Kitabı oxu: «Урядник Сазонов. Хорошие и приятные стихи»

Урядник Сазонов жил и работал в эпоху развитого социализма, поэтому прошу не искать в его жизнеописании признаков современных реалий.

УРЯДНИК САЗОНОВ. СТРАНИЦЫ ЖИЗНИ

1

 
Урядник Сазонов прошел свой квартал,
Проверил малины, фарцу, наркоманов,
Всех педиков, лохов, и очень устал.
Пришел в кабинет и достал из карманов
 
 
Ключи от «Тойоты», платок носовой,
Полпачки махры, авторучку, гранату,
Подшипник, том Ленина, СНиП мостовой,
Два лезвия «Шик» и патрон к автомату.
 
 
Урядник Сазонов мундир расстегнул,
Сержанта Петрову позвал и разделся.
На образ скосился, протяжно зевнул
И, сделав два-три приседанья, согрелся.
 
 
Клопов притесняя, он лег на диван.
Петрова вошла в кабинет без пилотки.
Ремень расстегнула, сняла сарафан,
Бюстгальтер, часы, сапоги и колготки.
 
 
Урядник Сазонов, пошарив рукой,
Нашел под диваном бутылку «Кавказа».
Налил до краев, крикнул весело: «Пой!
Пой песню, Петрова! Пой песню, зараза!»
 
 
Сержант без рисовки взяла ноту «ля»
И спела из оперы «Тоска» куплеты.
Сазонов в ладоши прихлопнул: «Во, бля!
Во, стерва, поет! Ну, иди сюда, где ты?»
 
 
Наутро урядник Сазонов налил
Себе и сержанту Петровой какао.
Почистил мундир, «Честерфилд» закурил
И плюнул в портрет председателя Мао.
 
 
Засунул в карманы патрон и ключи,
Платок носовой, оба лезвия «Шика»,
Еще положил два огарка свечи,
А прочее бросил, ругнувшися дико.
 
 
Петрова ушла, унося аромат
Феерии ночи в тугом сарафане.
Сазонов же, как настоящий солдат,
Проверил патроны в надежном нагане.
 
 
И вышел с проверкой по тем адресам,
Где пьянство, разврат, антисанитария,
А сам отдавался во власть голосам,
Поющим, что звали сержанта Мария.
 

2

 
Урядник Сазонов не пил самогона,
Не ел бутербродов с икрою зернистой.
Не слышал никто в кошельке его звона
Неправедно нажитых денег. Лучистой
 
 
И светлой улыбкой он всем улыбался,
Не знал за собою греха он за взятки.
От жен и внебрачных детей не скрывался,
И все у него было в полном порядке.
 
 
Но как-то однажды, копая канаву
Для водоотвода на дачном участке
И в памяти нежную девушку Клаву
Держа, он лопату вонзил для острастки
 
 
Достаточно сильно и вырыл две банки
Совсем заржавевшие с надписью «Сахар»,
А в них было золото царской чеканки,
И вмиг на Сазонове взмокла рубаха.
 
 
Он местность вокруг оглядел взглядом емким
И бросился грудью на эти монеты,
И молча лежал так, покуда потемки
Не скрыли в ночи лица и силуэты.
 
 
Поднялся Сазонов, сухими устами
Росу собирая с травы и ромашек,
И низко согнувшись, пополз за кустами
Среди светлячков и полночных букашек.
 
 
Зажав обе ржавые банки до боли,
Змеей проскользнул в свою темную дачу
И думал, что, ежели сдать против воли
Сей клад государству, какая отдача
 
 
Ему причитается? Жалко и тошно
Родные монетки отдать все Минфину.
Обманут же, сволочи. Все, как нарочно,
У них там устроено. Лишь бы мужчину
 
 
Такого, как он, обобрать, облапошить.
И понял Сазонов, что это не дело
Монеты сдавать, он и так, словно лошадь,
На благо Отечества пашет умело.
 
 
И стало легко на душе моментально,
И жить захотелось и лучше, и чище.
А что удивляться тут, это нормально,
Когда на руках огромадные тыщи.
 

3

 
Урядник Сазонов любил как умел,
И женщины это в нем очень ценили.
Он был безрассуден отчасти и смел,
И в детстве его из-за этого били.
 
 
Но время пришло – алый галстук с груди
Сазонова сняли и дали в замену
Значок комсомольский, сказав: «Проходи
Под наши знамена и знай ему цену».
 
 
И понял Сазонов, отныне кранты,
Нельзя пионерок таскать по подвалам,
И в нем загорелись другие мечты,
И было вокруг комсомолок навалом.
 
 
С глухого подвала на светлый чердак
Поднялся он и залюбил еще жгучей,
Еще безрассудней отчасти, но так,
Что шли комсомолки к Сазонову тучей.
 
 
Он с гордостью нес комсомольский значок,
Взрослея, мужая, растя постепенно,
И к скрипке любой его дивный смычок
Всегда подходил, и играл вдохновенно
 
 
Он эти мелодии на чердаках,
Где голуби гадят прохожим на шляпы,
И многие перебывали в руках
Сазонова от Воркуты до Анапы.
 
 
И в должность урядника смело вступив,
Остался Сазонов таким же открытым.
Он так же играл свой любимый мотив
И так же, как в детстве, случалось был битым.
 
 
Но женщины были с него без ума
И раны его омывали слезами.
Он щедро распахивал им закрома
Души своей, и козырными тузами
 
 
Способностей емких преграды и боль
Сметал, оставаясь предельно доступным.
Урядник Сазонов, чердачный король,
Насилию чужд был и планам преступным.
 
 
Четырнадцать лет пролетели как сон.
Сказал Комсомол: «До свиданья, Сазонов!
Ты был в своем деле всегда чемпион,
Но нам надо знать и других чемпионов».
 

4

 
Урядник Сазонов «Полюстрово» пил
И думал о тех, кто, от жажды страдая,
Идет из последних оставшихся сил
По знойной пустыне, судьбу проклиная.
 
 
Сазонов был с жаждою тоже знаком
И клял в тот момент день и место рожденья,
Правительство, партию, горисполком
И прочие все гос– и партучрежденья.
 
 
Бутылку «Полюстрова» выпив до дна
И сдав ее тут же в «Прием стеклотары»,
Взяв двадцать копеек (бутылка одна
Была у него), он зашел в промтовары
 
 
И выбрал по вкусу пять пачек «Невы»,
Чтоб утром, проснувшись в шесть тридцать, побриться.
Небритых подонков он до глубины
Души ненавидел. Заросшие лица
 
 
В Сазонове сразу будили тоску,
И боль головная все мысли глушила.
Он, словно кабан, из засады к броску
Готовился тут же, и дрожь его била.
 
 
И чтоб эту подлую дрожь истребить
В себе, он на страшную грубость срывался.
Небритых подонков часами мог бить
Сазонов, покуда весь не выдыхался.
 
 
Он сам всегда выбрит был, как колобок,
Не видел заросшим никто его сроду.
Был бритвенный чист и опрятен станок
Сазоновский. Он, невзирая на моду,
 
 
Усов не растил, не растил бороды
И каждое утро скоблил свои скулы.
А после смывал, не жалея воды,
Все мыло. И даже впадая в загулы
 
 
С веденьем нетрезвого образа дней,
Ночей, вечеров, по утрам, как из пушки,
Он брился и словно из театра теней
Являлся, чтоб выпить оставшийся в кружке
 
 
Портвейн или херес, а может, коньяк,
Ведь жажда страшнее, чем холод и голод.
Знал это Сазонов, он был не дурак,
Хотя по годам был достаточно молод.
 

5

 
Урядник Сазонов, любимец богов,
В веселом подпитии шел по бульвару.
Песок приглушал скрип его сапогов,
И он незаметно наткнулся на пару,
 
 
Которая, все позабыв на земле,
Сидела, друг дружку обняв, на скамейке.
Был поздний момент, солнце скрылось во мгле.
К тому же Сазонов шагал в тюбетейке,
 
 
Тем самым себя не давая узнать
По гордому профилю в рамках фуражки.
Сазонов сначала хотел закричать,
Узнав на сидящем мужчине подтяжки.
 
 
Его заместитель – Матвей Чередник –
Сержанта Петрову позорнейше лапал.
Хотя и надела Петрова парик,
Сазонов узнал ее тоже. Закапал
 
 
Тут дождик грибной, и ручей зазвенел.
Петрова вскочила, смеясь беззаботно.
Матвей удержать ее было хотел,
Но вынужден был уступить неохотно.
 
 
Тут вышел урядник Сазонов в упор,
И взглядом горящим прожег их до низа.
К тому же он снял головной свой убор.
Не ждали они, безусловно, сюрприза
 
 
Такого от грозного их головы.
Матвей Чередник побледнел, как побелка.
Вся тише воды и чуть ниже травы
Стояла Петрова, трясясь словно белка.
 
 
«Паскудники! Это вам так не пройдет!» –
Сазонов вскипел, загорелся, как пламя,
И, не удержавшись, ногою в живот
Ударил Матвея. Тот рухнул, как знамя
 
 
В бою, но никто не успел подхватить
Трепещущий стяг. И затоптанный в глину
Лежал он, Матвей то есть, пошевелить
Не в силах рукой. Мускулистую спину
 
 
Холодные струи грибного дождя
Стегали вовсю. А урядник Сазонов,
Презрительно взглядом все пробороздя,
Ушел, не приемля болезненных стонов.
 

6

 
Урядник Сазонов стоял в оцепленьи
Футбольного матча «Зенит» – «Барселона»
В июле, в пятнадцать часов в воскресенье,
И солнце нещадно пекло с небосклона.
 
 
Урядник Сазонов потел, но держался
Рукою за щит из прозрачного плекса
И мысленно сильно в себе раздражался,
Что не дали взять кобеля его Рекса.
 
 
Народ напирал, оглушенный сивухой,
Рвались безбилетники и наркоманы,
И самых нахальных Сазонов бил в ухо,
И штрафами быстро заполнил карманы.
 
 
Он не допускал суеты и скопленья,
И опыт свой службы на Северном флоте
Удачно использовал здесь в оцепленьи
И бил напиравших под дых в полулете.
 
 
Пот градом стекал по напруженной шее,
Стекала и кровь по щиту ручейками,
Но лезла толпа все наглей и наглее,
И так же Сазонов их бил сапогами.
 
 
Однако Сазонову было не просто,
Устал он, и бить стал и реже, и тише.
И тут наркоман огромадного роста
Попер на него. Все притихли, как мыши,
 
 
И ждали, чем кончится эта стыковка.
Сазонов напрягся, сощурился, сжался.
Дубинку покрепче взял, вытянул ловко
Вперед свою руку и зло рассмеялся.
 
 
Движение замерло, оцепенело.
Взирала толпа, как сошлись они разом.
Сазонов ударил дубинкой умело,
И тут же фингал засветился под глазом
 
 
У страшного роста и сил наркомана.
Он тут же упал на асфальт раскаленный.
Сазонов, проверив, что нет здесь обмана,
Подпрыгнул, победой своей опьяненный,
 
 
И крикнул нечленораздельное что-то.
И чувства сдержать не умея, большою
Дубинкой взмахнув что есть сил, с полулета
Кому-то ближайшему врезал с душою.
 

7

 
Урядник Сазонов не тянется к Богу,
И в Церковь Святую его не заманишь,
Он сам для себя выбирает дорогу –
Каким себя слепишь, таким ты и станешь.
 
 
Для кислых девиц и прыщавых подростков
Есть кайф на судьбу положиться всецело.
А если ты хочешь стать личностью броской,
То куй свое счастье упорно и смело.
 
 
Сазонов сковал свое счастье добротно,
А к Церкви – рассаднику идеализма –
Он шагу не сделал. Напротив, охотно
На храмы мочился он с долей цинизма.
 
 
Попов долгогривых он резко и гордо
За кудри мутузил по иконостасу,
И наотмашь бил по раскормленным мордам
Стальным кулаком своим с присвистом «Асса!»
 
 
Боялись урядника протоиереи,
Монашки при виде его замирали.
Входил в монастырь он, и, панику сея,
Бежали по кельям они и дрожали.
 
 
А он заходил, не спросясь разрешенья,
Фуражку снимал, галифе и портянки,
Указывал молча перстом в направленье
Кровати и молвил: «Живее, засранки».
 
 
Монашки, как перед удавом зайчата,
Сломить не могя гипнотической силы,
Смирялись. А он торопил их: «Девчата,
Скорее давай, не тяните мне жилы».
 
 
Игуменья-матушка тихо молилась
За «стадо» своих златокудрых овечек,
Но сзади Сазонов вошел, и свалилась
Она вместе с ним под мерцание свечек.
 
 
Сазонов доволен был этим раскладом,
Бычаря хабарики в лики святые,
Вдыхая всей грудью курящийся ладан
И употребляя словечки крутые.
 
 
И Бог не наказывал, не возмущался,
Хоть беременели, как кошки, монашки.
Сазонову грех его новый прощался.
…………………………………………
За что ему были такие поблажки?!
 

