Kitabı oxu: «Кто убил леди в библиотеке?»

Глава 1. Уикенд в Ривенхолле

Дождь в графстве Хэмпшир — дело привычное. Бесконечная морось, что сочилась сквозь серое небо пятничным вечером, казалась чуть ли не частью интерьера поместья Ривенхолл: она мягко стучала по свинцовым переплетам окон, заставляя гостей теснее жаться к каминам и говорить тише, чем им того хотелось.

Сама усадьба, сложенная из выцветшего от времени камня, стояла на отшибе, окруженная вековыми дубами. Внутри же Ривенхолл являл собой образец той уютной торжественности, которую так любят английские семьи с родословной длиннее, чем коридоры их собственных домов. Высокие потолки, портреты предков с неодобрительным прищуром и запах старого воска и хризантем.

К ужину собрались все, кого леди Эвелин Харрингтон пригласила на этот уикенд. Говорили, что она была щепетильна в выборе гостей, а потому список приглашенных редко превышал полдюжины. Впрочем, даже шестеро — это уже шесть потенциальных катастроф, как любил повторять её муж.

За столом, накрытым на восемь персон (два прибора остались из вежливости — для опоздавших, коих не предвиделось), царила та принужденная любезность, что всегда предшествует скандалу. Каждый улыбался слишком широко, каждая шутка звучала слишком громко в дубовой тишине столовой.

Сэр Реджинальд Харрингтон, муж покойной (пока ещё живой, хотя это обстоятельство вскоре должно было трагически измениться), восседал во главе стола. Лет пятидесяти, с сединой на висках и холодным взглядом человека, привыкшего управлять чужими судьбами, он нарезал ростбиф с хирургической точностью.

— Эвелин сегодня рассеяна, — заметил он, не поднимая глаз. — Надеюсь, у неё не разболится голова.

Леди Эвелин, сидевшая напротив, напротив, казалась воплощением спокойствия. Платье цвета сумерек, жемчуг на тонкой шее и легкая улыбка женщины, которая слушает всех, но не говорит ничего. Только иногда её взгляд задерживался на одном из гостей чуть дольше, чем позволяли приличия.

Рядом с ней, нервно теребя салфетку, сидела её племянница — Сесилия Грей. Девушка лет двадцати трех, с тёмными кругами под глазами и той особой породой красоты, которая делает женщину интересной, но несчастной. Все знали, что два года назад она вернулась из Лондона при невыясненных обстоятельствах, и с тех пор леди Эвелин держала её при себе, словно драгоценность, которую боялась оставить без присмотра.

— Вы сегодня бледны, дорогая, — заметил мистер Фрэнсис Вуд, единственный холостяк в компании, профессиональный «ничегонеделатель» с живыми глазами и манерой говорить комплименты таким тоном, будто он вас в чём-то уличает. — Бессонница? Или совесть?

Сесилия метнула на него быстрый, полный страха взгляд, но ничего не ответила.

Рядом с Вудом расположилась миссис Дороти Блэквуд — вдова лет сорока, чей траур уже три года как уступил место ярким платьям и громкому смеху. Говорили, что она и леди Эвелин связывала старая дружба, но в этой дружбе было столько умолчаний, что её можно было резать ножом.

— Ах, Ривенхолл, — протянула миссис Блэквуд, оглядывая хрусталь. — Каждый раз, когда я сюда приезжаю, мне кажется, что стены становятся на дюйм толще. А секреты — на дюйм страшнее.

За столом воцарилась тишина. Сэр Реджинальд поднял глаза. Леди Эвелин поправила жемчуг.

Именно в этот момент дворецкий Картер, человек, чьё лицо умело выражать ровно столько эмоций, сколько требуется для хорошего обслуживания, — бесстрастно объявил:

— Кофе будет подан в библиотеке через полчаса, миледи.

Никто тогда не знал, что библиотека станет местом преступления. Никто не предполагал, что меньше, чем через час леди Эвелин Харрингтон будет лежать на персидском ковре между стеллажами с первыми изданиями Диккенса, а на её лице застынет выражение — нет, не страха — тихого изумления.

Словно она наконец-то узнала нечто, что знала всю свою жизнь, но боялась себе признаться.

