Kitabı oxu: «Мисс Харроу и отравленный пирог»

Глава 1. Клубника, сливки и старые обиды

Благотворительный базар в Сент-Мэри-Мид всегда открывал сезон клубники.

Июньское солнце золотило крыши коттеджей, а воздух, казалось, состоял из свежескошенной травы, медовых роз и, разумеется, выпечки. В этом мисс Эвелин Харроу была абсолютно уверена: ни одно благотворительное мероприятие в Англии не обходилось без пирогов, и Сент-Мэри-Мид не было исключением.

Она сидела на своём обычном месте — в тени старого вяза, откуда открывался безупречный обзор на длинные столы, накрытые льняными скатертями. Серая шерсть, кружевной воротник и неизменная корзинка для рукоделия. Со стороны могло показаться, что пожилая леди просто наблюдает за суетой. Но те, кто знал мисс Харроу, понимали: она изучает.

— Эвелин, дорогая, вы не возьмёте кусочек? — пропела дородная миссис Барроу, указывая на главный экспонат дня.

Пирог миссис Прайс. Легендарный пирог. Тончайшая слоёная корочка, начинка из ревеня и клубники, залитая заварным кремом по семейному рецепту, который хранился три поколения. Каждый год он был центром всеобщего обожания.

— Быть может, чуть позже, — мягко улыбнулась мисс Харроу. — Сначала позвольте полюбоваться.

Она действительно любовалась. Но не столько пирогом, сколько лицами тех, кто на него смотрел.

Вот миссис Прайс — раскрасневшаяся от гордости, поправляет салфетки. Вот её муж, полковник Прайс в отставке, терпеливо держит поднос. А вот — и это было куда интереснее — их дочь Маргарет, которая почему-то не сводила глаз с сэра Реджинальда Хейла. Старый холостяк, богат, вреден и известен тем, что меняет прислугу как перчатки.

— Кому достанется самый большой кусок? — задумчиво пробормотала мисс Харроу.

Рядом присела её племянница, юная Гвендолин, которая считала тётю чудаковатой.

— Вам всё мерещится, тётя Эвелин. Это же просто пирог.

— Дорогая, — мисс Харроу переложила вязание, — в маленьких деревнях люди не кладут в пирог яд. Они кладут туда многолетние обиды. И поверь, на вкус они куда горче крысиного корня.

Гвендолин рассмеялась.

А ровно через сорок минут, когда солнце достигло зенита, сэр Реджинальд Хейл рухнул лицом в тарелку с клубникой и кремом, даже не успев охнуть.

Визг миссис Барроу услышали в соседней деревне.

Мисс Харроу же, не поднимаясь с места, аккуратно сложила вязание и посмотрела на пирог, у которого осталось ровно шесть надрезанных кусков.

— Я же говорила, — тихо сказала она. — Не в пироге дело. В том, кому он предназначался.

Подбежавший констебль Хартли растерянно мялся, пока кто-то звонил доктору. Полиция, приехавшая через час, объявила: сердечный приступ. Досадная случайность.

Но когда юный инспектор из Скотланд-Ярда, которого отрядили в провинцию за выслугу лет, начал записывать показания, мисс Харроу вежливо кашлянула.

— Простите, инспектор. Только одно маленькое замечание.

Он обернулся раздражённо. Старая леди с вязанием.

— Миссис Прайс, — продолжила Эвелин, не дожидаясь разрешения, — вы не могли бы сказать, для кого вы испекли два пирога?

Миссис Прайс побледнела.

Инспектор нахмурился.

А мисс Харроу улыбнулась той самой улыбкой, от которой у убийц в Сент-Мэри-Мид бежали мурашки по спине.

— Видите ли, инспектор, на этом столе лежит не просто отравленный пирог. На этом столе лежит попытка, которая пошла не по плану. Вопрос не в том, кто это сделал. Вопрос в том, кого хотели убить на самом деле.

Лёгкий летний ветерок колыхнул кружево её воротничка.

Сент-Мэри-Мид только что перестало быть тихой деревушкой.