8

 
Урядник Сазонов из детства был родом.
Отец крестьянин, мать крестьянка и деды
Крестьяне. Он спаян душою с народом
Всегда был, нутром принимая все беды
 
 
И радости редкие. Выбился в люди
Упорный урядник Сазонов непросто.
Был к образованию путь его труден,
Но был он силен и высокого роста.
 
 
И вот заслужил и почет, и признанье,
Его уважают все урки и шлюхи.
Он ловит воров и проводит дознанье
И с гордостью носит серьгу в своем ухе.
 
 
Свой жизненный путь он проходит серьезно,
И чувство ответственности его гложет.
Всегда на посту он: и ночью морозной,
И полднем палящим. Иначе не может.
 
 
Свое бытие отражает Сазонов.
Его подкрепляет глубокая вера.
Он доблестно ловит бомжей и шпионов,
Прицельно стреляя в них из револьвера.
 
 
В служении гуманистическим целям
Всего человечества с полной отдачей
Сгорает в борьбе, равнодушный к потерям.
А он и не может, не хочет иначе.
 
 
Но он не машина с бездушной программой,
Есть в сердце урядника место для чувства,
С которым к сержанту Петровой, той самой,
Горит он. А также он любит искусства:
 
 
Игру на валторне, искусство балета,
Искусство кино и творения зодчих.
Он любит игру отраженного света
В бокале. И это искусство средь прочих
 
 
Он ценит особо. И надо признаться,
Что в этом он мастер высокого класса.
Урядник Сазонов готов расписаться
Под всем, что тут сказано, без выкрутасов.
 
 
Он родом из детства – урядник Сазонов.
Он плоть от народа, он совесть и мука.
Он вынесет все без претензий и стонов,
Последнее снимет. Вы сможете? Ну-ка?
 

9

 
Урядник Сазонов сажал виноград
На дачном участке в начале июня.
К нему подошла группа пьяных ребят,
Средь коих блистала изящная Дуня –
 
 
Соседка Сазонова. «Дай закурить», –
Сказали ребята и хмыкнули хором.
Сазонов взял жердь и давай их лупить,
И всех подавил неуемным напором.
 
 
Ребята, как кегли, попадали враз,
Лишь Дуня, зажмуривши очи, стояла.
Урядник Сазонов достал свой матрас,
Подушку пуховую и одеяло.
 
 
Он Дуню взял за руку возле плеча
И за ногу и хохотнул неприлично.
Тут Дуня как крикнет: «Сазонов, ты ча?!»
А тот бормотал лишь: «Отлично, отлично».
 
 
И резким движением через бедро
Он бросил ее на матрас и подушку,
И сам повалился, заехав в ведро
С известкой башкой, перепачкав макушку.
 
 
«Дуняха, терпи», – ей Сазонов сказал,
Снимая с нее через голову юбку.
И что-то еще расстегнул, развязал,
Порвал, перепутал – и скомкал голубку
 
 
В лапищах своих, заурчав словно кот.
И Дуня урядника с болью терпела.
А он ее перевернул на живот
И с новым усердием взялся за дело.
 
 
Часа через два или три, или пять
Урядник Сазонов и Дуня-соседка
Закончили дело свое, так сказать.
Тут видит Сазонов, что сломана ветка
 
 
Лозы виноградной. Он встал, подвязал.
И стала лоза виноградная краше.
Взял за руку Дуню и тихо сказал:
«Что было, забудь. И ни слова мамаше.
 
 
Вот, на три рубля, это самое то.
Захочешь, еще приходи, если мало».
Урядник Сазонов накинул пальто
В связи с тем, что к вечеру холодно стало.
 

10

 
Урядник Сазонов решил испытать
На собственной жизнью задубленной шкуре,
Что будет, когда интенсивно вдыхать
«Момент» – клей чудесный. Своей шевелюре
 
 
Сазонов придал обтекаемый вид,
Намазав усердно хорошим тавотом,
Чтоб легче в мешок заходила. Болит
У тех голова, кто обижен полетом
 
 
Пытливого разума, кто недалек,
И чей интеллект ниже среднего балла.
Сазонов по этой статье молоток,
Какая б проблема пред ним не стояла.
 
 
В хозмаге за деньги был куплен «Момент»
И выдавлен полностью так, как и надо.
Прошло полчаса, и счастливый клиент
Шагал по аллеям чудесного сада,
 
 
Вдыхал ароматы лекарственных трав,
Выписывал чеки на круглые суммы,
В кафе заходил и, красиво пожрав,
Из них выходил, и тяжелые думы
 
 
Его не тревожили, как наяву.
И женщины самые лучшие в мире
К нему подходили, коровы траву
Щипали, а он улыбался все шире.
 
 
И вот на цветущий ромашковый луг
Выходит Сазонов и мочится, к слову.
Светло. Тишина. Никого. Только вдруг
Он явственно видит сержанта Петрову.
 
 
Она приближается вся неглиже.
Сазонов бежит к ней, стремится навстречу,
Руками к ней тянется, грудью. Уже
Почти что берет ее нежно за плечи.
 
 
И в этот момент происходит сюрприз –
Петрова в плечах раздается и в росте,
И сверху глядит на Сазонова вниз
И топчет его, и крошит его кости.
 
 
Сазонов очнулся от страшной тоски,
И стало намного противней и гаже.
Сорвал с себя китель, штаны и носки
И рявкнул: «Дежурный! Петрову сейчас же!»
 

11

 
Урядник Сазонов прославился многим.
Однажды он мать молодую с ребенком
Из пламени вынес. Пьянчужкой убогим
Был дом подожжен. В сарафанчике тонком
 
 
Мамаша – семнадцатилетняя Тома –
Металась в огне и кричала от страха.
Сазонов как раз проходил мимо дома,
На нем была только простая рубаха.
 
 
Но бросился он, ни на что невзирая,
По лестнице вверх, вынес двери плечами,
Окинул квартиру от края до края
И встретился с полными страха очами,
 
 
Которыми Тома в него поглядела,
Сжимая в руках годовалого Юру.
Сазонов схватил ее за руку смело,
Попутно отметив и грудь и фигуру,
 
 
И вывел на лестницу. Тихо пылала
Квартира, искрились все электросети.
«Куда ж мы теперь?» – тихо Тома сказала.
«Со мной поживете», – Сазонов ответил.
 
 
И так они жили полгода совместно –
Сазонов и Тома, и маленький Юра,
Покуда однажды с утра неуместно
В проеме двери не возникла фигура
 
 
Мужчины в морском офицерском прикиде,
С обветренным лбом и прокуренным усом,
А Тома лежала в растрепанном виде,
Раздетая напрочь красиво, со вкусом.
 
 
А рядом Сазонов, понятное дело,
В не менее пагубной позе разлегся.
Морской офицер вперся в комнату смело,
Схватился за кортик, да, благо, осекся.
 
 
«Георгий! – воскликнула Тома, поднявшись, –
Вернулся из плаванья! В бронзе загара!»
И села к нему на колени, обнявшись,
И все рассказала с момента пожара.
 
 
Все волк морской выслушал молча и гордо,
А после поднялся и без закидонов
Встал смирно и руку уряднику твердо
Пожал сам: «Спасибо, товарищ Сазонов!»
 

12

 
Урядник Сазонов пошел за грибами
В прекрасное утро восьмого июля,
Сел в поезд с тремя молодыми жлобами,
С которыми ехала девочка Юля.
 
 
Об этом Сазонов узнал в разговоре,
Когда познакомился с ними поближе.
Жлобы побывали недавно на море
И были по этой причине в престиже.
 
 
А девочку Юлю на местном вокзале
Они подцепили уже на платформе.
Все это они без опаски сказали
Сазонову враз, так как он был не в форме.
 
 
А он по привычке запомнил все точно,
Отметив, что Юля довольно прекрасна,
И стал выражаться красиво и сочно,
Пытаясь понравиться ей, но напрасно.
 
 
На станции Дно он сошел с электрички
И долго бродил, занимаясь грибами.
В семь тридцать поел (были взяты яички
Из дома вареные) и под дубами
 
 
Прилег на полчасика, сжавши подмышкой
Свой верный наган, и заснул безмятежно.
И снилось уряднику, будто мальчишкой
Он сызнова стал, и папаня небрежно
 
 
Сажает его за баранку машины.
И мама – такая счастливая – рядом.
И поздний звонок среди ночи. Мужчины
Все в штатском, и батя, прощавшийся взглядом,
 
 
По страшной статье уходящий из дома.
И высылка их в Казахстан с пораженьем
В правах. Страшный голод, на полдник солома.
Клеймо «сын врага» пополам с униженьем.
 
 
Проснулся Сазонов весь мокрый от жути,
С наганом в руке и с грибами в корзине.
Рванул через чащу и на перепутье
Увидел знакомую Юлю в низине
 
 
Убитую просто по-зверски жлобами.
Заплакал Сазонов, могилку рыть взялся
И думал: «Зачем я пошел за грибами?
Зачем с тобой, Юлия, я повстречался?»
 

13

 
Урядник Сазонов был докой в футболе,
И это не раз мастера отмечали,
Всегда, когда он появлялся на поле,
Все женщины лифчики в воздух кидали.
 
 
Гроза вратарей, бомбардир виртуозный,
Хорош и в отборе, в защите надежен.
Одно слово, форвард стремительный, грозный.
Атлет – удивительно правильно сложен.
 
 
Урядник Сазонов играл вдохновенно,
Не каждый на поле сойтись мог с ним близко.
Он с левой и с правой бил попеременно,
И многие падали с травмой мениска.
 
 
Его самого провиденье хранило
От травм злонамеренных и растяжений.
Защиту противника дрожь колотила
От ловких финтов и от телодвижений,
 
 
Которыми он их сбивал с панталыку,
И словно на крыльях в штрафную врывался
И падал, как тополь, защитникам в пику.
И тут же пенальти судьей назначался.
 
 
И спорить с Сазоновым судьи боялись,
Им трепет его деловитость внушала.
Напротив, исправиться часто старались,
Но было Сазонову этого мало.
 
 
И бил он арбитров рукой в переносье,
И кровь заливала штрафные площадки.
Но слыша поддержкою многоголосье
Трибун, он смеялся – все в полном порядке.
 
 
Он восемь сезонов за сборную ЖЭКа,
Бессменно ее капитаном являясь,
Провел без замен. Не найти человека,
Кто б вспомнил Сазонова, не восхищаясь.
 
 
И было за что. Как он бил головою
Бесстрашно лоб в лоб и коленом в колено,
И вел всю команду вперед за собою,
А после игры шел под душ непременно.
 
 
И там же под душем цветы и улыбки
От женщин приемлил. А струйки по коже
Бежали, струились по мускулам гибким –
И это всего, безусловно, дороже.
 

14

 
Урядник Сазонов гонял неформалов
И интердвижения левого толка.
Им был арестован Рустам Цеденбалов,
Когда была взята в кольцо барахолка,
 
 
Где он, Цеденбалов, межнациональный
Вел митинг среди обрусевших черкесов,
Подход демонстрируя принципиальный
В вопросе учета людских интересов.
 
 
Сазонов стоял в оцеплении хмуро,
Поскольку оторван был от преферанса.
Но были вопросы важней, чем культура
Общения между людьми и баланса
 
 
Их чувств и симпатий друг к дружке отдельно,
А также и в целом в границах района.
Все чувствовал это Сазонов предельно
Отчетливо, ярко, целеустремленно.
 
 
Он слушал оратора, и клокотала
В нем ярость свирепая. Рушит устои
Проклятый Рустам, ему в морду дать мало.
Союз нерушим наш и многого стоит.
 
 
Сазонов дубинку сжимал, поминутно
Готовый сорваться по первой ракете,
Уже позабыв, как сиделось уютно
В кругу преферанса с друзьями в буфете.
 
 
И вот он – сигнал – прозвучал в мегафоны.
И собранное из различных кварталов,
Топча самовары, ковры, патефоны,
Пошло оцепление на неформалов.
 
 
Сазонов дубинкой крушил, как Добрыня,
Как Наполеон пер при Аустерлице.
И все неформалы, хлебала разиня,
Стояли, а он ненавистные лица
 
 
Бил наотмашь дланью, дубинкой, ногами,
«Черемухой» брызгал, зубами вгрызался.
И только Рустам Цеденбалов, рогами
Упершись, стоял, и один не сдавался.
 
 
Сазонов к нему подошел. Для порядка
Отдал ему честь, саданув в поддыхало,
И в трех выражениях выразил кратко,
Что, мол, арестованы Вы, Цеденбалов.
 

15

 
Урядник Сазонов был вызван в жюри
На конкурс «Мисс микрорайон» консультантом,
Поскольку при всем, что там ни говори,
В душе был поэтом он и музыкантом.
 
 
И кто, как не он, разобраться бы смог
В пропорциях тела без лишнего звона.
К тому же он знал всех. Не раз под замок
Сажал он их за нарушенье закона,
 
 
За промысел вольный: торговлю спиртным.
А кое-кто взят был с поличным на краже,
Торговля наркотиком или иным
Товаром, ну и проституция даже.
 
 
Все это Сазонов знал, как дважды два.
Он в список участниц «Мисс микрорайона»
Взглянул мимоходом и хмыкнул едва.
Он понял мгновенно, чьей будет корона.
 