А пока гости переместились в гостиную, слушая, как за окнами хлещет дождь. Никто не отказался от кофе. Никто не покинул поместья. И только книга на втором стеллаже слева, та самая, что будет найдена раскрытой у тела, — уже ждала своего читателя на семьдесят третьей странице, где чья-то нетвёрдая рука подчеркнула фразу:

«Быть честным — самый опасный способ сохранить тайну».

Камин прогорел до красных углей. Картер бесшумно разливал кофе. И убийца, кто бы он ни был, улыбался в усы — или поправлял жемчуг — или нервно теребил салфетку.

Глава 2. Портрет леди Эвелин

Чтобы понять, кто убил женщину, нужно сначала понять, кем была эта женщина при жизни. Звучит как прописная истина, но в деле леди Эвелин Харрингтон эта простая мысль оборачивалась лабиринтом, из которого не было видно выхода.

На следующее утро после убийства, когда тело уже увезли, а библиотеку опечатали, инспектор Мортон из Скотленд-Ярда сидел в кабинете сэра Реджинальда и чувствовал себя так, словно его пригласили на чай к королеве, а он явился в сапогах для верховой езды. Человек он был опытный, повидавший жестокие смерти, лондонские трущобы и семейные драмы, но здесь, среди дубовых панелей и портретов предков, он чувствовал себя чужим.

— Откровенно говоря, сэр, — сказал он, вертя в пальцах незажженную сигарету, — я не понимаю, с какой стороны подступиться. Ни следов взлома, ни орудия убийства, ни свидетелей, кроме пустой библиотеки и дождя за окном. Ваша супруга, насколько я успел заметить, не имела врагов.

Сэр Реджинальд стоял у окна, спиной к инспектору. Его безупречный профиль темнел на фоне серого неба. Он молчал так долго, что Мортон уже решил, что не дождется ответа.

— У Эвелин, — наконец произнес вдовец глухим голосом, — не было врагов, потому что она никогда никого не подпускала достаточно близко, чтобы те могли стать врагами. Но были те, кому она мешала. Это разные вещи, инспектор.

Мортон задумчиво кивнул и полез в блокнот, где уже успел набросать список гостей.

Круг подозреваемых (предварительно):

Сэр Реджинальд Харрингтон — муж. Пятьдесят два года. Состоятельный, влиятельный, холоден как январь. Мотивов не имеет (или имеет слишком много, чтобы признаваться).

Сесилия Грей — племянница. Двадцать три года. Живет в поместье последние два года. Скрытна, нервна, в ночь убийства слышала «странные шаги», но никого не видела.

Миссис Дороти Блэквуд — близкая подруга. Сорок один год. Вдова. Говорлива, остра на язык, в молодости была знакома с леди Эвелин при обстоятельствах, о которых никто не распространяется.

Мистер Фрэнсис Вуд — друг семьи. Тридцать восемь лет. Холост. Профессиональный гость. Всегда остроумен, всегда весел и всегда нуждается в деньгах — это последнее было неофициальной, но очевидной деталью.

Картер — дворецкий. Возраст неизвестен, но опытен до невозможности. Служит в Ривенхолле двадцать лет. Видит всё, говорит мало. В ночь убийства разносил кофе.

Эмили Ройс — горничная. Двадцать девять лет. Работает третий месяц. По документам — безупречна, но в глазах — та пугающая пустота, которая иногда встречается у людей, потерявших слишком много.

Инспектор Мортон вздохнул и перечитал список. Шестеро. Шесть человек, которые в момент убийства находились в поместье. Шесть пар рук, ни одна из которых не могла бы сжать смертельный предмет — впрочем, официальное заключение эксперта еще не пришло.

— А что за фраза была подчеркнута в книге? — спросил он, возвращаясь к первой странной детали.

Сэр Реджинальд наконец повернулся. Его лицо было непроницаемо, но Мортон, человек наблюдательный, заметил, как дрогнули пальцы, сжимающие край шторы.

— «Быть честным — самый опасный способ сохранить тайну», — процитировал он безо всякого выражения. — Это из детективного романа, который она перечитывала в третий раз за месяц. Эвелин... она всегда возвращалась к книгам, где убивали невинных. Может быть, готовилась?

