Kitabı oxu: «Смерть на вечернем плавании»

Глава 1. Портной, забывший снять мерку

Чарльз Грей никогда не торопился на корабль.

Он полагал, что джентльмен, который бежит к трапу, выдаёт в себе либо бедняка, боящегося опоздать на бесплатную еду, либо убийцу, который хочет замести следы раньше, чем поднимется ветер. Сам Грей прибыл на причал Ройял-Док ровно за тридцать семь минут до отхода. Ни минутой раньше (излишняя поспешность разрушает пищеварение), ни минутой позже (спесь не добавила ещё ни одному детективу ни одного верного факта).

Был тёплый вечер пятницы. Лондон пах солью, углём и дешёвыми духами, которыми провожали пассажиров дамы в слишком ярких шляпках. «Галатея» стояла у пирса, подсвеченная снизу маслянистым жёлтым светом. Её белые борта лоснились, как спина дельфина. Грей одобрил выбор судна. Ничего крикливого, ничего слишком нового. Надёжный пароход двадцатилетней выдержки. Как хорошее шампанское. Или как опытный свидетель.

— Ваш багаж, сэр?

Человек в синей форме смотрел сквозь Грея. Не на него. Сквозь. Такая привычка бывает либо у дворецких королевского дома, либо у тех, кто слишком долго работал на пассажирских линиях и разучился видеть в лицах людей что-либо, кроме номера каюты и чаевых.

— Каюта 14А, — сказал Грей, протягивая билет. — Два чемодана. Рыболовные снасти считать за отдельный предмет.

— У нас нет правил про снасти, сэр.

— Вот и прекрасно. Анекдот про таможню будете слушать?

Носильщик не улыбнулся. Но взял чемоданы.

Грей остался на причале один. Собственно, не один — вокруг сновали грузчики, суетились офицеры, какие-то женщины поправляли шляпки перед трапом, но он чувствовал себя именно один. Это было странное свойство его натуры: в толпе он всегда оказывался в центре маленькой пустоты. Люди инстинктивно обходили его. Не потому, что он был страшен или неприятен. Просто от Грея исходила тихая уверенность, что он видит слишком много. А кому хочется, чтобы его видели, когда он кладёт лишнюю ложку сахара в карман сюртука или целует чужую жену в тени подъёмного крана?

Он подошёл к трапу.

И тут же услышал голоса.

— …нет, вы меня не поняли, — говорил один, резко, с металлическим оттенком раздражения. — Я заказывал ушивку по бёдрам. Вы сделали по колено. Это два разных дюйма, милейший.

— Сэр, — отвечал второй, мягко и даже печально, — я снимал мерки лично. Дважды. Если вы не удовлетворены, я готов перешить…

— Перешить? Мы отплываем через двадцать минут! Вы предлагаете мне шить в открытом море? У вас там швейная машинка в шлюпке? Ах, оставьте. Оставьте, я сказал!

Грей замедлил шаг. Не потому, что любил подслушивать — хотя любил, чего уж там, — а потому, что узнал тип. Первый голос принадлежал человеку, который привык говорить со слугами так, будто те были мебелью. И не просто мебелью, а мебелью с дефектом. Второй голос… во втором голосе было нечто другое. Терпение. Слишком много терпения. На грани слащавости.

Он поднял глаза.

У входа на трап стояли двое.

Первый — мужчина лет пятидесяти пяти, широкоплечий, с лицом, которое когда-то было красивым, а теперь превратилось в маску усталого хищника. Тяжёлые веки. Седина на висках, но уложенная с той тщательностью, которая говорит о большом количестве зеркал в доме. Одет безупречно: тёмно-синий фланелевый пиджак, брюки в тонкую полоску. Грей определил ткань на расстоянии трёх шагов — фландрийская шерсть, ручная работа, цена такова, что о ней не говорят вслух.

Второй — ниже ростом, сутулый, с портняжным сантиметром на шее. На вид под сорок. Лицо бледное, почти болезненное, но глаза живые, слишком быстрые для лица такой неподвижности. Он держал в руках пиджачный полуфабрикат — серую шерсть, наживленную белыми нитками для примерки в последнюю минуту. Пальцы у него дрожали. Но не от страха. Грей знал эту дрожь. Так дрожат пальцы у человека, который с трудом сдерживает желание ударить.