 
Тут грянула музыка в клубе «Вулкан»,
Участницы сбросили блузки и юбки.
Урядник Сазонов наполнил стакан
Оранжевой «Фантой» и в трубочку губки
 
 
Сложил, приготовившись честно судить
И баллы победные лишь по заслугам
Присваивать. Иначе попросту жить
Урядник не мог. Все, кто был ему другом,
 
 
А были подругами все для него,
Конечно же, знали такую привычку
Сазонова – истина прежде всего –
Ни разу он с совестью личной на смычку
 
 
Не шел. И пойти, безусловно, не мог.
И вот он на мисс проходящих глазеет.
Сазонов в восторге от талий и ног,
Он с бюстов и задниц участниц балдеет.
 
 
А вот и сюрприз, гвоздь программы, атас –
Участие в шоу сержанта Петровой.
Походка, фигура, сияние глаз,
Японский купальник расцветки тигровой.
 
 
Конечно, Петрова взяла первый приз,
Ведь это Сазонов достал ей купальник
И сам же одел его ей. Так что «Мисс»
Сказать оставалось: «Спасибо, начальник!»
 

16

 
Урядник Сазонов был взят на живца,
Когда ему взятку давала старуха.
Лишь деньги он принял, как два молодца
Врываются разом, и он, словно муха,
 
 
Меж стекол оконных забился, завыл.
Но вот они деньги – в конверте уликой.
Урядник Сазонов слегка поостыл,
Старуху ожгя всею яростью дикой.
 
 
«Ну, старая ведьма, держися теперь.
Попомнишь еще, чтоб тя черти забрали», –
Сказал ей Сазонов, пока его дверь
Те два молодца молча пломбировали.
 
 
Урядника вывели руки назад,
И два конвоира шли, как по линейке.
Сазонов орал: «Я же не виноват!
Подсунули деньги! Не брал ни копейки!»
 
 
Был с ним прокурор по-отечески строг,
Но дал папиросу и разулыбался:
«Ну что Вы, Сазонов, какой же Вам прок
Упорствовать? Все! Отвечай, раз попался».
 
 
Урядник, волнуясь, курил и потел:
«Не брал я, не брал, все подстроено гнусно.
Старуха подослана. Кто-то хотел
Убрать меня». А прокурор ему грустно
 
 
Ответил на это: «Все чин-чинарем.
Не надо, Сазонов, мы все про Вас знаем.
Вам было бы лучше сознаться во всем,
Иначе Вы сядете, мы обещаем».
 
 
Урядник Сазонов от ярости взвыл
И взвился. Пришлось вызывать санитаров.
А он, отбиваясь из всех своих сил,
Вдруг выкрикнул: «Я – Александр Заваров!»
 
 
Он спятил и был от суда отстранен,
В лечебницу был помещен и лечился.
А после оправдан и вновь возвращен
На должность, в которой так много добился.
 
 
Урядник Сазонов опять на посту.
Старуху нашел он здоровой и в силе.
Он встретил однажды ее на мосту…
И только круги по воде заскользили.
 

17

 
Урядник Сазонов в собачьей упряжке
По тундре советской летел вдохновенно
К божественно стройной радистке Наташке,
Он умственно к ней проносился мгновенно.
 
 
С Наташкой он встретился в августе в Хосте,
Где свой проводил календарный, законный
Заслуженный отпуск. И начал к ней в гости
Ходить, понимая, что стал он влюбленный.
 
 
И тут же решенье мгновенно созрело,
Ничтоже сумняшеся на увольненье
Сазонов подал, и, как принято, смело
Он в тундру отправился на поселенье.
 
 
Устроился егерем, благо привычна
Рука к карабину, и опыт огромен.
Хвалило начальство: «Сазонов, отлично!»
А он улыбался, он прост был и скромен.
 
 
А ночью полярною после работы,
В стволе карабина оставив усталость,
Садился он в нарты, смеясь до икоты
От радости и от того, что мечталось
 
 
На севере страшном, почти как на юге,
Что ждет его в трех километрах Наташка.
А если ей некогда, можно к подруге
Ее постучаться, и рыжая Машка,
 
 
Уж будьте уверены, не промахнешься.
И это сполна подтвердит вся зимовка.
Но лишь при Наташке усиленно бьется
И сердце, и кружится малость головка.
 
 
И вот он летит на собачьей упряжке,
Большая Медведица в небе сияет,
А сам представляет, как к милой Наташке
Ворвется, как снова ее повстречает.
 
 
Въезжает Сазонов во двор, стопорится,
Бежит, спотыкаясь, к знакомой квартире
И слышит за дверью, как там веселится
Наташка и штурман с АН-24.
 
 
В Сазонове сердце от горя заныло,
Он в темную ночь бросил горькую фразу:
«Любимая, стало быть, ты не любила
Меня никогда». И уволился сразу.
 

18

 
Урядник Сазонов поехал на Кубу
С большой делегацией с целью обмена.
Послали еще переводчицу Любу,
Хотя поначалу готовилась Лена.
 
 
Фидель Кастро Рус делегацию встретил,
А также Рауль – его брат и соратник.
«А климат здесь жаркий, – Сазонов отметил, –
Напрасно я взял сюда стеганый ватник.
 
 
Ну, ватник, пожалуй, пущу на продажу,
А валенки вряд ли толкнуть здесь удастся.
А баб-то тут сколько шныряет по пляжу.
И кто ж мне из них согласится отдаться?»
 
 
Так думал урядник Сазонов, шагая
По солнечной улице в центре Гаваны,
Все видя, все слыша и все замечая,
Косясь на кокосы, тростник и бананы.
 
 
След в след за ним шла переводчица Люба,
Страдая безмерно от зноя и жажды,
Поскольку ее, чуть не давшую дуба,
Сазонов ситром угостил лишь однажды.
 
 
Без устали шел он, привычный к походам,
К ночевкам в степи, на снегу и в пустыне.
Он слиться стремился с кубинским народом,
И весь в него вышел по этой причине.
 
 
А Любе – его переводчице – тошно
От этого выхода было ужасно.
По самому пеклу ходил как нарочно
Урядник Сазонов, и Люба напрасно
 
 
Манила на пляж его, в библиотеку,
В свой номер гостиничный – не возымело.
Тянулся к трудящемуся человеку
Сазонов, презрев ее юное тело.
 
 
Но все-таки есть в жизни счастье людское.
Однажды Сазонов, проснувшись в отеле
И к завтраку выйдя, промолвил такое,
Что все перестали жевать – те, кто ели.
 
 
Сазонов, на блюдечко с кофеем дуя,
Промолвил: «Я ватник и валенки сплавил,
Поэтому нынче в народ не пойду я.
С тобой буду, Люба». И галстук поправил.
 

19

 
Урядник Сазонов – любимец детей.
Нет, кроме него, к подражанью примеров.
Он первый в колонне почетных гостей
На утренниках во дворцах пионеров.
 
 
К нему, как к отцу, пионеры спешат,
Как к деду, к нему октябрята стремятся.
Он может приехать в любой детский сад
И сколько захочется в нем оставаться.
 
 
Урядник Сазонов какао попьет,
Расскажет детишкам веселую байку
Как брать медвежатника. Песню споет,
Взяв в руки игрушечную балалайку.
 
 
Сазонов детей просто боготворит
И в детских садах по ночам остается.
Он красит там окна, он вовсе не спит,
А после с молоденькой няней дерется.
 
 
Ну как ей молоденькой тут устоять,
И это Сазонов вполне понимает.
Ему потому и не хочется спать,
И с няни он нежно халатик снимает,
 
 
Ведет ее в спальню, кладет на кровать,
Мурлычет ей песню, щекочет усами.
И нянечка тут же готова отдать
Сазонову все от себя с потрохами.
 
 
Сазонов ночными горшками звенит,
Слезая с кровати босыми ногами,
На нянечку юную нежно глядит
И тихими, молча, уходит шагами.
 
 
С утра ему по пионерлагерям
На встречи спешить, на линейки и слеты,
Петь в клубе «Дельфин» «По морям, по волнам…»,
Но любит Сазонов все эти заботы.
 
 
Он любит детишек, и дети в ответ
Ему отвечают любовью за ласку.
Вожатые до девятнадцати лет
Снимают при нем с себя все под завязку.
 
 
Урядник Сазонов – любимец ребят,
А также учительниц и комсомолок.
То ясли, то техникум, то интернат –
Везде он желанен, улыбчив и ловок.
 

20

 
Урядник Сазонов прочел «Манифест»,
Нашкрябанный аж в девятнадцатом веке,
С большим упоеньем в единый присест,
Когда ошивался с ревизией в ЖЭКе.
 
 
Сазонов задумался: «Ну и дела!
Так, стало быть, призрак бредет по Европе».
Но тут паспортистка полет прервала
Сазоновских грез, прислонясь к его ж…пе
 
 
Горячим бедром. И отхлынула кровь
От мозга, и затормозилось мышленье.
Сказал паспортистке он только: «Готовь
Покудова списки, кто на выселенье».
 
 
А мысль возвращалась: «Вот Маркс, сволота.
Должно быть, по пьяни придумал, зараза».
И снова его захватила мечта,
Как бурный поток из бачка унитаза.
 
 
Да как же он ходит, пугает же всех?
Ведь это ж вам не наркоман и не шлюха.
Но в этот момент его вновь, как на грех,
Коснулась бедром паспортистка Надюха.
 
 
«Ох, – вздрогнул Сазонов, – Надюха, ты чо?»
И всю паспортистку огладил очами.
Надюха не призрак, от ней горячо.
Урядник, вздохнув, передернул плечами.
 
 
А призрак, не знающий стен и границ,
Бродил, между тем, по Европе бесстрастно.
«Глубокая мысль, это не для тупиц», –
Подумал Сазонов, пытаясь напрасно
 
 
Собраться с такой же глубокой мыслей.
И чуть ли уже не собрался, и близко
Была эта мысль у Сазонова. «Ой!» –
Вдруг вскрикнул он. Снова его паспортистка
 
 
Горячим бедром обожгла невпопад,
И мысли о призраке сразу пропали.
Сазонов скосил свой задумчивый взгляд
На бедра ее и подумал: «Едва ли
 
 
Смогу я в такой обстановке мечтать
И думать, как призрак бредет по Европе».
Закрыл «Манифест» он и бросил читать,
А мысль заострил на надюхиной ж…пе.
 

21

 
Урядник Сазонов не раз с парашютом
Спускался на землю с избытками жажды.
Покажется выдумкой это кому-то,
Но это чистейшая правда. Однажды
 
 
Его попросили подняться на АНе
На тысячу метров и прыгнуть на льдину,
Которая вместе с двумя рыбаками
В открытое море неслась. На картину
 
 
Такую Сазонов взглянул и ответил:
«Лечу, заправляйте моторы горючим».
Он в воздух поднялся. Неласково встретил
Его океан. Нетерпением мучим,
 
 
Урядник Сазонов глазами впивался
Сквозь тысячу метров в морские просторы.
И вот разглядел двух людей и сорвался
С крыла самолета. Ревели моторы
 
 
Ушедшего АНа. Вот купол раскрылся,
А ветры Сазонову щеки лизали.
Минута-другая, и он приземлился
На льдину, где два рыбака замерзали.
 
 
Он тут же налил им по двести грамм водки
И, рацию вынув, дал координаты.
На них отозвались подводные лодки
Из Североморска, а также из НАТО.
 
 
Те два рыбака задремали, сморившись,
Во сне они щуку на спиннинг ловили,
Им в лица Сазонов взглянул, наклонившись,
И мрачные мысли его посетили.
 
 
Он думал: «Не дай Бог, придет субмарина
Враждебного блока скорее, чем наша,
И в плен всех возьмет. И расчетчица Зина
Уже не увидит его, и Наташа
 
 
Из санэпидстанции. Страшно в разлуке.
А эти козлы… Каковы их устои?
Вдруг это предатели Родины, суки».
Вздохнул тут Сазонов и плюнул: «Не стоит
 
 
На риск полагаться». Тоскливо и кротко
Рука потянула наган из кармана.
А к вечеру наша подводная лодка,
Как айсберг, возникла в полоске тумана.
 

22

 
Урядник Сазонов отправился в баню.
Пришло время вымыться в этом квартале,
С собой прихватил сослуживицу Маню,
Чтоб спину потерла ему в общем зале.
 
 
«Иначе, – сказал, – замордую по службе».
И Маня покорно бельишко собрала.
Резону ей не было в искренней дружбе
С урядником портить все прямо с начала.
 
 
Зашли они в баню – понятно, в мужскую.
Вахтер было рыпнулся, че, мол, Сазонов,
Ты с бабою прешь сюда? Я протестую,
И мне пропускать ее нету резонов.
 
 
Урядник Сазонов нахмурился бычьи:
«Ты что же, старик, культ здорового тела
Не любишь?» Вахтер зачирикал по-птичьи
И сник, а Сазонов прошествовал смело
 
 
И Маню провел за собой в раздевалку.
И все мужики в тот же миг онемели
И сгрудились кучей, устроили свалку,
Глазея на Маню, и тихо балдели.
 
