Kitabı oxu: «Попаданец в СССР. Второй шанс: 1985»

Пролог. Кредитная карта с нулём

(2025 год. Больничная палата и последний вздох)

Монитор пикал редко. Как будто тоже экономил заряд.

Алексей смотрел в потолок. Белый, стерильный, с трещиной в углу, которую никто не удосужился заделать. За окном шумел мегаполис – живой, равнодушный, чужой. Там, за стеклом, была жизнь, которая продолжалась бы без него ровно через пять минут после того, как линия на экране превратится в прямую.

На тумбочке лежал телефон. Экран вспыхнул очередным уведомлением. Банк. напоминание о платеже по кредиту. Завтра срок. Сумма, которой у него не было вчера, не было сегодня и не будет уже никогда.

– Иронично, – прохрипел Алексей. Голос звучал как сухой лист, шуршащий по асфальту.

Сорок пять лет. Квартира в ипотеке, которую он не успеет выплатить. Машина в лизинге, которую заберут приставы. На счете – три тысячи рублей до зарплаты, которой не будет. Друзья? Разве что контакты в мессенджере, где последний диалог оборвался полгода назад поздравлением с днем рождения, на которое он даже не ответил.

Он попытался пошевелить пальцами. Слушались плохо. Холод поднимался от ног к груди, плотный, вязкий, как нефть.

«Всё зря», – подумал он. Не с горечью, а с констатацией факта. Как итог баланса в Excel-таблице. Минус в последней ячейке.

Он прожил жизнь по правилам. Учился, работал, платил налоги, верил в стабильность. А получил цифровое рабство и одиночество в коробке из бетона и стекла. Он даже не знал, кому позвонить, чтобы не дергать врачей перед самым концом.

Пик. Пауза. Пик.

Зрение стало туннельным. Свет лампы над кроватью начал меркнуть, уходя в темную воронку. В ушах зазвенело. Последнее, что он увидел, – вспыхнувший экран телефона. Новое сообщение. «Уважаемый клиент, ваш лимит превышен…»

Темнота накрыла с головой. Не было ангелов. Не было тоннеля со светом. Была только тишина. Абсолютная, вакуумная тишина.

И вдруг – боль.

Резкая, живая, колющая. В руку.

Алексей вдохнул. Воздух был не стерильным, не кондиционированным. Он пах хлоркой, дешевой больничной кашей, потом и чем-то еще… родным. Запахом старого линолеума и махорки.

– Давай, дыши, солдат! – голос грубый, с характерным картавым акцентом.

Алексей открыл глаза.

Никакого монитора. Никакого пластика. Над ним нависала женщина в белом халате, но не в современном комбинезоне, а в просторном, пожелтевшем от времени одеянии. На голове – белый колпак, из-под которого выбиваются седые пряди.

Он попытался поднять руку. Та слушалась легко. Слишком легко. Кожа была гладкой, без пигментных пятен, без вздутых вен, истонченных годами и стрессом. Он повернул ладонь. Никаких следов от капельниц. Только свежий шрам на пальце и мозоли… свежие мозоли.

– Где… – голос сорвался. Он звучал иначе. выше, звонче.

– Где, где… В медсанчасти, где же еще, – фыркнула медсестра, поправляя ему одеяло. Грубое, колючее, байковое. – Перепил на радостях, что ли? Вчера же девятое было. Комсомольцы чертовы.

Девятое?

Алексей рывком сел. Голова закружилась, но не от слабости, а от прилива крови. Он огляделся. Палата на четыре кровати. В двух других спали парни. Одному лет двадцать, другому чуть больше. На тумбочке у соседа – стеклянная банка с огурцами, газета «Правда» и транзисторный приемник «ВЭФ».

На стене висел календарь. Большой, перекидной, с видом на Москву-реку.

МАЙ 1985.

Алексей замер. Сердце, которое в 2025 году еле тянуло кровь по забитым холестерином сосудам, сейчас колотилось ровно и мощно, как мотор «Жигулей» после капиталки.

Он посмотрел на свои руки again. Восемнадцать лет. Он узнал этот шрам на мизинце. Он получил его в десятом классе, драясь за Ленку у гаражей. Ленка, которая через пять лет выйдет за другого. Гаражи, которые снесут в девяностых. Страна, которая умрет через шесть лет.