Глава 2. Роковой кусок пирога

Смерть не любит спешки. Но в тот день она явилась стремительно, как удар ножа.

Сэр Реджинальд Хейл взял свой кусок пирога ровно в три двенадцать пополудни. Об этом мисс Эвелин Харроу могла сказать с уверенностью часовщика, ибо в тот самый момент она взглянула на свои карманные часы — подарок покойного отца, который ходил с точностью до секунды.

— Какой чудесный аромат, — произнес сэр Реджинальд, принимая тарелку из рук самой миссис Прайс. Он даже не поблагодарил, разумеется. Это было не в его привычках.

Он сделал первый укус. Второй. Запрокинул голову, наслаждаясь кремом.

А потом его лицо изменилось.

Мисс Харроу, которая наблюдала за ним с того самого момента, как он взял вилку, заметила это раньше всех. Сначала лёгкое замешательство — словно вкус показался ему не тем, чем должен быть. Затем тень удивления. А затем — страх.

Настоящий, животный страх, который не сыграть никакому актёру.

— Воды… — выдохнул сэр Реджинальд хрипло, хватаясь за горло.

Тарелка выскользнула из его пальцев и разбилась о траву с глухим стуком. Клубника покатилась в разные стороны, оставляя на белой скатерти кроваво-красные следы. Потом он встал — точнее, его тело встало, словно забыв спросить разрешения у самого себя. Сделал шаг. Второй.

И рухнул.

Лицом вниз. Прямо в блюдо с заварным кремом, которое стояло на соседнем столе.

Тишина была такой плотной, что мисс Харроу слышала, как жужжит пчела над забытой чашкой чая. А потом мир взорвался криком.

Первой закричала миссис Барроу — пронзительно, не по-английски, с нотками настоящей истерики. Подхватила миссис Уэбб, та в свою очередь уронила поднос с лимонадом. Дети заплакали. Кто-то побежал к дому викария за доктором, хотя всем было ясно: доктор уже не нужен.

Полковник Прайс, бледный как полотно, опустился на колени рядом с телом и неумело пощупал пульс на шее. Поднял голову. Покачал ею.

— Мёртв, — сказал он громко, и это слово прозвучало как приговор. — Сэр Реджинальд мёртв.

Миссис Прайс стояла у своего пирога, прижав ладони ко рту. Её муж посмотрел на неё — долгим, странным взглядом. Мисс Харроу это заметила.

Интересно, подумала она. Очень интересно.

— Сердце, — объявила миссис Прайс дрожащим голосом, когда вокруг начали собираться люди. — У него всегда было слабое сердце. Все знали. Это несчастный случай.

Мисс Харроу не произнесла ни слова. Она медленно подошла к тому месту, где разбилась тарелка, наклонилась — насколько позволяла её спина — и с величайшей осторожностью подняла с травы кусочек клубники, который не успели растоптать.

Понюхала.

Отложила в носовой платок.

— Что вы делаете, мисс Харроу? — раздался голос юной Гвендолин, которая подбежала раскрасневшаяся и запыхавшаяся.

— Дорогая, — ответила та, аккуратно завязывая узелок на платке, — в моём возрасте позволительно маленькое чудачество. Я собираю образцы для своего гербария.

Гвендолин не поверила ни единому слову. Но промолчала.

Тем временем прибыл доктор Морган — пожилой, близорукий, но до сих пор считавший себя лучшим врачом в трёх графствах. Он осмотрел тело, поднял веко, зачем-то понюхал губы покойного — и быстро выпрямился.

— Не сердце, — сказал он тихо, обращаясь к полковнику Прайсу. — Сердце здесь ни при чём. Я видел такое во время войны. Это похоже на отравление алкалоидом. — Он помолчал. — Нужно вызвать полицию. Не нашего местного констебля. Серьёзную полицию.

Слово «отравление» прошелестело по толпе, как ветер по высохшей траве. Люди начали отходить от стола с пирогами, словно тот был зачумлённым.

