Kitabı oxu: «Попаданец. Хранитель тайны тамплиеров»

Глава 1. Провал во времени

Он умер в пятницу, в 18:42, даже не успев допить кофе.

Максим Корсаков запомнил это время, потому что успел бросить взгляд на наручные часы – подарок отца, которые, как назло, всегда спешили ровно на семь минут. Он стоял на нерегулируемом пешеходном переходе на Садовом кольце, держа в левой руке стакан с американо, а в правой – телефон, на экране которого горело непрочитанное сообщение от начальника: «Срочно переделай расчеты, сегодня до полуночи».

Он не смотрел по сторонам. Он вообще редко смотрел по сторонам в последние годы – жизнь превратилась в бесконечную череду задач, дедлайнов и чувства хронической усталости, которое он глушил кофеином и никотином. Тридцать два года, аналитик в крупной инвестиционной компании, съемная квартира в спальном районе, девушка, с которой они расстались полгода назад, и ни одной причины считать, что этот день чем-то отличается от трехсот шестидесяти пяти предыдущих.

Постскриптум: он ошибался.

Звук он услышал не сразу. Сначала была вспышка – такая яркая, что даже сквозь закрытые веки она казалась бело-голубой агонией сетчатки. Он подумал об электрической дуге, потом о взрыве газопровода, потом вообще перестал думать, потому что его тело перестало существовать в привычном понимании этого слова.

Не было боли.

Это потом, в фильмах и книгах, смерть всегда описывают как нечто мучительное. На самом деле, когда нейроны перестают получать сигналы раньше, чем болевые рецепторы успевают передать импульс, сознание просто… выключается. Как компьютер, из которого выдернули шнур из розетки. Без сохранения данных. Без подтверждения. Без «спасибо за игру».

Но в его случае – а Максим, разумеется, не мог этого знать в тот момент – кое-что пошло не так.

Сознание не рассыпалось в прах вместе с телом. Оно было захвачено чем-то, что не поддавалось описанию в терминах физики, которой Максим учился в университете. Это «нечто» напоминало воронку – или, точнее, трубу, свернутую в спираль, где время текло не вперед, а во все стороны одновременно. Он видел миллиарды лиц, которые не мог запомнить, слышал языки, которых не существовало тысячи лет, чувствовал запах звездной пыли и чего-то еще – металлического, холодного, живого.

Свинец.

Это ощущение было самым четким. Свинец, обжигающий и одновременно успокаивающий, как если бы сама земля обернулась вокруг него защитным коконом. А потом – тишина.

Он пришел в себя от боли. Настоящей, физической, такой острой, что она вырвала его из небытия, как зацепившийся за крючок малек.

Боль разливалась по левому боку, пульсировала в виске, отдавалась тупой тяжестью в затылке. Глаза не открывались – веки словно налились свинцом (снова свинец, эта мысль промелькнула где-то на периферии сознания), а во рту было сухо, как в пустыне Сахара в июле.

Пахло пылью, конским навозом и… кровью. Много крови. Металлический привкус заполнял носоглотку, вызывая приступ тошноты, который Максим подавил с трудом.

– Ну давай же, очухивайся, – прошептал он сам себе, заставляя мышцы подчиниться.

Голос получился чужим. Сиплым, низким, с хрипотцой, которой у него никогда не было. И язык – он говорил по-русски, но ощущение было таким, будто его горло только что выскребли наждачной бумагой.

Он с трудом разлепил веки.

Первое, что он увидел, было небо. Не то серое, в тяжелых облаках, которое провожало его в последний путь на Садовом кольце. Это небо было ярко-синим, насыщенным, каким оно бывает только в горах или пустыне – и там, и там Максим не был уже лет десять. Солнце стояло высоко, и его лучи падали под таким углом, что становилось ясно: либо раннее утро, либо поздний вечер. Но вечером такого жара не бывает.

Значит, утро.

Второе, что он заметил – голова не лежала на асфальте. И не на земле в привычном понимании. Под щекой была жесткая, колючая трава, местами выгоревшая до желтизны, а рядом, в сантиметрах от лица, темнела сухая, потрескавшаяся глина, перемешанная с мелким камнем.

