Kitabı oxu: «Мисс Харроу и смерть на базаре»
Глава 1. Утренний чай и вчерашний свидетель
Мисс Харроу пила чай в то самое время, когда другие люди ещё спят или, на худой конец, мужественно чистят зубы. Она предпочитала селамский фарфор тончайшего зелёного оттенка — тот самый, который сама привезла из Трабзона семь лет назад и с тех пор не доверяла мыть ни служанке, ни даже водопроводной воде.
Чай был крепким, с бергамотом и маленьким квадратиком рахат-лукума на блюдце.
Она сидела у окна своей комнаты на втором этаже гостевого дома «Приют усталого купца». Окно выходило прямо на Центральный базар, и сейчас, в половине седьмого утра, площадь внизу была почти пуста. Только старый уборщик Азиз шаркал метлой по мокрым от ночного дождя камням, да пара грузчиков лениво перекатывала бочки с оливками.
— Вчерашний свидетель, — тихо повторила мисс Харроу, отставляя чашку.
Она произнесла эти слова так же машинально, как другие люди бормочут — «ну вот, опять дождь» или «где мои очки».
Дело было во вчерашнем свидетеле.
Вчера, ровно в три часа пополудни (мисс Харроу запомнила время, поскольку как раз вернулась с послеобеденной прогулки), молочник Хасан поднял шум у лавки медника Сулеймана: он обнаружил, что из его сумки пропал кошель с выручкой. Кошель нашёлся через десять минут под прилавком торговца зеленью Гульжан, в куче вялого укропа. Все посмеялись, пожали плечами и разошлись.
Но мисс Харроу заметила тогда одну странность.
Муж Гульжан — крепкий, молчаливый человек по имени Решат — стоял в тени своего навеса и смотрел не на кошель, не на Хасана и не на сбежавшихся зевак. Он смотрел на арку Второго ряда, где в этот момент появлялась запоздалая покупательница в сиреневой шали.
Решат смотрел так, будто видел привидение.
Когда же женщина в сиреневой шали скрылась за лавкой ковровщика, Решат вдруг перекрестился — хотя весь базар знал, что он мусульманин из правоверной семьи, перекреститься для него всё равно что свистнуть в мечети.
Мисс Харроу тогда ничего не сказала. Она вообще редко говорила первой. Но она запомнила.
И теперь, допивая свой чай и поправляя воротник строгого серого платья, она снова подумала о вчерашнем свидетеле. О том, как Решат побелел. О том, как его жена Гульжан, поймала взгляд мужа и на мгновение замерла с пучком петрушки в руке.
О том, что после этого инцидента с кошельком торговец коврами — старый Керим — вдруг закрыл свою лавку на два часа раньше обычного, сославшись на мигрень. Керим никогда не жаловался на мигрень. Ни разу за восемнадцать лет.
Мисс Харроу поставила чашку на стол, провела пальцем по краю блюдца — убедиться, что ни крошки рахат-лукума не пропало зря, — и взглянула в окно.
Внизу уже началась обычная базарная жизнь. Торговцы открывали ставни, расставляли товар. Где-то залаяла собака. Женщина в сиреневой шали — вон она, у киоска с керамикой — разглядывала пиалы.
Всё было спокойно.
Слишком спокойно для места, где вчера разыгралась маленькая комедия с кошельком.
И где, как теперь понимала мисс Харроу, сегодня должно случиться нечто совсем иное.
Она не знала — что именно. Но её чутьё, отточенное за годы одиноких прогулок, бесконечных чаепитий и многочасового сидения у окна, никогда не подводило её в главном: когда люди начинают лгать о пустяках, готовится убийство.
Мисс Харроу спустилась вниз ровно в семь, поздоровалась с сонным хозяином гостевого дома, отказалась от завтрака («у меня был чай, благодарю вас») и вышла на площадь.
Она не пошла смотреть на утренний базар.
Она пошла смотреть на Решата.
Через два часа на том же самом месте, у лавки пряностей и шерстяных тканей, найдут тело старого Керима.
Но сейчас мисс Харроу этого ещё не знала. Она знала только одно: Решат опять не спит. Его лавка открылась первой. И стоит он, глядя в ту самую арку Второго ряда, будто ждёт кого-то, кто давно не должен был прийти.
— Доброе утро, господин Решат, — сказала мисс Харроу, останавливаясь у прилавка с зеленью. — Не подскажете, свежая сегодня мята?