 
А Маня с урядником быстро разделись
И, шайки наполнив, забрались в парилку.
У них и мочалки к тому же имелись,
А также Сазонов взял пива бутылку.
 
 
Урядник Сазонов разлегся на лавке,
Подставив свои ягодицы и спину,
И Маня хлестала его бородавки
Березовым веником, словно скотину.
 
 
Урядник Сазонов сопел умиленно,
А Маня, ругаясь сквозь зубы, потела.
И группа мужчин, замерев, вожделенно
Смотрела на Манино сочное тело.
 
 
Стояли они вдоль парилки по стенке,
Завидуя хором уряднику черно,
Сжимая руками худые коленки,
И взгляд оторвать не желали упорно.
 
 
Меж тем у Сазонова кончилось пиво.
Он встал, потянулся, как кошка в сметане,
Похлопал по мягкому месту игриво
Ладошками Маню и вышел из бани.
 

23

 
Урядник Сазонов на отдых в четверг
Поехал в дом отдыха. На две недели.
И всех отдыхающих сразу поверг
В прострацию так, что потом еле-еле
 
 
Пришли все в себя, так Сазонов был мил,
Так вежлив и предупредителен к дамам.
Казалось, всю жизнь он в Париже прожил,
Шатаясь по Луврам и по Нотр-Дамам.
 
 
При первой же встрече он «Здрасьте» сказал
Всем, кто был в столовой. Тут все обалдели.
И каждый жующий жевать перестал
И лишь на Сазонова дико глядели.
 
 
А он улыбнулся во все тридцать два
(Из чистого золота было шестнадцать),
Отхаркался в урну, не смазав едва,
Не переставая светло улыбаться.
 
 
Изысканно сев на положенный стул,
Урядник Сазонов поел с аппетитом.
Утерся платком, извинился, рыгнул,
Еще извинился. К стакану, налитом
 
 
Компотом, могучую длань распростер
И залпом в себя опрокинул небрежно.
И всем рассказал, как ему солитер
С трудом выводили. Ребеночка нежно
 
 
Погладил по маковке. Вилочку взял,
Которой до этого кушал котлету,
И очень изысканно поковырял
Зубцами в зубах своих. «Спичечки нету?» –
 
 
Спросил у мужчины с приличным брюшком,
А вилку отбросил, изрядно погнувши.
И вытер под мышками пестрым платком
Вспотевшее тело, пиджак расстегнувши.
 
 
А вечером дамы одна за другой
С Сазоновым просто с ума посходили.
Он всех ангажировал наперебой
На танцах, которые тут проходили.
 
 
Он с дамами этими протанцевал
Весь вечер подряд, при его-то артрите.
И только однажды, ламбаду прервал,
Сказав: «Я пойду помочусь, извините».
 

24

 
Урядник Сазонов четвертые сутки
Безвылазно дома сидел в туалете.
Желудок его, удивительно чуткий,
Дал полный отказ ресторанной котлете,
 
 
Которую он заказал в воскресенье,
С сержантом Петровой жируя с аванса,
Запив ее пивом и чаем с вареньем
И точку поставив в порыве брейк-данса.
 
 
Он выйти не смог в понедельник на службу,
В кишечнике тонком отметив слабинку.
Все проклял Сазонов: котлету и дружбу
С сержантом Петровой – не бабой – картинкой.
 
 
Ну что было делать? Он принял морфуши,
А школа подшефная как-то узнала
О страшном недуге и, на тебе, тут же
На помощь звено пионеров прислала.
 
 
Тимуровцы в галстуках красных и с горном
Застали Сазонова в полном упадке.
Он выдохся от беготни по уборным,
И вырван последний был лист из тетрадки.
 
 
Газет уж давно не осталось в помине,
А два тома Горького жалко до боли.
Урядник Сазонов по этой причине
Порыв организма усилием воли
 
 
Держал в напряжении. Зубы скрипели,
И слезы мужские скупые катились.
Вот тут-то тимуровцы и подоспели,
Вот тут-то, хорошие, и появились.
 
 
В момент были вымыты пол и посуда,
Простираны майки, носки и рубашки,
И пыльных бутылок стеклянная груда
Сдана, а на выручку куплены шашки
 
 
И тут же расставлены друг против дружки.
И сел звеньевой и Сазонов за доску.
Урядник дал всем пионерам по сушке,
А сам от души закурил папироску.
 
 
Он выиграл партию в русские шашки,
Где восемь на восемь доска из фанеры.
Из Горького вырвал четыре бумажки,
«Спасибо» сказал, и ушли пионеры.
 

25

 
Урядник Сазонов, охотник изрядный,
Являлся грозой кабанов и медведей,
Лисиц, глухарей, мелкоты травоядной,
Воров, проституток, бомжей и соседей.
 
 
Однажды в седое туманное утро
Он из дому вышел в брезенте и коже.
Клубился туман над рекою как будто,
И ветер хлестал по обветренной роже.
 
 
Урядник Сазонов с ножом и наганом,
Который до времени сунул он в брюки,
Шел крайне бесшумно, хотя было рано
И очень отчетливо слышались звуки.
 
 
Но был у Сазонова дар следопыта,
Не зря разбомбил он двенадцать притонов.
И вскоре он выследил след от копыта
И вынул наган с барабаном патронов.
 
 
Привел его след в непролазный орешник,
И тут же Сазонов залег за пеньками.
Вдали голосисто пропел пересмешник,
И ИЛ-18 шел под облаками.
 
 
Урядник Сазонов, пошитый не лыком,
Уперся в туман немигающим оком.
Пальнул, но тотчас был шокирован криком,
И понял, что крикнули тут недалеко.
 
 
Урядник Сазонов в орешник помчался,
Туман расступался, как облако, тая.
Ефимов дед кровью в кустах обливался
И хрипло стонал, пузыри выпуская.
 
 
Сазонов взглянул и все понял мгновенно.
«Эх, дед, – он сказал, – ну, какого же ляда
Поперся сюда ты, зачем непременно
В орешник полез? Так те, старый, и надо!»
 
 
И злость разобрала урядника люто,
Такую охоту испортил, паскуда.
Сазонов ругнулся по матушке круто,
В Ефимова плюнул и вышел оттуда.
 
 
И шел он уже, не скрываясь, открыто,
И ветки трещали под ним, словно кости.
Зверье разбегалось. Сазонов сердито
Смотрел им вослед и плевался от злости.
 

26

 
Урядник Сазонов – красавец-мужчина,
И скромен, как ангел, на службе и дома.
Не пьет и не курит во сне. «Молодчина»
Зовут его все, кто с ним близко знакомы.
 
 
Он честен, как Ленин, опрятен в одежде,
И женщинам сроду не врал, не лукавил.
У них после встречи с ним место надежде
Всегда остается. И он не оставил
 
 
Из них ни одну, ни одну не обидел,
Со всеми встречается, всеми доволен.
И в них недовольства он сроду не видел.
Дурными болезнями также не болен.
 
 
Он женщин не делит на падших и честных,
Он в женщине только лишь женщину ценит.
И много он может припомнить чудесных
Возвышенных встреч. Как, бывало, разденет
 
 
Он где-нибудь в здании аэропорта
Прекрасную, с бронзой загара на коже,
Попутчицу – женщину первого сорта,
Но ведь и Сазонов не третий сорт тоже.
 
 
А, скажем, случается выйти в облаву
И по чердакам пропылить по приказу,
А там обязательно встретишь шалаву,
По всем компонентам приятную глазу.
 
 
И тут же Сазонов – гусар благородный –
Ведет ее в хату, любезен и тонок
В своем обращении. Это природный
В нем стержень, заложенный прямо с пеленок.
 
 
В Сазонове все удивительно к месту:
И руки, и ноги, и прочие части.
И мог бы, конечно, давно он невесту
Себе подыскать, чтоб, сгорая от страсти,
 
 
Любить ее, словно Отелло Джульетту.
Но знает урядник Сазонов – не время.
Пока пожирает преступность планету,
Садится в другое седло он, и в стремя
 
 
Другое сапог свой начищенный ставит.
В нем стержень такой, что бандитам обидно.
Когда положенье в районе исправит
С преступностью он, вот тогда будет видно.
 

27

 
Урядник Сазонов нарвался однажды
На банду налетчиков-рецидивистов.
Они на стоянке такси честных граждан
Шмонали, а с ними попутно таксистов.
 
 
Их было двенадцать, затянутых в кожу,
С кастетами все поголовно, с ножами.
А главный «Макаровым» тыкал всем в рожу,
И граждане деньги сдавали им сами.
 
 
Урядник как крикнет: «Да как вам не стыдно!
Вы, видимо, совесть совсем позабыли!
По вашим откормленным рожам не видно,
Чтоб плавили сталь вы и уголь рубили.
 
 
Сейчас же верните все, что отобрали,
Свои извинения все принесите
(За это ли наши отцы воевали?),
И если простит вас народ, уходите».
 
 
Налетчики в первый момент растерялись,
Но все же убрали ножи и кастеты.
Собрались в кружок, малость посовещались
И отдали деньги, а детям – конфеты.
 
 
Урядник Сазонов, довольный поступком
Своим и налетчиков, шел улыбаясь,
И думал, как в мире сегодняшнем хрупком
Хорошее слово весомо. Вдаваясь
 
 
В детали прошедшего, он не заметил,
Как ночь опустилась, звездами играя,
Как тихо за ним все налетчики эти
Идут, постепенно его окружая.
 
 
Урядник Сазонов не ведал тревоги.
Он верил в людей и в гармонию мира,
И шел потихоньку себе по дороге,
По Библии не сотворяя кумира.
 
 
И тут в переулке, где было безлюдно,
Где ночью совсем фонари не горели,
Налетчики подлые хором паскудно
С боков на Сазонова все налетели.
 
 
Достали обратно ножи и кастеты.
Сазонов вскипел: «Ну, держитесь, зараза!»
И не посмотрев, что прилично одеты,
Их всех положил с переломами таза.
 

28

 
Урядник Сазонов не любит новаций
По принципиальным вопросам морали.
И как-то в четверг он решил искупаться.
Чудесные летом погоды стояли.
 
 
Он вышел на пляж и разделся до плавок
И десять минут полежал, загорая,
А не потому, что боялся пиявок.
Он даже в болото ходил, презирая
 
 
Опасность такую. И нынче на пляже
Испытывал он первозданную радость,
Хотя понимал, что не может быть гаже
Животной, чем эта противная гадость.
 
 
Поднялся Сазонов и прыгнул прекрасно
В волну набегавшую, и окунулся,
И волосы вымочил, фыркнул ужасно,
И тут же на берег песчаный вернулся.
 
 
И тут он увидел такое, что с ходу
Его передернуло и омрачило:
На пляже, где столько лежало народу,
Где плюнуть-то, можно сказать, негде было,
 
 
Где все на виду друг у друга, как братья,
Стояла свободно, ничуть не смущаясь,
Красивая женщина, только без платья,
А также без лифчика и, улыбаясь,
 
 
Глядела Сазонову в черные глазья.
А он, цепенея, мурашкой пробитый,
Сказал: «До какого ж дошел безобразья
Век нынешний!» И отвернулся сердитый.
 
 
Пропало его настроенье и краски.
Погоды уже не казались всецело
Чудесными. Не было в климате ласки,
И как-то противно в желудке болело.
 
 
Гнал мысли Сазонов – привиделось просто, –
Пытался себя убедить он в обратном.
И долго лежал и считал пять раз до ста,
На каждую сотню кладя аккуратно
 
 
По камню. И счет исчерпав до предела,
Он вновь посмотрел и вздохнул безысходно:
Все так же без лифчика баба глядела
В него. И Сазонов ушел благородно.
 

29

 
Урядник Сазонов едва по дороге
Тащился к вдали проступавшему лесу,
Цепляясь за камни, как плот за пороги
На быстрой реке. И казались по весу
 
 
Ему сапоги, как чугунные гири.
Давно он забыл, что такое смеяться.
Он понял одно – счастья нет в этом мире,
И думал о том, как до леса добраться.
 
 
Но не за грибами собрался Сазонов,
Не пение птиц его в лес поманило.
Он шел обезвреживать группу шпионов,
Которых примерно четырнадцать было.
 
 
Случилось все утром в одиннадцать двадцать.
Ему позвонили, подняли с постели,
В погоню велели тотчас собираться,
Добавив: «Товарищ Сазонов, Вы ели?»
 
 
«Да где же я ел? – отозвался Сазонов, –
Ни крошки во рту, брюхо сводит до дрожи».
Ответили: «Жаль. Но поимка шпионов
Гораздо важней, поедите попозже».
 
 
И вот он идет, спотыкаясь, по следу.
Одиннадцать двадцать – начало отсчета.
А время-то, время подходит к обеду.
Так где же взять силы? Какая работа
 
 
Тут может быть сделана? Два с половиной
Часа без еды в бесконечной погоне.
Сазонов, испачканный серою глиной
От частых падений, споткнулся на склоне
 
 
Большого холма, застонал, но поднялся,
Приблизился к лесу, добрел до избушки.
И хрипло отрезал, чтоб каждый сдавался,
Кто там нарушает границу. Из пушки
 
 
Своей безотказной дал выстрел по крыше
И рявкнул: «Нас много, как львы, мы деремся».
Шпионы струхнули и крикнули: «Тише!
Не надо, начальник, стрелять, мы сдаемся!»
 