— Или предчувствовала, — тихо сказал Мортон.

На этом их разговор прервался, потому что в дверь постучали, и в кабинет вошла Сесилия Грей, бледнее обычного, с книгой в руках и с выражением человека, который наконец решился на опасную правду.

— Я знаю, — сказала она, не глядя ни на дядю, ни на инспектора, глядя в пол. — Я знаю, кто убил тетю. Или, по крайней мере, почему её убили. Но это... это разрушит всё.

Сэр Реджинальд сделал шаг к ней. Девушка отшатнулась.

— Не подходите ко мне, — прошептала она. — Среди нас... среди нас тот, кто убил её за то, что она узнала. И я следующая, если открою рот.

Она положила книгу на стол инспектора — потрепанный томик философской прозы, весь испещренный пометками тонким, неровным почерком. На титульном листе стояло имя: «Эвелин Харрингтон».

— Прочитайте это, — сказала Сесилия. — Прочитайте и поймете, почему моя тетя, которую все считали святой, была самым опасным человеком в этом доме.

Она вышла, плотно закрыв за собой дверь. А инспектор Мортон остался сидеть, глядя то на побледневшего сэра Реджинальда, то на книгу, то на стремительно темнеющее за окном небо. Дождь всё не прекращался.

И только в библиотеке, на том самом месте, где упала леди Эвелин, меж страниц раскрытого романа застряла маленькая засушенная роза. Алая, как кровь на персидском ковре.

Кто положил её туда — никто не знал.

Глава 3. Тени на дубовых панелях

Библиотека в Ривенхолле была тем местом, где время замирало. Три ряда стеллажей, уходящих под самый высокий потолок, кожаные кресла, продавленные спинами нескольких поколений Харрингтонов, и тяжелые портьеры цвета запекшейся крови, которые всегда были задернуты — даже в полдень. Говорили, что леди Эвелин любила полумрак. Говорили также, что библиотека была единственной комнатой в доме, куда сэр Реджинальд входил с видимой неохотой.

Теперь здесь работала полиция. Но к вечеру вторника — на второй день после убийства — даже самые усердные криминалисты покинули поместье. Остались лишь жёлтая лента, мел на полу, очерчивающий силуэт тела, и та особенная, липкая тишина, которая бывает только в комнатах, где кто-то умер насильственной смертью.

Инспектор Мортон вернулся в библиотеку один. Он запретил гостям покидать поместье, но сам чувствовал себя пленником не меньше их. Что-то здесь было не так. Не совпадало. И это «не так» свербело под ложечкой.

Он обошел комнату по периметру. Три окна — заперты изнутри. Дверь — одна, и та ведет в главный коридор, откуда простреливается вся лестница. Картер подтвердил: в те двадцать минут, пока он разливал кофе в гостиной, никто не проходил мимо него к библиотеке. А значит, убийца либо уже был в библиотеке до того, как туда вошла леди Эвелин, либо...

— Либо убийца — кто-то из гостей, сидевших в гостиной, а Картер лжет, — пробормотал Мортон себе под нос.

Но дворецкий не производил впечатления лжеца. Скорее уж — зашифрованного послания, которое нужно прочесть между строк.

Мортон подошел к месту, где лежало тело. Прямо у третьего стеллажа, буква «Д» по каталогу: Диккенс, Дефо, Дойль. Ирония судьбы — леди Эвелин упала лицом к полке с детективами. Книга, которую она держала в руках — тот самый роман с подчеркнутой фразой — валялась теперь в полиэтиленовом пакете где-то в лаборатории. Но её отсутствие ощущалось почти физически.

Мортон опустился на корточки. Меловой контур был красноречив: левая рука вытянута вдоль тела, правая неестественно согнута в локте. Словно она пыталась дотянуться до... до чего?

Он посветил фонариком под стеллаж. Пыль. Паутина. И маленькая, почти незаметная царапина на нижней полке. Кто-то передвигал здесь книги незадолго до убийства. Или, возможно, искал что-то.

— Инспектор?

Мортон вздрогнул и ударился затылком о полку. В дверях стояла миссис Блэквуд — в темно-синем платье, с неизменной жемчужной нитью на шее и с выражением кошки, которая нашла не просто мышь, а целый склад консервов.