Мисс Харроу стояла неподвижно, сжимая в руке носовой платок с клубникой. Она смотрела на стол, где красовался огромный, почти нетронутый пирог миссис Прайс. Шесть надрезанных кусков. Шесть человек, которые успели его попробовать.

Только один из них сейчас лежал мёртвый на траве.

— Сущий пустяк, — прошептала она себе под нос. — Сущий пустяк, но… почему именно его кусок?

Где-то за спиной констебль Хартли растерянно призывал всех сохранять спокойствие. Никто его не слушал.

А мисс Харроу уже знала: впереди долгий вечер. И очень много чая. Потому что убийца — а она не сомневалась, что это убийца — сидит где-то здесь, пьёт лимонад и смотрит на тело сэра Реджинальда с выражением, которое не назвать ни горем, ни испугом.

Она найдёт это выражение. У неё есть время.

В Сент-Мэри-Мид всегда было слишком много времени.

Глава 3. Скорбное лицо констебля

Констебль Альберт Хартли был человеком, которого деревня Сент-Мэри-Мид знала лучше, чем собственного викария. Тридцать два года службы — сначала в Лондоне, затем здесь, в благословенной тишине. Он видел кражи кур, потраву посевов и дважды — подделку купонов на масло. Убийств он не видел никогда.

До сегодняшнего дня.

Он стоял у тела сэра Реджинальда, сняв шлем и держа его перед собой, как щит. Лицо у констебля было скорбное — по-настоящему скорбное, без всякой рисовки. Мисс Харроу, подошедшая ближе, отметила про себя, что у Хартли есть достоинство, которого она раньше в нём не замечала. Он не суетился. Не кричал. Просто стоял и смотрел на человека, которого знал четверть века, и с которым ещё вчера обменивался поклонами на главной улице.

— Констебль Хартли, — мягко обратилась к нему мисс Харроу.

Он вздрогнул, словно вынырнул из глубокой воды.

— Мисс Харроу. Прошу вас, отойдите. Здесь место происшествия.

— Разумеется, — она не сделала ни шага. — Я только хотела сказать, что доктор Морган уже звонил в графство. Инспектор будет примерно через час. Вам придётся… охранять этот сад до его приезда.

Хартли кивнул. Крупный кадык дёрнулся на его шее.

— Да, мэм. Я понимаю. — Он помолчал и добавил тише: — Я никогда… В смысле, за всю службу…

— Я знаю, — сказала мисс Харроу. — Но вы справитесь. Вы человек ответственный.

Это были правильные слова. Хартли расправил плечи и водрузил шлем обратно на голову. Скорбь осталась в его глазах, но к ней добавилась решимость.

— Кто трогал тело? — спросил он громко, обращаясь к толпе.

— Я! — отозвался полковник Прайс, всё ещё бледный. — Проверял пульс. И доктор, разумеется.

— Хорошо. Больше никто не приближается. Я… я буду записывать.

Он вытащил из кармана потрёпанный блокнот и огрызок карандаша. На первой странице значилось: «Пропажа кур, миссис Уикс, три штуки, 3 июня». Ниже он написал: «Смерть сэра Р. Хейла. Возможно, яд. 15 июня».

Мисс Харроу наблюдала за этим процессом с одобрительной улыбкой.

— Констебль, — сказала она, когда он поднял голову, — вы не будете возражать, если я пока останусь здесь? Я старая женщина, и дорога домой кажется мне непомерно долгой после такого потрясения.

Хартли колебался секунду. В деревне все знали, что мисс Харроу — дама с характером, но при этом порядочная и рассудительная. Не какая-нибудь сплетница.

— Оставайтесь, мэм. Только не подходите к столу.

— О, ни в коем случае, — заверила его Эвелин. — Я сяду вон там, на скамейку. И буду просто… сидеть.

Она села. И начала наблюдать.

А наблюдать было за чем.

Миссис Прайс едва держалась на ногах. Её поддерживал муж, но поддержка эта выглядела странно — полковник словно не столько обнимал жену, сколько удерживал её на месте. Пальцы его впивались в её плечо с такой силой, что на тёмно-синем платье обозначились белые пятна.