 
И выбросив кольты, теряя сознанья,
Один за одним они стали сдаваться.
Урядник писал протокол задержанья,
И время поставил – тринадцать пятнадцать.
 

30

 
Урядник Сазонов замерз невозможно,
Четыре часа простояв за бутылкой,
И, сидя в тепле, отходил осторожно,
Довольный и баней самой, и парилкой.
 
 
Полезную вещь совмещая с приятной,
Давно уже он собирался помыться.
Настоечкой хвойной, как лес, ароматной
Урядник Сазонов любил окатиться.
 
 
И вот, наконец, он добрался до бани.
В предбаннике сбросил шинель и фуражку,
Стянул галифе и присел на диване,
Достал «Филипп Моррис» и сделал затяжку.
 
 
Ему разрешали курить против правил,
Поскольку боялись и знали на деле.
А он снял носки и на стул их поставил,
А стул отодвинул. Носки загремели,
 
 
Попадали вниз, и один раскололся.
Сазонов собрал со слезами осколки,
Подумав: «Зачем я так долго боролся
За лучшую долю? Э-эх, палки-елки».
 
 
А после пошел за блаженством в парилку
И там уж размяк, разомлел, согреваясь.
А очень приятная мысль про бутылку
Свербила в мозгу, средь извилин катаясь.
 
 
Намылился он, поражая микроба.
Тут банщик к нему подошел ненароком,
Уряднику был он обязан до гроба
Когда-то давно не полученным сроком,
 
 
И тихо спросил: «Не хотите ль развлечься?
Вас знают и ждут. Вам, надеюсь, понятно?
Я б Вас проводил в кабинет, где разлечься
Могли б Вы. Притом, совершенно бесплатно».
 
 
Сазонов сперва возгорелся и, было,
Чуть-чуть не сказал, как душа его рада.
Но вспомнил носок, погрустнел и за мыло
Вновь взялся и твердо ответил: «Не надо!»
 
 
Он лег и зажмурился. Очень приятно
Лежать в теплоте, отмокая от грязи.
И было до боли ему непонятно,
Чем нравиться могут случайные связи?
 

31

 
Урядник Сазонов шел берегом моря,
Вдыхая полезные запахи йода.
И мыслилось горько, что друг его, Боря,
Конечно, не прав, и такого урода,
 
 
Как он, не встречалось Сазонову сроду.
Он молча ракушки пинал сапогами,
Глядел на морскую соленую воду
И думал, что быть им с Борисом врагами.
 
 
Пока эти горькие мысли терзали
Сазоновский разум у берега моря,
А волны спокойно подошвы лизали
Его сапогов, знать не знавшие горя,
 
 
Надвинулись сумерки, и в лунном свете
Увидел урядник Сазонов, как сразу
Из моря на берег почти на две трети
Залез водолаз. Он бегом к водолазу.
 
 
А тот достает заграничные мины
И берег минирует наш среди ночи,
Чтоб утром российские наши мужчины
Взорвались, а женщины плакали б очень.
 
 
Сазонов к лазутчику резко подкрался
И крикнул: «Сдавайся, собака, на месте!»
Но враг был хитер, даже не растерялся,
И крикнул в ответ: «А не много ли чести?»
 
 
И с левой попробовал выбить два зуба
Сазонову. «Не на того напоролся, –
С улыбкой ответил урядник и грубо
Ударил в скафандр, и тот раскололся. –
 
 
Знай наших, подлюга. Давай быстро явки,
Пароли и связи, и мин расстановку».
И тут же Сазонов сорвал с него плавки,
Чтоб не убежал, хоть и сам стометровку
 
 
За девять и девять бежал на районе.
Но, зная врага, просто подстраховался.
А в принципе мало, кто мог с ним в погоне
Сравниться, плюс он очень здорово дрался.
 
 
А как была администрация рада
В отделе, куда доставляют шпионов:
«Товарищ, Вас ждет, безусловно, награда!
Фамилия Ваша?» – «Урядник Сазонов».
 

32

 
Урядник Сазонов на сельхозработы
Начальством отправлен был по разнарядке.
Он ватник взял свой, старый плащ, полуботы
И прибыл к автобусу в полном порядке.
 
 
Он сразу отметил, что женщин немного
И что выбирать можно будет от силы
Из трех-четырех. «Все покажет дорога.
Кто смел, тот и съел. Ни к чему крокодилы
 
 
Нам в деле таком», – рассуждал на посадке
Урядник Сазонов и, сделав заметку,
Он быстрым движением из-под подкладки
Достал чуть побитую пылью конфетку.
 
 
Когда-то давно она там завалилась,
Мочил ее пот и дожди, и химчистка.
И вот наконец-то теперь пригодилась,
Чтоб съела ее секретарь-машинистка
 
 
Светлана, которую выбрал Сазонов,
И тут же в автобусе сел с нею рядом.
Там, было, возник инженер Либерзонов,
Но серия быстрых ударов, как градом,
 
 
Отбросила прочь инженера к капоту
Автобуса. Он зарыдал, как теленок.
Светлану ему было тоже охота,
Но кишкой он против Сазонова тонок.
 
 
Весь хмурый сентябрь урядник и Света
Пололи соседние грядки салата.
Вздыхали ночами: как жаль, что не лето,
Что ватник не скинешь, и даже халата
 
 
Не снять, не прижаться к любимому телу.
И чувства их, сбитые прямо на взлете
(Потехе-то час, ну а время-то делу),
Реализовались в ударной работе.
 
 
Сто двадцать процентов они выдавали,
Бок о бок шли, преуспевая в прополке.
Глядели друг другу в глаза и молчали,
Ничуть не боясь возбудить кривотолки.
 
 
Но кончился месяц сентябрь в субботу,
И хоть кровоточила свежая рана,
Осмыслил Сазонов: «Пора на работу
Свою основную. Прощайте, Светлана».
 

33

 
Урядник Сазонов известностью стал
В среде контрразведчиков мира. И сразу
Интеллинджес Сервис агента прислал,
Чтоб тот ликвидировал эту заразу,
 
 
Поскольку урядник мешал им плести
Коварные замыслы против Державы.
Они до конца не могли довести
(Чтоб дружно вкусить от плодов своих славы)
 
 
Ни плана, ведущего к взрыву в порту,
И ни провокации с нашим доцентом.
Сазонов их распознавал за версту,
По праву бахвалясь высоким процентом
 
 
Раскрытых и предотвращенных на ноль
Гнуснейших попыток и акций враждебных.
И все говорили: «Сазонов король!»
И много еще выражений хвалебных.
 
 
И вот как-то вечером в восемь часов
К Сазонову в дверь позвонили. Урядник
В глазок поглядел, отодвинул засов:
«Войдите», – сказал. Запыленный, как всадник,
 
 
Мужчина довольно широкий в плечах
Возник перед ним, улыбаясь широко.
Сазонов с пронзительной искрой в очах
Скептически встал к нему с правого бока
 
 
И пристально так оглядел чужака.
А тот ему: «Как, мол, работают трубы?
А в дождь не течет ли вода с потолка?» –
И скалит прекрасные белые зубы.
 
 
Сазонов свой аналитический мозг
Напряг, и упали все тайные шторы:
На зубы не мог навести такой лоск
Сантехник из нашей жилищной конторы.
 
 
Сазонову стало все ясно. Он глаз
Прищурил по-ленински и притворился:
«Да вот, барахлит у меня унитаз.
Взгляните», – и чуточку посторонился.
 
 
Секретный агент заперся в туалет
И начал в бачок устанавливать мину.
Сазонов лишь хмыкнул, достал пистолет,
Снял трубку и вызвал с конвоем машину.
 

34

 
Урядник Сазонов животных любил,
В дому его лаяло, блеяло, пело,
Летало и ползало. Он их не бил
И не истязал. И они к нему смело
 
 
Всегда приближались и ели из рук,
И птицы клевали с ладоней конфеты.
Жил в книжном шкафу его милый паук
И плел паутину на томике Фета.
 
 
И даже клопов, от которых беда,
Которые наши враги изначально,
Сазонов не трогал, и каждый всегда
Мог в том убедиться, зайдя к нему в спальню.
 
 
И как-то урядник Сазонов гулял
По лесотехнической зоне привычно,
Кормил муравьев, иван-чай собирал
И был к бытию расположен отлично.
 
 
Совсем он уж было собрался домой,
Как вдруг заприметил двоих пионеров,
И тут же раздался пронзительный вой
Собаки из славной породы терьеров.
 
 
Сазонов напрягся, почти не дыша,
И бросился к ним напрямик по газонам.
Схватил их за галстук: «Вы что, кореша,
Затеяли тут?» «Да, товарищ Сазонов,
 
 
Хотим вот повесить щенка на суку», –
Ответили честно и по-пионерски
Ребята. Понятно тут и дураку,
Урядник Сазонов взглянул на них зверски
 
 
И вырвал веревку, а с ней и щенка,
И стал рассуждать, что же сделать покруче,
Чтоб сволочи до гробового звонка
Запомнили этот торжественный случай.
 
 
Вначале, чтоб выпустить пар, он набил
Им морды своим кулаком волосатым,
Потом в муравейник двоих посадил,
Сказав: «Ничего, отдохните, ребята».
 
 
А после хотел было вынуть наган,
Но тут же подумал: «Куда девать туши?»
Он плюнул тогда, сунул руку в карман,
Достал острый нож и отрезал им уши.
 

35

 
Урядник Сазонов был послан в засаду
На очень опасного рецидивиста.
В скверу у сберкассы он семь часов кряду
Один просидел. Вот уже серебристо
 
 
Луна закачалась над городом сонным,
Продажные женщины вышли на дело,
Пытаясь мужчинам, за день утомленным,
За деньги продать свое женское тело.
 
 
Начальство Сазонова такт проявило –
Сержанта Петрову в поддержку прислало.
И вовремя, надо сказать, так как было
Прохладно. Да попросту холодно стало.
 
 
Урядник Сазонов в улыбке расплылся,
Затекшие члены массажем расправил,
Слегка пожалел, что вчера не помылся,
Ремень расстегнул и Петрову заставил
 
 
Снять форменный френч, сапоги и пилотку.
Обнял ее нежно у талии где-то.
Из сумки достал припасенную водку
И, выдохнув, выпил. Нашлась и конфета
 
 
На закусь Сазонову. Стало так мило,
Так просто до слез, хорошо и душевно.
«Чего ж ты, Мария, все не приходила?
Я семь часов ждал тебя», – вымолвил гневно
 
 
Сазонов и бросил свой взгляд на сберкассу.
«Меня не пускало начальство, – сказала
Петрова, – держало до позднего часу
В архиве». И в этот же миг замолчала,
 
 
Поскольку у кассы какой-то мужчина –
Небритый и грязный, с блуждающим взглядом –
Топтался. Какая такая причина
Его привела сюда, что ему надо?
 
 
Урядник Сазонов все понял мгновенно,
И тут же, Петровой прикрывшись, он быстро
Оружием табельным точно с колена
Отрывисто выстрелил в рецидивиста.
 
 
Преступник с насквозь продырявленным телом
Без звука упал на асфальт тротуара.
Так гордый Сазонов не словом, а делом
Преступному темному миру дал жара.
 

36

 
Урядник Сазонов собрания чтил
И слушал внимательно все выступленья.
Случалось, и сам иногда говорил,
Внося по ведению рацпредложенья.
 
 
За это его уважали до слез,
Без очереди пропуская в буфете.
Старались прислушаться, если всерьез
Делился он мыслями; или, как дети,
 
 
Смеялись, когда вдруг Сазонов шутил.
А он это делал, когда не мешали.
«Сазонов, ты в Англии, часом, не жил,
Что шутишь так тонко?» – его вопрошали.
 
 
А он улыбался без понта в ответ,
Качал головой, разминал сигарету
И молвил спокойно: «В Британии? Нет.
Такой у меня даже визы-то нету».
 
 
И тихо закуривал «Космос» в затяг,
И сплевывал в урну, стоящую близко.
«Врагу не сдается наш гордый „Варяг“», –
Тихонечко пел глуховато и низко.
 
 
И все постепенно за ним подпевать
Тянулись. И вот уже хор завывает
Про то, как никто не хотел умирать,
Но все же пощады никто не желает.
 
 
Умел он сплотить коллектив, повести
Его куда надо, увлечь перспективой:
И группу здоровья, и стадо пасти
Сазонов способен был. Речью красивой
 
 
Владел в совершенстве он: мог убедить
Любого в своей правоте в лучшем виде.
И смог бы, наверное, в Англии жить,
Но не было визы, подписанной в МИДе.
 
 
Но не было также и зависти злой,
Когда на собраниях про заграницу
Ораторы живописали порой.
Сазонов изящным движеньем синицу
 
 
В руке своей крепкой держал как умел
И был до предела доволен собою.
Все видели, что он начитан и смел,
И вовсе не предрасположен к запою.
 