Он попытался приподняться и едва не закричал от резкой боли в левом боку. Рука, которой он оперся о землю, была… не его.

Максим замер, уставившись на нее, как на ядовитую змею.

Это была не его рука. Слишком загорелая, покрытая сеткой мелких шрамов и въевшейся грязи. Пальцы длинные, с узловатыми суставами, ногти обломаны до мяса. На безымянном – грубое кожаное кольцо, которое могло быть либо украшением, либо меткой раба.

На левом предплечье, там, где у Максима была татуировка – скорпион, сделанный в двадцать лет по пьяни, – теперь красовался длинный, уже начавший гноиться порез, перемотанный грязной тряпкой.

– Этого не может быть, – прошептал он, и снова этот чужой, низкий голос.

Сердце забилось где-то в горле, разгоняя кровь так быстро, что перед глазами поплыли черные круги. Максим перевернулся на спину, игнорируя боль, и уставился в небо, пытаясь взять дыхание под контроль.

Паника – это плохо. Паника убивает. Этому его научили десять лет работы в условиях, когда цена ошибки измерялась не штрафом, а дедлайном, но сейчас этот навык казался до смешного бесполезным.

Он закрыл глаза и заставил себя думать.

Вариант первый: он жив, его сбила машина, он в реанимации, а это – галлюцинации, вызванные медицинскими препаратами. Вариант второй: он мертв, и это – чистилище, ад, или что там придумали теологи для людей, которые всю жизнь не верили ни во что, кроме биржевых индексов. Вариант третий…

Он не хотел думать о третьем варианте. Потому что третий вариант был невозможен.

– Ай! – раздался вдруг резкий, скрипучий голос где-то совсем рядом. – Ай, шайтан! Живой!

Максим дернулся, открыл глаза и увидел лицо прямо над собой.

Это был старик. То есть, возможно, он не был таким уж старым – на лицах людей, которые живут на открытом солнце и не знают, что такое SPF-защита, возраст проявляется раньше. Глубокая сеть морщин, седые, но густые волосы, небритость, длинная, как у пророка, борода. Темные глаза с желтоватыми белками смотрели с выражением, которое Максим прочитал как смесь страха и жадного любопытства.

Одежда старика была… неправильной. Длинное, до колен, одеяние из грубой, некрашеной шерсти, перехваченное веревкой на поясе. На ногах – что-то вроде сандалий, но не пляжных, а сделанных из цельного куска кожи, обмотанного ремнями до середины голени.

В руке старик держал кривой нож, которым, судя по всему, только что собирался что-то сделать с телом Максима. Или уже делал.

– Ты кто? – спросил Максим. Голос все еще не слушался, слова выходили с хрипом.

Старик моргнул, наклонил голову и что-то быстро заговорил на языке, которого Максим не знал. В потоке звуков мелькали гортанные «х», шипящие и долгие гласные. Это не было похоже ни на английский, ни на французский, ни на немецкий – те языки, которые Максим знал хотя бы на базовом уровне.

– Я не понимаю, – сказал он медленно, как глухому. – Ты говоришь по-русски? По-английски? Parlez-vous français?

Старик вдруг резко выпрямился, отшатнулся на шаг, и на его лице появилось выражение, которое Максим опознал безошибочно: ужас.

– Ifrit, – прошептал старик, и это слово прозвучало как заклинание. – Ifrit! Шайтан!

Он попятился, продолжая бормотать что-то на своем языке, и Максим вдруг понял, что сейчас этот человек бросится наутек и приведет других. С копьями. Или с факелами. Или с тем, чем в таких местах принято расправляться с теми, кого называют «ифритами».

– Стой! – крикнул он, пытаясь сесть, и в этот момент боль в боку стала такой невыносимой, что мир снова поплыл, теряя четкость.

Он упал обратно в траву, чувствуя, как горячая влага растекается по левому боку, пропитывая одежду. Он только сейчас заметил, что на нем нет его джинсов, футболки и любимой кожаной куртки. Вместо этого – такая же грубая, как у старика, туника, только более темная, почти черная от засохшей крови, и кожаные штаны, стянутые на поясе сыромятным ремнем.

Чужое тело. Чужая одежда. Чужой язык вокруг.