— Мята? — переспросил он, и в его глазах на долю секунды мелькнуло что-то очень похожее на страх. — Да... да, конечно. Мята у меня всегда свежая.
— Я про ту, — мягко уточнила мисс Харроу, — которую вы вчера смяли на полу, когда ваша жена нашла чужой кошелёк.
Решат побледнел.
Так же, как вчера.
Мисс Харроу улыбнулась самой безобидной из своих улыбок и взяла с прилавка пучок базилика, хотя терпеть не могла базилик.
— Заверните, пожалуйста, — сказала она. — И передайте привет вашей супруге.
Она отошла на три шага, когда сзади раздался крик.
Этот крик принадлежал не Решату.
Он принадлежал младшему сыну старого Керима, который пришёл открывать отцовскую лавку и обнаружил её открытой.
И отца внутри.
С ножом в горле.
Мисс Харроу не обернулась сразу. Сначала она закрыла глаза, сделала медленный вдох и только потом повернулась.
— Ах, — сказала она тихо. — Вот оно.
Базилик она так и держала в руке, когда через толпу уже бежал перепуганный стражник и когда Решат, — тот самый Решат, — начал кричать громче всех, что он ничего не видел, ничего не знает и вообще продаёт только зелень.
Вот тогда мисс Харроу всё поняла.
Она не знала, кто убийца. Но она знала, что Решат точно не преступник.
Слишком громко вопит для убийцы.
А настоящий преступник на базаре сейчас отмалчивается, скромно улыбается чуть шире обычного и думает: «Хорошо, что кошелёк вчера нашёлся. Все смотрели на кошелёк. Никто не смотрел на нож».
Глава 2. Базар открывается: первая ложь
Крик мальчика разлетелся над базарной площадью быстрее, чем это вообще возможно по законам акустики. К тому моменту, когда стражник Юсуф добежал до ковровой лавки Керима, вокруг неё уже толпилось не менее сорока человек. Торговцы бросали свои прилавки. Покупатели — те, что были в столь ранний час, — застывали с недонесёнными кошельками.
Мисс Харроу осталась стоять у зеленной лавки Решата. Она не побежала к месту преступления, как остальные. В её возрасте бегать неприлично, к тому же тело никуда не денется, а вот свидетели — те могут разбежаться или, что ещё хуже, договориться между собой, пока все суетятся и охают.
— Господин Решат, — сказала она спокойно, — вы не будете так любезны, подержите мой базилик.
Она сунула пучок в оцепеневшие руки торговца и медленно, насколько позволяло достоинство, направилась к месту происшествия. По дороге она считала лица. Это было её правило: в первые пять минут после убийства каждый человек выдает свою главную тайну — своим молчанием, своим положением рук или тем, на кого он смотрит.
Она прошла мимо лавки медника Сулеймана. Сулейман стоял, прислонившись к дверному косяку, и курил. Курил так глубоко, словно пытался заменить дымом кислород. Не побежал. Не закричал. Просто стоял и смотрел в сторону толпы немигающим взглядом человека, который уже всё знал до того, как всё случилось.
Мисс Харроу отметила это про себя, но не остановилась.
Она прошла мимо лавки торговки пиалами Фатьмы. Фатьма, наоборот, бежала так быстро, что её огромная юбка намоталась на колёса тележки с керамикой, и две пиалы уже разбились. Фатьма не заметила. Фатьма бежала к телу Керима с таким лицом, будто она сама его и убила, а теперь бежит извиниться. Это ничего не значило: Фатьма всегда так выглядела, когда кто-то умирал. Она была человеком крайностей.
Мисс Харроу прошла мимо лавки кузнеца Вагифа. Вагифа не было. Его лавка была закрыта, хотя обычно Вагиф открывался раньше всех «утренней звонкой работой», как он это называл. Странно. Вагиф не любил опаздывать. И ещё больше он не любил, когда что-то случалось без его участия.
Наконец мисс Харроу достигла ковровой лавки. Сын Керима — тонкий, нервный юноша лет семнадцати по имени Рустам — сидел на земле и трясся так, что его зубы выбивали дробь. Он не плакал. Он был в состоянии, когда плач уже невозможен.
