Kitabı oxu: «Святые равноапостольные Кирилл и Мефодий»

От автора
Солунские братья: праведные труды и исторические проблемы

Трудно найти славянина, который хотя бы раз не слышал о святых Кирилле и Мефодии. Солунские братья крепко и навсегда вписали свои имена в историю не только славянских, но и других народов Европы и Азии, которые, будучи вовлечены в орбиту Великой России, получили от нее национальную письменность, так или иначе связанную с именем просветителей славян. Канонизированные как на Западе, так и на Востоке, Кирилл и Мефодий почитаются православными как святые равноапостольные «учители словенские».

Почитание святых братьев не только в Церкви, но и на государственно-общественном уровне началось не вчера, а много веков назад у всех славянских народов.

История праздника восходит к церковной традиции, существовавшей в Болгарии в X–XI веках. Самые ранние данные по празднованию 11/24 мая дня памяти равноапостольных святых просветителей Кирилла и Мефодия, известных также как Солунские братья, датируются XII веком, хотя они были признаны святыми еще в конце IX. В отдельности память святого Кирилла отмечается 14 февраля, святого Мефодия – 6 апреля, в дни их смерти.

Общий праздник святых Кирилла и Мефодия отмечался болгарской церковью и в последующие века, но затем, под влиянием исторических и политических обстоятельств (прежде всего, османского ига), память о нем была утрачена. Только в XIX веке, с началом национального и культурного возрождения славянских народов, возрождается и празднование дня памяти святых Кирилла и Мефодия. Впервые этот день именно как праздник болгарской письменности отмечен 22 мая 1803 года в Шумене¹, древнейшем очаге болгарской культуры. По инициативе деятеля Болгарского возрождения² Найдена Герова (1823–1900) праздник стали отмечать с 1851 года регулярно. 11 мая было избрано в связи с тем, что этот день был общим церковным праздником обоих святых. В 1863 году Святейший Правительствующий Синод Российской империи определил, в связи с празднованием тысячелетия моравской миссии святых Кирилла и Мефодия, установить ежегодное празднование в честь преподобных Мефодия и Кирилла 11 мая старого стиля.

В 1892 году учитель музыки из Русе Стоян Михайловский (1856–1927) написал текст общешкольного гимна, названного «Гимн святых Кирилла и Мефодия». Гимн состоял из 14 строф, из которых обычно исполняют первые шесть. Болгары знают его по первой строке «Върви, народе възродени!» («Вперед, народ возрожденный!»). В 1900 году композитор Панайот Пипков (1871–1942), в то время учитель в Ловече, написал музыку к гимну. С введением в Болгарии Григорианского календаря в 1916 году церковный и светский праздник был объединен в один – 24 мая.

В 1985 году в СССР, когда отмечалось 1100-летие преставления Мефодия, день 24 мая был объявлен праздником славянской культуры и письменности, а 30 марта 1990 года решением 9-го Народного собрания Болгарии 24 мая был объявлен в этой стране официальным праздником – Днем болгарского просвещения, культуры и славянской письменности.

30 января 1991 года Президиум Верховного Совета РСФСР принял постановление о ежегодном проведении Дней славянской культуры и письменности.

В Чехии день святых равноапостольных братьев Кирилла и Мефодия (он же – праздник славянской письменности) отмечается 5 июля и является единственным церковно-государственным праздником. Государственным праздником этот день является так же в Словакии и Македонии.

Празднование Дня славянской письменности и культуры в Университете Малайя (Малайзия), 24 мая 2012 года

Празднуют День славянской письменности и культуры не только в Восточной Европе, но и во всех уголках земного шара, и не только славяне, но и те, кому интересен и дорог русский язык. Но где бы его ни праздновали, непременно этот праздник связывают с именами Кирилла и Мефодия, создателей знаменитой кириллицы, на которой пишет большинство славян. Потому что они не только вписали свое имя в историю, но и изменили ее ход, задали вектор развития многим славянским странам на тысячелетие вперед. Нынешнюю русскую, сербскую и болгарскую, чешскую культуры (и в целом – славянскую православную цивилизационную модель) можно назвать кирилло-мефодьевскими, хотя бы потому, что без Солунских братьев в наших церквах сегодня возносились бы молитвы на греческом либо латинском языках и еще неизвестно, не повторили бы русские судьбу вестернезированных поляков или хорватов со всеми вытекающими из этого последствиями.

И потому неслучайно исследователи жизни и деятельности святых учителей славянства отмечают среди их заслуг не только создание современной славянской письменности (и культуры!), но и другие, не менее важные аспекты.

Сергей Первезенцев пишет:

«Оценить труды братьев Кирилла и Мефодия на ниве славянского просвещения непросто – столь много было ими сделано, столь великие подвиги они свершили. И все же попробуем выделить то главное, что досталось нам в наследство от знаменитых солунских просветителей…

В первую очередь, благодаря подвижничеству Кирилла и Мефодия славяне обрели азбуку, которой многие из них пользуются и поныне (болгары, сербы, хорваты, украинцы, белорусы, русские).

Второе великое деяние славянских просветителей Кирилла и Мефодия – перевод на славянский язык

Священного Писания и Богослужебных книг. На основе кирилло-мефодиевских переводов сложилась первая Кирилло-Мефодиевская редакция Библии на старославянском языке… своими трудами Кирилл и Мефодий превратили славянский язык в один из священных языков, наряду с еврейским, латинским и греческим языками. Именно это вызывало неприязнь у немецких священников в IX веке. Немцы, да и вообще латинский Запад, рассматривали Библию как таинство, истины которой могут быть доступны немногим (запрет на перевод Библии на иные языки, кроме латинского, а также ведение богослужений только на латыни сохранялись в римско-католической церкви вплоть до середины XX века).

Еще одно великое деяние Кирилла и Мефодия – обретение мощей и прославление в славянских землях святого Климента папы Римского. Климент I папа Римский (ум. 101 г.) – четвертый по счету папа Римский, занимал папский престол с 88 года. В Христову веру он был обращен самим Апостолом Петром. Но за проповедь христианства в Риме Климента сослали в заточение в Херсонес в Крыму. Здесь проповедью и чудесами он обратил в веру многих язычников, за что и был утоплен в море.

В ранней славянской литературе культ Климента занимал самое почетное место. У славян возникают Житие Климента, «Слово об обретении мощей Климента», другие памятники. Почитание святого Климента особенно сильно было в кирилло-мефодиевской традиции. В XI веке Климент Римский почитался как первый и главный «заступник» всей Русской земли и русского народа. Особый культ святого Климента в конце X–XI вв. свидетельствует о том, что раннее христианство в Киевской Руси было близко к кирилло-мефодиевской традиции.

Постепенное оттеснение культа Климента Римского на Руси начинается с 80-х гг. XI века. В этом было заинтересовано тогдашнее греческое руководство Русской Церкви. Интересно, что культ Климента заменяется культом Николая Мирликийского (Николая Чудотворца), который особенно поддерживался митрополитами-греками. Но даже в XII веке к святому Клименту обращались в тех случаях, когда необходимо было подчеркнуть независимость Русской Церкви от Константинополя.

Святые Кирилл и Мефодий, просветители славян. Кирилл на иконе изображен как схимник, а Мефодий – в епископском облачении

К великим деяниям Кирилла и Мефодия необходимо отнести и тот факт, что с их наследием к славянам и на Русь пришло христианское понимание мудрости, властности, философии. Именно в Житии Кирилла впервые в славянской и русской литературе мы встречаем определение понятия философия. Отвечая на вопрос – «Философ, хотел бы я знать, что такое философия?» – Константин-Кирилл сказал: «Божественных и человеческих дел понимание, насколько может человек приблизиться к Богу, и как делами учить человека быть по образу и подобию создавшего его». Как можно видеть, Кирилл Философ завещал своим последователям понимание философии как, прежде всего, богопознания, и, во вторую очередь, как средство познания природы человека. Следовательно, с философией отождествлялись и богословие, и мирская мудрость, но цель и того, и другого одна – приближение человека к Богу. Как утверждает известный исследователь древнерусской философии В.В. Мильков, в определении Константином-Кириллом понятия философии перед нами предстает «своеобразное богословие, примиряющее веру и знание, сближающее религиозный и философский способы осмысления бытия».

И, наконец, еще одно великое деяние Кирилла и Мефодия – создание кирилло-мефодиевской традиции в христианстве. Дело в том, что, придя в 863 году в славянские земли, Константин-Кирилл и Мефодий застали в Великой Моравии довольно-таки пеструю картину, ибо здесь одновременно существовали разные христианские общины – и латинские, и византийские, и ирландско-британские, и арианские (в последних, видимо, были объединены русы-руги). Причем, сами славяне принадлежали к разным общинам, в которых по-разному объяснялись те или иные черты христианского вероучения. Учитывая и эту ситуацию, и особенности славянского мировосприятия, Константин-Кирилл и Мефодий и разработали христианское учение, позднее названное кирилло-мефодиевской традицией. Кирилло-мефодиевская традиция – это особое течение в христианстве, которое учитывает своеобразие славянского мировоззрения и совмещает в себе черты различных христианских учений.

Кирилло-мефодиевская традиция известна нам сегодня лишь фрагментарно, тем не менее, можно выделить некоторые ее характерные черты. Прежде всего, она сориентирована на раннее, единое христианство, как идеальную форму христианской Церкви и Веры вообще. Именно идеи единства Церкви, равенства всех народов и веротерпимости были главными в кирилло-мефодиевской традиции. Особенно это проявилось в разработке Кириллом и Мефодием славянского церковного лексикона и правил Богослужения, которые совмещали черты разных церквей – и восточной, и западной, и ирландской, и даже арианской. Вероисповедную основу кирилло-мефодиевской традиции составляло Православное учение (в том числе, Никео-Цареградский Символ веры), однако, более светлое и оптимистичное, чем на Востоке, соответствующее коренным устоям славянского мировосприятия…

Важной частью кирилло-мефодиевской традиции были организационные устои. Последователи Кирилла и Мефодия стойко придерживались того, что епископы в христианских общинах, согласно древнеапостольским принципам, избирались, а не назначались сверху. А центрами церковной жизни почитались храмы и монастыри, а не митрополичьи столы. Эти организационные принципы были полностью созвучны традициям территориальной славянской общины, совершенно не терпящей никакой навязываемой «сверху» иерархии»³.

Таким образом, важнейшим результатом деятельности Солунских братьев, стало то, что Православие и та культура (в широком смысле слова), которую новая вера принесла славянам, усилиями Кирилла и Мефодия были славянизированы в соответствии с традициями и характером славянского народа, не стали господствовать над ним, а были усвоены им и действительно превратились в ту «русскую веру» о которой так часто упоминали в допетровской Руси все – от казака Тараса Бульбы⁴ до царя Иоанна Грозного, который во время диспута с папским легатом Антонио Поссевино сказал иезуиту: «Ты говоришь, Антоний, что ваша вера римская – одна с греческою вера? И мы носим веру истинно христианскую, но не греческую. Греки нам не Евангелие. У нас не греческая, а русская вера»⁵.

У С.В. Перевезенцева проскальзывает интересное сравнение Кирилло-мефодиевской традиции с особой церковной организацией. Он пишет: «Сама кирилло-мефодиевская традиция не была детально разработана и даже не претендовала на то, чтобы стать отдельной церковной организацией. Тем не менее, она оказала значительное влияние на восприятие славянами самой сути христианского учения. Кирилло-мефодиевская традиция была очень популярна среди славянских народов…интересно, что дольше всего она сохранялась именно в Древней Руси»⁶.