Максим лежал на выжженной земле под чужим небом и пытался не сойти с ума. Один вдох. Второй. Третий.

Он понял, что старик никуда не убежал. Тот стоял в трех метрах, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на Максима с выражением, в котором страх медленно уступал место профессиональной жестокости человека, привыкшего иметь дело с ранеными животными.

– Вода, – сказал Максим, показывая жестом – поднес сложенные лодочкой ладони ко рту. – Пить. Вода. Аква. Вода.

Старик что-то пробурчал, но не двинулся с места. Тогда Максим, собрав остатки сил, медленно, мучительно медленно, сел. Перед глазами все плыло, но он заставил себя не падать. Он должен был показать этому человеку, что он – человек. Что он не опасен. Что он просто хочет пить.

Он поднял руку – ту самую, чужую, в шрамах и грязи – и медленно, чтобы не спугнуть старика, коснулся своей груди.

– Я. Человек. – Потом указал на старика: – Ты. – Потом снова показал жест питья.

Старик колебался еще долго. Возможно, минуту. Возможно, десять минут. Максим потерял счет времени. Но в конце концов старик сделал шаг вперед, потом другой, потом, не выпуская ножа из руки, достал откуда-то из складок одежды кожаный бурдюк и протянул его Максиму.

Вода была теплой, отдавала кожей и чем-то еще, но Максиму она показалась самым прекрасным напитком в его жизни. Он пил жадно, захлебываясь, пока старик не вырвал бурдюк, что-то сердито бормоча.

– Потише, – перевел Максим про себя интонацию. – Лопнешь.

Он вытер рот тыльной стороной ладони – чужой ладони – и посмотрел на горизонт.

Вдалеке, на холме, он увидел стены. Каменные стены, зубчатые, с башнями по углам. Над ними развевался флаг – белый, с красным крестом, который Максим мог узнать где угодно, даже в бреду умирающего сознания.

Крест тамплиеров.

Максим смотрел на этот флаг, и где-то глубоко в сознании, на самой границе ужаса, рассудок, за который он цеплялся, как утопающий за соломинку, сделал последнюю, самую невозможную попытку интерпретировать реальность.

Вариант третий, от которого он так старательно отмахивался, смотрел на него с холма алым крестом на белом полотнище.

Он умер в Москве в XXI веке.

И очнулся в теле какого-то несчастного на обочине дороги в Палестине XIII столетия.

Старик, наблюдавший за сменой выражений на его лице, вдруг резко выдохнул, плюнул себе под ноги и произнес фразу, в которой Максим вдруг, совершенно неожиданно для себя, разобрал отдельные слова.

– Шайтан ты или пророк, – сказал старик на смеси арабского и чего-то еще, – а кровь у тебя такая же красная, как у нас. Иди, пока не пришли рыцари. Они твоего брата убили. И тебя убьют.

Максим перевел взгляд с флага тамплиеров на старика, потом на свое тело, потом снова на горизонт.

В горле пересохло снова, но воды больше не было.

– Какого брата? – спросил он хрипло. – Какие рыцари?

Старик посмотрел на него с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем жалость.

– У тебя голова крепче, чем у твоего брата, – сказал он. – Он умер сразу. А ты, видно, живучий. Только вот зачем? Ладно, иди. Или иди, или умирай здесь. Мне все равно.

Он развернулся и быстро зашагал прочь, туда, где на горизонте виднелись не стены крепости, а низкие, приземистые строения, больше похожие на землянки.

Максим остался один.

Он сидел на сухой, потрескавшейся земле, в чужом теле, с раной в боку, которая медленно, но, верно, наполняла его одежду кровью, и смотрел на крепость тамплиеров.

Все, что он знал об этих людях, укладывалось в три-четыре научно-популярные статьи, прочитанные в интернете, и одну документалку, которую он смотрел, засыпая под пиво. Бедные рыцари Христа. Орден, созданный для защиты паломников. Сожженный на костре Жак де Моле. Проклятие королю. Масоны. Код да Винчи. Чушь, в общем.

Но флаг над крепостью был настоящим.

Кровь, пропитывающая его одежду, была настоящей.