— Мистер Хардинг, — сказал портной (ибо кем же ещё он мог быть?). — Я не подведу вас. Дайте мне время до завтрашнего утра.

— До завтрашнего утра я уже буду в этом костюме или, прости. Господи, в чём? — Хардинг усмехнулся. Усмешка была невесёлая. — Несите в каюту. Посмотрим, что можно сделать. Но если на мне будет висеть, как на пугале — вы запомните этот день, мистер Хейз. Запомните надолго.

Портной поклонился. Слишком низко. Почти до земли.

Хардинг развернулся, взбежал по трапу — именно взбежал, топоча, как бык — и скрылся в чреве судна.

Грей стоял на месте ещё несколько секунд, глядя вслед.

— Простите, — сказал он, обращаясь к портному. — Вы, кажется, обронили вот это.

Он наклонился и поднял с дощатого настила маленький металлический предмет. Булавка. Длинная, острая, с перламутровой головкой.

— Ах, — портной — мистер Хейз — посмотрел на булавку так, будто увидел призрака. — Да. Спасибо. Не хватало ещё потерять.

Он взял булавку. Пальцы его на мгновение коснулись пальцев Грея. Пальцы были ледяными.

— Счастливого плавания, — сказал портной и тоже ушёл. Но не на корабль. В сторону складов, быстро, почти бегом, сутулясь ещё больше, чем прежде.

Чарльз Грей остался у трапа один.

Он посмотрел на часы. Двадцать две минуты до отхода.

Потом вынул из кармана маленький блокнот в свиной коже, открыл его на чистой странице и написал:

«Хардинг. Костюм. Ссора накануне отплытия»

Он подумал секунду и добавил:

«Хейз, портной. Слишком спокойный для человека, которого только что унизили. Ледяные пальцы. Булавка не обронена — брошена»

Он закрыл блокнот, спрятал его и пошёл на трап.

Ветер с Темзы донёс запах соли, угля и ещё чего-то едва уловимого, кисловатого. Грей не сразу понял, что это был запах страха. Чужого. Оставленного здесь, на причале, кем-то, кто уже поднялся на борт.

Он ступил на палубу «Галатеи» ровно в тот момент, когда за кормой в последний раз прокричали чайки.

Пароход готовился к отплытию.

И только Чарльз Грей знал, что где-то в глубине корабля уже созревает убийство.

Оно ещё не произошло. Оно только готовилось.

Как костюм по фигуре.

Как удар по глотке.

Глава 2. Шампанское с привкусом йода

Капитанский зал на «Галатее» был тем редким местом, где дорогая мебель выглядела не вульгарно, а уютно по-старомодному. Красное дерево, бархатные кресла с высокой спинкой, люстры из матового стекла, которые давали ровно столько света, сколько нужно, чтобы разглядеть ложку в супе, но не морщины на шее соседки. Чарльз Грей одобрил. Он вообще любил корабельную архитектуру тридцатых годов — в ней ещё не было той болезненной погони за гладкостью и блеском, которая превращает современные лайнеры в плавучие дантистские кабинеты.

Опоздал он ровно на семь минут. Семь — хорошее число. Достаточно, чтобы все уже расселись, заказали аперитив и перестали следить за дверью. Никто не заметит твоего прихода. И никто не заметит, что ты смотришь на них первым.

Метрдотель в белом жилете проводил его к столу. Стол был круглый. Двенадцать мест. Двенадцать — число не хорошее и не плохое. Апостольское. Судное.

— Мистер Чарльз Грей, — объявил метрдотель голосом, который звучал так, будто он открывал заседание палаты лордов.

За столом поднялось шесть голов. Остальные пять продолжали жевать, пить или увлечённо рассматривать свои тарелки. Грей отметил это про себя. Вежливость — вещь показательная. Те, кто не поднял глаз, либо слишком важны, либо слишком боятся.

— Прошу прощения за задержку, — сказал Грей, садясь на единственное свободное место. — Книжный киоск на причале. Не удержался от нового романа мисс Сэйерс. Плоть от плоти.