О степени влияния на Киев той версии Православия, которую создали для славян Кирилл и Мефодий, свидетельствуют выводы, сделанные А.Г. Кузьминым по результатам исследования русских летописей и данных археологических раскопок: «В литературе много спорили о том, кто был первым киевским митрополитом и были ли таковые при Владимире вообще. Между тем, Повесть временных лет на этот вопрос отвечает однозначно и объективно: первые полвека после принятия официальной Русью христианства митрополии в Киеве не было. А что было? А было сочетание двух неодинаковых форм, характерных для арианства и ирландской церкви. Фактический глава русской церкви⁷ не был даже епископом. Это характерно для ирландской церкви, где аббат монастыря… стоял выше епископов. Такое положение будет и в Новгороде 30-х годов XI столетия, когда церковь возглавлял некий Ефрем, также не имевший чина епископа. Да и Илларион избирался в митрополиты из пресвитеров, минуя епископский чин, что в рамках византийского православия не допускалось. Иными словами, ирландская практика на Руси держалась довольно долго и повсеместно. Но в заключительном аккорде, посвященном княжению Владимира, летописец называет и епископов во множественном числе, с которыми князь советовался. Поскольку митрополии в это время не было, епископов, очевидно, либо избирали по арианскому принципу, либо по ирландскому принципу они наследовали чин своих отцов. Вероятнее же всего, что было и то, и другое»⁸.

Повесть временных лет сообщает, что ев. равноапостольный князь Владимир при своем крещении при прочтении Символа веры назвал Христа подобосущным, а не единосущным, как полагалось бы в соответствии с византийским православием. То есть, креститель Руси прочитал Символ веры по версии умеренных ариан⁹.

А.Г. Кузьмин считал, что князь Владимир принял некую версию христианства, испытавшую сильное влияние арианского вероучения. В подтверждение этому он указывает на то, что внутри русской летописной традиции отчетливо прослеживается мировоззренчески и стилистически особое направление, связанное с Десятинной церковью – древнерусским храмом в Киеве, существовавшим в X–XI веках. Кузьмин особо отмечает, что Десятинная церковь была переосвящена при князе Ярославе Мудром, который был «провизантийцем». Сильное влияние арианства на Русь в первые века после ее Крещения, А.Г. Кузьмин объясняет тесными контактами Руси с Крымом и Моравией.

На территории Крымского полуострова располагалась Корсунь, служившая местом ссылки разного рода еретиков и церковных диссидентов. Именно отсюда после своего успешного военного похода Владимир вывез множество церковных книг и утвари. «Очевидно, – предполагает А.Г. Кузьмин, – вместе с книгами были вывезены и какие-то идеи». Он отмечает факт моравского влияния на Русь IX–X вв., ссылаясь на данные археологических раскопок в Киеве, согласно которым часть тамошних древних захоронений принадлежит выходцам из Моравии. Сам характер захоронений свидетельствует об приверженности захороненных в них какому-то неортодоксальному варианту христианства, для которого было характерно двоеверие. (Другие исследователи считают, что на Руси в IX–XI вв. активно распространялось манихейство в различных своих разновидностях¹⁰.) А.Г. Кузьмин напоминает о том, что по Моравии некогда расселялись племена ругов – западной ветви славян. А руги во времена раннего Средневековья, в «варварский» период своей истории, как раз исповедовали арианство. Активная роль моравских славян в жизни Киевской Руси отмечается и в старинных европейских хрониках, среди которых особо выделяется хроника X. Фризе¹¹.

Болгарское царство, где сильное влияние на церковное строительство оказали ученики Кирилла и Мефодия, стало еще одним фактором, сыгравшим значительную роль в формировании христианской традиции в Киевской Руси. Как указывает кандидат исторических наук А. Елисеев, «В соответствии с национально-государственными интересами… Владимир решил и кадровый вопрос. Он черпал кадры для церкви из Корсуни и Болгарии. Кстати, Русь тогда принадлежала к Охридской (болгарской) архиепископии. Владимиру нужен был церковнополитический противовес Константинополю – Болгарское царство, в отличие от Византии, не могла бы починить Киевскую державу. И Корсунь, и Болгария могли дать Руси славянские церковные кадры (Корсунь была изначально областью крымских русов-ругов), легко приживающиеся на Руси. Церковнополитическая ориентация на Болгарию, помимо всего прочего, сохраняла языковую самобытность русского православия»¹².

А.В. Карташов в «Истории Русской церкви» пишет по этому поводу следующее: «Он не ввел вновь воссозданную им русскую церковь в юрисдикцию Константинопольского патриархата. После своего внутреннего переворота, т. е. решительного и сознательного перехода в христианство, Владимир, как глава народа и государства, не мог не учесть самоочевидной ценности, и с миссионерской и с патриотической точки зрения, того редкостного и огромного факта, что принимаемая им и для его народа новая вера, к счастью, имеет уже и привлекательное национальное языковое обличье. Недостатком вообще античного греко-римского христианства было то, что оно долго и неподвижно заковывало себя в гордые ризы двух имперских классических языков. По доброму инстинкту и без ясного еще миссионерского сознания греческое христианство уступило самочинному захвату Евангелия и культа в национальные сети языков сирского, коптского, армянского, эфиопского и грузинского. Римское же христианство, по национальному бессилию древних и новых, подчинившихся ему инородческих племен, упорствовало с государственной жестокостью в формулировке Евангелия и культа исключительно только на имперском латинском языке. Восточная эллинская сестра римской империи в своем сознательном языковом аристократизме почти не разнилась от своей западной римской половины»¹³.

Более того, там, где славянские земли попадали под власть христианского Рима, он отнюдь не стремился делать славян прозелитами новой религии. Христианство на славянских земля римской провинции Норик «распространялось лишь среди римлян, которые абсолютно не заботились об обращении в христианскую веру местного населения. Вполне возможно, что это была официальная политика, что подтверждает сам отец Церкви ев. Амброзий, миланский епископ (374–397), который говорит, что варвары смогут обратиться в истинную веру лишь после принятия римской цивилизации, т. е. после полной романизации»¹⁴. Так что условием христианизации Рим ставил полный отказ иных народов от своей национальной идентичности. Новая вера стала оружием империи против «варваров».

Поэтому нет ничего странного, что те, кого римляне считали «варварами», принимали не ортодоксальное римско-византийское православие, а свои «версии» христианства. И Киевская Русь в этом смысле не стала исключением. Три центра культурно-религиозной жизни, с которыми были тесно связаны Солунские братья и их ученики, – Моравия, Болгария и Корсунь – и стали теми истоками, откуда она получила и свои церковные кадры, и свою религиозную традицию.

Именно эту кирилло-мефодиевскую традицию, просуществовавшую до позорного собора 1666 года, и называли «русской верой», которая позволила нашему народу сохранить свою идентичность в тисках между католическим Западом и греческим Востоком, не утратить лицо, как утратили его многие другие народы, принявшие христианство из Рима и Константинополя.

К сожалению, об этой заслуге святых Кирилла и Мефодия редко вспоминают светские исследователи их жизни, не говоря уже о церковных. Как не вспоминают обычно и о тех безответных вопросах, над которыми по сию пору безуспешно бьются историки и филологи.

И первый вопрос, который, быть может, покажется странным многим из участников ежегодных празднований Дня славянской письменности и культуры: какую азбуку создали на самом деле Кирилл и Мефодий – кириллицу или глаголицу?

Еще одна проблема, оставшаяся нерешенной и поныне – этническое происхождение Солунских братьев. Были ли они греками или славянами? И греки, и болгары считают их своими сородичами.

Третья – но для русских, возможно, первая по важности – загадка в жизни этих святых – история об обретении Константином-Кириллом во время его миссии в Хазарию книг, написанных русскими письменами. Одни исследователи ожесточенно отрицают возможность существования в середине IX века русской письменности, другие столь же ожесточенно доказывают подлинность упомянутого в Житии св. Кирилла русского Евангелия.

Спорят и о том, на какое из славянских наречий («язык словенск») были переведены Кириллом и Мефодием Священные и Богослужебные книги – южных славян (сербо-болгарский) или западных (виндов).

Неизвестно также время и место создания Кириллом и Мефодием «славянской письменности».

Идет спор и о том, какие именно из богослужебных книг перевели братья.

Как писал в свое время Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, «противоречия и разногласия ученых по разным вопросам жизни и деятельности Кирилла и Мефодия происходят от того, что главные первоисточники для решения этих вопросов имеют легендарный характер и во многом не согласны между собой»¹⁵.

Да что говорить, если ставится под сомнение даже место захоронения старшего из Солунских братьев и – между прочим – епископа, ев. Мефодия!¹⁶

Автор не столь самоуверен, чтобы считать, что сможет дать ответ на все вышеперечисленные вопросы, после того, как ответить на них пытались лучшие умы русской и зарубежной исторической науки. Но предложить читателю этой книги ознакомиться с некоторыми своими соображениями по данной проблеме он считает вполне допустимым.

Кирилл и Мефодий
Загадка русской письменности

Глава 1
Жизнь и Житие

Солунь

Город Фессалоники, или по-славянски Солунь, в котором родились Константин (Кириллом он стал после пострижения в монашество незадолго до смерти в 869 году), прозванный Философом и его старший брат Мефодий, был особенным.

Согласно преданию, город основал македонский царь Кассандр и назвал его в честь своей жены Фессалоники, единокровной сестры Александра Македонского и дочери македонского царя Филиппа II, фессалийской принцессы. Она же в свою очередь была названа Фессалоникой от слияния двух слов – Фессалия и Ника (то есть «Победа Фессалии»), поскольку родилась в день битвы на Крокусовом поле, в результате которой македонцы и фессалийцы одержали победу над Фокидой в т. н. Третьей Священной войне (355–346 годы до н. э.).

Древнейшее население Фессалии – пеласги, народ, населявший юг Балканского полуострова, острова Эгейского моря, Фессалию, Эпир, Крит и западное побережье Малой Азии еще до прихода в Грецию ахейцев и тем более, до появления здесь эллинов – предков современных греков. Некоторые историки (Л.А. Гиндин) отождествляют пеласгов с фракийцам – русоволосыми и серо- или голубоглазыми, судя по их описанию, которое оставил древнегреческий поэт Ксенофан. Страбон называл их, наряду с индийцами, самым многочисленным народом мира. Именно фракийцы создали в V в. до н. э. Одрисское царство, самое крупное в Европе того времени. Считается, что фракийцы передали, хотя бы частично, свой генофонд современным болгарам, румынам и молдаванам, а среди древних народов прежде всего – дакам. Дакское царство, с которым столь ожесточенно воевали римляне – тоже фракийского происхождения. Столица Фракии находилась на территории современной Болгарии близ города Карлово (открыта в 2005 г.). Фракийцами были знаменитый певец древнегреческих мифов Орфей и не менее знаменитый гладиатор Спартак. Как и другие фракийцы, два этих легендарных героя – близкие родственники славян.

Древняя агора Салоник

«Вопрос о фракийцах, – пишет кандидат исторических наук Александр Елисеев, – очень сложный, есть все основания полагать, что их этногенез был тесно связан с этногенезом славян. Так, среди фракийских племен упомянуты карпы, которых исследователи причисляют к славянам»¹⁷.

О родстве славян и фракийцев говорит сходство погребальных обычаев, в которых любой народ крайне консервативен и которые весьма неохотно заимствуются или изменяются.

Геродот так описывает погребение у фракийцев (в V кн.): «Когда кто-нибудь из племени умирает, то его жены (а у всех их много жен) начинают жаркий спор (при ревностном участии друзей): какую из них покойник-муж любил больше всех. Разрешив спор, мужчины и женщины осыпают супругу-избранницу похвалами и ближайшие родственники закалывают ее на могиле и затем предают земле вместе с супругом. Остальные же жены сильно горюют, что выбор пал не на них: ведь это для них – величайший позор… Погребальные обряды богатых фракийцев вот какие. Тело покойника выставляют на три дня. При этом закалывают жертвенных животных всякого рода и после погребальных воплей устраивают тризну. Затем тело сжигают или иным способом предают земле и, насыпав курган, устраивают различные состязания.

Высшие награды назначаются за единоборство, смотря по важности состязания».

Здесь можно отметить большое сходство этого описания с описанием похорон знатного руса, сделанное Ибн-Фадланом, в котором присутствуют все упомянутые Геродотом элементы: жертвоприношение животных, выбор и убийство принадлежащей покойному женщины, сжигание тела, курган на могиле и тризна¹⁸.

«Иоакимовская летопись» сообщает о том, что создатели легендарного «града Словенска» (предшественника Новгорода Великого) были выходцами с Балкан: «Князь Славен, оставив во Фракии и Иллирии около моря по Дунаю сына Бастарна, пошел к полуночи и град великий создал, во имя свое Славенск нарек».