Он медленно перевел взгляд на тумбочку. Там лежал его комсомольский билет. Красная книжечка. Рядом – паспорт. СССР.

В голове роился рой мыслей. Курс доллара. Черный рынок. Кооперативы. Афган. Дефолт. Приватизация. Он знал всё. Каждую дату. Каждую ошибку. Каждую возможность, которую он в прошлой жизни проспал, пропил или просто побоялся использовать.

Медсестра что-то бурчала, уходя к следующему пациенту. Дверь скрипнула. За окном слышался гул города – не электрических машин, а рёв настоящих двигателей.

Алексей сжал кулак. Кожа натянулась, мышцы напряглись. Он чувствовал силу. Не ту силу, что дают деньги на счету, а силу молодости и знания.

В прошлый раз он играл по правилам системы, которая его съела.

В этот раз правил не будет.

Он откинул одеяло и спустил ноги на холодный крашеный пол.

– Ну что, – прошептал он в тишину палаты, и в уголках губ дрогнула жесткая, хищная улыбка. – Погнали.

Кредитная карта с нулем осталась в 2025-м.

Здесь, в 1985-м, у него был чистый лист. И он собирался исписать его кровью, потом и золотом.

Глава 1. Утро 9 мая. Комсомольский билет в кармане

Дверь медсанчасти скрипнула, выпуская его на улицу. Алексей придержал тяжелую деревянную ручку, обернулся. Коридор пах хлоркой и вареной капустой. Знакомый до тошноты запах, который он надеялся никогда больше не нюхать.

На улице было прохладно. Майское солнце светило ярко, но не грело – типичная Москва середины восьмидесятых. Серое небо, серые панельки, серые пальто прохожих. Но сегодня серый фон был разбавлен красным. Флаги, транспаранты, ленты на груди ветеранов.

– Счастливо оставаться, товарищ пациент, – буркнул вахтер у выхода, даже не взглянув на него.

Алексей кивнул, сунул руки в карманы брюк. Брюки были широкие, из дешевой синтетики, с заутюженными стрелками. В правом кармане – скомканный носовой платок. В левом – твердый прямоугольник.

Он достал его. Красная книжечка. «Ленинский Комсомол». Фотография смотрела на него чуть растерянным взглядом восемнадцатилетнего пацана. Алексей Васильевич Громов. Дата рождения: 1967 год.

– Восемнадцать, – прошептал он. – Боже, мне снова восемнадцать.

Он вдохнул воздух. В нем не было запаха выхлопных газов современных машин, не было пыли от строек небоскребов. Пахло сиренью, бензином А-76 и жареными семечками, которые кто-то лузгал неподалеку.

Алексей пошел пешком. Такси ловить было бесполезно – «Волги» и «Чайки» разобраны под завязку в праздник, а «Жигули» просто так не останавливаются. Да и денег не было. Вернее, были. Он пошарил в другом кармане. Пять рублей. Монетами. И три червонца. Бумажки хрустели, настоящие, плотные.

Восемнадцать рублей. В 2025 году на это нельзя было купить даже нормальный кофе с собой. Здесь, в 1985-м, на это можно было жить неделю. Или купить пару бутылок водки по четыре десять.

Он шел по знакомым улицам, которые в его памяти были другими. Вместо стеклянных витрин магазинов электроники – вывески «Гастроном», «Обувь», «Кулинария». Очереди уже стояли. У магазина «Продукты» толпились женщины с авоськами.

– Дают ли сегодня колбасу? – спросила одна.

– Говорят, к обеду подвезут «Докторскую», – ответила другая, поправляя платок.

Алексей усмехнулся. Дефицит. Он знал, что через пару лет полки опустеют окончательно, а пока – стабильность. Застойная, уютная и страшная в своей предсказуемости.

Он свернул в арку. Дом 14, корпус 2. Пятиэтажка. Подъезд темный, лампочка перегорела. Лифт не работал уже месяц, табличка «Неисправен» висела криво.

Третий этаж. Дверь обшита дерматином, гвоздики с ромбиками. Звонок – кнопка, которую нужно долго держать.

Алексей замер перед дверью. Сердце, которое в медсанчасти билось ровно, сейчас пропустило удар.

За этой дверью они были живы.