Удерживает от чего? — подумала мисс Харроу. — От бегства? От признания?

Дочь Прайсов, Маргарет, стояла в стороне, прислонившись к стволу яблони. Она не плакала. Её лицо было белым как мел, но глаза — сухие, внимательные, скользящие по лицам гостей. Кого она искала? Или — чего боялась?

Среди гостей царило то особенное возбуждение, которое появляется только в присутствии смерти. Люди перешёптывались, поглядывая на тело, которое всё ещё лежало на траве — доктор Морган запретил его переносить до приезда полиции. Кто-то успел увести детей. Кто-то, напротив, подзывал их поближе — мисс Харроу мысленно отметила эту миссис Харгрейв, вечно ей не нравилась эта женщина с её неподобающим любопытством.

И был ещё один человек.

Молодой человек в дорожном костюме, которого мисс Харроу раньше не видела. Он стоял у калитки, держа в руке чемодан, словно только что сошёл с поезда. И смотрел на пирог.

Только на пирог. Не на тело. Не на толпу. На пирог.

Кто вы, молодой человек? — мысленно спросила Эвелин. И почему вы не удивлены?

Через десять минут констебль Хартли нетвёрдой рукой записал в блокнот первое заявление.

— Миссис Прайс, — сказал он, — вы утверждаете, что никто не трогал пирог до того, как его подали?

— Никто, — ответила она. — Я сама его пекла. Сама украшала. Сама резала.

— И вы уверены, что не положили туда… ну…

Он не договорил. Миссис Прайс посмотрела на него с таким видом, словно он предложил ей публично раздеться.

— Как вы смеете, констебль Хартли? В моём доме пекут пироги по рецепту моей бабушки. В них нет ничего, кроме муки, масла, яиц, сахара, клубники, ревеня и любви.

Слово «любовь» повисло в воздухе с привкусом горькой иронии. Потому что через десять минут приехал инспектор Томпсон из Скотланд-Ярда — человек с лицом, напоминающим мисс Харроу старую, застиранную простыню. И его первый вопрос был:

— Где этот пирог?

А второй — куда более странный:

— Среди гостей был кто-то, кто не должен был быть на этом празднике?

Мисс Харроу, сидящая на своей скамейке, чуть заметно улыбнулась.

— Добрый вечер, инспектор, — сказала она негромко, но так, чтобы он услышал. — Я думаю, вам стоит сначала допросить молодого человека у калитки. У него чемодан, но нет билета на обратный поезд. И он почему-то не задаёт вопросов, на которые всякий нормальный человек хотел бы получить ответ.

Инспектор Томпсон обернулся, прищурился.

— А вы, простите, кто?

— Мисс Эвелин Харроу. Местная. — Она поправила кружевной воротник. — И я очень надеюсь, что вы не будете слишком быстро списывать это всё на несчастный случай, инспектор. У нас в Сент-Мэри-Мид люди иногда умирают от старости. Но не от сердечных приступов в три часа дня за благотворительным пирогом.

Томпсон хотел что-то ответить, но констебль Хартли, поколебавшись, кивнул:

— Она дело говорит, сэр. Мисс Харроу… она умная дама. Очень умная.

В глазах инспектора мелькнуло что-то — то ли раздражение, то ли любопытство.

— Посмотрим, — сказал он.

И направился к калитке, где всё ещё стоял молодой человек с чемоданом.

А мисс Харроу посмотрела на небо. Солнце клонилось к закату, окрашивая облака в цвет старого золота. Летний день в Сент-Мэри-Мид подходил к концу. Но для тех, кто остался жив, только начиналось самое трудное.

— Никогда не любила благотворительные базары, — пробормотала она себе под нос. — Слишком много сладкого. И слишком много горького в придачу.

Продолжить четвёртой главой?