37

 
Урядник Сазонов сломал себе руку,
Когда наркомана ловил на парадной.
За ним побежал он, но подлую штуку
Одна проститутка с фигурою ладной
 
 
Ему сотворила – подставила ножку.
Урядник с пролета слетел на площадку,
Ему не хватило до цели немножко,
Двух-трех сантиметров, и он эту схватку,
 
 
Конечно, бы выиграл, нету сомнений,
Но подлая выходка женщины падшей,
Увы, привела, не считая коленей
Ободранных, к слому предплечья. Увядший
 
 
От горя, досады и боли Сазонов
Стонал и плевался губою разбитой,
Здоровой рукой отряхая с погона
Собачье дерьмо, и ругал паразита,
 
 
Который позволил поганой собаке
На лестничной клетке наваливать кучу.
Он молча достал карандаш и во мраке
В подробностях внес в свой блокнот этот случай.
 
 
«Потом разберусь, накажу негодяя», –
Подумал он мрачно, помалу бледнея.
И сел в мотоцикл, к рулю припадая,
И тихо поехал, покрышки жалея.
 
 
В санчасти Сазонову гипс наложили,
Главврач поликлиники сделал примочку.
Но сесть на больничный не уговорили.
Урядник был тверд: на работу – и точка!
 
 
И вышел, хотя беспокоила рана,
Из клиники, можно сказать, из постели.
И снова увидел того наркомана.
Тот с той проституткой гулял по панели.
 
 
Сазонов подумал: «Не взять их руками.
Но можно ли дать им уйти? Невозможно».
И прячась в тени, он большими шагами
Неслышно приблизился к ним осторожно.
 
 
И тут он достал свой наган из-под мышки,
И весь барабан, не жалея патронов,
В них выпустил, вывернув выстрелом кишки,
Чем снизил преступность двух смежных районов.
 

38

 
Урядник Сазонов стихи и поэмы
Безумно любил – от Гомера до Блока,
И мог обсуждать стихотворные темы
Всегда. Но никто не посмел бы упрека
 
 
Ему предъявить за подобную слабость.
Куда там, начальство его поощряло
И видело в лике Сазонова радость
От чтения взятого оригинала
 
 
Из библиотеки. А там уже знали
Урядника (вовремя сданные книги
Служили гарантией) и выдавали
Ему раритеты. Не плел он интриги,
 
 
Томов не терял, не присваивал гнусно.
Страницы не мял, не слюнявил перстами.
Напротив, подклеивал очень искусно
Обложки, которые рвались местами.
 
 
Стремился он всех приобщить и заставить
Читать Баратынского вместо Стругацких,
Шекспира в среде наркоманов прославить
Хотел он всегда. Уберег от дурацких
 
 
Влияний Распутина массы народа.
Внушал, что Майков лучше, чем Ю. Семенов.
Частенько, когда за окном непогода
Ярилась, когда на поимку шпионов
 
 
Не нужно спешить было, пледом копыта
Укутав, сидел он на низком диване
С сержантом Петровой. Петрова завита
И при маникюре и, бывшая в бане
 
 
Не менее чем за неделю до встречи,
Глубоко сопереживала поэтам,
Которых Сазонов, обнявши за плечи
Петрову, читал ей куплет за куплетом.
 
 
Заботы сникали. Доклад прокурору
Уже не казался Сазонову пыткой.
«Гляжу, поднимается медленно в гору», –
Журчал его голос. Связующей ниткой
 
 
Меж ним и сержантом стихи пролегали,
Сплетались мечты их и думы, и руки,
И ноги. И сами собою спадали
Рубашки и юбки, и блузки, и брюки.
 

39

 
Урядник Сазонов в отряд космонавтов
Зачислен был и приступил к подготовке.
Оторван он стал от прекрасных ландшафтов,
От книг, домино, дискотек. На Петровке
 
 
Ему аттестацию дали что надо.
Комиссии медиков мяли печенку,
Пощупали спереди, сбоку и сзада,
И сердца биение сняли на пленку.
 
 
И дали оценку – к полетам годится
Сверхдальним. Здоровье недюжинной силы.
Прошел барокамеру, планер, как птицу,
Водить научился, и крымские виллы
 
 
К услугам его распахнули ворота,
И лучший научно-технический гений
В лице профессуры в преддверье полета
Вбивал ему знания всех поколений.
 
 
Науки Сазонову просто давались,
Он схватывал суть с полуслова мгновенно,
А сроки полета меж тем приближались –
Ни быстро, ни медленно, а постепенно.
 
 
Сазонов прервал с внешним миром сношенья,
От женщин знакомых отрекся с повинной.
Себе мог позволить он лишь в воскресенья
Короткие встречи с буфетчицей Ниной.
 
 
И ей отказать он не мог, как хотите,
Поскольку давала она кроме ласки
Сазонову, всем говоря: «Отойдите!»,
Добавку – полпорции щей – без подсказки.
 
 
Во всем остальном был Сазонов аскетом,
И курс подготовки осваивал в радость.
По графику зная, что близится где-то
Его звездный час и беспечная старость.
 
 
И час этот грянул, пришел, накатился.
И завтрак двойной дали, и подарили
Цветы, и Сазонов в ответ прослезился,
Поблагодарил всех, что ласковы были.
 
 
И тут же в буфетную бросился резко,
Где был уже ранний картофель поджарен.
И Нина сказала Сазонову веско:
«Был лучше тебя только Юрий Гагарин».
 

40

 
Урядник Сазонов на базе оптовой
Весь день проторчал, получая по списку
Чернила, комплекты бумаги почтовой
И прочую дрянь. Он оставил расписку
 
 
И, все погрузив, собирался прощаться
Со славной такой кладовщицей Тамарой.
Сазонов ее научил целоваться
Всего час назад среди штабеля с тарой.
 
 
Теперь он хотел ей назначить свиданку,
Чтоб с нею на днях пообедать в столовой,
Поскольку почувствовал в Томе отдачу,
Которой не видел в сержанте Петровой.
 
 
И только хотел он, обняв ее нежно,
Все это сказать, появился завсклада –
Мужчина на Тому взглянувший небрежно
И тихо Сазонову молвивший: «Надо
 
 
Мне с Вами, товарищ Сазонов, два слова
По важному делу сказать по секрету».
Похож он был на живописца Брюллова,
Сжимавшего в сочных губах сигарету.
 
 
Сазонов повел в его сторону взглядом,
И нехотя с Томы убрал свою руку:
«Товарищ завсклада, а надо ли?» «Надо!»
Урядник лицом своим выразил муку,
 
 
Но все же пошел за завсклада в подсобку.
Тот дверь затворил и поставил стаканы,
Бутылку достал, выбил с легкостью пробку,
Налил, а на закусь представил бананы:
 
 
«Товарищ Сазонов, в подарок хочу я
Вам валенки дать». «Вот спасибо, дружище».
«Они не простые, да-да, не шучу я.
Взгляните, двойные у них голенища».
 
 
И выставил валенки ловким движеньем.
Сазонов аж ахнул: «Ну ловкий пройдоха».
Завсклада взглянул на него с уваженьем
И скромно промолвил: «Ведь, правда, неплохо?»
 
 
Сазонов его подивился таланту:
«Ну, я не встречал Вам подобного гада.
А ну давай валенки по прейскуранту!
Как гражданам всем!» И ударил завсклада.
 

41

 
Урядник Сазонов до мозга костей
Был гостеприимен, любезен и смачен.
Всегда в его доме десятки гостей
Водились, и не был никто не охвачен,
 
 
Поскольку Сазонов их всех заражал
Своим обаянием личным и шуткой.
И каждый при входе урядника ржал,
Как зебра, и крякал разбуженной уткой.
 
 
А он их похлопывал всех по спине,
Мужчин то есть. Женщин же несколько ниже.
Но, честно сказать, только наедине,
Стараясь к ним встать по возможности ближе.
 
 
И, кстати, никто на него не шумел,
Хоть с губ его не исчезала помада.
Все знали, что если бы он захотел,
То мог бы и силою взять кого надо,
 
 
Мог ночью прийти и арест наложить,
И штрафами замордовать, делать неча,
Поэтому предпочитали все жить
С Сазоновым дружно, ему не переча.
 
 
А он уж ценил этот добрый подход,
И жен своих лучших друзей к себе в гости
Не звал просто так, только на Новый год.
И жены не лучших друзей его в злости
 
 
Ругали мужей своих, что не смогли
С урядником те скорешиться поближе.
Тогда бы они в Новый год подожгли
Бенгальский огонь, и их жен бы пониже,
 
 
Чем всех мужиков, приглашенных к столу,
Похлопал урядник Сазонов руками.
Мужья же ни к городу и ни к селу
На них надувались и, молча, пинками
 
 
Их гнали в постель. А Сазонов гулял,
Шампанским поил и кормил шоколадом
Гостей многочисленных. Ловко стрелял
Из «тулки» своей и приемы прикладом
 
 
Показывал. Дамы визжали взахлеб,
И все за Сазоновым шли безоглядно.
А он добродушно им: «Мать вашу чтоб,
Да вижу, что люб я вам, ладно уж, ладно».
 

42

 
Урядник Сазонов учил молодежь
По совести жить, не кривляясь душою,
Без сдельщины с принципом, вычеркнув ложь,
И верить во что-нибудь очень большое.
 
 
К примеру, в любимую Родину-мать,
В Верховный Совет или в интердвиженье
С тем чтобы, когда подойдет умирать
Намеченный срок, не познать униженья
 
 
За годы бесцельные, шедшие зря,
За несовершенность открытий в науке,
За непокоренные горы, моря,
За где-то кому-то не сшитые брюки.
 
 
Все это Сазонов старался внушать
Как мог молодым, не имеющим стажа.
Уряднику было чего передать
Из собственной жизни. Но ажиотажа
 
 
При этом терпеть он не мог никогда,
Он правильным видел свое поведенье
И, передавая свой опыт, всегда
Испытывал остро удовлетворенье.
 
 
«Сынки, – говорил он ребятам подчас, –
Заветам отцов оставайтесь до гроба
Верны. Не спускайте с врагов наших глаз,
Ну, то есть, глядите, пожалуйста, в оба».
 
 
Урядник Сазонов любил молодежь,
Особенно девушек в пору расцвета,
Считая, что только один раз живешь,
И было святым объяснение это.
 
 
Сазонов на девушек нежно смотрел,
Учил танцевать и играл с ними в жмурки,
Кроил распашонки, тихонечко пел,
А по вечерам выходил на прогулки.
 
 
Урядник Сазонов был молод душой,
Поэтому знал молодежные темы.
Ну и педагог, безусловно, большой
Он был и всегда находил из проблемы
 
 
Приемлемый выход. Всегда на аборт
Отстегивал щедрой рукой из кармана.
Внушал молодежи, что жизнь – не курорт,
И, стало быть, жить надо в ней без обмана.
 

43

 
Урядник Сазонов молочный завод
Курировал беспрецедентно и четко,
И как-то однажды скрутило живот
Ему. Он подумал, что это селедка
 
 
Дала себя знать. На приеме вчера
В посольстве Вьетнама он съел полтарелки.
Что только не делали с ним доктора,
Но не помогали клистиры и грелки.
 
 
Промучившись целую ночь напролет,
Урядник Сазонов, безбожно зевая,
Поплелся с утра на молочный завод,
Вьетнамскую кухню в сердцах проклиная.
 
 
Директор сказал ему: «Выпей кефир,
Поешь творожку, поезжай на декаду
В совхоз наш». Сазонов почистил мундир
И, точно, поехал. К совхозному саду
 
 
Он вышел пешком, с электрички сойдя,
Увидел цветущие сливы и груши,
На солнце блестевшие после дождя.
Живот не болел, беспокоили уши.
 
 
Он их в электричке слегка простудил
Лихим сквозняком, продувавшим вагоны,
Когда в грязный тамбур курить выходил,
А мимо стремглав проносились перроны.
 
 
Урядник прошел по совхозным полям,
Мрачнея при виде ржавеющей «Нивы»,
Дал грязь бездорожья своим прохорям
Сполна ощутить. Никакой перспективы
 
 
Не видя в создании жизненных благ
И увеличении сельхозпродуктов,
Пошел он туда, где большой красный флаг
Над крышею вился сквозь заросли фруктов.
 
 
Вошел он в правление, трах кулаком
По красной скатерке: «Вредители! Суки! –
Вскричал. – Созывайте сейчас же партком!
Жаль, что не дошли у меня до вас руки.
 
 
Где ваш председатель?» – он гневно спросил.
Того привели, он не сразу врубился.
Сазонов тогда ему все объяснил,
Наган протянул свой, и тот застрелился.
 

44

 
В минуту страсти роковой
Сазонов, выпив политуру,
Воскликнул громко сам не свой:
«О Боги, как же я ментуру
 
 
Глубокой ненавистью жгу,
Как я, козлов их, ненавижу!».
Валерыч вымолвил: «Угу», –
И вновь упал в салата жижу.
 