Родство фракийцев и славян признают сейчас многие ученые. Так, болгарский историк Чавдар Бонев в своем исследовании «Праславянские племена» выдвинул гипотезу, в соответствии с которой часть фракийцев, под давлением Римской империи, переселилась на север и расселилась от Северных Карпат до Балтийского моря, а также в долинах р. Тиса и междуречье Днестра и Днепра. Эти переселенцы стали этнической основой трех праславянских племенных групп: венедов (вантов), антов и гантов. В VI в. западная группа приняла новый этноним «склавины», который затем утвердился за всеми тремя группами славян¹⁹.

Интересно, что подобная версия (с той лишь разницей, что переселенцы с Балкан стали родоначальниками «кельто-скифского» населения Скандинавии) рассказано в «Младшей Эдде»²⁰ (начало XIII в.), в которой описывается, как выходец из-под Трои по имени Трор, или Тор, в возрасте 12 лет убил своего воспитателя – фракийского герцога Лорикуса и завладел Фракией. Его потомок в двадцатом колене Один, которому было предсказано, что он будет прославлен на севере, собрав множество людей, отправился в поход. Саксония, Вестфалия, земля франков, Ютландия подчиняются Одину и его роду, затем он направляется в Швецию. Шведский конунг Гюльви, узнав, что пришли из Азии люди, которых называют асами, предложил Одину властвовать над его землей.

Косвенно подтверждается переселение фракийцев на север в легенде о неврах, рассказанной Геродотом. «В VI веке до н. э. на территории украинского и белорусского Полесья появляется новая культура, названная милоградской. Юго-западные черты, отмечаемые в ней, позволяют предполагать смещение части населения от предгорий Карпат в лесистые области бассейна Припяти. По мнению исследователей, речь идет об упоминаемых Геродотом неврах, которые, незадолго до его путешествия в Причерноморье, покинули первоначальную территорию из-за нашествия змей. Обычно отмечается, что тотем змеи был у фракийцев и Геродот просто буквально воспринял рассказ о нашествии племени с таким тотемом»²¹.

Через тысячу лет начинается обратный процесс славянской «реконкисты», когда славянские племена вторгаются в Византийскую империю из-за Дуная и не просто совершают военные походы, но заселяют земли древней Фракии. Причем славяне выступают на завоевание Балкан в союзе с теми же фракийцами²².

«После распада государства Аттилы славяне выходят на историческую арену. – пишет А. Кузьмин. – В VI–VII вв. славяне расселяются на территории Прибалтики, Балкан, Средиземноморья, Приднепровья, достигают Испании и Северной Африки. Примерно три четверти Балканского полуострова были завоеваны славянами за столетие. Вся область Македонии, примыкавшее к Фессалонике, называлась «Склавенией» (выделено мной. – В.М.). К рубежу VI–VII вв. относятся сведения о мощных славянских флотилиях, плававших вокруг Фессалии, Ахеи, Эпира и достигавших даже Южной Италии и Крита. Почти везде славяне ассимилируют местное население. В Прибалтике – венедов и северных иллирийцев, в результате формируются балтийские славяне. На Балканах – фракийцев, в результате возникает южная ветвь славянства»²³.

Южную ветвь славян, включившую в себя и тех фракийцев, которые остались на Балканах под римской, а затем византийской властью, немецкие и византийские источники назвали «склавинами». В VII в. славяне завоевали Фракию, Ахайю, Эпир, часть Иллирии и даже Малой Азии. Балканы стали почти полностью славянскими.

«В Македонии сложилось к середине VII в. два мощных племенных объединения – ринхины к западу от Фессалоники и струмляне к востоку от нее. Вместе они составляли союзные «части» «всего народа славян» в Македонии. Названия союзов родились уже на месте и происходили от обтекавших Халкидику рек. Струмляне, или стримонцы обитали на Струме. Главенствующим племенем здесь позже являлись смоляне. Поселения струмлян охватывали Фессалонику и с севера, ближайшее находилась в Литах, примерно в 12 км от города. Ринхины жили по Вардару. Среди них главными были дреговичи, в свою очередь, делившиеся на несколько племен со своими князьями-«риксами». Из их числа выдвигался общий «рикс» (великий князь?) ринхинов – в середине VII в. им был Пребуд. В тот же племенной союз вошли и близкородственные дреговичам берзичи. Что касается их соседей сагудатов, то они сохраняли от ринхинов самостоятельность, хотя постоянно поддерживали их. Славян Фракии объединял союз Семи родов во главе с северами»²⁴.

После завоевания арабами Антиохии (Сирия) и Александрии (Египет) Фессалоники стали вторым по величине после Константинополя городом Византийской империи со смешанным славяно-греческим населением, насчитывавшим во времена его расцвета более 200000 человек. До сих пор в районе Салоников живет более 40000 славян, несмотря на непрекращающиеся попытки греческого правительства эллинизировать их. В IX же веке, когда родились Константин и Мефодий, процент славянского населения в фактической столице балканской Склавонии был на порядок больше. Город долгое время считался не греческим, а македонским²⁵. Во время Второй мировой войны Германия даже хотела передать Салоники своему союзнику Болгарии.

Таким образом, этот город был изначально основан народом, непосредственно участвовавшим в этногенезе славян, а после славянизации Балкан стал – невзирая на то, что славяне так и не смогли установить над ним свое политическое господство – фактической столицей балканской Склавонии.

Братья-славяне

Поэтому нет ничего удивительного, что у исследователей биографии знаменитых братьев возникли сомнения в их греческом происхождении, и некоторые из них стали считать Константина-Кирилла и Михаила-Мефодия либо полностью, либо наполовину славянами. К моменту их рождения былые битвы между византийцами и населявшими Фессалию славянами остались в прошлом, славяне не только роднились с греками, но и поступали на государственную службу и селились в самом городе.

Кирилл был младшим сыном в семье. Он родился в 827 году. Мефодий (в миру предположительно Михаил) был на 12 лет старше, и, следовательно, появился на свет в 815-м. А всего в семье было 8 сыновей. Их отец Лев занимал должность «друнгария под стратегом» (говоря языком Московской Руси, был «товарищем воеводы») Салоник и был известен при императорском дворе. Житие святых братьев не говорит определенно, кем они были по национальности.

В Болгарии, ссылаясь на позднюю редакцию Жития святого Кирилла, в которой говорится, что он «родом болгарин от Солуна града», считают братьев македонскими славянами, которые до XX века обычно причислялись к болгарам. Мать братьев, Марию, поздние известия называют гречанкой.

Некоторые из историков, как в прошлом (М.П. Погодин, Г. Иречек), так и современные (Э. Георгиев, К. Мечев и др.), указывая на особенности перевода святыми Кириллом и Мефодиев Евангелия и Псалтыри, доказывают, что они были славянами. М.П. Погодин, «изучая форму славянских переводов, пришел к выводу, что переводчики скорее славяне, чем греки; влияния греческого языка в переводах он не находил… В. Погорелов пошел еще дальше: он утверждал, что Кирилл и Мефодий плохо понимали греческий, поэтому этот язык никак не мог сказаться на славянском тексте; В. Погорелов безусловно считает солуньских братьев славянами (он исследовал случаи ассимиляции греческих заимствований, а также некоторые ошибки переводчиков)…»²⁶.

Высказывались и другие мнения. Например, А.С. Будилович считал, что Кирилл и Мефодий «были греко-славянами в отношении как физическом, так и духовном», К.Я. Грот и М. Малецкий указывали на «лингвистические факты», позволяющие считать Кирилла и Мефодия греками.

Доктор филологических наук Евгений Михайлович Верещагин²⁷, один из крупнейших авторитетов в данном вопросе, так и не пришел к окончательному выводу. «Анализ дошедших до нас памятников по этим принципиальным соображениям не может ничего дать для ответа на вопрос, греками являются первоучители славянские или все-таки славянами», – пишет он в своей работе «Из истории возникновения первого литературного языка славян»²⁸.

Все это так, но считать Кирилла и Мефодия славянами позволяет прежде всего то, что они были не просто христианскими миссионерами, но основоположниками той культурно-религиозной славянской традиции в христианстве, о которой уже сказано выше. Имперская политика использовала христианство как инструмент романизации/эллинизации других народов, подчинения их своим интересам. Солунские братья, хотя и посланы были к славянам императором Михаилом III, но действовали вовсе не в интересах этой «живой иконы Христа на земле»²⁹и его правительства, а в интересах славянства, не страшась не только забвения на Родине, но и обвинений в еретичестве, церковного суда, заключения в тюрьме и смерти. Умирая на руках у брата, Кирилл говорил ему: «Мы с тобой, как два вола, вели одну борозду. Я изнемог, но ты не подумай оставить труды учительства и снова удалиться на свою гору (в монастырь. – В.М.)». И ранее – императору, посылавшему его в Моравию (как представляется, вовсе не из желания проповедовать христианство «варварам», а для усиления византийского влияния в этой пограничной стране, заполненной агентами и священниками «ветхого» Рима) – «Слаб я и болен, но рад идти пеш и бос, готов за христианскую веру умрети».

Подвиг Солунских братьев был подвигом славянских подвижников, а не византийских миссионеров.

Детство

Как справедливо заметил автор XIX в. И. Малышевский, для Льва – благочестивого отца Константина и Мефодия – было весьма нелегким делом во времена иконоборческого императора Феофила сохранить свое благочестие (читай – православие), а при благочестии – служить на важном государственном посту. Действительно, в то время теряли должности (а иногда и головы) и более важные персоны, чем «помощник» воеводы. Например, в рамках борьбы иконоборцев с «пережитками язычества», каковыми они считали иконы, был низложен с епископской кафедры Солуни православный митрополит святитель Иосиф, брат святого Феодора Студита.

Житие Константина, как водится, описывает ряд чудесных явлений, сопровождавших необычного ребенка от рождения: «Когда родила его мать, то отдала его кормилице, чтобы вскормила его. Ребенок же никак не хотел принимать чужую грудь, а только материнскую до тех пор, пока не был вскормлен. Было же это по Божиему усмотрению, чтобы добрый побег доброго корня неоскверненным молоком вскормлен был». Пораженные таким поведением младенца, «добродетельные родители решили воздерживаться от плотского общения. Так и жили по заповеди Божией четырнадцать лет как брат и сестра, пока не разлучила их смерть, никогда не нарушив своего решения».

«Когда отроку было семь лет, – сообщает его жизнеописание, – увидел он сон и поведал отцу и матери. И сказал: «Собрал стратиг всех девиц нашего города и обратился ко мне: «Выбери себе из них ту, которую хочешь иметь женой на помощь себе и супружество». Я же, взглянув и рассмотрев всех, увидел одну прекраснее всех: сверкающую лицом и украшенную золотыми ожерельями и жемчугом и всеми украшениями. Имя же ее было София, то есть мудрость. Ее избрал». И услышав его слова, сказали ему родители: «Сын, храни заповедь отца твоего и не отвергай наставления матери твоей. Ибо заповедь – светильник закону и свет. Скажи мудрости: «Ты сестра моя» и разум назови родным твоим. Сияет мудрость сильнее солнца, и если ты возьмешь ее супругой – от многих зол избавишься с ее помощью».

Хотя мальчик отлично учился, поражая своими успехами окружающих, но как и у всякого ребенка, и у него было желание развлечься со сверстниками. Однако, как сообщает Житие, Провидение, уже имея представление о будущей великой миссии Константина, решило избавить его от искушений юности. Однажды, когда дети местных аристократов забавлялись охотой, Константин также вышел с ними в поле, взяв своего любимого ястреба.

«И когда он пустил его, поднялся ветер по Божиему предначертанию и унес его. Отрок же с этого времени, впав в печаль и уныние, два дня хлеба не ел. Милостивый Бог по своему человеколюбию, не разрешая ему привыкать к житейским делам, умело уловил его – как в древности поймал Плакиду на охоте оленем, так и его ястребом. Поразмыслив о удовольствиях жизни сей, каялся он, говоря: «Что это за жизнь, если на место радости приходит печаль? С сегодняшнего дня направлюсь по другому пути, который лучше этого. А в хлопотах этой жизни дней своих не окончу»«. Так потеря сокола сделала из ребенка философа и богослова: «И взялся за учение, сидя в доме своем, уча наизусть книги святого Григория Богослова».