Боль в боку была такой реальной, что у него не оставалось сомнений: если он сейчас не встанет и не пойдет – хотя бы поползет – к тем стенам, он умрет здесь, в этой пыли, под этим небом, и никто даже не вспомнит его имени.

Никто не вспомнит имени Максима Корсакова, аналитика инвестиционной компании, который всего час назад (или восемьсот лет спустя?) пил американо и смотрел на часы.

Он засмеялся. Смех получился хриплым, истеричным, и от него заболело в боку еще сильнее.

– Твою мать, – сказал Максим Корсаков вслух, обращаясь то ли к богу, в которого не верил, то ли к мирозданию, которое только что сыграло с ним самую злую шутку в истории человечества.

Потом он поднялся.

Шатаясь, держась рукой за левый бок, чувствуя, как кровь сочится между пальцами, он сделал первый шаг по направлению к крепости тамплиеров.

Второй шаг.

Третий.

Он не знал, что ждет его за этими стенами. Не знал, что тамплиеры сделают с ним, чужаком, говорящим на непонятном языке, появившимся из ниоткуда в тот самый день, когда их разъезд убил двух арабских торговцев на дороге.

Он не знал, что среди рыцарей ордена есть люди, которые умеют распознавать ложь так же хорошо, как он сам умел распознавать рыночные тренды.

Он не знал, что тайна, которую он случайно унесет с собой в этот мир – знание будущего – станет для него не спасением, а проклятием.

Сейчас он знал только одно: чтобы выжить, он должен дойти до этих стен.

И он шел.

Позади оставалось тело человека, которого он никогда не знал, и жизнь, которая закончилась на Садовом кольце в 18:42.

Впереди была история. Та самая, которую он когда-то изучал в школе и которую никогда не воспринимал всерьез.

Он сделал еще один шаг, споткнулся о камень, упал на колени, но не остановился.

– Меня зовут Максим Корсаков, – прошептал он, как молитву. – Я родился в тысяча девятьсот девяносто втором году. Я аналитик. Я не верю в чудеса. Я…

Он не договорил.

Земля ушла из-под ног, и мир снова погрузился во тьму, на этот раз не небытия, а глубокого, беспамятного обморока, в котором не было ни снов, ни мыслей, ни страха.

Только свинец.

Свинец, холодный и тяжелый, обернувшийся вокруг его сознания, как защитный саван.

И где-то на самом дне этой свинцовой тьмы – едва уловимая пульсация.

Ритм.

Как сердцебиение.

Как отсчет времени, которого больше не существовало.

Глава 2. Крестом и мечом

Сознание возвращалось обрывками – как плохо настроенный радиоприемник, который ловит сигнал то на одной частоте, то на другой.

Сначала был звук.

Металлический, размеренный звон. Что-то тяжелое ударялось о что-то еще более тяжелое, и от каждого удара воздух вибрировал, передавая дрожь сквозь камни, сквозь кости, сквозь туман, в котором плавал разум Максима.

Потом пришел запах.

Ладан. Воск. Раскаленное железо. И под всем этим – едва уловимая, сладковатая вонь, которую он когда-то, еще в студенчестве, подрабатывая в морге, запомнил на всю жизнь: разлагающаяся плоть. Свежая. Человеческая.

Глаза открылись с трудом. Веки словно приклеили к нижним векам, и пришлось приложить усилие, чтобы разлепить их.

Максим лежал на чем-то жестком и холодном. Камень. Он лежал на камне. Над ним был сводчатый потолок, сложенный из массивных блоков известняка, между которыми сочилась влага, оставляя ржавые потеки. Скудный свет проникал откуда-то сбоку – узкое, зарешеченное окно под самым потолком, через которое было видно только клочок неба, уже начавшего темнеть.

Он попытался пошевелиться и обнаружил, что руки стянуты за спиной. Грубая веревка впивалась в запястья, перекрывая кровоток, так что пальцы онемели и казались чужими. Ноги тоже были связаны – в щиколотках, и еще одна веревка опоясывала грудь, прижимая его к каменной плите, на которой он лежал.

– Очухался, – сказал кто-то рядом.