Это была ложь. Он не заходил ни в какой киоск. Но правда — что он стоял у трапа и пялился на ссору портного с пассажиром — не была тем, чем принято делиться за ужином. Особенно на корабле, где каждый незнакомец — потенциальный убийца. Или жертва.

— Ах, книги, — произнесла женщина напротив. — Какая прелесть. Я сама везу с собой «Остров сокровищ» в кожаном переплёте. Восьмое издание. С иллюстрациями Рольфа. Вы знаете Рольфа?

Женщине было лет шестьдесят, но она явно не признавала этого факта. Платье из бледно-лилового шёлка, кружевные вставки на плечах, брошь в виде стрекозы — слишком молодёжное, но носила она это так, будто имела право. Имела. В её голосе звучала та особенная интонация, которая бывает только у очень богатых вдов, переживших трёх мужей и похоронивших двух любовников.

— Миссис Эвелин Крабтри, — представил её сосед слева от Грея, мужчина с усами, похожими на два подсушенных ломтика лимона. — Позвольте представиться: Майор Алистер Фенвик. Индийская армия, в отставке. Стреляю, дышу, курю трубку.

— Вы ещё спите и едите, майор, — сухо заметила женщина справа от Грея, не поднимая глаз от бокала. — Не стоит перечислять всё подряд. Это утомляет.

Она была молода. Лет тридцать. Темные волосы собраны в узел на затылке, платье чёрное, но не траурное, скорее — как заявление о том, что цветовая гамма мира её не касается. Кожа бледная, губы сжаты. Красивая. Опасная красота. Та, которая не приглашает, а предупреждает.

— Мисс Ирэн Вейл, — представил её майор Фенвик, ничуть не смутившись репликой. — Наша молодой драматург. Приехала с Бродвея. Или на Бродвей? Вечно путаю.

— Из Нью-Йорка в Лондон, майор. Разница существенная. Как между выстрелом и промахом.

Она мельком взглянула на Грея. Секунда. Может быть, две. И отвела глаза. Но за эту секунду Грей успел прочитать в её взгляде то, что другие прочитали бы за час разговора: усталость, лёд под слоем вулканического пепла, и — странное дело — любопытство. Не к нему. К чему-то, что произойдёт позже.

«Она чего-то ждёт», — подумал Грей. — «И не премьеры своей пьесы.»

Он взял бокал шампанского, который предусмотрительный метрдотель уже наполнил. Отпил. Прикус йода — верный признак корабельной воды, в которой отмачивали бутылки. Грей почувствовал на языке этот едва уловимый металлическо-солёный оттенок и вдруг подумал: «Йод. Обеззараживает. Для чего на этом корабле нужно обеззараживание?»

За столом разговаривали. Грей слушал.

Миссис Крабтри обсуждала с дамой в зелёном платье достоинства бисквитов с имбирём. Дама в зелёном представилась женой часовщика из Эксетера и звала себя просто «миссис Эшворт». Слишком просто. Никто, кто называет себя «просто», не бывает простым.

Майор Фенвик увлечённо рассказывал соседке слева о том, как в сорок первом он подстрелил носорога. Соседка — бледная девушка лет двадцати двух с испуганными глазами — слушала, кивая через каждые три слова. Девушку звали Мейбл, фамилию Грей не расслышал. Но расслышал, как майор дважды назвал её «душечка» и один раз — «лапушка».

Прямо напротив Грея сидел мужчина, который до сих пор не произнёс ни слова. Лет сорок. Лицо вытянутое, землистое. Одет хорошо, но небрежно — галстук сбился на полдюйма влево. Он смотрел в тарелку и медленно, методично резал котлету на кусочки величиной с почтовую марку. Семь кусочков. Семь. Опять семь. Грей почувствовал, как у него внутри шевельнулось что-то вроде узнавания.

— Мистер Рейнольдс? — спросил он негромко.

Мужчина поднял глаза. Глаза были мутные, как вода после шторма.

— Простите?

— Вы мистер Рейнольдс? Извините, мне показалось, я слышал вашу фамилию.