Однако тут в Житие происходит новый поворот сюжета (схожий, впрочем, с подобными же случаями в Житиях и других святых – что поделать, и у житийной литературы есть свои стандарты и штампы – вспомним, хотя бы, проблемы с обучением у преподобного Сергия Радонежского, описанные в его Житие): «Когда же обратился он ко многим словам и великим мыслям Григория, то не в силах постичь глубины, впал в великую скорбь. Был же здесь некто пришелец, знающий грамматику. И придя к нему, умолял и падал в ноги, предавая себя его воле, говоря: «О человек, сотвори добро, научи меня грамматическому искусству». Тот же, скрыв свой талант, закопав, отвечал ему: «Отрок, не трудись. Зарекся я совершенно никого не учить этому до конца дней своих». Отрок же опять, со слезами кланяясь ему, говорил: «Возьми всю причитающуюся мне долю отцовского наследства, но научи меня». Но тот не хотел слушать его. Тогда отрок, вернувшись домой, молился, чтобы исполнилось желание сердца его.»

Конечно же, отказ «некоего пришельца» помочь мальчику имел свое промыслительное значение. Согласись тот обучать Константина, и будущий философ мог остаться в Солуни, так и не совершив всего, что было предначерчено. Но и без этого вскоре желание ребенка исполнилась, и он смог продолжить свое обучение – в столице.

Но случилось это уже после смерти его отца, Льва, который скончался в 841 г., когда Константину было четырнадцать. Забота о семье, в которой было семеро сыновей (старшему из них, Михаилу, правда, исполнилось к тому времени 26), легла на плечи вдовы. Но ее, если верить Житию, заботила исключительно судьба младшего сына. С плачем говорила она умирающему мужу: «Не забочусь ни о чем, только о ребенке одном этом, как он будет устроен». На что тот отвечал как и полагается благочестивому христианину: «Верь мне, жена. Надеюсь на Бога, что даст ему Бог отца и устроителя такого, который благоустроит всех христиан».

Действительно, Бог дал «устроителя» не только Константину, но и его старшему брату Михаилу. Их отец был хорошо известен при императорском дворе, где у него был высокопоставленный покровитель, Феоктист Патрикий Логофет, придворный евнух императрицы Феодоры и хранитель государственной печати. Феоктист, как друг семьи, приехал на похороны Льва в Солунь, где, видимо, и познакомился с сыновьями умершего друнгария. Существует предположение, что друнгарий Лев был ранен во время сражения, а среди его заслуг было, якобы, и спасение жизни малолетнего императора-соправителя Михаила III. Именно поэтому его погребение удостоил своим присутствием высший чиновник империи, а его сыновья были фактически взяты на попечение государства.

Известно, что в это время императорское правительство предприняло решительные меры для ограничения славянского самоуправления на Балканах и в Греции. Несколько славянских племен, живших в гористых местах Южной Греции, продолжали сохранять свои племенные особенности и независимость внутреннего управления и быта. Славяне играли ведущую роль и в восстании Фомы Славянина³⁰, которое случилось за два десятилетия до описываемых событий. Когда впоследствии понадобилось найти человека, который смог бы справиться со славянской вольницей, правительство в Константинополе поручило это Феоктисту. С помощью военных отрядов он приступил к «окончательному решению славянского вопроса» и приведению их под тяжелую руку византийской административной системы. Войска Феоктиста нанесли славянам ряд поражений, так что они вынуждены были платить дань империи. Видимо, в одном из этих сражений и получил смертельное ранение друнгарий Лев. В таком случае понятно и присутствие Феоктиста на похоронах своего подчиненного, и его забота о сиротах, оставшихся без отца.

Константинополь

Вскоре случилась еще одна смерть, которая круто изменила жизнь Константина: 20 января 842 года скончался император-иконоборец Феофил, оставив престол своему трехлетнему сыну Михаилу III под опекой матери Феодоры и трех сановников: уже известного нам евнуха-полководца Феоктиста, патриция Варды, брата императрицы Феодоры, и магистра Мануила.

На золотом солиде времён регентства Феодоры маленький Михаил изображён с сестрой Феклой на реверсе, в то время как портрет его матери в императорских одеждах помещён на аверсе

Феоктист тут же вызывает Константина ко двору, чтобы дать ему возможность продолжить образование, а впоследствии воспользоваться им – приставить как своего человека к малолетнему наследнику престола. Обрадованный Константин, которому едва исполнилось пятнадцать лет, поспешил в Константинополь.

Первым делом новая власть восстановила иконопочитание. Патриарх Иоанн, бывший друг и учитель умершего императора Феофила, был низложен. На патриарший престол триумвират опекунов возвел ученого монаха Мефодия, сицилийца по происхождению, православного ортодокса, за преследования со стороны иконоборцев почитаемого святым исповедником. Под председательством нового патриарха 19 февраля в первое воскресение Великого поста в Святой Софии состоялось торжество православия: было осуждено иконоборчество, восстановлено иконопочитание и установлено, чтобы торжество это праздновалось ежегодно в тот же день, т. е. первое воскресение Великого поста.

Прекращение иконоборческих смут благоприятно повлияло на просвещение, находившееся в упадке при иконоборцах. Как известно, первый император-иконоборец Лев Исавр закрыл духовные школы при монастырях, не заменив их другими, и ситуация улучшилась только при последнем императоре-иконоборце Феофиле, отце Михаила, который сам был весьма образованным человеком и приближал к себе ученых монахов. Именно он в последние годы жизни приблизил к себе Мефодия: освободил его из тюрьмы, чтобы тот объяснял ему интересующие базилевса сложные богословские вопросы. Теперь, при непосредственном участии нового патриарха, школы и училища стали восстанавливаться.

Покровителями образования были и Феоктист, и, особенно, брат императрицы Варда, устроивший высшее училище прямо в палатах Большого императорского дворца, которые назывались «Магнавра»³¹. Магнавра была возведена в правление императора Константина I (306–337) и представляла собой трехнефную базилику со сводчатым полуцилиндрическим потолком под крышей из золоченой бронзы. Ее интерьер был богато украшен золотом и серебром, мрамором редких пород, самоцветными камнями, мозаиками и витражами. Колонны, отсекающие средний неф от боковых, были облицованы листовым золотом.

Тронный зал Магнавры считался главным из двух основных палат (наряду с Хрисотриклинием) для официальных приемов в Большом дворце. Престольное место в восточной части зала, представляло собой усеченную прямоугольную многоступенчатую пирамиду из змеевика. На ней, на фоне четырех изящных колонн, стоял главный императорский трон, а около него – кресло патриарха. Троны соправителей базилевса, если таковые имелись, располагались на один уровень ниже. Слева и справа от императорского трона в царствование императора Феофила были установлены скульптуры львов и павлинов (или грифонов, по другим данным), выполненные в технике чеканки по золотому листу и являвшиеся механизмами. При появлении императора на троне львы начинали бить хвостами, раскрывали с рычанием пасти и ворочали языками. Павлины распускали крылья и хвосты, начинали кричать. На стоявшем перед престолом по левую руку императора золотом платане начинали петь золотые птицы, причем их голоса соответствовали изображенным видам. Трон при помощи подъемных механизмов мог отрываться от престольной площадки и подниматься практически под потолок зала. Это впечатляющее зрелище сопровождалось звуками грома, органной музыкой, клубами цветного дыма и яркими вспышками света.

Возможно, уже во время описываемого царствования императора Михаила III (840–867) все эти чудеса механики были переплавлены на монеты, но, по другим данным, они существовали и позже. Обветшавшая Магнавра была отремонтирована при императоре Льве VI (870–912). В годы латинской оккупации Константинополя Магнавра, как и весь Большой дворец, была полностью разграблена и после освобождения византийской столицы в 1261 г. не восстанавливалась; к 1453 г. весь комплекс Большого дворца уже лежал в руинах. До нашего времени сохранились плинфы цокольного этажа здания. В конце XV в. золотые павлины Магнавры с вышедшими из строя механизмами составили часть приданого византийской принцессы Софьи Палеолог, супруги великого князя московского Ивана III (1462–1505) и вместе с ней попали в Москву. После поражения от шведов под Нарвой в 1700 г. царь Петр Алексеевич вынужден был переплавить их на деньги.

Придворный университет

В Магнавру, как в главное училище страны были назначены учителями знаменитые византийские ученые, у которых учился и переселившийся в столицу Константин.

Житие сообщает об этом периоде его жизни: «Когда же пришел в Царьград, отдали его учителям, чтобы учился. И в три месяца выучился грамматике и за другие науки принялся. Обучился же Гомеру (древнегреческой поэзии. – В.М.) и геометрии, и у Льва и у Фотия диалектике и всем философским наукам вдобавок: и риторике, и арифметике, и астрономии, и музыке, и всем прочим эллинским искусствам. Так научился всему, как кто-нибудь мог бы научиться одному лишь из них. Соединились в нем быстрота с прилежанием, помогая друг другу: с ними постигаются науки и искусства. Больше, чем способность к наукам, являл он образец скромности: с теми беседовал, с кем полезнее, избегая уклоняющихся с истинного пути на ложный, и помышлял, как бы, сменив земное на небесное, вырваться из плоти и с Богом пребывать.»

Упомянутый в Житие учитель Лев был учеником Михаила Пселла-старшего, родственник сведенного с кафедры патриарха-иконоборца Иоанна Грамматика. Лев слыл человеком ученым, знатоком поэзии, риторики, философии, математики и за свою ученость был в чести у предыдущего императора Феофила, по воле которого был возведен в 839 г. на митрополию в Солуни, где, по свидетельству Кедрина, пользовался большим почетом за свою ученость. На соборе 843 г., одновременно с низложением патриарха Иоанна, был низложен с солунской кафедры и Лев, как причастный к иконоборчеству. Оставшись в Константинополе, Лев стал частным учителем и занимался с детьми из высокопоставленных семейств (о его талантах ученого и инженера свидетельствует хотя бы то, что в Византии он получил прозвание «Математик»), но затем был приглашен Вардой руководить его придворным училищем. Кстати, создание описанных выше престольных механизмов со всеми звуковыми и прочими эффектами приписывают Льву Математику Может быть, именно это и сыграло главную роль в том, что он пользовался уважением властей как при иконоборцах, так и при иконопочитателях.

Второй упомянутый в Житие учитель, Фотий, – будущий патриарх – намного известнее Льва. Человек знатного происхождения, внук святого патриарха Тарасия, вся семья которого пострадала за иконопочитание, он был ярым сторонником православия. Необыкновенно даровитый и любознательный, он всесторонне образовал себя, изучая словесность, философию, правоведение, медицину, историю, но особенно богословие и отеческую письменность. Памятником этой учености служит его знаменитая библиотека. Сам находя высшее наслаждение в научных занятиях и знаниях, он любил делиться ими, любил учительские занятия, заботился о распространении просвещения. Он имел в Царьграде свою школу, откуда и был призван в школу при Золотой палате.

Житие говорит, что Константин был вызван своим покровителем в столицу для того, чтобы «учиться с царем», но это едва ли соответствует действительности. Известно, что Константин прибыл в Царьград не ранее 842 г. Говоря, что Константин вызван был, чтобы учиться с царем, житие затем не говорит, что он действительно учился с Михаилом III. В самом деле, Константин был на 12 лет старше Михаила (в 842 г. последнему было 3 года) и настолько более развит, что мог быть не его соучеником, а только (и то со временем) помощником других учителей в деле обучения малолетнего царя, гувернером или воспитателем.

Ведь самому Константину сначала надо было закончить свое образование в высшей придворной школе. Учеба продолжалась почти шесть лет и завершилась только в 848 г., на 22-м году жизни. В годы учения между ним и его учителем Фотием возникла взаимная симпатия, которая со временем перешла в дружбу. Об этой дружбе Константина с Фотием свидетельствует их современник, римский библиотекарь Анастасий, который назвал Константина fortissimus amicus Фотия.

