Kitabı oxu: «Свеча»

Моей милой Наташеньке

© Вячеслав Камедин, 2026

ISBN 978-5-0071-3695-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава первая

Трактир пах дымом, тёплым хлебом и пряной тушёной фасолью — запахом, от которого у голодного человека сразу подводило живот. В зале было тихо: ни криков, ни звона кружек, ни споров за дальним столом. Люди сидели спокойно, будто ждали чего-то важного, и разговаривали негромко, почти шёпотом, как в храме. У стойки стоял трактирщик — не толстый и шумный, как водится в придорожных домах, а худощавый, с внимательными, будто всё замечающими глазами.

Перед ним замер Странник. Плащ его был в дорожной пыли, сапоги стёрты, а взгляд — острый, цепкий, привыкший искать подвох в каждом слове.

— Чего тебе, добрый человек? — спокойно спросил трактирщик, не выказывая ни тревоги, ни любопытства.

Странник усмехнулся краем рта:

— Откуда уверенность, что я добрый?

— Человеку свойственно быть добрым, — просто ответил трактирщик.

Странник хмыкнул, будто услышал самую нелепую шутку в жизни:

— Смешно. Но дело твоё. Дай мне мяса, жареных яиц с бобами, рома. Да возьми плату вперёд…

— Денег не надо. С посетителей мы денег не берём.

Странник прищурился, будто пытался разглядеть в этих словах ловушку:

— Как так? Впрочем… странность поджидает, видимо, меня в вашем городке на каждом шагу. Позволь спросить, милейший, отчего я не встретил ни рынков, ни торговых лавок в вашем городке?

— Нам всё даёт Свеча, — так же ровно ответил трактирщик.

— Свеча? — Странник коротко хохотнул. — Да, ещё одна загадка. Видал на площади огромную свечу. Повыше высокой колокольни. Ха, когда брёл сюда, видал голых девок, переходили площадь…

— Они шли в баню, — спокойно пояснил трактирщик. — Дома разделись. Ведь это разумно.

— Ха-ха, разумно, — снова усмехнулся Странник, но в смехе его уже не было прежней уверенности. — Парней на грех толкать…

— О, у нас не бывает злодеяний, — мягко возразил трактирщик. — Никто не помышляет о злом. И нагота никого не смущает, ибо всё полюбовно.

Странник помолчал, потом наклонился чуть вперёд, будто хотел разглядеть в лице трактирщика хоть тень хитрости:

— Я попал в город умалишённых? Или умер и оказался в раю?

— Свеча нам дарит все блага, — не обращая внимания на насмешку, продолжил трактирщик. — Свеча даёт огонь во все очаги. Мы просим у огня еды и тепла. Свеча даёт нам любовь. И посему нет зависти и обид, нет обделённых едой или любовью. Свеча даёт нам искренность…

Странник провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стряхнуть усталость и недоверие разом:

— Право дело, я долго в пути. Быть может, я где сплю и зрю самый странный сон. Скажи, а на кой тогда трактир?

— Для вас, странников, — просто сказал трактирщик.

Странник замер, будто эти слова ударили его сильнее, чем любой клинок.

— Для нас… — повторил он тихо, почти себе под нос. — А свеча… Скажи, откуда она?

— Она уж тысячу лет горит в нашем безымянном городе, — голос трактирщика стал тише, почти благоговейным. — По преданию, нам её дал Создатель.

Странник хотел было бросить ещё одну колкость, но увидел, как потемнели глаза трактирщика, как пальцы его едва заметно сжались на краю стойки.

— А ежели погаснет… — начал он небрежно, почти в шутку.

— Стой! — голос трактирщика вдруг стал твёрдым, как железо. — Не говори такого! И даже думать не смей! Это единственный запрет и грех у нас…

Странник отступил на полшага, впервые за долгое время не зная, что сказать. В этом тихом трактире, где не брали денег и где наготу считали разумной, одно лишь слово о погасшей Свече вызывало настоящий ужас.

Он медленно опустил руку, которой собирался потянуться к кружке, и тихо спросил:

— Прости… не хотел обидеть. Расскажи мне про этот запрет. Что будет, если… ну, если представить, что пламя всё же угаснет?

Трактирщик долго смотрел на него, будто решая, достоин ли чужак такого знания. Потом тихо, так, чтобы не услышали другие, произнёс:

— Говорят, что вместе с пламенем уйдёт и сама доброта из наших сердец. Что вернётся голод, зависть и зло. И тогда город станет таким же, как весь остальной мир.

Странник прикусил губу. Он, человек, который всю жизнь строил своё выживание на том, что люди завидуют, злятся и готовы предать друг друга за монету, вдруг почувствовал, как по спине пробежал холодок — но не от страха, а от чего-то куда более странного: от мысли, что здесь, в этом городе, всё устроено иначе. И что, возможно, он попал сюда не просто так.

Песнь первая. Город

 
Есть город жителей престранных,
Бесформенных теней,
Жрецов надежды неустанных, —
Негаснущих огней,
Далёких, мнимых, но желанных:
Алтарь из алтарей.
 
 
Вкруг города стена глухая —
Из страха кладь.
За цитаделью тьма немая,
Немая тьма,
Что, в ужас всех и в дрожь бросая,
Скребёт врата.
 
 
Взгляни из башен сего града:
Вот там и там, и там
Сонм факелов — то звёзд громада
Отражена в прудах.
Глаза взирают то из ада
И тлеют, тлеют в прах.
 
 
И зоркий кондор, быстрокрылый
Увидит вдруг из-под небес
Толпы круг топкий, непрерывный —
Верховный в центре круга жрец
Молитву голосом надрывным
Несёт к надежде всех сердец.
 