— Хардинг, — сказал мужчина. — Джордж Хардинг.

Грей мысленно поставил галочку. Тот самый. Хардинг. Портной. Костюм. Ссора у трапа. Вот он, собственной персоной — крупный, тяжёлый, с лицом уставшего хищника. Только что он резал котлету с такой сосредоточенностью, будто это был свидетель, которого нужно уничтожить без следа.

— А, мистер Хардинг, — Грей улыбнулся самой безобидной своей улыбкой. — Слышал, вы отличный игрок в бридж.

— Плохо слышали, — буркнул Хардинг и отвернулся к окну. Иллюминатор показывал только чёрную воду и редкие блёстки далеких огней. Корабль уже шёл полным ходом. Лондон остался за кормой.

— Скучаете по суше? — спросил Грей.

— Я скучаю по людям, которые не задают глупых вопросов, — ответил Хардинг.

Грей не обиделся. Он счёл.

За десертом — а подавали лимонный пудинг с меренгой — разговор перешёл на общую тему. Майор Фенвик вдруг понизил голос и сказал:

— А слышали историю про туристку, что исчезла на «Королеве Елизавете» в пятьдесят третьем? Так и не нашли.

— Майор, — миссис Крабтри театрально вздохнула, — не начинайте за ужином. У меня и так нервы.

— А у меня нет нервов, — сказал человек, сидевший в самом дальнем конце стола, доселе молчавший. У него была круглая лысина, маленькие свиные глазки и нос картошкой. Он носил тёмные очки — в помещении, за ужином — и жёлтый жилет, который мог позволить себе только очень богатый или очень безумный человек.

Грей знал этот тип. Знал сразу. Тот самый пассажир, который нанимает детектива для того, чтобы следить за теми, кого сам же и боится. Параноик с деньгами. Опасный вид.

— Никогда не нервничаю, — повторил человек в жёлтом жилете. — Нервы — это для тех, у кого есть совесть. А у меня, к счастью, нет ни того, ни другого.

Он засмеялся. Никто не поддержал.

— Сайлас Пим, — представился он сам, ни к кому не обращаясь. — Спекулянт. Миллионер. Коллекционер страхов. И, как видите, человек открытый.

— Слишком открытый, — шепнула миссис Эшворт своей соседке. Но шепнула достаточно громко, чтобы услышал весь стол.

Грей допил шампанское. Привкус йода усилился.

Он посмотрел на часы. Девять вечера. До полуночи оставалось три часа. До убийства — неизвестно сколько. Но он чувствовал его приближение так же явственно, как пассажиры старого корабля чувствуют приближение шторма по ноющей кости.

За ужином больше не случилось ничего примечательного. Только одно: когда все вставали из-за стола, Грей заметил, как мисс Ирэн Вейл на секунду задержалась у кресла Хардинга и что-то прошептала. Хардинг побелел. Побелел так, как белеют только мёртвые или очень испуганные люди. Он открыл рот. Закрыл. И ничего не сказал.

А Ирэн Вейл уже выплыла из зала, даже не оглянувшись.

Чарльз Грей вышел на палубу. Ночь была звёздной, но без луны. Ветер пах солью, мазутом и — чуть-чуть — той же самой кислятиной, которую он уловил на причале.

Страх. Страх не ушёл. Страх поднялся на борт.

Грей открыл блокнот на новой странице и написал:

«Хардинг — груб, но не дурак. Исчезнувшая туристка? Рейнольдс — слишком молчалив. Пим — врёт про отсутствие совести. У тех, кто врёт так нагло, совесть есть, и она болит. Ирэн Вейл — знает что-то, чего не знает Хардинг. Спросить её завтра за завтраком»

Он закрыл блокнот, сунул его в карман и пошёл к своей каюте.

Мимо него, почти задев плечом, прошёл портной Хейз. Тот самый. С портняжным сантиметром на шее. Он нёс что-то, завёрнутое в серую ткань.

— Добрый вечер, мистер Хейз, — сказал Грей.

Портной вздрогнул. Обернулся. Улыбнулся той же сладкой, неправильной улыбкой.

— Добрый вечер, сэр. Простите, не узнал.

