотрела на майора. Тот опустил глаза к донесению.
Орфей Актеонович стоял на аэродроме без фуражки, улыбался и обещал непременно поставить перед начальством вопрос. На скуле оставалась розовая полоска. Клава тогда поправила ему повязку, потому что край бинта сполз на большой палец. Ничего другого поправлять не понадобилось.
При возвращении у него дрожали ноги, флягу пришлось придерживать. Тогда же дрожали руки у дежурного, отпиравшего перевязочную, хотя тот никуда не ездил и обезьяну ещё не видел. Клава вспомнила следующие четыре дня: Орфей ел, спорил из-за клетки, приходил на осмотр, каждый раз спрашивал, когда можно лететь. В журнале оставались результаты, по которым она разрешила отправление. Теперь хотелось перечитать их немедленно, ещё до того, как чужое известие заставит её усомниться в том, что она действительно наблюдала.
— Вы получили сведения о продолжении прививок? — спросила она.
— Мы вас для другого пригласили, — отозвался из своего угла особист. — В связи с этим известием возникли вопросы к организации сопровождения.
— К организации? Пожалуйста.
Он расправил перед собой лист.
— Местный водитель, Эмилио. Оружие имел?
— Карабин. Вы знаете.
— Прошу отвечать на вопрос.
— Имел.
— Вступил в конфликт с командированным сотрудником?
— Направил на него оружие. Конфликта до этого не было.
— Какие причины он назвал?
Клава почувствовала, как под столом прилипла к коленям форменная юбка. В кабинете работали два вентилятора, но оба были повёрнуты в сторону начальников.
— Испугался укуса... Утверждал, что укушенного нельзя оставлять в живых.
— Вы выяснили, на чём основывались эти утверждения?
— На дороге, под обстрелом, я выяснила, что его надо обезоружить. Позднее он говорил о местных поверьях.
— Теперь, как видите, появились основания отнестись к его словам внимательнее.
Клава посмотрела на особиста:
— Вы полагаете, следовало позволить ему застрелить нашего офицера?
— Я этого не говорил...
— Тогда уточните вопрос.
— Почему вооружённый местный сотрудник оказался в положении, позволявшем ему угрожать сопровождаемому лицу?
— Его прислали за нами. С оружием он ездил до этого, в том числе с вами. Когда возникла угроза, я её пресекла.
Особист помолчал и сделал пометку. Майор переложил её донесение поверх другого листа.
— Клавдия, вы поймите... Мы оцениваем всю совокупность. Столкновение на дороге, ранение водителя, укус, затем вот такой исход... Вы были старшей в сопровождении.
— Я просила вывезти нас ночью.
— Дневной проезд считался возможным...
Она придвинулась к столу.
— Моё возражение записано в журнале радиосвязи. Приказ возвращаться немедленно записан там же. В донесении я указала время. Пожалуйста, приложите выписку.
— Ваше донесение рассмотрено... — начал майор.
Полковник из Малабо поднял ладонь. Майор замолчал раньше, чем она успела опуститься.
— Выписка будет приобщена. Решение о вывозе обсуждать заново сейчас не станем. Капитан, вам поручалось обеспечить сопровождение. Вы вернули людей живыми, это отмечено. Последующие события требуют проверки...
— Моих действий?
— Всех обстоятельств. Ваше дальнейшее пребывание на прежней должности признано нецелесообразным.
Она откинулась на спинку стула. За окном кто-то ударил по пустой бочке; звук был такой громкий, что особист повернул голову.
— Вам определено другое место службы.
Майор убрал донесение. Под ним оказалась небольшая коробочка, которую Клава прежде не заметила, и коричневое удостоверение. Полковник встал.
— Теперь официальная часть. Товарищ капитан, прошу встать.
Клава поднялась вместе со всеми. Полковник развернул новый лист и прочёл выписку из указа Президиума Верховного Совета: «...За мужество и отвагу, проявленные при выполнении специального задания, наградить капитана медицинской службы Бекетову Клавдию медалью "За отвагу"».
Её звание, имя и фамилия прозвучали вполне отчётливо. Под специальным заданием подразумевалась дорога, на которой она лежала грудью поперёк борта, прижимая к ране Эмилио перевязочный пакет. В наградном изложении фигурировало нападение вооружённой группы; принадлежность этой группы за две недели так и не установили.
Полковник открыл коробочку. Клава увидела старинный танк, самолётики, красные буквы. Он вынул медаль за колодку и протянул ей вместе с удостоверением.
— Поздравляю. Заслужили.
— Служу трудовому народу.
Пожатие руки оказалось крепким и коротким. Майор тоже поздравил, посмотрев ей в лицо с прежним доброжелательным выражением; особист ограничился кивком. Незнакомец подошёл последним.
— Поздравляю вас, Клавдия.
Она положила медаль обратно. Удостоверение не помещалось под крышкой, и его пришлось держать отдельно.
Pulsuz fraqment bitdi.