Голос был низкий, гортанный, с таким акцентом, что даже те немногие слова, которые Максим смог разобрать, звучали как ругань. Но это был не арабский старика из пустыни. Это был французский. Старофранцузский, искаженный веками, но все еще узнаваемый для человека, который когда-то брал уроки у парижанки-преподавательницы.

Максим повернул голову. Движение далось с трудом – шея затекла, а затылок саднил там, где, видимо, был глубокий порез или ушиб.

Он увидел троих.

Они стояли в полумраке подвала, и даже в этом скудном свете было видно: это воины. Не наемники, не разбойники с большой дороги. Воины ордена.

На них были белые плащи с красными крестами на левом плече – символ, который в этом времени не носили просто так, для красоты. Под плащами – кольчуги из мелких, тщательно склепанных колец, которые поблескивали тусклым серебром в свете единственного факела, укрепленного на стене. На поясах – мечи в ножнах, и рукояти их были просты, без украшений, потому что для этих людей меч был не украшением, а орудием труда.

Тот, что стоял в центре, был старше других. Лет сорок пять – для XIII века это уже глубокая зрелость, почти старость. Его лицо пересекал длинный шрам от виска до подбородка, изуродовавший левую щеку так, что уголок рта был постоянно приподнят в болезненной усмешке. Волосы коротко стрижены, русые, с обильной проседью. Глаза – холодные, серые, смотрели на Максима так, как смотрят на подозрительную находку: оценивающе, без капли жалости.

Двое других были моложе. Лет двадцать пять – тридцать. Такие же бритые, коротко стриженные, с такими же жесткими лицами людей, которые привыкли убивать, не задумываясь, и молиться, тоже не задумываясь.

– Ты говоришь по-французски? – спросил старший.

Максим заставил себя сглотнуть. Во рту было сухо, как в пустыне, где его нашли несколько часов (дней? недель?) назад. Язык прилипал к нёбу, и первое слово вышло едва слышным хрипом.

– Да. Немного.

Глаза старшего сузились. Он что-то сказал своим спутникам на быстром французском, и Максим с трудом разобрал только отдельные слова: «арабский выговор», «шпион», «сарацины».

– Как тебя зовут? – старший снова обратился к нему, и в голосе его появилась сталь.

Максим замер. Он понял, что сейчас решается его жизнь. Вопрос не в том, как его зовут на самом деле. Вопрос в том, как назвать имя, которое не вызовет немедленного подозрения. Максим Корсаков? Звучит по-русски. Но Русь для этих людей – далекая, почти мифическая земля, полная язычников и схизматиков. Не лучшее происхождение для человека, который хочет жить.

– Рено, – сказал он первое имя, пришедшее на ум. – Рено из… Лиона.

Он добавил Лион потому, что это был единственный французский город, который пришел в голову после Парижа. Париж показался слишком очевидным.

Старший переглянулся со своими спутниками. Тот, что стоял справа – рыжий, веснушчатый, с руками, покрытыми темными волосами, – усмехнулся и сказал что-то, из чего Максим понял только слово «ложь».

– Из Лиона, – повторил старший медленно, пробуя имя на вкус. – Лион – хороший город. Я там был. В году двенадцать сотом, когда епископ Рено… – он сделал паузу, и на его изуродованном лице появилось подобие улыбки. – Епископа Рено звали совсем иначе. Ты ошибся, парень.

Максим почувствовал, как холодная струйка пота стекает по позвоночнику. Он даже не знал имени епископа Лионского. Он вообще ничего не знал о Лионе XIII века.

– Я не говорил, что меня назвали в честь епископа, – нашел он выход. – Это имя моего деда.

Старший смотрел на него долго. Так долго, что Максим успел сосчитать удары собственного сердца – десять, двадцать, тридцать. Потом старший кивнул, но не так, как кивают, когда верят, а так, как кивают, когда решили пока не убивать, потому что от живого пленника больше пользы.

– Я брат Арно де Шалон, командор десятки этого гарнизона, – сказал он, и в голосе его прозвучала гордость, которую не мог скрыть даже этот каменный мешок. – Ты найден на дороге из Яффы в Акру. Рядом с тобой – тело мужчины, похожего на тебя лицом. Сарацины убили его и оставили тебя умирать. Это так?