Отличные отношения сложились у Константина и с Феоктистом, который принимал своего протеже как друга дома, открыл ему доступ в царские палаты для бесед с царем, который уже подрастал и нуждался в умном и добром старшем друге. Как сообщает Житие, Феоктист Логофет любил вести философские беседы с Константином:

«Увидев же, каков он есть, дал ему логофет власть над своим домом и в царскую палату смело входить. И спросил его однажды, сказав: «Философ, хотел бы я знать, что такое философия?». Он же быстрым своим умом тотчас ответил: «Божественных и человеческих дел понимание, насколько может человек приблизиться к Богу, и как делами учить человека быть по образу и подобию создавшего его». После этого еще больше полюбил его и постоянно обо всем спрашивал этот великий и почтенный муж. Он же ему преподал науку философскую, в малых словах изложив большую мудрость.

Пребывая в чистоте, весьма угождал Богу, и оттого еще больше любим был всеми. И логофет, воздавая ему благоговейные почести, давал много золота, он же не принимал. Однажды сказал ему логофет: «Твоя красота и мудрость заставляют меня безгранично тебя любить, а у меня есть дочь духовная, которую я восприял от купели, красивая и богатая, и рода хорошего и знатного. Если хочешь, отдам тебе ее в жены. И от царя большую почесть и княжение примешь. И надейся на большее – вскоре и стратигом станешь» (к этому времени старший брат Константина, Михаил, уже стал стараниями Феоктиста стратигом в одной из провинций империи. – В.М.). Отвечал ему Философ: «Дар богатый пусть будет тем, кто его требует. А для меня нет ничего лучше учения, которым, мудрость снискав, хочу искать прадедовой почести и богатства». Выслушав ответ его, пошел логофет к царице и сказал: «Этот юный философ не любит жизни сей, и чтобы не отпустить его от нас, посвятим его в священники и дадим ему службу. Пусть будет чтецом у патриарха в Святой Софии. Может быть, так и удержим». Так с ним и поступили».

Окончив обучение, Константин принял священнический сан и начал службу библиотекарем в патриаршем книгохранилище при соборе Святой Софии.

Библиотекарь

Как считают некоторые исследователи, Константин, желая последовать примеру выбранного им еще в юности образца духовной жизни, святого Григория Богослова, который по окончании учения удалялся с Василием Великим в пустыню, чтобы там созерцанием и книжным чтением удовлетворять высшим стремлениям духа, стремился покинуть столицу империи. Он недолго пробыл в своей должности харто-филакса и библиотекаря в Святой Софии и исчез из Царьграда. «Константин удалился в отдаленный монастырь Полихрон, расположенный в Малой Азии на берегу Мраморного моря, чтобы переждать очередную смуту. В этом монастыре служил настоятелем его старший брат Михаил, принявший сан под именем Мефодий…»³²

Однако известно, что Михаил принял постриг и стал монахом только в 856 г., после гибели их общего с Константином покровителя Феоктиста. Конечно, монастырь в котором подвизались братья, был один и тот же, так что приходится предположить, что либо первым в нем побывал Константин, либо год, в который он тайно покинул Константинополь, указан неверно, и будущий просветитель славян скрывался в монастыре на берегу Мраморного моря намного позже – после 856 г., когда в Полихроне уже поселился его старший брат. Об этом косвенно свидетельствует и тот факт, что побег Константина из столицы увязан с «очередной смутой». И действительно, пока Феоктист был жив и имел влияние на императора и его мать, никакая смута Солунским братьям не угрожала, положение их при дворе было прочным. Все могло изменится когда Михаил III стал совершеннолетним, а Феоктист погиб – что и вынудило братьев бежать в горный монастырь на азиатском берегу Мраморного моря.

С.В. Перевезенцев выстраивает такую последовательность событий: служба библиотекарем в Святой Софии – преподавание в придворной школе философии – диспут с Иоанном Грамматиком – миссия в арабские страны – уход в монастырь к брату. «Окончив учение, Константин принял священнический сан и начал службу библиотекарем в патриаршем книгохранилище при соборе Святой Софии в Константинополе. А вскоре он уже преподавал философию в Константинопольской школе… Славный книгочей и знаток Священного Писания, Константин участвовал в различных богословских диспутах. В прениях ему удалось победить вождя еретиков-иконоборцев Анния… В 851 году Константин в составе византийского посольства побывал в арабских странах, где вел богословские споры с арабскими мудрецами о сущности Святой Троицы и тоже одержал победу. Но стремление к благоверной жизни побудило Константина отречься от мира. Некоторое время он жил в уединении и безмолвии, а затем удалился в монастырь к своему брату Мефодию на Олимп»³³.

О том что Константин ушел в монастырь к старшему брату после возвращения из халифата после прений о вере с мусульманами, пишет и А.Н. Муравьев: «Потом пошел на гору Олимпийскую к старейшему брату своему Мефодию и с ним начал жительствовать, постнически проходя иноческий подвиг и непрестанно упражняясь в молитве и в чтении книжном»³⁴.

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона так же указывает на то, что в монастырь к брату Константин ушел уже после диспута с Иоанном-Аниием и даже после миссии к арабам и жил в монастыре до 858 г., когда был отправлен к хазарам: «После нескольких лет, проведенных с братом Мефодием в монастыре, на Олимпе, Кирилл, в 858 г., получил новое поручение императора – идти вместе с Мефодием к хозарам-язычникам»³⁵.

Философ против Грамматика

Разночтения в датировке событий жизни святого Константина-Кирилла присутствуют в различных источниках, описывающих диспут Константина с низложенным патриархом-иконоборцем Иоанном Грамматиком, которого, по вполне определенной причине, Житие называет прозвищем Анния, а историк XIX в. – Ианния:

«Этот Ианний, или Иоанн Грамматик, слывший в свое время великим ученым, некогда синкелл и учитель императора Феофила иконоборца, возведенный им в 833 году на престол патриарший, низложенный собором 842 г., продолжал иконоборствовать и теперь. Вольнодумство соединялось в нем, как то нередко бывает, с суеверием, в виде гадания на воде, по полету птиц, по внутренностям животных и веры в заклинания, чему он выучился, вероятно, в сочинениях древних языческих прорицателей и за что и получил название Ианния (2 Тим. 3, 8) и лекоманта. Тяжкое телесное наказание, которому он подвергнут был по низложении с патриаршества, еще больше ожесточило Ианния. Наказание его, конечно, не было делом великодушия и христианского незлобия; но и Ианний забыл о том, как сам он, будучи в силе при Феофиле, жестоко преследовал почитателей икон, по его внушению мучимы были, например, св. братья Феодор и Феофан начертанные. Только себя считал он обиженным и в ожесточении против православных иконопочитателей доходил до дерзкого кощунства над св. иконами. Гордый своей ученостью и своим прошлым, он любил говорить: «Меня изгнали только насилием, но не могли осилить меня прением». Такими речами некогда сильный синкелл и патриарх производил соблазн, тем более опасный, что несмотря на последовавшее восстановление иконопочитания, противников его было еще немало, так что православные как бы сдерживались заново и повсюду украшать храмы св. иконами, остерегаясь делать это и в самом Софийском храме. Надлежало пресечь соблазн, чинимый закоснелым и неугомонным Ианнием. Константин призван был держать с ним прение в назначенном для сего собрании.»³⁶

Житие рассказывает, что этот диспут произошел после возвращения Константина из монастыря в столицу, но увязывает при этом время диспута с церковным собором, на котором Иоанн был извержен из сана:

«…пошел он [Константин] к Узкому морю и тайно скрылся в монастыре. И искали его шесть месяцев и с трудом нашли, но не могли принудить вернуться на ту службу. Но упросили его принять место учителя и учить философии местных жителей и пришельцев, с соответствующей должностью и оплатой. И за это он взялся.

Тогда же патриарх Анний ересь воздвиг, говоря, чтобы не воздавали почестей святым иконам. И собрав собор, обличили его, что неправду говорит, и прогнали с престола. Он же сказал: «Силою прогнали меня, а не победив в споре. Ибо не может никто противиться моим словам». Царь с патрикиями, приготовив Философа, послали к нему, сказав так: «Если сможешь этого юношу победить в споре, то вновь получишь свой престол».

Он же, увидев, как юн Философ, и не ведая, что стар ум его, и сказал тем, кто был послан с ним: «Вы недостойны и подножия моего, как же я буду спорить с вами?» Философ же ответил ему: «Не людского придерживайся обычая, но Божиих заповедей. Посмотри, как ты из земли, а душа Богом создана, так и мы все. И на землю глядя, не гордись, человек, умением спорить».

Вновь отвечал Анний: «Не подобает ни осенью цветов искать, ни старца на войну гнать как юношу некоего». Философ же отвечал ему: «Сам на себя навлекаешь обвинение. Скажи, в каком возрасте дух сильнее тела?» И ответил он: «В старости». Философ же спросил: «На какую битву тебя гоним: на телесную или на духовную?» Сказал тот: «На духовную». Философ же отвечал: «Тогда ты сейчас сильнее будешь, потому не говори нам таких притч. Ибо не ищем ни цветов не вовремя, ни на войну тебя не гоним».

Посрамившись же так, старец повернул разговор в другую сторону и сказал: «Скажи мне, юноша, почему кресту, если он поврежден, не поклоняемся и не целуем его. А вы, и если изображение только по грудь, не стыдитесь честь ему как иконе воздавать?» Философ же ответил: «Крест имеет четыре части. И если одна из них пропадет, то он уже своего образа не сохраняет. А икона только ликом и являет образ и подобие того, кто на ней написан. Не львиный ведь образ, не рысий видит тот, кто на нее смотрит, а первообраз».

И опять сказал старец: «Как вы поклоняетесь кресту и без надписи, хотя были и другие кресты, иконе же, если не имеет она надписи, чей это образ, не творите почести?» Философ же отвечал: «Всякий крест подобен Христову кресту. А иконы не имеют все одного облика».

Старец же сказал: «Бог сказал Моисею: «Не сотвори всякого подобия». Как же вы, сотворяя, поклоняетесь им?» Философ на это отвечал: «Если бы ты сказал: «Не сотвори никакого подобия», – то верно вел бы спор. Но ты сказал: не сотвори «всякого», то есть и «достойного»». На это ничего не смог ответить старец и, посрамленный, умолк».

Собор, упомянутый в Житие, на котором патриарх Иоанн Грамматик был обличен и низложен, произошел не в начале 50-х гг. IX в. (когда Константин уходил в монастырь Полихрон), а, как было упомянуто выше, в 843 г. Так что дискутировать с бывшим патриархом младший из Солунских братьев мог либо в 15 лет, когда он еще только начал свое учение в Константинополе, либо позже примерно на 8 лет, что конечно, более вероятно: к этому времени Константин уже закончил свое образование и сам стал преподавателем философии.

Ольга Судникович считает, что Константину было пятнадцать, когда он стал победителем в диспуте с Иоанном Грамматиком: «В 842 году внезапно умер император Феофил (подозревают, что он был отравлен), и августа (императрица) Феодора тут же отступила от иконоборчества. Фотий поддержал императрицу и выступил с резкими речами против иконоборцев, а юный Константин, которому тогда исполнилось 15 лет, даже вступил в богословский спор с самим патриархом Аннием и вышел победителем»³⁷.

Исследователь XIX в. Иван Малышевский указывает в своем труде, что диспут между Константином Фмлософом и Иоанном Грамматиком состоялся, когда первому исполнилось 24 года, т. е. около 851 г.³⁸ На то, что прения бывшего патриарха и молодого «профессора философии» состоялись после возвращения Кирилла из монастыря, указывает и А.Н. Муравьев³⁹.

Хотя дата смерти Иоанна требует уточнения, но считается, что он умер около 867 г. – так что с этой стороны 851 год не вызывает возражений.

Согласие Константина вернуться в столицу империи и занять, как выражались некоторые историки, «кафедру философии» в том самом училище (впрочем, и его иногда называли на западноевропейский манер – Университетом), которое он совсем недавно окончил, не в последнюю очередь связаны с влиянием на него старшего друга и учителя Фотия, который был не только философом, но и начальником имперской канцелярии. Видимо, именно Фотий смог уговорить своего «превосходнейшего друга» вернуться и принять на себя должность преподавателя.