Мисс Харроу замечает несоответствие

Глава 4. Мисс Харроу замечает несоответствие

Инспектор Томпсон из Скотланд-Ярда принадлежал к той породе полицейских, которые считают деревню местом для пенсионеров, а деревенских жителей — сборищем сплетников с куриными мозгами. Он прибыл в Сент-Мэри-Мид с твёрдым намерением провести расследование быстро, чисто и без дурацких сантиментов.

Мисс Харроу это прочитала по его лицу за первые тридцать секунд.

— Итак, — сказал Томпсон, раскладывая на столике у викария свой блокнот и грызущий карандаш, — мы имеем мужчину примерно шестидесяти пяти лет, известного слабостью сердца, который умирает сразу после еды. Доктор Морган предполагает отравление, но у доктора Моргана богатое воображение. — Он поднял глаза на присутствующих. — Я не говорю, что это не яд. Я говорю, что сначала мы рассмотрим обычные версии.

Мисс Харроу, которая сидела на почётном месте у окна (викарий настоял, она была слишком важной прихожанкой), вежливо кашлянула в кружевной платочек.

— Какие версии, инспектор?

— Самая вероятная: естественная смерть, совпавшая по времени с едой. Вторая: случайное отравление. Неправильно приготовленные грибы, некачественные консервы, загрязнённые сливки.

— Третья? — спросила мисс Харроу с мягким любопытством.

Томпсон помедлил.

— Третья… умышленное отравление. Но для этого нужен мотив, возможность и яд. Пока нет ни одного.

— О, мотив есть всегда, — заметила мисс Харроу. — Это деревня, инспектор. Здесь мотивы растут на деревьях, как яблоки. Вопрос в том, кто решил сорвать именно это.

Томпсон не удостоил её ответом. Вместо этого он подозвал констебля Хартли и велел принести остатки пирога для анализа.

И вот тут мисс Харроу заметила то, чего не должен был заметить никто.

Когда Хартли вернулся с большим блюдом, на котором лежал нетронутый пирог, она наклонилась вперёд — едва заметно, чисто рефлекторно. Дело было не в пироге. Дело в том, как на него смотрели.

Точнее — как на него смотрела Маргарет Прайс.

Дочь миссис Прайс стояла у окна, наполовину скрытая занавеской. Белая, как полотно. Но её взгляд, устремлённый на пирог, был не взглядом человека, который боится за мать. И не взглядом человека, который потрясён смертью. Это был взгляд… обладания.

Она смотрит на пирог так, словно он принадлежит ей, — подумала мисс Харроу. — Словно она знает о нём что-то, чего не знаем мы.

А потом случилось ещё кое-что.

Молодой человек с чемоданом — тот самый, стоявший у калитки — вошёл в комнату. Инспектор допросил его быстро и без интереса: Эдмунд Хейл, племянник покойного, приехал из Лондона навестить дядю, о смерти узнал на месте. Несколько резких ответов, демонстративный отказ отвечать на личные вопросы. Томпсон отпустил его с явным облегчением — слишком много нервов, слишком мало толку.

Но мисс Харроу смотрела не на разговор. Она смотрела на руки Эдмунда Хейла.

Он держал чемодан левой рукой. А правую — сжатую в кулак — спрятал в карман пиджака. Когда инспектор задал вопрос про пирог, кулак дрогнул. И на долю секунды из кармана показалось нечто маленькое, белое, бумажное.

Уголок конверта.

Мисс Харроу не могла разглядеть адрес. Но она заметила, что конверт мятый — словно его комкали и разглаживали много раз, словно его носили с собой днями, если не неделями.

Письмо, — поняла она. — Письмо, которое он не показывал инспектору. Письмо, которое важнее смерти дяди.

Томпсон между тем закончил допросы и объявил, что тело отправляют в морг графства для вскрытия. Всем разойтись. Никуда не уезжать. Следствие продолжается.

Когда мисс Харроу выходила из дома викария, её нагнала Гвендолин.

— Тётя Эвелин! Вы весь день молчали. Это на вас не похоже.

— Дорогая, иногда молчание бывает красноречивее слов.

— И что же вы заметили?

Мисс Харроу остановилась на крыльце и посмотрела на закатное небо.