Отец. Василий Иванович. Умер от инфаркта в 1998-м, так и не дожив до пенсии, которую ему так и не выплатили в полном объеме.

Мать. Наталья Петровна. Ушла в 2010-м, одинокая, с пенсией, которой хватало только на лекарства.

Он нажал на кнопку. Звонок загудел противно и долго.

Шаги за дверью. Шарканье тапочек.

Дверь открылась.

На пороге стояла женщина. Лет сорока пять. В простом халате, с влажными руками (мыла посуду). Морщин вокруг глаз еще не было. Только легкие лучики.

– Лешка? – она удивленно подняла брови. – Ты чего не на параде? Мы думали, ты с ребятами ушел.

Голос. Тот самый голос, который он не слышал пятнадцать лет. Алексей сглотнул ком, подступивший к горлу. Хотелось упасть на колени, обнять, просить прощения за все те годы, когда он не звонил, когда был занят, когда считал, что они «не понимают его жизнь».

– Голова болит, мам, – выдавил он. Голос дрогнул. – Вчерашнее аукнулось.

Наталья Петровна покачала головой, но в глазах мелькнула тревога.

– Опять пили? Я же говорила, не пей ты эту гадость. Заходи, щи стынут.

Алексей переступил порог. Прихожая. Вешалка, зеркало с трещиной, коврик. Запах жареной картошки и дешевого одеколона «Шипр».

Из кухни выглянул отец. Василий Иванович. В майке-алкоголичке, в домашних брюках. В руке – газета «Правда». Усы, строгий взгляд, но без той усталости, которая появится позже.

– Явился, не запылился, – отец сложил газету. – Герой дня. Где ходил?

– В медсанчасти был, – Алексей снял ботинки. – Давление скакнуло.

Отец хмыкнул, но взгляд стал мягче.

– Меньше пить надо. Садись за стол.

Кухня. Шесть метров. Обои в цветочек. Холодильник «ЗИЛ», гудящий как трактор. На столе – граненые стаканы в подстаканниках, хлеб в хлебнице, салат в стеклянной салатнице.

Алексей сел. Руки тряслись. Он взял ложку. Щи были настоящие. Не из пакета, не из порошка. Капуста, мясо, сметана. Вкус детства, который он забыл.

– Ну, как там, в институте? – спросил отец, откусывая хлеб. – На сессию готов?

– Готов, – ответил Алексей. – Сдам.

– То-то. Инженером будешь, не то что я. На заводе спину гнуть.

Алексей смотрел на них и считал.

Отец умрет через 13 лет.

Мать – через 25.

Союз рухнет через 6 лет.

Деньги обесценятся через 5 лет.

У него было окно. Узкое окно возможностей.

– Я пойду, полежу немного, – сказал он, доев щи.

– Иди, – мать вытерла руки о передник. – Только окно открой, проветри.

Комната. Его комната. Обои с географической картой. Книжная полка: тех справочники, томик Ленина, потрепанный Стругацкий. Кровать, застеленная одеялом в пододеяльнике с синими полосками.

Алексей закрыл дверь на шпингалет. Сел на край кровати.

Всё. Он здесь.

Никакого возврата.

Он начал обыск.

В 2025 году он жил в съемной квартире, где каждый сантиметр был чужим. Здесь у него было свое пространство.

Ящик стола. Тетради, ручки, чертежи.

Полка под кроватью. Коробка из-под обуви.

Он достал коробку. Внутри – радиодетали, транзисторы, паяльник. И жестяная банка из-под чая «Букет Грузии».

Алексей открыл банку.

Деньги.

Заначка. Советский человек не верил банкам. Он верил чулку и банке из-под чая.

Десять червонцев. И еще пятерка. Сто десять рублей.

В 1985 году средняя зарплата инженера – 120 рублей.

У него на руках был почти месячный оклад отца. Стартовый капитал.

Он пересчитал купюры. Потрогал бумагу.

– Мало, – прошептал он. – Для бизнеса мало. Для спекуляции – нормально.

Он убрал деньги обратно, но не в банку. В карман брюк, которые висели на стуле.

Затем достал комсомольский билет. Положил на стол.

Красная книжечка. Ключ к системе. Без комсомола – никуда. Ни в институте, ни в будущем кооперативе. Это был его пропуск. Но также и удавка.

Алексей подошел к окну. Открыл форточку.