Константин, который после удачного диспута с иконоборцами получил прозвище «Философ», сохранил с Фотием отличные отношения и продолжал обсуждать с ним философские и богословские проблемы, тем более что будущий патриарх, занимая важнейшую государственную должность, имел свою частную школу, где занимался и преподаванием, и научными изысканиями. Как пишет Иван Малышевский, «молодой и старый профессор, вероятно, оказывали и взаимные услуги в общем деле, скреплявшие их дружбу».

Миссия в халифате

В 851 г. в Константинополь прибыло посольство мусульман, чтобы передать императору вызов на своеобразную богословскую дуэль. Житие святого Константина так описывает этот эпизод: «…агаряне, называемые сарацинами, возвели хулу на божественное единство Святой Троицы, говоря: «Как вы, христиане, думая, что Бог един, разделяете его опять на три части, говоря, что есть Отец и Сын и Святой Дух? Если можете рассказать точно, пошлите людей, которые бы смогли говорить об этом и переспорить нас». Было же тогда Философу двадцать четыре года. Собрал царь собор, призвал его и сказал ему: «Слышал ли ты, философ, что говорят скверные агаряне о нашей вере? Так как ты Святой Троицы слуга и ученик, то пойди, противься им. И Бог, свершитель всякого дела, в Троице славимый Отец и Сын и Святой Дух, да подаст тебе благодать и силу в словах, и явит тебя как нового Давида на Голиафа с тремя камнями, и победившим возвратит тебя к нам, сподобив небесному царству». Услышав это, отвечал Философ: «С радостью пойду за христианскую веру. Что для меня слаще на этом свете, чем за Святую Троицу и жить и умереть». И приставив к нему асикрета⁴⁰ Георгия, послали их в путь».

Иван Малышевский указывает на то, что «Житие не говорит, из какого места прибыло посольство. Обыкновеннее полагают, что посольство было от областного эмира г. Милитены, что в Малой Армении, тогда подвластной багдадскому калифу. Нет прямых оснований для такого мнения, составляющего только догадку. Есть другое, кажущееся нам более вероятным мнение, что посольство было от самого калифа или амирмумны, как титуловался калиф в качестве верховного владыки и главы правоверных (мусульман). Сарацины Багдадского калифата были грозными врагами Византийской империи и весьма часто гонителями христиан в пределах халифата, мучителями и тех, которые попадали в плен к ним во время войн с империей. Но вместе багдадские калифы были покровителями наук и искусств, ревнителями образования и для того собирали к своему двору и ученых христиан из греков и огреченных сирийцев, думая возвыситься над христианской империей и самим образованием, возвысить им мусульманство над христианством. К величайшему сожалению, иконоборческие гонения в империи поощряли их в таких притязаниях, предоставляя печальную картину религиозных несогласий в империи, какую с другой стороны представляло старое сектантство среди христиан в пределах халифата. С указанным характером представляются отношения сарацин Багдадского халифата к Византийской империи и христианству особенно ко времени знаменитого Гарун-аль-Рашида (786–808), переходя и на время византийских императоров Амморейской династии, третьим и последним представителем которой был Михаил III⁴¹, современник Константина. Гарун-аль-Рашид, известный своими сношениями с Карлом Великим, был в сношениях и с византийским императором Никифором, который посылал к нему послом Михаила епископа синнадского. Покровительствуя наукам, он желал иметь на службе образованных христиан, но нередко принуждал их к исламу и казнил твердых в вере. Преемник его Аль-Мамун (813–833) приглашал к себе из Царьграда известного нам Льва Философа (будущего учителя Константина), которого однако, не отпустил император Феофил. Сперва довольно благосклонный к христианам, он потом преследовал их по возбуждению мусульманских фанатиков. Известные при Аль-Мамуне споры их о том, сотворен или не сотворен алкоран, показывают и их охоту к религиозным спорам и высокое мнение о своем коране. Преемник его Муттасал Белла (833–842) завоевал родину императорской династии Амморию во Фригии, избил жителей и солдат, а пленных офицеров и генералов в числе 42 увел в Багдад, по другим известиям в Касамару на Евфрате, где заключил их в тюрьмы, подсылал к ним ученых мусульман для совращения в ислам. Но все они оставались тверды в вере, семь лет томились в тюрьме и были замучены 6 марта 845 г., при его преемнике Гарун аль-Ватеке (842–847). Легче стало христианам при следующем калифе Джафар-аль-Муттаваккиле (847–861). Он был в сношениях с императором Михаилом, которые вел именно Фотий, в качестве государственного секретаря. Христиане при этом калифе появились на важнейших должностях в государстве… Но это раздражало мусульман, и фанатики ислама грозили калифу гневом Божиим. Калиф принужден был уступить. Христианам запрещено занимать общественные должности, совершать (общественные) священные обряды, показывать кресты и т. п., взималась двойная подать с их домов, на которых, для большего отличия, ставились изображения богов. В пору этого-то возбуждения мусульманского фанатизма прислано из калифата посольство в Царьград с вызовом на прение о вере…И снарядили Константина к сарацинам, приставив спутником к нему Георгия асикрита, т. е. чиновника от государственного секретаря. Житие не напрасно отмечает, что философу в эту пору было двадцать четыре года. Выбор двадцатичетырехлетнего философа на столь важную и опасную миссию показывает, какое уже высокое понятие имели о нем в царском совете. Далее, житие, по византийскому обычаю, представляет говорящим и действующим на совете царя. Конечно, он здесь был, говорил. Но этот император был еще только двенадцатилетним, и, следовательно, именем его действовали другие. Если этими другими могли быть императрица мать Феодора, Феоктист, Варда, то несомненно был и Фотий, как государственный секретарь, ведавший дипломатическими сношениями. Он-то, конечно, напутствовал его советами и дал ему спутника из своего секретариата»⁴².

Прибыв в некий город (это могла быть как Милитена, так и Багдад), названия которого летопись не указывает, Константин увидел, что на дверях домов, принадлежащих христианам, нарисованы знаки, названные Житием демоническими: «…на дверях у всех христиан образы демонские были нарисованы для позора и поругания. И спросили агаряне Философа, говоря: «Можешь ли понять, философ, что это значит?» Он же отвечал: «Демонские образы вижу и не сомневаюсь, что здесь внутри живут христиане. Они же не могут жить с ними и бегут вон. А где такого знака нет снаружи, то с теми там внутри»».

Дальнейшие диспуты, судя по Житию, проходили в том же ключе витиеватой восточной застольной беседы, так что стороны соревновались скорее в острословии, а не в богословии. Намекая как на недавнее иконоборчество в империи, так и на различные христианские секты, приверженцы которых часто находили убежище на Востоке, мусульманские мудрецы («люди мудрые и книжные, обученные многим премудростям, и астрономии и прочим наукам», как охарактеризовало их Житие) пытались «уловить» молодого философа:

«Не чудное ли дело, – говорили они, – что пророк наш Магомет принес нам доброе учение от Бога и обратил многих людей, которые все держатся крепко его закона и ни в чем его не преступают? Вы же, христиане, содержание законов Христовых веруете один так, другой иначе, и каждый творит, что ему угодно: так много между вами разногласий в вере и в образе жизни, и есть между вами называющиеся иноками, которые уставили себе особенное житие и носят черные одежды, а между тем все именуются христианами».

Блаженный Константин отвечал: «Два различных предложили вы мне вопроса: о вере христианской в Бога и о законе Христовом, на деле исполняемом, говоря, что неодинаково веруют и живут называющие себя христианами. Ответствую сперва о вере: Бог наш есть как бы пучина морская, широты и глубины безмерной, непостижимый умом и неизреченный глаголами человеческими, как о нем сказал пророк Исайя: «Род его кто изъяснит?» (Ис. 53, 8), и святой учитель апостол Павел взывает: «О, бездна богатства и премудрости и ведения Божия! Как непостижимы судьбы Его и неисследимы пути Его!» (Рим. 11, 33). В эту пучину многие входят, старающиеся взыскать Бога; те, которые сильны умом и приемлют помощь от самого Господа, безбедно плавают по сему морю непостижимости Божией и обретают себе богатство разума и спасения; но слабые умом, по своей самонадеянности лишившиеся помощи Божией, как бы в гнилых кораблях покушаются переплыть эту пучину и, не в силах будучи, одни потопляются, впадая в ересь и заблуждения, другие же с трудом едва дышат, волнуемые сомнением и изнемогая леностью душевною. Ваша же вера и закон никакого не имеют неудобства и не морю подобны, но как малый поток, который может без всякого труда перескочить всякий, и малый и великий, ибо нет в законе вашем чего-либо божественного и боговдохновенного, но только обычаи человеческие и плотское мудрование. Не положил вам, законодавец ваш, какую-либо неудобоносимую заповедь и не удержал вас от гнева и от похоти бесчинной, но наипаче все вам попустил, вовлекая вас в пропасть, посему и держитесь вы единомысленно закона, по вашим похотям вам данного. Не так Спаситель наш, Христос; не внизу лежащее возводит вверх, верою и добродетелью наставляя человеков, будучи сам творец всяческих: между небесным и земным создал Он человека, который словом и разумом возвышается над скотами, а своим гневом и похотью поставляет себя ниже ангелов. Кто из человеков к чему стремится и приближается, того бывает и причастник, вышних ли или дольных, ибо самовластным сотворил Бог человека и не по нужде, но произволением нашим спасаемся. Закон же Христов не иной есть, как тот, который некогда дан был Моисею на Синае, ибо не пришел Господь разорить закон, но исполнить и, возводя нас к совершенству, дает нам совет чистого жития, хранения девства и иных изрядных добродетелей к лучшему богоугождению, путем тесным и прискорбным вводя нас в жизнь и взывая нам: «Кто может вместить, да вместит» (Мф. 19, 12). Посему и верующие в него христиане одни удобнейшим путем шествуют в честном супружестве, другие же ангельскому ревнуют жительству»»⁴³.

В целом надо сказать, что и вопросы мусульманских мудрецов, и ответы христианского философа не выходят за пределы привычных штампов житийных повестей, даже когда речь заходит о богословских вопросах.

«Спросили его опять мудрецы сарацинские: «Каким образом вы, христиане, единого Бога разделяете на три Бога, нарицая его Отцом и Сыном и Духом, может ли Бог иметь Сына?» – «Не хулите Божественной Троицы, – отвечал христианский философ, – которую исповедали и древние пророки, не отметаемые вами. Отец и Сын и Дух Святый не три Бога, но три лица в едином существе Божием; Слово же Божие воплотилось в Деве от Духа Святого и родилось нашего ради спасения, как и ваш пророк Магомет свидетельствует в своем Коране: «Мы послали Дух наш к Деве, соизволив да родит». Посему и я поставляю его во свидетели против вас. И праотцу вашему Аврааму, от которого сохраняете обрезание, когда явился ему Бог у дуба Мамврийского, не в трех ли явился лицах? Ибо Авраам увидел трех мужей, пред ним стоящих, и поклонился до земли, говоря: «Господи, если обрел я благодать пред Тобою, не минуй раба Твоего». Посмотрите, не трех ли мужей видит праотец ваш, но беседует как бы с одним, ибо познал праведный муж сей единого Бога в трех лицах». – «Не отрекаемся, – возразили суемудрые, – что Христос Духом Божиим родился от Чистой Девы, но только не признаем его за Бога». Но и в этом обличил их блаженный: «Если бы Христос был простой человек, то зачем было бы Духу Святому нисходить в утробу девическую для зачатия человека? Ибо не от девы, но от брачной жены рождается простой человек по естеству, а не действием Святого Духа».