— Три вещи, Гвендолин. Маленькие, но интересные. Во-первых, пирог резала сама миссис Прайс. Это она сказала. Но нож, которым резали, исчез. Констебль Хартли обыскал всё вокруг — ножа нет.

— Может, кто-то унёс с грязной посудой?

— Возможно. — Мисс Харроу не стала спорить. — Во-вторых, сэр Реджинальд отказался от первой порции. Миссис Барроу предлагала ему попробовать пирог на десять минут раньше. Он сказал: «Я подожду, пока подадут свежий». Его кусок нарезали вторым.

Гвендолин нахмурилась:

— Значит, если пирог был отравлен, то отравить могли только ту часть, которую он съел?

— Именно, дорогая. А это значит, что убийца либо разрезал пирог, либо стоял рядом и знал, где окажется рука сэра Реджинальда. Кто резал? Миссис Прайс. Кто подавал? Полковник Прайс.

— Вы думаете… они вместе?

— Я ничего не думаю, — мягко сказала мисс Харроу. — Я только замечаю несоответствия.

— А третье? — нетерпеливо спросила Гвендолин.

Мисс Харроу улыбнулась и достала из кармана вязаного кардигана маленький, аккуратно завязанный носовой платок. Развернула. Внутри лежал кусочек клубники — тот самый, что она подняла с травы.

— Третье, — сказала она, — эта клубника не пахнет ядом. Но она пахнет миндалём. А знаете, Гвендолин, что даёт запах миндаля?

— Цианид? — выдохнула племянница побелевшими губами.

— Именно. — Мисс Харроу снова завернула платок. — Теперь осталось выяснить одну маленькую, крошечную деталь. У кого в Сент-Мэри-Мид есть доступ к цианистому калию?

Она помолчала и добавила тихо, почти про себя:

— И главное — для кого на самом деле был испечён этот пирог. Потому что сэр Реджинальд его не ждал. Он вообще не любил клубнику, и вся деревня это знала.

Гвендолин моргнула.

— Что? Но он же ел! И хвалил!

— Он ел, потому что это был пирог миссис Прайс. Он никогда не хвалил ничью стряпню. — Мисс Харроу посмотрела на удаляющийся экипаж с телом. — Сэр Реджинальд Хейл не любил клубнику. У него была на неё аллергия. Не смертельная, но неприятная. Я помню, как десять лет назад он покраснел как рак после чая с клубничным вареньем в доме викария. С тех пор он избегал клубники.

— Но сегодня съел!

— Именно, дорогая. Сегодня съел. — Глаза мисс Харроу сузились. — Значит, он либо забыл о своей аллергии, что маловероятно для человека, который растит в теплице помидоры и ведёт дневник наблюдений за своим здоровьем. Либо ему дали не тот кусок, который он заказывал. Либо…

Она замолчала.

— Либо?

— Либо его убили не ядом. Либо клубника была лишь прикрытием. Либо пирог предназначался тому, у кого нет аллергии, но есть враги. — Мисс Харроу взяла племянницу под руку. — Пойдём, Гвендолин. Мне нужно написать несколько писем.

— Кому?

— Старым друзьям. В Лондон. В химическую лабораторию. — Она усмехнулась в кружевной воротник. — И одному молодому человеку с чемоданом, который спрятал в кармане письмо, которого у него не должно быть.

В доме викария погас свет. Сент-Мэри-Мид погружалось в вечернюю тьму, но мисс Харроу знала: где-то там, среди ухоженных садов и тихих улиц, ходит человек, который сегодня чуть не умер.

Или который сегодня убил не того.

— Самое неприятное в детективах, — сказала она, останавливаясь у своей калитки, — это осознавать, что преступление ещё не закончено.

— Что вы имеете в виду? — спросила Гвендолин.

Мисс Харроу посмотрела на дом Прайсов, где в окне мелькнула женская тень.

— Только то, дорогая, что отравитель промахнулся. А такие люди не успокаиваются после первой неудачи.

Она вошла в дом и заперла за собой дверь.

Ночь только начиналась.