Максим понял, о ком идет речь. Старик говорил о брате. У того человека, чье тело он теперь занимал, был брат. И этот брат был мертв. А сарацины – или тамплиеры? – убили его.

Он кивнул. Кивок получился неуверенным, но другого ответа он дать не мог.

– Почему они оставили тебя? – спросил Арно. – Сарацины не оставляют раненых. Они добивают. Или берут в плен. А ты лежал на дороге с ножом в руке. С чего бы им оставлять тебе оружие?

Максим сглотнул. Он не знал. Он понятия не имел, что произошло на той дороге. Он очнулся в чужом теле с раной в боку и ножом, которого даже не заметил. Может быть, этот человек – чье тело он занял – убил одного из нападавших? Может быть, он дрался до последнего, а потом… потом что-то случилось. Что-то, что позволило сознанию человека из будущего вселиться в умирающее тело.

– Я не помню, – сказал он. Это была чистая правда.

– Не помнишь, – повторил Арно. Теперь в его голосе не было даже намека на интерес. Только холодная, методичная жестокость следователя, который знает: все лгут, вопрос только в том, как сделать правду более болезненной. – Удар по голове часто отнимает память. Это бывает. Но язык… язык не отнимает. Ты говоришь по-французски, как человек, который выучил его в школе. Не в Лионе. В Париже? В Орлеане? Нет. У тебя выговор человека, который учил язык по книгам, а не на улице.

Максим почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он не думал о выговоре. Он вообще не думал, что в XIII веке существуют люди, способные по акценту определить происхождение. Но эти люди были не просто воинами. Они были частью ордена, который принимал в свои ряды рыцарей со всей Европы. Они слышали сотни разных выговоров – немецкий, английский, фламандский, испанский, итальянский. И его русско-английско-французская смесь, пропущенная через курсы Duolingo и университетские занятия, для них звучала так же неестественно, как если бы заговорила статуя.

– Я много путешествовал, – сказал он, пытаясь выиграть время. – Мой отец был купцом. Мы жили в…

– Где? – перебил Арно. – Назови город. Любой город, где ты жил больше года. Назови улицу. Назови имя соседа.

Максим замолчал.

Он понял, что проиграл этот раунд. Он мог придумать легенду. Он мог даже придумать убедительную легенду – его работа аналитика научила его быстро обрабатывать информацию и находить логические связки. Но он не знал деталей. Он не знал, как назывались улицы в Лионе XIII века, какие там были кварталы, чем торговали купцы, какие налоги платили горожане. Он не знал даже, сколько стоит буханка хлеба в этом времени.

Его молчание было красноречивее любых слов.

Арно де Шалон медленно обнажил меч.

Звук выходящего из ножен клинка был долгим, тягучим, и в этом звуке Максим услышал свой приговор. Он видел такие сцены в кино сотни раз. Но кино – это картинка. А здесь, в каменном мешке, пахнущем кровью и ладаном, реальность была другой. Клинок у виска – это не спецэффект. Это металл, который сейчас холоднее, чем должен быть, потому что он впитал в себя холод этого подземелья. Это блики факела, скользящие по заточенной стали. Это запах масла, которым смазывали меч, чтобы он не ржавел в этой сырости.

– Брат Арно, – сказал вдруг один из молодых тамплиеров, тот, что стоял слева. – Если он шпион, мы должны допросить его как положено. Святой орден не занимается казнями без суда.

Арно не обернулся. Он продолжал смотреть на Максима, и лезвие его меча описывало медленный полукруг у самого горла пленника.

– А что, брат Луи, ты думаешь, я делаю? – спросил он спокойно. – Я допрашиваю. Но этот человек… – он сделал паузу, и его серые глаза вонзились в Максима, как буравы. – Этот человек не купец. Не крестьянин. Не паломник. У него руки человека, который не работал на земле. Не сжимал плуга. Не держал молота. Эти руки… – он кивнул на связанные запястья Максима, – эти руки знают только пергамент и, может быть, деньги. Он писец. Или ростовщик. Или…

Он приблизил лицо так близко, что Максим почувствовал запах чеснока и старого вина.

– Или он тот, кто пришел украсть то, что принадлежит ордену.