— Женщинам вход воспрещен, — резко сказал Мортон, потирая ушибленное место.

— О, я не женщина, — усмехнулась Дороти. — Я вдова. А вдовы имеют право на любопытство. К тому же, я знала Эвелин тридцать лет. И я знаю, что в этой библиотеке есть то, чего вы не найдете в полицейских отчетах.

Она вошла без приглашения, прошла мимо меловой фигуры даже слишком спокойно для человека, который совсем недавно потерял подругу, и остановилась у каминной полки.

— Тени, — сказала она, коснувшись пальцем дубовой панели. — Вы ведь их уже заметили, инспектор? На стенах. На ковре. На потолке.

Мортон нахмурился. Он не заметил никаких теней. Кроме обычных — от книг, от кресел, от тяжелых штор.

— Не буквальные тени, — вздохнула Дороти, как будто объясняла ребенку прописную истину. — Тени прошлого. Эвелин не всегда была леди Харрингтон. И Ривенхолл не всегда был её домом. Вы спросили бы себя лучше: почему она так любила эту библиотеку? Почему спускалась сюда даже ночью, одна, никого не предупредив?

— Откуда вы знаете, что она спускалась сюда ночью?

— Потому что я видела её, — просто сказала Дороти. — Три ночи назад. Я не спала — бессонница, знаете ли, верный спутник вдовства. Я вышла в коридор покурить (сэр Реджинальд не одобряет запах табака в спальнях) и увидела, как Эвелин босиком, в ночной рубашке, скользит по лестнице вниз. В руках у неё был ключ. Старый, медный, такого размера, какими не открывают современные замки.

Она замолчала, давая инспектору время осознать услышанное.

— И что она делала в библиотеке с этим ключом? — медленно спросил Мортон.

— А вот это, — Дороти улыбнулась той особенной улыбкой, которая говорит: «Я знаю больше, чем скажу, но и молчать я не умею», — это вам и предстоит выяснить. Но советую поторопиться. Потому что тот, у кого есть ключ от тайн леди Эвелин, может оказаться и тем, кто зажал подушку на её лице — или что там у вас значится в предварительном заключении?

Она вышла так же бесшумно, как и вошла, оставив после себя запах духов — фиалки и что-то горькое, похожее на миндаль.

Мортон остался стоять посреди библиотеки, глядя на дубовые панели. Теперь ему казалось, что за каждой из них — пустота. Или, напротив, слишком плотная, слишком живая тайна.

Он подошел к камину. Провел рукой по панели слева. Потом справа. Потом — на второй панели снизу — его пальцы наткнулись на едва заметную неровность. Не шов. Не щель. Просто сдвиг дерева на миллиметр, который мог означать всё и не означать ничего.

Мортон надавил.

Панель не поддалась.

Тогда он достал из кармана перочинный нож и осторожно провел лезвием по стыку. Кусочек старой замазки выпал на пол. И под ним — крошечное отверстие, в которое едва входило спичечное ушко.

— Вот ты где, — прошептал инспектор.

Он не знал, что именно нашел. Но чувствовал кожей: это начало нити. А нить, как известно в его ремесле, всегда ведет к клубку. Или к удавке.

Снаружи снова пошел дождь. Где-то на втором этаже хлопнула дверь, и женский голос — кажется, Сесилии — истерично выкрикнул чье-то имя. Потом всё стихло.

Мортон убрал нож, оглядел библиотеку в последний раз и вышел, плотно притворив за собой дверь.

Но прежде, чем закрыть, он заметил еще одну деталь — ту, что упустил раньше. На подоконнике, за тяжелой портьерой, лежал окурок. Дамский. С тонким следом помады — цвета «алый закат», который носили женщины определенного склада и определенных намерений.

Он не стал его трогать.

Придет время — и каждый окурок заговорит.

А пока — нужно было пережить ночь в Ривенхолле, где тени плясали на дубовых панелях, а убийца, скорее всего, улыбался за ужином и желал всем приятного аппетита.