 
Сазонов друга перенес
И уложил у туалета:
«Поспи, Валерыч, верный пес,
Ты не продашь, я знаю это».
 
 
Налил себе еще стопарь –
Не ради зла, не ради пьянства.
Тошнило от ментовских харь,
От их тупого постоянства.
 
 
В душе переживая крах,
Сазонов подошел к окошку,
А там гаишник при деньгах
Свистел и бил дубинкой кошку,
 
 
Что перешла на красный свет
Второстепенную дорогу.
«Эх-ма, семь бед – один ответ», –
Сказал урядник, понемногу
 
 
Освобождаясь от тоски,
Открыл в окне без скрипа раму,
Нагнувшись, подтянул носки
И натянул на лоб панаму,
 
 
Чтоб не слепило солнце глаз.
По сторонам взглянул – все чисто.
Подумал: «Стало быть, сейчас», –
И улыбнулся в мир лучисто.
 
 
Свой револьвер, любя, достал
И взвел курок на три-четыре,
Раздвинул ноги, в стойку встал,
Точь-в-точь как их учили в тире.
 
 
Вот он загривок мусорской,
И выше – стриженый затылок.
«Эй, мент! А ну-ка, смирно стой!» –
Раздался глас из-за бутылок
 
 
На подоконнике. И враз
Гаишник резко обернулся.
Сазонов целил точно в глаз,
И, как всегда, не промахнулся.
 
 
Не мог стрелять он со спины,
С такой раздачи чести мало.
И хоть он шел тропой войны,
Но благородство побеждало.
 
 
«Ну, ща наедут мусора.
Подъем, Валерыч. Дураками
Не будем. Сваливать пора,
Уходим быстро чердаками».
 

45

 
Урядник Сазонов ценил красоту,
В музеи ходил и на встречи к артистам.
Ловил спекулянтов и ту сволоту,
Что наши шедевры сдает интуристам.
 
 
Он сам иногда, натянув паричок,
Наклеив усы и очки от «Феррари»
Надев, легкой поступью шел на толчок,
А то ошивался в каком-нибудь баре.
 
 
Владея немецким, как будто родным,
Вводил он фарцу в заблуждение сразу,
Пуская тончайшими струйками дым,
Вальяжно сидел, предаваясь экстазу
 
 
Стриптиза ли ярого, пения ли,
В соломинку бренди, скворча, попивая.
Ему предлагали Куинджи, Дали,
На что он сквозь зубы цедил: «Покупаю».
 
 
И явочный адрес давал продавцу.
Тот радостно ржал, предвкушая наживу.
Сазонов гуманно давал подлецу
Последнюю ночь поразвлечься красиво,
 
 
А утром на явке в назначенный час
Уже спекулянта встречала засада,
Он брался с поличным. Сазонов меж глаз
Ребром своей крепкой ладони бил гада.
 
 
Изъятие производилось картин
И прочей нечестно нажитой валюты.
Все громко смеялись. Бежал в магазин
Ефрейтор Скворцов, а потом у Анюты –
 
 
Буфетчицы из луна-парка «Каприз» –
Успешную акцию все отмечали,
Какао горячее с тортом «Сюрприз»
Вкушали и «Браво, урядник!» кричали.
 
 
Сазонов меж тем, отлепляя усы,
Снимая парик, улыбался устало,
Смотрел на свои золотые часы,
Шел в спальню и тихо снимал одеяло.
 
 
Все всё понимали и шли по домам,
Желая Сазонову вместе с Анютой
Прекрасную ночь разделить пополам.
И он оставался. Ведь надо ж кому-то.
 

46

 
Урядник Сазонов в провал временной
Попал, непрестанно крестясь двоеручно.
В тот вечер он шел после службы домой,
И было ему до обидного скучно.
 
 
С презрением он на растяжки взирал,
Плевал на афишные тумбы с рекламой,
Портрет Моисеева Бори содрал
И зло помочился на Диму Билана.
 
 
Так шел он, пока на пути роковом
Распахнутый люк не раскрыл на мгновенье
Утробу свою, и урядник шаром
Свалился туда, потеряв управленье.
………………………………………
 
 
Очнулся Сазонов от вони и пыли
На поле, где шла настоящая сеча.
Направо, как понял он, русские были,
Налево – татары, и думать тут неча.
 
 
Поблизости конь одинокий влачился,
И тут же валялись мечи и доспехи.
Сазонов, не мешкая, в них облачился
И в бой поскакал не за ради потехи.
 
 
Пехота за ним поднялась, встрепенувшись,
И цепью пошла, ощетинившись сталью.
И князю Великому кто-то, нагнувшись,
Шепнул: «Этот воин спешит за медалью».
 
 
Сазонов меж тем, без ущерба для тела,
Рубил неприятеля, полный серьезу,
Брал пленных, сдавал в контрразведку для дела,
А сам пробивался все ближе к обозу.
 
 
Татары, не ждавшие эдакой прыти,
Бежали от страха до Тынды и дале.
Лишь сотник, который купался в корыте,
Остался, за что и отбросил сандали.
 
 
Сазонов же отдал команду горнистам
Трубить о победе и бить в барабаны.
И всем подоспевшим на шум особистам
Раздал безвозмездно халву и бананы.
 
 
Монгольские тюрьмы открыл и сидельцам
Дал волю, которой давно уж не ждали.
Раздал балалайки законным владельцам,
Которые злые татары украли.
 
 
Тут Князь подоспел, и Княгиня, и дочки,
Которые были союзны бровями,
Червлены устами, а с ними три бочки
Отменного хереса. Был соболями
 
 
Урядник украшен. Нашиты погоны,
И новый мундир получил он в обнову.
Князь младшую дочь предложил ему в жены,
Но вовремя вспомнил Сазонов Петрову
 
 
И очень тактично ушел от ответа:
Пошел раздавать беднякам подаянья.
Но младшей княжной, честь которой задета
Была, оглушен был и пал без сознанья.
……………………………………………
 
 
Очнулся Сазонов со свойственной прытью
И сразу увидел врачей медсанбата.
Поднялся – как раз он успел к чаепитью, –
Проверил карманы: на месте ль зарплата?
 
 
Все в целости. Утро едва начиналось,
По ящику шел репортаж из Анголы.
И только в виски неотступно стучала
Упрямая мысль – но ведь были ж монголы.
 

47

 
Урядник Сазонов был зло опозорен
Однажды в три четверти первого ночи.
Он шел через парк, в целом жизнью доволен,
В подпитии легком по городу Сочи.
 
 
Он там отдыхал по путевке собеса
В крутом санатории в номере двойке,
К лечению не проявлял интереса
Глобального, больше склоняясь к попойке
 
 
И женщинам интеллигентного круга,
Вином расслабляясь и в карты играя.
И рад был, когда на коленях подруга
Сидела, за шею его обнимая.
 
 
Урядник кутил, трояков не считая,
Вовсю отдыхая от шлюх и притонов,
От схваток кровавых, где очень простая
Раскладка – хватило бы только патронов.
 
 
В столовой пять раз он на дню харчевался
И, если хотел, то мог в душе помыться.
А, кроме того, в Черном море купался.
И, главное, мог совершенно не бриться.
 
 
К концу подходила вторая неделя,
Восторженность полнила сердце солдата.
Кристина, бухгалтер, его полюбила
Из города-крепости-порта Кронштадта.
 
 
И в эти три четверти первого ночи
Как раз от нее шел Сазонов, ликуя,
По парку Ривьера, по городу Сочи,
Храня на устах свежий след поцелуя.
 
 
Он пел «Бухенвальдский набат» и «Ламбаду»,
Себя проявлял в искрометной присядке.
И вдруг мужики подошли к нему сзаду
И молча приставили финку к лопатке.
 
 
«А ну, – говорят, – веселун неуемный,
Снимай галифе. И без глупостей, парень».
Сазонов вспотел и бумажник огромный
Открыл, но ребята с курортных окраин
 
 
В Сазонова плюнули, вымолвив: «Слякоть», –
И к пальме поставили в городе Сочи.
Снасильничали и оставили плакать
Горюче в три четверти первого ночи.
 

48

 
Сазонов как-то утром рано,
Когда он дрыхнул неглиже,
Вскочил от крика: «Телеграмма!»
«Да погоди, иду уже».
 
 
Ну вот, мой родственник пропащий,
По маме дядя мне родной,
Почил в деревне – ночью, спящий.
Что ж, надо ехать в выходной.
 
 
Деревня встретила радушно –
Гармошка, песни, самогон.
Размяться будет тут не скушно.
И в дом вошел под рюмок звон.
 
 
Поставил угол свой из кожи,
Поправил галстук, сделал вид,
Что безраздельно и до дрожи
Кончиной дядюшки убит.
 
 
Поминки шли своим резоном:
Кто пил, кто славил мертвеца.
Урядник произнес со стоном,
Что дядю нежно, как отца,
 
 
Любил. И улыбнулся мило.
Махнул стакан и рот утер.
По женской части было хило,
За исключеньем двух сестер.
 
 
Одна, помладше, хохотушка,
Мила и, видимо, глупа.
Другая тихо, как старушка,
Сидела, к радостям слепа.
 
 
Ни то, ни се, не скажет слова,
К таким не попадают в плен.
Хоть и не Катя Пушкарева,
Но точно не Софи Лорен.
 
 
Помладше – то была Иришка,
Вторую Машенькой рекли.
Тут наступила передышка,
И патефон приволокли.
 
 
И лишь раздались звуки в хате,
Сазонов к Ирочке подплыл,
И так с ней закружил в привате,
Что дядя веки приоткрыл.
 
 
Ну, станцевал – делов-то куча.
Ну, пообнял на виражах.
Но у Ирины зло…бучий
Жених был. И уже в сенях,
 
 
Когда Сазонова у входа
Ждал зафрахтованный мотор,
Пристал – вот вредная порода –
И зло так вымолвил в упор:
 
 
«Так поступать с людьми негоже.
Ты, мент поганый, как ты смел!
Я дам сейчас тебе по роже».
И дал бы… Только не успел.
 
 
Сазонов ждать не стал развязки.
Пока тот руку заносил,
Достал наган и для острастки
По лбу заехал что есть сил.
 
 
Соперник пал на грабли задом,
Задор и пыл сошел с лица.
Но не замечена отрядом
Была потеря молодца.
 
 
Никто конфликта не отметил,
За исключеньем петуха.
Но тот, чтобы не быть в ответе,
Ушел в курятник от греха.
 
 
Вернувшись к суетному снова,
Сазонов вел свои дела,
Когда ему сержант Петрова
Письмишко как-то принесла.
 
 
Отметив номером входящим,
Его урядник развернул
И взором, пламенем горящим,
Прочел и даже не моргнул.
 
 
О, это Маша накропала.
Не в силах более молчать
Она ему в письме сказала,
Что и должна была сказать:
 
 
«Вот и взяла я авторучку, 
Вот написала. Может, зря. 
Но нету сил тянуть тянучку 
Такую, честно говоря.
 
 
Быть может, скажете Вы: «Дура, 
И без тебя завален стол 
Делами, ждет прокуратура, 
Допросы, следствие, футбол».
 
 
Но если б Вы, урядник, знали, 
Какой могу я быть женой, 
То ни минуты б не молчали, 
А тут же бросились за мной.
 
 
Быть может, все пустое это, 
Обман неопытной души! 
И песня мною зря пропета, 
Но так хреново тут в глуши».
 
 
Сазонов не любил простоя,
С ответом медлить не желал:
«Мой ангел, я любви не стою».
Конверт заклеил и послал.
 
 
И окунулся вновь в работу:
Отчеты, справки, ордера.
Прошла неделя, и в субботу
Сказал Сазонов, что пора,
 
 
Пора сменить среду общенья,
И Машу вспомнил тот же час:
Поеду, вымолю прощенья,
Пусть Гименей помирит нас.
 
 
И вот несет его Тойота
Грунтовкой летнею в пыли.
Знакомый дом, забор, ворота,
И те же злые кобели.
 
 
А вот и Маша за вязаньем.
Взглянула, ахнула. А он –
Уж на коленях и с признаньем,
Что был не прав и что влюблен.
 
 
Меж тем оправилась Мария,
Накапав в рюмку корвалол.
И хоть бледна была, стихия
Ее оставила. На стол,
 
 
Достав, швырнула фото в рамке:
«Сазонов встань, я не одна.
Гляди, вот это муж в панамке,
И буду я ему верна».
 

49

 
Урядник Сазонов пал жертвою СПИДа,
А так было все хорошо поначалу.
Плененный красотами редкого вида
Реки, подошел он вплотную к причалу
 
 
И, вытянув шею, навис над волнами
И долго смотрел на купавшихся девок.
Играла гармонь, вилось красное знамя
На здании порта. Веселых припевок
 
 
Звучали разливы, и пиво давали
В ближайшем киоске, милиция бдела,
Поодаль на солнышке баб раздевали,
И публика с этого вида балдела.
 
 
Вот тут-то урядник Сазонов дал маху.
Забылся от пива ль, от баб ли, от смеха.
Речной пароход подошел и с размаху
Уряднику в лоб своим бортом заехал,
 
 
Поскольку тот так же висел над волнами,
Не чуя опасности, вот незадача.
Сазонов упал, заливаясь слезами,
И в «травму» снесен был. А как же иначе.
 