Инспектора на месте ещё не было. Стражник Юсуф — толковый, но молодой и потому слишком громкий — уже начал спрашивать у всех подряд, кто что видел. Это была грубейшая ошибка: когда спрашиваешь всех сразу, никто не говорит правду. Мисс Харроу знала это по двадцати трём убийствам, свидетелем которых она так или иначе оказалась за свою жизнь. Двадцать три — достаточно, чтобы перестать считать убийства случайностью.
— Юсуф-эфенди, — тихо сказала она, подходя к стражнику, — вы не будете так добры, скажите этим людям, чтобы они разошлись по своим местам. Пусть каждый останется у своей лавки. Тело никуда не убежит, а вот свежий воздух телу сейчас полезнее, чем толпа.
Юсуф обернулся, уже готовый закричать на нахалку, но увидел серое платье, седые волосы, уложенные в строгую причёску, и спокойные, прозрачные глаза — и передумал.
— Госпожа Харроу, — сказал он, потому что весь базар знал её так или иначе. — Вы правы. Только... я не знаю, где инспектор. Послали за ним уже четверть часа назад.
— Инспектор придет, — ответила мисс Харроу. — А пока соберите людей. Не всех, а тех, кто был здесь до крика.
Она повернулась к толпе и вдруг заметила женщину в сиреневой шали. Та стояла в самом дальнем конце площади, у фонтана, и не двигалась с места. Не приближалась. Не убегала. Просто стояла, сжав руку на горле — будто её душат невидимые пальцы.
Мисс Харроу узнала её сразу. Вчера на эту женщину так странно смотрел Решат.
— Вы, — сказала мисс Харроу, подходя ближе. — Вы кто?
Женщина вздрогнула и быстро опустила голову. Она была не молода, но и не стара — лет сорок, с резкими чертами лица и глазами такого тёмного цвета, что казалось, они не пропускают свет.
— Я... никто, — ответила женщина. — Я покупательница. Я здесь вчера... и сегодня пришла. За ковром. Я пришла за ковром.
— За каким ковром? — спросила мисс Харроу мягко.
Женщина молчала слишком долго. И когда наконец открыла рот, мисс Харроу уже знала: сейчас прозвучит ложь. Ей не нужно было читать чужие мысли — она просто за тридцать лет научилась слышать разницу между правдой и выдумкой. Правда всегда немного скрипит, как несмазанная дверь. Ложь скользит слишком гладко.
— Я хотела купить тот синий ковёр, который висел справа от входа, — сказала женщина. — С узором из восьмиконечных звёзд. Керим обещал мне его отложить.
Мисс Харроу прекрасно знала, что все ковры Керима справа от входа были красные. Розовые. Бордовые. Ни одного синего. Она знала это потому, что месяц назад ходила к Кериму за новым половиком в свою комнату. Она выбрала тогда серый. А синий — синий был только слева, у окна.
Она не поправила женщину. Вместо этого она улыбнулась той улыбкой, которая ничего никому не обещает.
— Как вас зовут? — спросила она.
— Лейла, — ответила женщина после паузы.
— Лейла...?
— Просто Лейла.
Мисс Харроу кивнула, отпуская женщину взглядом. Но — мысленно — прибавила её к списку тех, с кем нужно будет поговорить ещё раз.
Когда она вернулась к лавке Керима, стражник Юсуф уже записывал показания молочника Хасана — того самого, кто вчера кричал о пропавшем кошельке.
— Я всё видел! — восклицал Хасан, размахивая руками так, что его баклаги с молоком опасно болтались. — Я пришёл в шесть сорок пять, как всегда. Прошёл мимо лавки Керима — всё было закрыто. Всё! Ставни на месте, дверь заперта. А в семь двадцать — мальчик кричит. Значит, кто-то вошёл туда между шестью сорока пятью и семью двадцатью!
— Или вошёл раньше, — заметила мисс Харроу, подходя ближе. — Или вышел. Или не выходил вообще, если убийца всё ещё там.
Хасан поперхнулся воздухом.
— То есть... он среди нас? — спросил он, оглядываясь на толпу с внезапным страхом.
— Я не знаю, — сказала мисс Харроу. — Но знаю, что вы, господин Хасан, вчера потеряли кошелёк. Нашли его под прилавком госпожи Гульжан. И с тех пор всякий раз, когда говорите про Керима, смотрите на свои сапоги. Не на меня. Не на тело. На сапоги.
Хасан замолчал. И опустил голову.
Базар открывался — своими криками, своими ложью и правдой, своим утренним запахом свежей зелени, нагретой меди и крови, которая уже пропитала ковёр Керима насквозь.