 
На пьедестале возвышенья
Алтарь… свеча… лучи.
И возложенье подношенья
Горит в лучах свечи.
Люд будто ропщет — предвкушенье
У каждого в груди.
 
 
Свечи огонь так слаб и робок,
Как этот тусклый мир,
Рождённый из возни микробов,
Сползлись что раз на пир.
И вот теперь сгрудились те бок о бок,
Чей запылал кумир.
 
 
Их лихорадит ожиданье,
Что вот, что вот, что вот,
На них сойдёт судьбы посланье —
Оно ли у ворот?
Страшит лишь разочарованье;
Их страх — тяжёлый гнёт.
 
 
Уж полночь близится, и жрец
Начнёт свой ритуал;
И каждый чувствует жилец
В крови азарт, накал,
Подобный лаве, где свинец
Забыл, что он метал;
 
 
Он в жерле адского горнила
Течет, как будто бы вода. —
Та, вулканическая сила
Переполняет им тела
И бьется песнею счастливой
В просмоленные небеса.
 
 
Напев по-детски истеричен,
Он радостный, как пёс,
Что в конуре был флегматичным,
И вот, увидел кость,
И всё простил, к бичу привычный, —
Но затаил собачью злость.
 

Глава вторая

Вечер опустился на город мягко, будто накинул на крыши тёплый плащ. Площадь, днём казавшаяся просторной и светлой, теперь стала местом, где свет жил отдельно от тьмы — он не прогонял её, а словно договаривался с ней, оставляя уголки сумрака, чтобы ярче горела огромная Свеча. Её пламя поднималось высоко, ровное, немигающее, и казалось, что оно не сжигает, а бережёт ночь, не давая ей стать злой.

Странник стоял у края площади, сутулясь, будто хотел стать меньше, незаметнее. Он привык к городам, где вечер — это время, когда улицы становятся ловушками, где из темноты тянутся руки, а из переулков доносятся чужие шёпоты. Здесь же тишина была не насторожённой, а спокойной, словно город дышал ровно и глубоко, как спящий ребёнок.

К нему подошла молодая горожанка — в простом платье, с распущенными волосами, в которых запутались отблески пламени. Улыбка у неё была лёгкая, будто она всё время чему-то тихо радовалась.

— Рада тебе, добрый человек! — сказала она, чуть склонив голову, как будто приветствовала не чужака, а давно ожидаемого гостя.

Странник хмыкнул, но в этот раз без прежней язвительности — скорее от неловкости.

— Почему вы все говорите «добрый человек»? Ведь вы не знаете, какой я на деле…

— Все люди добрые, — просто ответила она, будто объясняла самую очевидную вещь на свете — что солнце встаёт на востоке или что вода мокрая.

Он прищурился, будто пытался разглядеть в её словах подвох.

— Ты не видела мир. Поверь, в мире много зла.

Она рассмеялась — не насмешливо, а так, как смеются, услышав старую, но всё ещё забавную сказку.

— Мне в детстве рассказывали сказки о запределье города. Про тёмные леса, где живут злые духи, про дороги, где путников поджидают разбойники, про королей, что казнят за один косой взгляд. Но я взрослая уже, я не верю, — она снова улыбнулась. — Для меня мир — наш город.

Странник помолчал, глядя на пламя, будто искал в нём ответы, которые не мог найти в чужих глазах.

— Скажи, а зачем вы приносите подношения Свече? Ведь то, что вы ей подносите, она же вам и дала.

Горожанка посмотрела на него с любопытством, словно услышала вопрос, который никому раньше не приходило в голову.

— А ты вспомни детство своё, добрый человек. Ты помнишь, как дарил маме игрушки, которые подарила тебе мама?

Странник дёрнул плечом, будто отмахнулся от чего-то колючего.

— У меня не было матери, я рос в приюте. Но я знаю это. Дети дарят игрушки матерям, которые получили от них. Значит, вы все дети.

— Все мы дети света, — тихо сказала она и, не сводя с него спокойного взгляда, начала расстёгивать застёжки на платье.

— Постой! — Странник резко отвёл глаза, уставившись в брусчатку, будто надеялся найти там хоть какую-то опору. — Зачем ты сбросила одежду?

— Я хочу омыться светом, — просто ответила она. — Он тёплый, он ласковый, он знает нас всех по именам.

Странник сжал кулаки, чувствуя, как внутри поднимается странная, непривычная волна — не желания, а растерянности, почти стыда, хотя стыдиться ему было нечего. Он, который столько лет не стыдился ничего, вдруг почувствовал себя голым перед этой простотой.

— Позволь отвести глаза, ты смущаешь меня, — пробормотал он, по-прежнему не глядя на неё. — А я тебя не смущаю?

— А что такое смущение? — искренне удивилась она.

Он поднял глаза, но тут же снова опустил — не из-за её наготы, а из-за этой абсолютной, ничем не замутнённой искренности, которая была страшнее любого клинка.

— Вы и взаправду дети… — прошептал он почти про себя.

Горожанка, ничуть не смущаясь, подошла ближе и легко коснулась его плеча — так, как касаются друга, вернувшегося из долгого пути.

— Не грусти, странник. Ты просто ещё не научился видеть свет. Но ты научишься. Обязательно научишься.

И, оставив его стоять посреди площади, она шагнула в круг света, подняла лицо к пламени и замерла, будто слушала что-то, чего никто другой не мог услышать.

А Странник стоял и думал, что впервые в жизни ему хочется не сбежать, не украсть, не спрятаться, а просто постоять здесь, в этом странном свете, и попробовать понять, как можно жить, когда не боишься ни тьмы, ни людей, ни даже самого себя.