Внизу, во дворе, пацаны гоняли мяч. Девчонки в платьях сидели на лавочке, семечки щелкают. Старик в пиджаке с орденами курил у подъезда.

Мир, который обречен.

Люди, которые не знают, что через несколько лет они будут стоять в очередях за сахаром, что их сбережения сгорят, что страна распадется на куски.

Алексей приложил ладонь к холодному стеклу.

– Я знаю, – сказал он отражению. – Я знаю, куда вы идете. В пропасть.

Он отвернулся от окна.

Нужно было составить план.

Первое: здоровье. Привести тело в норму. Алкоголь исключить. В 1985 году с этим строго, но и соблазнов меньше.

Второе: деньги. Сто десять рублей – это не капитал. Это заначка на черный день. Нужно оборачиваемое средство.

Третье: информация. Газеты, радио, слухи. Нужно знать, что происходит в верхах раньше, чем это станет известно всем.

Он подошел к зеркалу.

Из стекла смотрел парень. Темные волосы, чистая кожа, взгляд… взгляд был не восемнадцатилетний. В глазах стояла тяжесть. Опыт. Цинизм.

– Ничего, – сказал Алексей своему отражению. – Привыкнешь.

Он взял со стола авторучку и лист бумаги.

Написал крупными буквами:

ПЛАН.

1. Учеба (диплом нужен).

2. Капитал (первый миллион рублей).

3. Семья (защита).

4. Власть (контроль).

Подчеркнул пункт 2 дважды.

В 1985 году миллион рублей был невозможен легально. Но он знал, как сделать первые десять тысяч. Видеосалоны. Кооперативы. Фарцовка. Недвижимость, которую потом можно будет приватизировать.

Он скомкал лист и сжег его над пепельницей.

Бумага вспыхнула, превратилась в черный пепел.

Никаких следов. Никаких улик.

В дверь постучали.

– Леш, ты не спишь? – голос отца. – Телевизор включать? Парад показывают.

Алексей стряхнул пепел.

– Иду, пап.

Он вышел из комнаты. Шаг был твердым.

В гостиной загорелся экран. Черно-белый «Рубин». Голос диктора, торжественный, гудящий: «…парадом командует маршал…»

Алексей сел на диван, рядом с отцом. Почувствовал тепло родного плеча.

– Красиво, – сказал отец, кивая на экран. – Страна может.

– Может, – согласился Алексей. – Главное, чтобы люди не забыли, как это делается.

Отец посмотрел на него странно, но ничего не сказал.

Алексей смотрел на экран, где шли колонны солдат в шинелях образца сороковых годов. Они шагали в прошлое. А он шагал из будущего.

В кармане брюк, висевших в прихожей, хрустели десять червонцев.

Первые деньги новой жизни.

И первые пули, которые могут в него прилететь, если он ошибется.

Но ошибаться он больше не собирался.

Глава 2. Родители, которые ещё живы

Телевизор выключили. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь гудением холодильника на кухне и тихим постукиванием капель из крана.

Алексей сидел на диване, вжавшись спиной в жесткую спинку. Рядом отец курил. Дым «Примы» ел глаза, но Алексей не морщился. В 2025-м курили меньше, но воздух был грязнее иначе. Здесь дым был густым, настоящим, обволакивающим.

Василий Иванович смотрел на догорающую сигарету. Руки у него были крупные, с черными точками въевшейся смазки под ногтями, которые не отмывались никогда. Токарный станок не отпускал даже дома.

– Ну что, герой, – отец поднял взгляд. – На вторую сессию готов? Деканат не звонил?

– Нет, – ответил Алексей. – Всё нормально.

– Нормально – это хорошо, – отец затянулся. – Инженерное дело – это тебе не пальцы веером. Голова нужна. А ты в прошлом году чуть хвосты не подтянул.

В прошлой жизни Алексей действительно чуть не вылетел. Тогда ему было плевать. Он считал, что жизнь бесконечна, что диплом – это просто бумажка, которую купят родители знакомые. Теперь он знал цену этой бумажке. В 1990-х она станет бесполезной, но сейчас, в 1985-м, она была броней. Студент – отсрочка от армии. Студент – право жить в общаге, если понадобится. Студент – уважение.

– Исправлюсь, – сказал Алексей твердо.