Максим не знал, о чем говорит этот человек. Он понятия не имел, какие тайны хранят тамплиеры в своих крепостях. Он вообще ничего не знал об этом времени, кроме школьных учебников и пары научно-популярных книг. Но сейчас, глядя в эти холодные, немигающие глаза, он вдруг осознал одну простую вещь:

Его знания из будущего – единственное, что может его спасти.

Но если он скажет правду, его сочтут безумцем. Или одержимым. И сожгут.

Если он промолчит, его убьют как шпиона.

Оставалось только одно.

– Я знаю, что случится с орденом, – сказал он.

Тишина в подземелье стала абсолютной. Даже факел, казалось, перестал трещать, завороженный его словами.

– Что ты сказал? – голос Арно де Шалона потерял свою стальную уверенность. В нем появилась новая нота – та, которую Максим не ожидал услышать в голосе рыцаря-тамплиера.

Страх.

– Я знаю, что случится с орденом, – повторил Максим, глядя прямо в глаза командору. – Я знаю, кто предаст вас. Я знаю, какой король бросит вас в темницы. Я знаю, на каком костре сгорит магистр.

Он не планировал этого говорить. Слова вырвались сами – инстинкт самосохранения, который в критической ситуации заставил его пойти ва-банк. Он не знал, сработает ли этот ход. Он не знал, поверят ли ему. Но он знал одно: в мире, где вера и знание стоят дороже золота, человек, который утверждает, что видит будущее, слишком ценен, чтобы его убивать.

По крайней мере, сразу.

Арно медленно убрал меч в ножны. Движение было плавным, но Максим заметил, как дрогнула рука командора, когда лезвие скользнуло в ножны.

– Ты говоришь как безумец, – сказал Арно, но в голосе его уже не было прежней уверенности. – Или как еретик.

– Может быть, – согласился Максим. – Но, если я безумец, вы ничего не теряете, убив меня. А если я говорю правду…

Он не закончил фразу. Он не был уверен, что вообще нужно ее заканчивать.

Арно де Шалон смотрел на него долго. Очень долго. Потом он повернулся к своим спутникам и сказал то, что Максим с трудом, но разобрал:

– Развяжите его. Но не спускайте с него глаз. И приведите брата-лекаря. Если он умрет от раны, мы никогда не узнаем, что он имел в виду.

Когда веревки упали на каменный пол, Максим почувствовал, как кровь с новой силой хлынула в онемевшие руки. Боль была невыносимой – тысячи игл впивались в пальцы, в ладони, в запястья. Но он не закричал. Он не издал ни звука.

Он только смотрел на удаляющуюся фигуру Арно де Шалона и думал о том, что только что совершил самую большую глупость в своей жизни. Или самую большую мудрость. Он еще не решил.

В углу подвала, куда не доставал свет факела, что-то блеснуло.

Максим повернул голову и увидел небольшой, в половину ладони, металлический предмет, валяющийся в пыли. Он не знал, что это. Может быть, обломок доспеха. Может быть, часть какого-то механизма. Но когда он посмотрел на него, в висках вдруг застучало, а перед глазами на секунду вспыхнула все та же бело-голубая вспышка, с которой началось его падение сквозь время.

Свинец.

Это слово всплыло из глубины сознания, хотя Максим не понимал, почему.

Он отвел взгляд, и пульсация прекратилась.

Когда он посмотрел снова, металлический предмет лежал на том же месте, тускло поблескивая в полумраке.

Обычный мусор. Просто обломок.

Но Максим почему-то знал, что это не так.

И где-то глубоко в его сознании, там, где человеческая интуиция граничит с тем, что в этом времени называют даром пророчества, прозвучал тихий, едва слышный голос:

«Ты нашел то, за чем пришел. Ты только не знал этого».

Максим закрыл глаза и решил, что у него начались галлюцинации от потери крови. Или от страха.

Или от того, что он только что сказал рыцарям-тамплиерам, что знает их будущее.

– Твою мать, – прошептал он снова, и это было последнее, что он сказал, прежде чем сознание покинуло его во второй раз за этот бесконечный день.

Но на этот раз, проваливаясь в темноту, он чувствовал на себе взгляд.

Оттуда, из угла, где лежал странный предмет.

Свинец смотрел на него.

Свинец ждал.