Мисс Харроу посмотрела на часы. Семь тридцать две минуты.
Инспектор должен был появиться с минуты на минуту.
Вопрос был не в том, кто убил Керима.
Вопрос был в том, сколько ещё человек умрёт до того, как мисс Харроу соберёт все кусочки этой головоломки.
А она уже видела первый кусочек. Он лежал прямо перед входом в лавку Керима, на грязном камне мостовой.
Маленький, мокрый от утренней росы, свёрнутый в трубочку обрывок бумаги.
Мисс Харроу нагнулась, — никто не заметил, все смотрели на тело, — и подняла его.
На обрывке было написано всего одно слово, кривым, торопливым почерком:
«Вчера было только начало».
Глава 3. Тело между лавкой пряностей и шерстяных тканей
К моменту, когда инспектор Нури-бей наконец прибыл на базарную площадь, прошло уже сорок минут с момента убийства. Сорок минут, в течение которых мисс Харроу успела выпить ещё один чай — на этот раз в маленькой чайхане напротив ювелирного ряда, откуда открывался идеальный обзор на лавку Керима, — переписать в свою записную книжку имена двенадцати человек, которые показались ей подозрительными, и съесть одно песочное печенье (без сахара, к большому огорчению чайханщика, который клал сахар во всё, включая суп).
Инспектор Нури-бей был человеком, похожим на свою профессию: тяжёлым, методичным и не склонным к сюрпризам. Он носил одинаковые коричневые костюмы уже двадцать лет и, вероятно, будет носить их до самой пенсии, если, конечно, какое-нибудь убийство не сведёт его с ума раньше времени. С мисс Харроу они встречались уже трижды — по поводу трёх совершенно не связанных между собой смертей, каждая из которых, по случайному совпадению, оказалась убийством.
— Опять вы, — сказал Нури-бей, увидев её у входа в лавку Керима. В его голосе не было раздражения. Была усталость. Усталость человека, который знает, что сейчас ему придётся выслушать её рассуждения и что, как всегда, она окажется права.
— Доброе утро, инспектор, — ответила мисс Харроу. — Я не входила внутрь. Я только смотрела с порога. И подобрала вот это. — Она протянула ему обрывок бумаги в носовом платке, чтобы не стереть возможные отпечатки. — Лежало на камнях, в трёх шагах от входа. Если это не улика, то очень удачная подделка под улику.
Нури-бей прочитал фразу. «Вчера было только начало». Его левая бровь поднялась на полсантиметра — предел эмоций, на который он был способен при посторонних.
— «Вчера» — это про пропавший кошель? — спросил он.
— Это про что-то, что случилось вчера, — поправила мисс Харроу. — Но не обязательно про кошелёк. Вы не находите странным, что маленькая кража на базаре, которую все уже забыли, вдруг оказывается первой строчкой в записке, обнаруженной рядом с телом?
Нури-бей промолчал. Он уже шагнул внутрь лавки, и мисс Харроу, не спрашивая разрешения, последовала за ним. Иногда лучше не спрашивать. Иногда нужно просто быть там, где тебя ещё не выгнали.
Лавка старика Керима была маленькой, как и положено лавке человека, который торгует лучшими коврами во всём городе, но при этом считает каждую монету. Два узких окна выходили на площадь, третье — во внутренний дворик, где Керим держал свои самые дорогие вещи. Стены были увешаны коврами и килимами: красные, синие, цвета верблюжьей шерсти, с геометрическими узорами и цветочными орнаментами. Ковры пахли пылью, старым деревом и шерстью. И ещё — кровью.
Тело Керима лежало на полу, между прилавком и стеной с коврами. Он упал лицом вниз, вытянув правую руку в сторону двери, будто пытался ползти к выходу, но не успел. Левая рука была прижата к груди. Нож — обычный базарный нож для резки ковров (широкое тонкое лезвие, деревянная ручка) — торчал из спины, чуть ниже лопатки.
Мисс Харроу не брезговала телами. Она подошла ближе и склонилась над убитым, не касаясь его.
— Керим был убит не на месте падения, — сказала она через минуту. — Его ударили ножом в спину, когда он стоял спиной к входу. Скорее всего, он отдавал что-то покупателю. Или показывал. А потом упал, попытался ползти и умер в течение минуты. Судя по положению тела, он умер уже здесь, в двух шагах от места нападения.
Нури-бей терпеливо ждал, пока она договорит.