— Несёте костюм мистеру Хардингу? — спросил Грей. — Надеюсь, он не будет висеть как на пугале.

Хейз как-то странно посмотрел на него — мельком, а потом вниз, на свёрток.

— Костюм, — повторил он. — Да. Костюм.

И ушёл, торопливо, почти бегом, в сторону кормы.

Грей посмотрел ему вслед и вдруг понял, что свёрток был слишком тяжёлым для пиджака.

Намного слишком.

Глава 3. Каюта 12Б: последний заказ

Миссис Этель Бичем проснулась ровно в четверть двенадцатого.

Она не могла объяснить, что именно её разбудило. Не шум. Не качку — волнения почти не было. Не храп — в соседней каюте её муж умер три года назад, а нового она так и не завела, ибо, как она говаривала за вистом, «одного раза, дорогая, вполне достаточно, чтобы понять: мужчины хороши только по ту сторону шахматной доски».

Нет, её разбудило чувство. Старое, забытое чувство — то самое, которое она испытывала в сорок втором, когда над Лондоном гудели «Хейнкели», а она сидела в подвале универмага «Фортнем и Мейсон», сжимая в руке сумочку с двумя жемчужными серёжками и свидетельством о рождении. Чувство, что кто-то проходит мимо. Не просто идёт по коридору. Проходит так, как проходят мимо комнаты, где лежит покойник. Боязливо. На цыпочках. С затаённым дыханием, от которого воздух становится гуще и кислее.

— Глупости, — сказала миссис Бичем вслух самой себе. — В моём возрасте пора бы не бояться темноты. Или уже не пора? Господи, память… Я забыла, в каком возрасте что положено бояться.

Она села на кровати. Ночная рубашка — батист, кружева ручной работы, подарок племянницы, которая до сих пор надеялась появиться в завещании — мягко облегала её полные плечи. Ноги, босые и белые как два солёных огурца, коснулись ковра. Ковёр был дорогой, персидский, с длинным ворсом. «Галатея» не экономила на каютах первого класса. В отличие от некоторых пароходств, которые готовы были обить стены картоном и назвать это «ар-деко».

Она накинула халат — шёлковый, цвета увядшей розы — и подошла к двери.

Дверь каюты 12Б была обычной корабельной дверью. Лакированное дерево, медная ручка, глазок на уровне носа, который для миссис Бичем оказался на уровне рта, но она привыкла к таким маленьким унижениям роста. Она приникла к глазку.

Коридор был пуст.

Идеально пуст.

Лампы горели приглушённо, оранжевым, каким-то больничным светом. Ковровая дорожка уходила вдаль, к повороту, где начиналась кормовая часть. Ни души. Только таблички на дверях: 12А, 12Б, 12В, 12Г.

— Вот видишь, — строго сказала себе миссис Бичем. — Ты просто старая дура, которой приснились…

И в этот момент она его увидела.

Тень.

Не человека. Человек — это шаги, дыхание, запах одеколона, скрип обуви. А это была тень. Чистая, абсолютная, не имеющая хозяина. Она скользила по левой стороне коридора, от стены к стене, не касаясь пола. Или касаясь? Миссис Бичем не могла разобрать. Её глаза, привыкшие к свету зажжённой лампы, отказывались фокусироваться на том, что не имело ни формы, ни цвета.

Тень подплыла к двери каюты 12В — той, что справа от её собственной. Остановилась на секунду. И продолжила движение к 12Г.

И тут миссис Бичем заметила самое страшное.

У тени не было лица.

Не то чтобы оно было размытым или скрытым капюшоном. Нет. Там, где у человека должны быть глаза, нос, рот — там была гладкость. Абсолютная, пугающая гладкость, как у манекена в витрине, но хуже. У манекена нет души. А у этой тени душа была, миссис Бичем готова была поклясться. Душа была, и она смотрела.

Прямо на неё.

Прямо в глазок двери 12Б.