Глава 4. Та, что подчеркнуто в «Гамлете»

На третье утро расследования инспектор Мортон получил то, о чем просил — официальное заключение эксперта, список вещей, изъятых из библиотеки, и разрешение на обыск личных комнат гостей. Но ничто из этого не придвинуло его ближе к разгадке, как ничто из этого не объяснило странной детали, которая не давала ему покоя с первой минуты.

Книга.

Та самая книга, которую леди Эвелин держала в руках в момент смерти.

Мортон сидел во временном кабинете — бывшей гардеробной комнате рядом с оранжереей — и перечитывал рапорт криминалиста. Роман назывался «Тайна Эдвина Друда», последнее, незаконченное произведение Чарльза Диккенса. Леди Эвелин читала его в третьем, оксфордском издании, с кожаным переплетом и золотым тиснением. На семьдесят третьей странице — там, где подчеркнута фраза «Быть честным — самый опасный способ сохранить тайну» — чья-то рука, судя по всему, сама леди Эвелин, оставила еще одну пометку. На полях, тонким пером, выведено одно-единственное слово:

«Гамлет».

Не «Гамлет» подчеркнут. Не «Гамлет» написан жирно. Просто аккуратное, каллиграфическое «Гамлет» на полях, рядом с той самой фразой. Словно леди Эвелин хотела сказать: это не из Диккенса, это из Шекспира. Посмотри там.

Мортон отложил рапорт и потер переносицу. Он не был интеллектуалом. В школе он едва осилил «Макбета» в кратком пересказе, и вся его мудрость о великом барде сводилась к тому, что тот писал пьесы, некоторые из которых заканчивались смертями. Но если леди Эвелин, умирая, отсылала его к Шекспиру — значит, там, в строках, было нечто важное. Нечто, стоившее ей жизни.

Он велел Картеру принести из библиотеки полное собрание сочинений Шекспира. Дворецкий, как всегда бесстрастный, вернулся через пять минут с тяжелым томом в кожаном переплете, потертым на углах — признак того, что его часто открывали.

— «Гамлет», — сказал Картер, положив том на стол. — Леди Эвелин перечитывала эту пьесу в ночь перед смертью. Я видел свет в её спальне до двух часов.

Мортон уставился на него с новым интересом.

— Вы видели свет. Вы вообще спите, Картер? Вы в курсе всего, что происходит в этом доме в любое время суток?

— Таковы обязанности дворецкого, сэр, — невозмутимо ответил Картер. — Спать, когда спят хозяева, и бодрствовать, когда они бодрствуют. Впрочем, в ту ночь я задержался не только из-за леди Эвелин. Я ждал, пока сэр Реджинальд закончит разговор по телефону. Он звонил в Лондон, довольно поздно, и говорил... взволнованно.

— О чем?

— Я не подслушиваю, сэр. Я лишь убираю в коридоре и невольно слышу обрывки. Сэр Реджинальд несколько раз повторил слово «письмо». И имя — «Маргрейв». Джереми Маргрейв, если я не ошибся.

Картер вышел так же тихо, как вошел. Мортон посидел минуту, обдумывая услышанное, затем со вздохом открыл шекспировский том.

«Гамлет».

Он начал листать, не зная, что именно ищет. Фразы? Имена? Тайные знаки? В каком-то смысле он чувствовал себя персонажем этой пьесы — запутавшимся, окруженным призраками прошлого, не знающим, кому верить.

Он перечитывал акт за актом, пока не дошел до знаменитого монолога — «Быть или не быть». Вот где та самая фраза? Нет. Фраза из книги была другой. Но что-то было не так. Что-то не совпадало.

И тут он заметил.

На четвертой странице третьего акта, в сцене, где Гамлет говорит с Офелией, кто-то — тем же почерком, что и на полях Диккенса — подчеркнул одну строчку. Не карандашом. Не пером. Ногтем. Едва заметная бороздка на бумаге, видимая только при косом свете.

Мортон наклонился, почти коснувшись носом страницы, и прочитал:

«У нас есть и мысли, и дела, и у нас есть тени, и у нас есть всё, что есть у других людей».

Он не понял. Медленно перечитал еще раз. И вдруг — как вспышка, как молния среди ясного неба — его осенило.

Тени.