Наталья Петровна вышла из кухни, вытирая руки о передник.

– Леш, может, тебе чайку? С лимоном. У меня как раз остался.

– Не надо, мам. Спасибо.

Она постояла, посмотрела на него. Взгляд внимательный, материнский.

– Ты какой-то не такой сегодня. Серьезный очень. Обычно после девятого мая ты как шальной ходишь.

– Повзрослел, – Алексей улыбнулся. Улыбка получилась натянутой. – Понял кое-что.

– Что понял? – отец потушил сигарету в граненой пепельнице.

– Что время быстро идет. И ничего не гарантировано.

Василий Иванович хмыкнул.

– Философ нашелся. Гарантировано у нас одно – план партии. остальное – как пойдет.

Алексей сжал кулаки на коленях. План партии. Через шесть лет этого плана не станет. Через три года начнется дефицит, который съест их сбережения. Через тринадцать лет отец умрет на кухне, пытаясь открыть банку с огурцами. Инфаркт. Скорая не успеет.

В этот раз успеет.

Алексей не знал, как именно. Но он знал, что для этого нужны деньги. Хорошие деньги. Чтобы купить лекарства, чтобы отправить их в санаторий, чтобы не работать на износ до последнего дня.

– Пап, – вдруг спросил Алексей. – На заводе как? Премии дают?

Отец нахмурился.

– А тебе зачем? Денег не хватает?

– Просто интересно. Планирую бюджет.

– Бюджет, – отец усмехнулся. – У нас не бюджет, у нас смета. Получил – отдал. За квартиру, за свет, в сберкнижку. Остальное – на еду. Премии дают, если план выполняем. А план сейчас спускают жесткий. Пятилетку за три года, сам знаешь.

– А если кооператив какой сделать? – осторожно зондирование Алексей.

В комнате повисла тишина. Наталья Петровна замерла с полотенцем в руках.

– Какой кооператив? – голос отца стал жестким. – Ты это брось. Спекуляция – статья. Тебя же посадят, Лешка. Ты комсомолец, в конце концов.

– Я не про спекуляцию. Про производство.

– В восемнадцать лет? – отец покачал головой. – Учись. Завод тебе работу даст. Квартиру через очередь поставят. Что тебе еще надо?

Очередь. Слово, которое означало десять лет ожидания. Алексей знал, что квартиру они так и не получат. Будут жить в этой «двушке» до смерти, пока он не продаст её после их ухода, чтобы расплатиться с долгами.

– Просто думаю, – сказал Алексей, поднимаясь. – Ладно, я пойду. Проветриться надо.

– Куртку возьми, – крикнула мать вслед. – Вечером холодно будет.

– Возьму.

В прихожей Алексей натянул ветровку. Дешевая синтетика, шуршащая при движении. В зеркале он увидел свое отражение. Молодое, злое, решительное.

Он вышел из подъезда.

Воздух вечера был холодным. Солнце садилось за крыши панельных домов, окрашивая бетон в грязно-оранжевый цвет.

Алексей шел медленно, рассматривая двор.

Вот лавочка, где они с пацанами пили портвейн «777». Вот гаражи, где он научился курить. Вот дерево, где они вырезали инициалы.

Всё это было его прошлым. Но теперь это было его поле боя.

Он свернул к магазину «Продукты». Очередь чуть рассосалась, но у касс всё равно толпились.

Рядом с магазином, у трансформаторной будки, стояли двое. Парень в кожаной куртке и девчонка в джинсах. Джинсы были потертые, но настоящие. «Монтана» или «Ливайс».

Алексей замедлил шаг.

Фарцовка.

В 2025-м это называется мелкий бизнес. В 1985-м – уголовщина. Статья 154. До десяти лет лишения свободы.

Парень в кожанке заметил взгляд Алексея.

– Чего смотришь? – спросил он. Голос хриплый, бычий.

– Ничего, – Алексей остановился. Не отводя глаз. – Просто смотрю.

– Иди мимо, студент, – парень шагнул вперед. – Здесь нечего смотреть.

Алексей оценил дистанцию. Парень был старше, крупнее. Но Алексей помнил приемы из секции самбо, которую бросил в девятом классе. И помнил главное – в 1985 году драка на улице могла закончиться не просто синяком, а вызовом милиции и исключением из института.