— Кто нашёл? — спросил он у Юсуфа.
— Сын, Рустам, — ответил стражник. — Он говорит, пришёл открывать лавку в семь. Дверь была не заперта изнутри. Он зашёл — отец лежит. Больше он ничего не помнит, парня стошнило прямо на пороге, потом побежал звать на помощь.
— Кто заходил в лавку с семи до вашего прихода? — спросил Нури-бей.
— Никто, — ответил Юсуф, покраснев. — То есть... я не пускал. Но пока я отвлёкся на крики, может, кто-то и проскочил.
— Проскочил, — тихо сказала мисс Харроу, поправляя воротник. — Или и не выходил вовсе.
Она указала на небольшую дверь в задней стене лавки. Дверь вела во внутренний дворик — тот самый, где Керим хранил дорогие ковры. Дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы в щель мог пролезть человек.
— Ключи от двери, — спросила она у Юсуфа. — Где ключи?
Юсуф растерянно оглянулся.
— Нет ключей, — сказал он. — Мы не нашли ключей. Ни в карманах Керима, ни на полу, нигде.
— Значит, убийца ушёл через чёрный ход, — заключила мисс Харроу. — Или кто-то другой. Или... ключей никогда и не было.
Она подошла к двери и открыла её пошире, насколько позволяли петли. Дворик был пуст. Маленький, мощёный камнем, с одним старым оливковым деревом в центре и вытертой скамейкой. Каменная стена высотой в человеческий рост отделяла дворик от соседнего ряда — того самого, где торговали пряностями и шерстяными тканями.
— Отсюда, — сказала мисс Харроу, — убийца мог легко перелезть через стену и смешаться с толпой ещё до того, как кто-то понял, что произошло. Или, наоборот, мог прийти с той стороны и ждать здесь, пока Керим откроет лавку.
Она замолчала и прищурилась.
— Что? — спросил Нури-бей, заметив её паузу.
— Ковры, — ответила мисс Харроу, не оборачиваясь. — Посмотрите на ковры на стенах.
Нури-бей посмотрел. На первый взгляд, всё было как обычно: десяток ковров разного размера, развешанных в два ряда.
— Посмотрите на второй ряд, — мягко подсказала мисс Харроу. — Там, в углу.
В верхнем правом углу лавки, за большим синим ковром, висевшим немного криво, виднелся просвет. Там, где ковёр касался стены, торчал маленький уголок бумаги — такой же смятой, как та, что нашла мисс Харроу у входа.
— Вылезайте, — сказал Нури-бей Юсуфу, потому что сам он был слишком грузен, чтобы лезть в угол с табуретки.
Юсуф вскарабкался, сунул руку за ковёр и вытащил ещё одну записку.
На этот раз там было два слова:
«Спроси у Решата».
Мисс Харроу медленно выпрямилась и посмотрела в сторону зеленной лавки, где Решат всё ещё стоял с пучком базилика в руках — её базилика, который она ему всучила больше часа назад и который он так и не положил на прилавок.
— Вот и первая ложь, — сказала она, ни к кому не обращаясь. — Решат клялся, что ничего не знает. А кто-то очень хочет, чтобы мы спросили именно его.
Нури-бей вздохнул и потянулся за своим служебным блокнотом.
— Сколько у нас подозреваемых? — спросил он.
Мисс Харроу закрыла глаза на секунду. Её список из двенадцати имён вспыхнул перед внутренним взором, как огни ночного базара.
— Семнадцать, — ответила она, когда глаза открылись. — Но это если считать только тех, кто был на базаре сегодня до открытия. Если добавить тех, кто пришёл после... двадцать три.
— Двадцать три человека, — повторил Нури-бей. — И один из них — убийца.
— Или больше, — поправила мисс Харроу, глядя на кровавую лужу у своих ног. — В этом городе, инспектор, убийства редко бывают делом рук одного человека. Слишком много здесь у каждого причин молчать о том, что он видел. И слишком много причин говорить то, чего не было.
Она вышла из лавки на солнечный свет.
Базар уже жил своей обычной, траурно-любопытной жизнью. Торговцы негромко переговаривались. Покупатели, которых стало меньше, чем обычно, ходили с опаской.
Мисс Харроу посмотрела на часы. Восемь пятнадцать.
Время было ещё детское для убийств. Но день только начинался.
И в его планах, как она подозревала, был ещё не один труп.