То же слово, что сказала миссис Блэквуд. «Тени прошлого». И Дороти говорила о тенях. И Сесилия говорила о тенях. И сам сэр Реджинальд, хоть и не вслух, но его лицо, когда упоминали прошлое, становилось тенью само по себе.

Маргрейв.

Это имя что-то значило. И письмо, о котором говорил сэр Реджинальд по телефону, тоже что-то значило. А может быть, леди Эвелин нашла это письмо. Может быть, она нашла его именно в библиотеке — спрятанным за одной из дубовых панелей, где инспектор нащупал крошечное отверстие.

Мортон вскочил, едва не опрокинув стул. Ему нужно было вернуться в библиотеку. Нужно было снять эту панель, найти тайник, найти письмо — или что там было — и наконец понять, почему леди Эвелин Харрингтон, образец добродетели и сдержанности, умерла с книгой в руках, отсылая сыщиков к Шекспиру.

Он уже взялся за дверную ручку, когда в дверь постучали — настойчиво, почти панически.

— Инспектор! — Голос Сесилии Грей, задыхающийся, срывающийся. — Инспектор, пожалуйста, откройте! Она... она снова здесь. Я видела её тень. Тень леди Эвелин. На лестнице. Она... она идет к библиотеке!

Мортон распахнул дверь. Сесилия стояла на пороге, босая, в ночной рубашке, с распущенными волосами и безумными глазами. Её трясло.

— Успокойтесь, — твердо сказал Мортон, беря её за плечи. — Теней не существует. Есть только живые и мертвые. А мертвые, мисс Грей, — он заглянул ей в глаза, — не возвращаются по лестницам.

— Возвращаются, — прошептала Сесилия. — Если им есть что сказать.

И в этот момент — снизу, из библиотеки — раздался звук. Тяжелый, глухой удар, словно упала книга. Или словно что-то — или кто-то — передвинул стул.

Мортон отпустил девушку, выхватил фонарик и рванул вниз по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки.

Библиотека была пуста.

Никого. Только жёлтая лента, только мел на полу, только запах старой бумаги и воска. Но стул у камина — тот самый, что стоял ровно в полуметре от контура тела — был сдвинут. Кто-то сидел на нем. Совсем недавно.

И на сиденье — полицейское уже успело снять отпечатки, но Мортон всё равно знал, что не найдет их, потому что этот стул был очищен намеренно, тщательно, почти с любовью — лежала маленькая засушенная роза.

Алая.

Точно такая же, как та, что нашли между страницами Диккенса.

Мортон медленно выпрямился. В голове у него щелкнуло, и разрозненные кусочки — Шекспир, письмо, тени, ключ, подчеркнутая фраза, имя Маргрейв — начали складываться в картину. Пока еще мутную, пока еще не полную, но уже пугающе реальную.

Он подошел к дубовой панели. Достал нож. Надавил.

На этот раз панель поддалась.

За ней была пустота. И в этой пустоте — конверт. Пожелтевший, надорванный по краю, без обратного адреса, но с именем на лицевой стороне.

«Эвелин».

Мортон взял конверт дрожащими пальцами. Он знал, что делает шаг, после которого пути назад не будет. Это письмо либо всё объяснит, либо всё запутает окончательно.

Он открыл его.

И замер.

Внутри лежал не лист бумаги. Внутри лежала фотография. Старая, выцветшая, по краям обгоревшая, но всё еще различимая. На ней были две молодые женщины в белых платьях — лето, сад, смех. Одна — без сомнения, леди Эвелин, только с темными волосами и открытым лицом. Другая...

Мортон присмотрелся.

Другая была миссис Дороти Блэквуд. Только моложе. Только веселее. Только с рукой, лежащей на плече третьего человека на снимке — молодого мужчины, чье лицо было аккуратно вырезано ножницами, оставив дыру в виде пустоты, в которую можно было вписать любое имя.

Джереми Маргрейв, например.

Мортон убрал фотографию обратно в конверт, засунул конверт во внутренний карман пальто и вышел из библиотеки. Пустые коридоры Ривенхолла смотрели на него сотнями глаз с портретов предков.

Тени на дубовых панелях танцевали свой беззвучный танец.

Дождь наконец прекратился.

Но настоящее безумие только начиналось.