– Я не мент, – спокойно сказал Алексей. – И не конкурент. Просто хочу знать, почем сегодня «варенки»?

Парень прищурился. Вопрос был не тем, который ожидал услышать.

– Сто пятьдесят, – буркнул он. – Если размер твой.

– Дорого, – Алексей кивнул. – В комиссионке сто двадцать.

– В комиссионке очередь на месяц, – огрызнулся парень. – Здесь и сейчас.

Алексей полез в карман. Достал пятерку. Показал и убрал.

– Я не покупаю. Я изучаю рынок.

Парень усмехнулся.

– умный очень. Смотри, умник, чтобы КГБ не изучило тебя.

– КГБ изучает тех, кто шумит, – сказал Алексей. – А вы шумите.

Он развернулся и пошел прочь. Спина напряглась, ожидая удара. Но удара не последовало. Фарцовщик понял: перед ним не жертва и не стукач. Перед ним кто-то из своих, но странный.

Алексей шел по улице Горького. Витрины светились тускло. Люди шли медленно, без суеты. Никто не смотрел в телефон. Никто не бежал.

Он зашел в книжный. Отдел экономической литературы был пуст. Полки ломились от сочинений Брежнева, трудов Маркса и Энгельса.

Алексей провел пальцем по корешку «Политэкономии».

Здесь не было знаний. Здесь была идеология.

Знания были в головах людей. В теневиках. В цеховиках. В тех, кто уже сейчас, в 1985-м, строил свои империи в подвалах и гаражах.

Он вышел из магазина.

В кармане вибрировал телефон. Нет, не телефон. Это была иллюзия. Привычка проверять связь.

В кармане лежали деньги. Сто десять рублей.

Мало.

Чтобы спасти отца, нужно минимум пять тысяч. На операцию, на лекарства, на санаторий.

Чтобы спасти мать – еще столько же.

Чтобы себя обезопасить – миллион.

Где взять пять тысяч легально? Инженер будет зарабатывать сто двадцать рублей в месяц. Через десять лет – сто восемьдесят.

Математика не сходилась.

Значит, легально – нельзя.

Значит, нужно ходить по лезвию.

Алексей остановился у телефонной будки. Стекло было грязное, внутри пахло мочой и табаком. Он набрал номер.

– Алло? – голос друга, Сереги Козлова.

– Серег, это Леха.

– Леха? Ты жив? Мы думали, ты в вытрезвителе сгнил.

– Встретиться надо. Завтра.

– Зачем?

– Дело есть. Деньги.

– Ого, – Серега оживился. – Серьезно?

– Серьезно. Но тихо.

– Ладно. У «Универмага» в двенадцать.

Алексей повесил трубку. Монета звякнула в коробке.

Он вышел на улицу.

На небе зажигались первые звезды. Над Кремлем горела рубиновая звезда. Символ империи, которая еще не знала, что она обречена.

Алексей посмотрел на звезду.

– Прости, – прошептал он. – Но я спасу не тебя. Я спасу их.

Он повернул домой.

В подъезде было темно. Лампочку так и не вкрутили.

Алексей шел на ощупь, зная каждый выступ лестницы.

На третьем этаже он остановился. Прислушался.

За дверью звучал голос отца. Тот читал вслух газету. Голос матери шуршал фоном.

Живы.

Они были здесь. За тонкой деревянной дверью.

Самое ценное, что у него было. Ценнее всех миллионов, которые он планировал заработать.

Алексей достал ключ. Вставил в скважину. Повернул.

Щелчок замка прозвучал как выстрел.

Он вошел в квартиру.

– Ты где ходил? – спросила мать из кухни.

– Гулял. Думал.

– О чем?

– О том, как жить дальше.

Он разделся. Повесил ветровку.

В комнате подошел к письменному столу. Достал чистый лист.

На этот раз не сжег.

Написал:

Цель 1: 5000 рублей к концу года.

Цель 2: Проверка здоровья отца (скрытая).

Цель 3: Контакты.

Под письмом он поставил дату.

10 мая 1985 года.

Завтра начнется работа.

Сегодня он просто позволил себе побыть сыном.

Алексей лег на кровать, заложив руки за голову.

За стеной тикали часы. Ритмично. Как сердце.

Пока оно билось.

И он сделает всё, чтобы оно билось как можно дольше.