«Но если Христос есть Бог ваш, – возразили сарацины, – для чего не исполняете заповеди его, ибо повелевает вам молиться за врагов ваших, вы же изощряете оружие и исходите против них на брань?» В свою очередь обратился к ним с вопросом блаженный Константин: «Скажите мне и вы: если в каком-либо законе две заповеди будут предписаны для исполнения человекам, кто будет совершеннее, тот ли, кто исполнит одну из них, или тот, кто обе?» – «Без сомнения, исполняющий обе заповеди», – отвечали они. «Итак, ведайте, – сказал им философ, – что Христос Бог наш, повелевший нам молиться за обидящих и благотворить врагам (Мф. 5,44), изрек и сие: что большей любви никто не может явить, как если кто положит душу свою за друзей своих (Ин. 15, 13). Посему и мы, в частности претерпевая каждый наносимые ему обиды, в обществе вступаемся друг за друга, полагая души свои за братии наших, чтобы вы, уводя их в плен, вместе с их телом не пленяли и душу их в учение ваше».

Опять сказали ему сарацины, думая уловить его словом, как некогда иудеи самого Господа: «Христос ваш давал дань за себя и за иных, почему же вы не хотите платить дани, и если уже вступаетесь друг за друга, то прилично было бы вам платить дань за братию вашу народу нашему измаильтянскому, столь сильному и великому. Не более требуем мы, как одной златницы с человека, и доколе стоит земля, будем сохранять с вами мир». Благоразумно отвечал философ на лукавый вопрос: «Если кто хочет ходить вслед своего учителя и встречает человека, который покушается его совратить с пути правого, может ли быть его другом? Когда Христос давал за себя дань, чье было тогда владычество, измаильтянское или римское?» – «Римское», – отвечали они. «Так и мы, – продолжал блаженный философ, – последуя учителю нашему Христу Господу, даем дань царю, сидящему в новом Риме и обладающему древним; вы же, требующие от нас дани, совращаете нас от последования Христу и чрез то делаетесь нам врагами».

В течение многих дней мудрецы сарацинские вступали в словопрение с философом христианским и при содействии благодати Божией всегда отходили от него посрамленными. Наконец спросили его: «Где же ты научился такой премудрости?» Притчею отвечал им философ: «Человек некий почерпнул воды в море и, нося ее в мешке, горделиво говорил странникам, которых встречал на пути: «Видите ли воду сию морскую, никто не имеет ее, кроме меня». Но встретился ему один человек, обитавший при бреге морском, и обличил его: «Не безумно ли хвалишься о воде, уже смердящей в малом мешке, когда пред глазами поморян вся пучина морская?» Не так же ли и вы хвалитесь пред нами, когда от нас произошла вся мудрость богопознания за многие столетия до вашего закона!»

Далее в Житии идет откровенная параллель с описанным в Евангелии искушением Христа в пустыне. Сатана искушал Христа: «И возведя Его на высокую гору, диавол показал Ему все царства вселенной во мгновение времени, и сказал Ему диавол: Тебе дам власть над всеми сими [царствами] и славу их, ибо она предана мне, и я, кому хочу, даю ее; итак, если Ты поклонишься мне, то все будет Твое. Иисус сказал ему в ответ: отойди от Меня, сатана; написано: Господу Богу твоему поклоняйся, и Ему одному служи» (Лк. 4, 5–8).

Подобно тому и «сарацины» хотели «изумить философа великолепием своей столицы и показали ему роскошные сады и палаты, блестящие златом, говоря: «Не чудны ли сокровища владыки нашего эмира и чье могущество может с ним сравниться?» – «Единому Богу хвала, – возразил им философ в полном соответствии Евангелию, – давшему сие в утеху человекам, ибо все это есть Божие, а не ваше». Озлобленные, видя, что не могут препереть его словом, умыслили против него злую кознь и дали ему тайно испить смертоносный яд; но Господь Иисус, сказавший апостолам: «И если что смертоносное выпьют, не повредит им» (Мк. 16, 18), сохранил раба своего невредимым, и эмир сарацинский отпустил его от себя с многою честью и дарами»⁴⁴.

На Олимпе

Константин, вернувшийся с победой из самого логова «сарацин», был принят в Константинополе как герой императором и патриархом. Действительно, отважный проповедник Слова Божия рисковал жизнью и прекрасно это сознавал, отправляясь на восток. «Эта миссия имела значение и сама по себе, как мужественный подвиг за честь христианской веры и страны, выдержанный в одном из центров мусульманской силы, в виду возможной при тогдашнем фанатизме и неуважении мусульман к международным правам, опасности пожертвовать самой жизнью, на что и готов был Константин, когда говорил, отправляясь в миссию: «Рад я и умереть за веру Христову»», – пишет И. Малышевский⁴⁵.

Но вскоре жизнь столичного профессора философии совершает крутой поворот, и он покидает столицу и оказывается в монашеской обители.

Как уже говорилось выше, уход Константина в монастырь к брату мог произойти не раньше 856 г. (когда Михаил принял постриг под именем Мефодий) и не позже 858-го (год хазарской миссии Константина). Причина же его вполне прозаична и весьма типична для средневековья.

Еще в то время, когда Кирилл начинал обучение в университете при Золотой палате императорского дворца, старший из братьев Михаил пошел по военной стезе, и с помощью их общего покровителя Феоктиста вскоре стал стратигом Славинии (ок. 846 г.), византийской провинции на Балканах.

«По всей вероятности, это было вскоре по смерти его отца, вслед за тем, как младший брат Константин вызван был в Царьград на учение при царском дворе. Это было в 842 или 843 году. Мы знаем, что царь Михаил был тогда в возрасте трех-четырех лет, а во главе управления, при опекунше матери находился в числе трех высших сановников логофет Феоктист. Этот друг семьи солунского друнгария вызвал, как знаем, Константина и взял его под свою опеку. Он же, вероятно, повлиял и на назначение Мефодия правителем славянской области. Указывают, что около этого времени в Византии заняты были устройством отношений к империи славян, расселившихся на юг от Солуни, славян фессалийских и морейских. Одних из этих последних военачальник Феоктист Вриенний силой оружия привел в покорность власти и законам империи, другим предоставил их общинное самоуправление с обязательством только платить подать империи. Эти действия Феоктиста по отношению к морейским славянам относят приблизительно к 843 году. К этому времени естественно отнести административные распоряжения Феоктиста и по отношению к славянам ближайших областей, каково распоряжение о назначении Мефодия правителем славянской области. Мефодий, конечно, имел уже и служебные заслуги, состоя на военной службе, и может быть при солунском стратеге, под начальством которого служил отец Мефодия. Область, данная ему в управление, была, по мнению одних, в славянский Фессалии; по мнению других это была Славиния, северо-восточная часть Македонии. Житие его назидательно замечает, что назначение Мефодия на славянское княжение состоялось по устроению Промысла, так сказать, в прозрении будущего призвания Мефодия, как учителя славян, которому надлежало исподволь ознакомиться с их обычаями и привыкнуть к ним. Правление Мефодия славянской областью продолжалось, по житию, много лет, а по одному, более определенному, но позднему известию, именно десять»⁴⁶.

В 856 г. в Константинополе произошел государственный переворот: Феоктист был убит, вдовствующая императрица Феодора отправлена в монастырь, а фактическим правителем империи стал Варда, которому Михаил III Пьяница в 862 году присвоил титул кесаря. Пришедшего к власти Варду, как и молодого императора, его воспитанника, не отличали высокие моральные качества. Известно, например, что он развелся с женой и вступил в связь с вдовой своего сына, а патриарха Игнатия, отказавшегося допустить развращенного царедворца к причастию, император Михаил Пьяница по просьбе Варды приказал сослать на остров Теревинф в Мраморном море.

Стратигу Славинии Михаилу пришлось оставить военную карьеру и уйти в монастырь, на «горе Олимп» – но не в Греции. Это был малоазийский Олимп, горный хребет, расположенный на границе Мизии, Фригии и Вифинии близ старинного города Бруссы, считавшийся в то время центром византийского монашества⁴⁷.

Выбор Михаилом-Мефодием этой монашеской обители был далеко не случайным. Город Бруссу иначе именовали еще Пруссой (сейчас турецкая Бурса). Изначально такое название было дано городу населявшими в древности эту территорию фракийцами. Миграция древнего населения этой части Малой Азии в Восточную и даже Западную Европу (можно указать хотя бы на фригийский колпак во Франции, ставший, кстати, символом Великой Французской революции) позволяет проводить определенные параллели между малоазийской Бруссой/Пруссой и такими европейскими топонимами, как Пруссия, Боруссия, Поросье и в более широком смысле – со многими этнонимами и топонимами с корнем «русс». А если вспомнить, что в процессе славянской реконкисты Балкан часть славяно-фракийских племен распространила свое влияние и на запад Малой Азии, то выбор монастыря славянином Михаила становится понятным.

Важную роль в его выборе сыграло и то, что монастырь на азиатском берегу Мраморного моря имел тесные связи с противоположным берегом, в том числе с Салониками и Афоном, который монахи и начали заселять (кстати, и рядом с Афоном, и даже местами на самом полуострове в IX в. тоже жили славяне). Если учесть, что Михаил «сменил стремление к земной тьме на мысли о небе» и ушел в монастырь после гибели своего покровителя, то, возможно, ему требовалось убежище, причем – среди своих соплеменников – славян.

То, что вскоре к брату присоединился и Константин, говорит о том, что и его положение при дворе пошатнулось в результате гибели высокопоставленного покровителя (до 856 г. Феоктист был фактическим руководителем государства). Действительно, если судить по Житию, то для философа наступили нелегкие дни тревог и лишений:

«Немного времени спустя [после возвращения из халифата. – В.М.] отрекся от мира, уединился и безмолвствовал, себе лишь внимая. И на завтрашний день ничего не оставлял, но все нищим раздавал, возлагая заботу на Бога, который и обо всех печется каждый день.

Однажды в Святой день печалился слуга его, что ничего не имеет для этого праздничного дня. Он же сказал ему: «Накормивший некогда израильтян в пустыне, тот подаст и нам здесь пищу. А ты пойди позови хотя бы пятерых нищих, надеясь на Божию помощь». И когда настал час обеда, тогда принес некий человек много разной еды и десять золотых. И хвалу вознес Богу за все это»⁴⁸.

«Уединение» от мира и «безмолвие» (впрочем, весьма условное, если принять во внимание диалог со слугой) – всего лишь эвфемизм автора Жития для обозначения опалы, которая постигла Константина – удаленного от императорского дворца и лишенного придворного общества, общающегося лишь со слугой и приглашающего на Пасху в свой дом уличных нищих. И, видимо, ситуация усугубилась, после чего Константин, «пойдя в Олимп к Мефодию, брату своему, начал жить там и беспрестанно творить молитву к Богу, беседуя лишь с книгами»⁴⁹.

Кстати, на то, что именно в 856 г. Константин стал насельником монастыря на Олимпе, указывает еще и тот факт, что настоятелем обители, принявшим братьев в число братии, был игумен Николай (842–856). Иван Малышевский пишет: «Мефодий избрал Олимп местом своего начального подвижничества; здесь он надеялся найти добрых собратий в подвижничестве; здесь он был неподалеку от любезных ему славян. Сюда пришел к нему и Константин, как только узнал от брата о прибытии его на Олимп. Долго разлученные братья сошлись, чтобы подвизаться совместно. Это было при игумене Николае»⁵⁰. То есть, не позднее 856 г. Но и не ранее. Скорее всего, летом или осенью, так как Пасху Константин встречал в столице.

«Приняв пострижение, Мефодий ограничился состоянием простого инока, не облеченного в священный сан. Константин, более десяти лет уже нося священный сан, смолоду истинный подвижник по духу, оставался в сане священника, не облекаясь в одежду иноческую. Так прожили они несколько лет в подвигах и молитве и в книжных занятиях, как то говорят жития», – пишет Малышевский.

Хазарская миссия

«Несколько лет» длились до 858-го, когда судьба братьев вновь резко меняется и из удаленного малоазийского монастыря они возвращаются в Константинополь, чтобы получить от самого императора приказ опять отправляться на восток – на этот раз в Хазарию.