Миссис Бичем отшатнулась. Сердце, которое она считала крепким, как копилка её покойного мужа (и столь же пустым), сделало кульбит и замерло где-то в горле. Она замерла у двери, прижавшись спиной к тёплому дереву, и молилась всем святым, каких помнила. Святая Этель, в честь которой её назвали — хотя кто такая святая Этель, она никогда не интересовалась. Святая Тереза, потому что у неё была коробка конфет с её портретом. Даже святому Иуде, которого в приличном доме не поминают.

Прошла минута. Другая.

Тишина.

Миссис Бичем выдохнула. Осторожно, едва дыша, она снова припала к глазку.

Коридор был пуст.

Совсем.

Даже лампы горели ровнее, как будто ничего не случилось. Ковровая дорожка лежала неподвижно. Таблички висели прямо. Мир вернулся в свою скучную, предсказуемую колею.

— Чай, — сказала миссис Бичем вслух, потому что она была британкой до мозга костей, а в Британии нет такой трагедии, которую нельзя было бы пережить за чашкой чая. — Мне определённо нужен чай.

Она отошла от двери, налила из термоса горячей воды (привычка одинокой женщины — в любой момент быть готовой к осаде, холоду или внезапным гостям), заварила «Эрл Грей» в толстостенной кружке. Взяла пригоршню печенья «Рич Ти» из жестяной коробки, на которой был нарисован корги, и села в кресло у иллюминатора.

Ночь за стеклом была чёрной, как тушь. Иллюминатор отражал её лицо — круглое, с седыми кудряшками, с двумя морщинками от переносицы к ушам. Она смотрела на своё отражение и думала: «Ты старая дура. Тебе показалось. Тень без лица? Выдумаешь же такое. Начиталась детективов на ночь».

И всё же она не легла обратно до половины первого.

И всё же она не выключила свет.

И всё же, когда она наконец уснула — ей приснилось море. Не ласковое, не спокойное. А такое, каким оно бывает перед самой гибелью корабля: чёрное, маслянистое, и из него тянутся руки. Много рук. И у каждой нет лица.

Утром миссис Бичем проснулась от крика.

Кричал стюард.

Кричал в коридоре, прямо за её дверью.

— Мистер Хардинг! Сэр! Вы там? Сэр! О, Боже… О, Господи Иисусе… ПОМОГИТЕ! КТО-НИБУДЬ!

Миссис Бичем выскочила в коридор, забыв накинуть халат. В ночной рубашке, босая, с кружкой остывшего чая в руке (она так и не выпустила её всю ночь — вот что значит привычка), она увидела стюарда. Молодой парень, веснушчатый, с рыжими кудрями. Он стоял на коленях перед дверью каюты 12Г.

Дверь была заперта.

Изнутри.

Миссис Бичем посмотрела на табличку.

«Мистер Дж. Хардинг».

И вдруг она вспомнила тень.

Ту, что скользила мимо её двери. Ту, что остановилась у каюты 12В на секунду. Ту, что пошла дальше, к 12Г.

«У неё не было лица», — подумала миссис Бичем. И чашка дрогнула в её руке. — «У неё не было лица, потому что она пришла за тем, у кого оно ещё было. А теперь, наверное, уже нет».

Она перевела взгляд на дверь 12В.

Бледно-лиловый шёлк ночной рубашки топорщился на холодном коридорном ветру. Миссис Бичем ещё не знала, что через десять минут прибежит высокий серьёзный джентльмен с блокнотом в кармане, который представится как Чарльз Грей, и спросит её: «Что вы видели? Пожалуйста, каждую деталь. Даже те, которые кажутся вам глупыми».

Она расскажет всё.

Про тень.

Про гладкость вместо лица.

Про то, как тень остановилась у каюты 12В.

А когда она расскажет, Грей посмотрит на дверь 12В — белую, лакированную, безупречную — и спросит тихо, едва слышно:

— А кто живёт в 12В?

Ответа он не получит. Потому что стюард, всё ещё стоящий на коленях, заорёт снова:

— СЛЕДЫ! СМОТРИТЕ! ТАМ НЕТ СЛЕДОВ НА КОВРЕ! НИ ОТ КОГО! ОТКУДА ОН ВОШЁЛ?

И Чарльз Грей, человек, который никогда не торопился, вдруг побежит.

Побежит в каюту 12Г, чтобы увидеть тело.