Причиной тому послужило хазарское посольство, удивительно напоминавшее историю выбора веры киевским князем Владимиром:

«И пришли послы к цесарю от хазар, говоря: «Изначала признаем лишь единого Бога, который есть надо всеми. И тому поклоняемся на восток, но в ином следуем своим постыдным обычаям. Евреи же побуждают нас принять их веру и обычаи, а сарацины, с другой стороны, предлагая мир и дары многие, склоняют нас в свою веру, говоря, что их вера лучше, чем у всех народов. Поэтому посылаем к вам, помня старую дружбу и храня любовь, ибо вы народ великий и от Бога царство держите. И спрашивая вашего совета, просим у вас человека, сведущего в книгах. Если победит он в споре евреев и сарацин, то к вашей вере обратимся»⁵¹.

Конечно, весьма сомнительно, чтобы какой-либо народ стал называть свои обычаи «постыдными». Да и выбор веры к этому моменту для хазар был уже неактуален: еще с конца VIII века в Хазарском каганате религией господствующего класса стал исключительно иудаизм. Едва ли исповедующее иудаизм правительство хазар послало бы в православную Византию официальное посольство с предложением прислать христианского проповедника. Но неофициальное приглашение, исходящее от одной из действующих в каганате противоборствующих группировок, стремящихся с помощью христианства потеснить партию власти, вполне возможно.

Так или иначе, когда снова понадобилось кого-то послать в опасную религиозную миссию, при дворе вспомнили о Солунских братьях. Примечательно, что их пришлось «разыскивать»: «Тогда цесарь стал искать Философа, и найдя его, поведал ему слова хазар, говоря: «Иди, философ, к этим людям. Дай им ответ и поучение о Святой Троице с ее помощью, ведь никто другой не сможет достойно сделать это». Он же сказал: «Если велишь, владыка, на такое дело с радостью пойду пешим и босым и без всего того, что не велит Бог ученикам своим носить». Отвечал же цесарь: «Если бы ты хотел от своего имени это делать, то правильно говоришь. Но помня о цесарской власти и чести, с почетом иди с цесарской помощью»»⁵². И снабдил Константина и Мефодия кораблем.

Братья отправились в путь не позднее начала осени 858 года – благословил их на миссию патриарх Игнатий, а он был отправлен императором в ссылку 23 октября 858-го: «Тогда император, совещавшись с патриархом Игнатием, который поступил на кафедру после святителя Мефодия, послал искать блаженного Константина на Олимпийскую гору и просил его идти к хазарам, ибо никто иной не мог предпринять такое дело. С ревностью христианскою решился и на сей новый подвиг философ, но только просил, чтобы брат его Мефодий ему сопутствовал на сие апостольское послушание, и не отрекся Мефодий идти с ним Христа ради просвещать неверных и спасать души погибших: один богословским учением, а другой богоугодною молитвою»⁵³.

Корсунь

Константин и Мефодий на императорском корабле прибыли в Херсонес – Корсунь русских летописей, город, сыгравший не последнюю роль в истории России. В Y веке Херсонес вошел в состав Византийской империи, а в IX в. стал одной из ее военно-административных областей. К этому времени изменился не только внешний облик средневекового города, но и его имя: византийцы называли его Херсоном, славяне – Корсунем. Вплоть до XIII в. он был форпостом Византии в Крыму. В это пятисотлетие своей истории Херсон оказывался в перекрестии военно-политических интересов Хазарского каганата, Киевской Руси, печенегов и половцев, но лишь однажды был взят. В 988 году киевский князь Владимир после нескольких месяцев осады захватил город. Взятие Корсуня позволило Владимиру диктовать свои условия императору Василию II и жениться на византийской царевне Анне. В сознании древнерусских летописцев захват этого города неразрывно связан с Крещением Руси и предшествовал распространению православия среди русского народа. Хотя, надо отметить, митрополит Иларион в своей «Памяти и похвале князю Владимиру» опровергает Повесть временных лет и утверждает, что Владимир принял крещение за два года до похода на Корсунь.

Западные ворота Херсонеса

Здесь, в Херсонесе-Корсуни, где пересекались пути тех народов, которые обитали на берегах Черного моря, братья решили задержаться надолго – чтобы изучить, как утверждает А.Н. Муравьев, хазарский язык, или, как говорит менее толерантное Житие, научиться «жидовской речи»: «И придя в Корсунь, научился там жидовской речи и книгам, перевел восемь частей грамматики и воспринял их смысл».

Но, кроме хазарского языка, Константин по свидетельству Жития, изучил в Корсуни и иные наречия: «Жил же здесь некий самаритянин и, приходя к нему, спорил с ним. И принес книги самаритянские и показал ему. И попросив их у него, Философ затворился в храме и стал молиться. И получив разумение от Бога, начал читать книги без ошибки. Увидев это, вскричал самаритянин громким голосом и сказал: «Поистине те, кто в Христа веруют, быстро приемлют Дух Святой и благодать». Сын же его крестился тогда, а после того и сам он крестился».

Здесь надо отметить, что «самарянский» язык – не что иное, как западная ветвь арамейского языка, в древности выполнявшего роль лингва-франка на значительной территории Ближнего Востока и бывшего одним из разговорных языков Иудеи во времена Иисуса Христа. «Западный арамейский» был распространен на территории Палестины и Западной Сирии вплоть до Дамаска, но пользовались им от Египта до Месопотамии. Даже после того, как сами самаряне исчезли как народ, самарянский язык и в Средние века оставался литературным языком, в том числе и языком Сирийской церкви в те времена, когда Константин осуществлял свою миссию в халифате⁵⁴. На основе эдесского наречия арамейского языка возник сирийский язык, на котором создана богатая христианская литература (III–XIV вв.)⁵⁵.

И тут интересно будет ознакомиться с мнением И. Малышевского, который, рассуждая о путешествии византийского миссионера к арабам, считает, что тот знал арабский язык и был знаком с переводами богослужебных книг Сирийской православной церкви на арабский:

«Многое видел он на своем длинном пути в эту миссию и обратно. Ближе узнал он мусульманство. Ближе узнал он и состояние христианства на Востоке. Как он беседовал с арабами? Мог он беседовать и через переводчиков из местных греков, мог беседовать и по-гречески, ибо греческий язык, без сомнения, мог быть известен ученым арабам, почерпавшим свои знания из греческих книг. Но столько же вероятно, что он знал и арабский язык, которому можно было учиться и в самом Константинополе, где живали арабы, имевшие здесь и свою мечеть, где были и христиане из пришельцев или беглецов с арабского Востока. Трудность изучения одолевалась силой исключительных дарований Константина и исключительного и неутомимого трудолюбия.

Но вот что еще мог видеть и слышать он во время пребывания своего в областях калифата. Известно, что при втором калифе из Аббасидов Абу-Джафаре-аль-Мансури (754–775) в Сирии запрещено было христианам учить детей другой грамоте, кроме арабской, чтобы через греческий язык не роднились они с подданными греческой империи. Поэтому православные сирийцы принуждены были перевести на арабский язык все свои богослужебные книги и сами учителя церкви стали проповедовать по-арабски. Итак, Константин видел в пределах калифата христианское богослужение арабское, видел церковные книги в переводе на арабский язык; мог видеть и остатки сирийских переводов священных книг и сирийских богослужебных книг. Это наблюдение было небесполезно будущему переводчику священных книг на славянский язык»⁵⁶.

Таким образом можно говорить о том, что Константин Философ во время своей миссии в халифат мог ознакомиться с текстами, написанными как на арабском, так и на арамейском (самарянском) языке, и то, что он в течении трех дней овладел этим языком в Корсуни, явялется не столько чудом, сколько проявлением огромного таланта, опыта и трудолюбия выдающегося славянского филолога.

Кстати, о том, что Константин был уже знаком не только с арамейским, но и с еврейским языком (что, видимо, сыграло не последнюю роль в выборе его исполнителем хазарской миссии), сообщает тот же Иван Малышевский:

«Имея в виду предстоящие состязания о вере с иудеями, он [Константин – В.М.] постарался ознакомиться с еврейским языком и еврейскими книгами. Еврейский язык мог быть небезызвестен ему и прежде. В Византийской империи живали евреи и теперь, бывали там евреи из крещенных, и замечательно, что один из таких крещенных евреев обращен был в христианство преп. Стефаном Новым, который жил некоторое время на Олимпе, где потом жил некоторое время и сам новообращенный, прославившийся как святой с именем Константина Синадского, что было в конце VIII или начале IX в. Эти предания Олимпа, где несколько лет прожили св. братья, занимаясь книжными трудами, могли настраивать любознательного и ревностного по вере Константина к изучению еврейских книг в их подлинниках, чтобы при удобном случае послужить обращению евреев. А что подлинные еврейские книги были у византийских евреев, были известны и правительству во время Константина, это не подлежит сомнению. Желание изучить еврейские книги могло быть поощрено в Константине и его сарацинской миссией и спорами с магометанами, в которых оказывалась надобность ссылаться на еврейские книги. В Херсоне была возможность ближе ознакомиться с еврейским языком, потому что здесь, как и в других торговых городах северо-черноморского прибрежья, издавна проживало немало евреев. Константин, говорит житие, научился тут жидовской беседе, т. е. речи, и жидовским книгам. Как знаток основ грамматики, бывший профессор, Константин изучал еврейский язык грамматически, вникая в грамматический состав речи, и уяснил для себя обычные уже тогда восемь частей грамматики и в складе еврейской речи и через это сильнее уразумел смысл ее»⁵⁷.

Другой известный исследователь жизни Солунских братьев, А.Н. Муравьев и вовсе пишет о том, что изучал святой Константин-Кирилл хазарский язык, а не еврейский. Что касается последнего, то, по словам Муравьева, «старался изучить Константин и книги жидовские для прения о вере»⁵⁸– то есть, предметом внимания константинопольского профессора был не разговорный язык, а письменность, книги, как и в случае с «самарянским»: «Самарянин принес свои книги философу, чтобы испытать его мудрость; блаженный хотя и не мог разуметь их, но, уповая на Бога, заключился в своей храмине и, став на молитву, испросил у Господа дух ведения языков, данный некогда апостолам, ибо на тот же апостольский подвиг стремился к обращению неверных; свободно начал он читать книги самарянские»⁵⁹.

Казалось бы, что лучше всего изучать язык в прямом общении с его живым носителем, который при этом может подсказать и значение книжных текстов. Ан нет, Константин, взяв книги у самарянина, заперся в комнате и сам изучил их, и к утру «начал читать книги без ошибки»⁶⁰.

Словом, все говорит о том, что византийский миссионер прибыл в Крым с солидными знаниями нужных для миссии языков – иначе его и не стали бы упорно разыскивать патриарх и император, видевшие в Константине самую лучшую кандидатуру для участия в религиозном диспуте в Хазарии. А в Херсонесе он ознакомился с теми местными вариантами иудейских, мусульманских и христианских священных книг, на которые могли опираться его оппоненты в предстоящих прениях о вере.

Впрочем, этого традиционно не желают замечать жизнеописатели Солунских братьев – так повелось со времен написания их Житий, авторы которых, в соответствии с принятым шаблоном, педалировали в своих сочинениях тему чудесного и мистического, оставляя за скобками огромный труд, опыт и талант гениального филолога-славянина.

Вослед житийным анонимам шли и писатели XIX века, не говоря уже о наших современниках, некритично воспринимающих древние сообщения и тиражирующих различные нелепости – вплоть до того, что «храмину» (комнату) Константина Философа современный перевод Жития превращает в храм («И принес книги самаритянские и показал ему. И попросив их у него, Философ затворился в храме и стал молиться»⁶¹), тогда как и Муравьев, и Малышевский пишут о том, что он затворился в «своей храмине», что, без сомнения, соответствует истинному значению этого слова. Словарь Ушакова толкует его как «здание, сооружение»⁶², болгарский вариант Жития прямо указывает на то, что Константин затворился в «жилище», а Библейская энциклопедия архимандрита Никифора сообщает, что «храмина (Рим. 4, 19; 2 Пет. 2, 13–14) – унизительное от «хоромы», то есть бедное жилище, земное тело человека…»⁶³.

Такое толкование в приложении к вышеописанному эпизоду хазарской миссии Константина и Мефодия, конечно, не устроило бы любителей видеть везде мистическое и чудесное, которые, видимо, считают, что молиться Константин должен был не иначе как в храме и мог читать книги на чужом языке только с помощью просветления свыше.