 
Ну, в «травме» его осмотрели, обмыли,
Заклеили пластырем, швы наложили,
Шприцы извлекли – те, которые были,
И антистолбнячный укол засадили.
 
 
Урядник смирился, раз надо, так надо.
К тому же Сазонов вконец оклемался,
Домой двинул весело. В сердце отрада
Опять расцвела, и он громко смеялся.
 
 
Меж тем он не знал, что инфекцию СПИДа
Внесли ему в «травме» в столбнячном уколе.
А СПИД – не ангина, не глист аскарида,
Не коклюш, хожденье имеющий в школе.
 
 
Узнав эту новость, Сазонов неделю
В истерике был, отходя постепенно,
И даже два раза тянулся к портфелю,
Где страшный наган свой хранил неизменно.
 
 
Но крепок Сазонов, ко всяким готовый
Невзгодам всегда был. Забыта кручина.
Он в пятницу ночью к сержанту Петровой
Пришел и провел ее всю как мужчина.
 

50

 
Урядник Сазонов стал ближе к Богам.
Они его взяли, хоть в них он не верил.
Немало росы по его сапогам
Стекло по дорогам, которые мерил
 
 
Он в жизни своей, полагаясь на долг,
На чувство ответственности и законы,
Когда шел по следу бандитов (как волк
По следу крестьян), экономя патроны.
 
 
А были и праздники, светлые дни.
Их тоже нельзя позабыть и похерить.
Больших дискотек золотые огни,
Вокзалы. И это все можно проверить.
 
 
Любовь не прошла мимо сердца его –
Мария Петрова, сержант и товарищ.
Любил он ее, не прося ничего,
Средь грохота выстрелов, в дыме пожарищ.
 
 
А сколько спасенных от взлома сберкасс
Хранят в своих сейфах нетронутых взносы.
Шпионов матерых ловил он не раз,
Уж не говоря про другие отбросы
 
 
Гниющего общества. Многое знал
Урядник Сазонов, умел и старался,
Но свечи погасли, закончился бал
В назначенный срок, и он тихо скончался.
 
 
Рыдала Мария Петрова навзрыд,
Патруль пионерский зашел к изголовью.
Сазонов, как греческий воин на щит,
На теннисный стол был положен с любовью.
 
 
Короткая речь на двенадцать минут
(Все знали, Сазонов был враг славословью).
А люди проститься идут и идут
С детьми и цветами, а также с любовью.
 
 
Поток нескончаем. В пятнадцать часов
Был доступ открыт, а сейчас уже двадцать.
Как тихо, не слышно совсем голосов,
Все молча и мужественно попрощаться
 
 
Хотят. И прощаются. Слезы текут.
Прощай, дорогой наш урядник Сазонов.
Такие в сердцах наших вечно живут,
Ты был чемпион среди всех чемпионов.
 

ЭПИЛОГ

 
Когда в мир иной отошел, отгорел
Урядник Сазонов, то вскоре узнали,
Что он на сержанте Петровой хотел
Жениться, и все ее с тем поздравляли.
 
 
А также увидели, что не терял
Урядник момента и времени тоже,
Петрова брюхатила. Значит, не врал
Сазонов, что женится. Очень похоже
 
 
Все это на правду. Был честен как Бог
Прекрасный урядник, и раз уж влюбился,
То женщину бросить бы просто не смог
С ребенком. Но умер. А так бы женился.
 
 
Однажды погода прекрасной была,
Петрова вполне подготовлена к родам.
Свезли ее в клинику, где родила
Младенца она, и он не был уродом.
 
 
По дням, по часам, по минутам растет
Внебрачный ребенок сержанта Петровой.
Родившись с зубами, он больно сосет
Ей грудь, но он очень ребенок здоровый.
 
 
И это безудержно мать веселит,
На папу похож поперек и продольно
Ее замечательный сын, когда спит.
Но ей, вместе с тем, и обидно и больно,
 
 
Что гордый урядник Сазонов – отец
Ее малыша – пал в расцвете и силе,
Хоть сына успел отковать – молодец.
Но не увидал его. Молча в могиле
 
 
Лежит и не знает, что титьку сосет
Его продолжатель геройств и свершений,
Не слышит, как мать ему песню поет
О крае суровом, где много оленей.
 
 
Младенца Петрова назвала Петром,
Фамилию дав по отцу без сомнений –
Сазонов, чтоб не оказался скотом
Он в жизни, проклятьем не стал поколений.
 
 
И Петр Сазонов достойно понес
Фамилию гордую, помня папашу.
Он, крошка, когда его мучил понос,
Из комнаты сам выносил всю парашу.
 
 
Такой вот малыш народился на свет
На радость приверженцев славного бати.
Ворам и шпионам достойный ответ,
И лицам кавказских народностей кстати.
 
 
Мария Петрова со службы ушла
И вся посвятилась уходу за сыном,
А Петр часами мог из-за стола
Не встать. Все читал, так как не был кретином.
 
 
Достаточно рано обкаканный зад
Стал сам вытирать себе Петя Сазонов.
Подумала мать: «Знать, пора в детский сад
Его отдавать», – и собрала без стонов.
 
 
И Петя однажды к семи тридцати
Был препровожден в ясли-сад номер триста.
Он цепко запомнил все, что по пути
Попалось ему, даже рожу таксиста,
 
 
Который поехал незнамо куда,
Обдав его с матерью вонью бензина.
И Петр Сазонов сказал себе: «Да,
Ни к черту мотор, износилась машина».
 
 
Исполнился к этому времени год
Ему, и его в детский сад не хотели
Принять. Говорили, что возраст не тот,
Что молод еще для детсада. Напели
 
 
Такого, что Петина бедная мать
Рыданьем зашлась, утираясь косынкой.
Сазонов обиделся и поливать
Как начал похабно, а левой ботинкой
 
 
Как врежет по ножке большого стола.
Стол рухнул, рассыпались скрепки и кнопки.
Завсада промолвила: «Ну и дела», –
И Петю хотела отшлепать по попке.
 
 
Но Петя Сазонов, хотя и малыш,
Хлобысь по рукам ей ладошкой с оттяжкой.
«Не тронь, – говорит, – ща как дам, улетишь».
И щелкнул для понту упругой подтяжкой.
 
 
Завсада струхнула: «Берем, – говорит, –
Пусть ходит ваш мальчик, ему мы все рады.
Присмотрим, одет будет вовремя, сыт,
В тепле и заботе». «Вот то-то же, гады, –
 
 
Ответил Петюня и плюнул на пол. –
Мамаша, идите и вечером ждите,
А щас я знакомиться в группу пошел.
Я Вас покидаю покуда, простите».
 
 
1994
 

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ СОВРЕМЕННИКОВ

***

 
– Максим Максимыч, дорогой,
Мы журналисты из газеты.
Хотим историей одной
Разжиться. Было это летом,
 
 
А, может, и весна цвела
Сирени тучей оголтелой.
Что там за дамские дела
Произошли с какой-то Бэлой?
 
 
Служил у вас тогда в полку
Печорин, кажется. Повеса,
Бретер и шашку на боку
Всегда носил из интереса.
 
 
– Печорин? Славный офицер!
Лихой картежник и рубака.
Чуть что – на лошадь и в карьер,
И злой в бою был, как собака.
 
 
Влюбился спьяну в Бэлу он,
А сослуживцы гоготали,
Что хоть ты в шашках чемпион,
А будешь им в любви едва ли.
 
 
Ну, он вспылил, за пистолет,
Да, благо, я там оказался
И всех заставил туалет
Отдраить. Ох, как он старался.
 
 
Уж так хотелось скрыться с глаз
Ему скорей. Так он и скрылся.
Зато очки потом у нас
Сияли так, что глаз слезился.
 
 
Так вот, Печорин этот, змей,
Решил похитить ту девицу.
Хотел жениться он на ней
И увезти с собой в столицу.
 
 
– А что отец ее? Ужель
Был против выгодного брака?
– Да тот такую канитель
Развел. Все выкуп ждал, собака.
 
 
Печорин же пошел в отказ,
Принципиально: нет, и точка.
– И что же, выкрал? – Да, в тот раз
Как на заказ случилась ночка.
 
 
– И что ж, он в комнату проник
К горянке той? Ну, как все было?
А как охрана, как старик?
Против него ж такая сила.
 
 
– Да никогда б не провернуть
Ему такого. Помогали.
Один урядник, шустрый – жуть.
Кажись, его Сазонов звали.
 
 
Он все и организовал –
Пробрался в дом, связал охрану.
Печорин лишь курил да ждал,
Ему же все по барабану.
 
 
Сказать по чести, чересчур
Урядник тот подзадержался.
Как будто всех хозяйских кур
Перетоптать там собирался.
 
 
Печорин выкурить успел
«Казбека» пачку, аж стошнило.
Уже петух в ночи пропел,
И с колокольни три пробило.
 
 
Жених уже порядком скис
И стал вконец терять терпенье.
Но тут Сазонов с Бэлой – плиз!
Довольный до изнеможенья.
 
 
Отдал девчонку, взял барыш,
Хитро на память улыбнулся
И ускакал. Тут первый стриж
Пронесся, к рынку потянулся
 
 
Народ. Охранник заорал.
Печорин с Бэлою умчался.
Но после что-то там узнал
И в Бэле разочаровался.
 

***

 
Однажды с Сазоновым мы по платформе
Шагали неспешно на фоне вокзала.
Урядник был в штатском в тот день, а не в форме,
Но это его узнавать не мешало.
 
 
И встречные дамы тому подтвержденье,
Они улыбались ему на перроне.
А он не скрывал своего наслажденья,
Снимая цилиндр в изящном поклоне.
 
 
Один титулярный советник отвязно
Приблизился к нам, в нетерпении маясь,
И вежливо начал базарить о разном
С Сазоновым, локтем под ребра пихаясь.
 
 
Урядник спросил его что-то про дочку
И дико заржал, чуть не выронив шляпу.
Советник притворно схватился за почку,
Вдруг вспомнив про важный визит к эскулапу.
 
 
Народ прибывал между тем. Ожидали
Подхода «Стрелы». Оживились таксеры,
Носильщики вмиг навострили сандали
И вдоль по перрону рассыпались скоро.
 
 
Прошли два безусых кадета с цветами,
Фельдъегерь прошествовал и белошвейка,
Таджики с баулами, князь с господами
И выводком дочек, индус и индейка.
 
 
Какая-то дама с задумчивым взглядом
Кого-то встречала, как нам показалось.
Какое-то время мы шли с нею рядом,
Но вскоре она за спиною осталась.
 
 
Но вот оживленье достигло накала,
Все засуетились. Котлы прогревая,
Состав подходил. На перрон от вокзала
Дежурный прошествовал, осознавая
 
 
Значительность этой минуты и позы.
Все зайчики мира плясали на бляхе
Его портупеи. Невольные слезы
Прошибли они у какой-то девахи.
 
 
И в этот момент мимо нас дуновеньем
Та самая дама с задумчивым взглядом
Метнулась к урезу платформы. С паденьем
На рельсы она попрощалась со стадом,
 
 
Жующим хот-доги в вокзальном буфете,
С ребенком своим, не доевшим печенье.
Кондуктор на тормоз нажал, но на свете
Не могут пока сократить торможенье.
 
 
Урядник в лице изменился вдруг странно,
Черты исказили душевные муки.
Едва прошептать он успел только: «Анна»,
Как пал без сознанья мне прямо на руки.
 

***

 
Я помню, с урядником мы челноками,
Пороги пройдя на Днепре худо-бедно,
Суда волоча кое-где и руками,
До Черного моря добрались победно.
 
 
На пляже слегка обсушили одежды,
Поели, попили, волхвов повстречали.
От их толкований без всякой надежды
Продолжили путь и угрюмо молчали.
 
 
«Да брось ты, – сказал мне Сазонов с досадой, –
Рехнулась артель, развела тары-бары.
Черт, мне кистенем того лысого б надо
Пристукнуть, чтоб впредь фильтровали базары».
 
 
По правде сказать, я и впрямь встрепенулся
От этого оптимистичного слова.
Сазонов рыбачить пошел, но вернулся
Минут через пять, так как не было клева.
 
 
Да хрен с ней, с рыбалкой, мы парус подняли
И в Константинополь по компасу строго,
Сверяясь по карте, пошли. Проплывали
Иные суда мимо нас, но немного.
 
 
Сазонов курил, предвкушая продажу
Товаров заморских, закупленных дома,
Все чин-чинарем, ни какая-то лажа,
И плюс у него был проект от Газпрома.
 
 
Короче, мы с помощью Божьей добрались
До врат Цареграда, сгрузив дефициты.
И тут увидали, как грязно ругались
У самых ворот, не иначе, бандиты.
 
 
За все в этом мире считаясь в ответе,
Сазонов пошел разобраться с замесом:
– Здорово, братва! Кто тут в авторитете?
– Да вон Олежан. Только шел бы ты лесом.
 
 
Сазонов, слыхавший слова и покруче,
Лишь хмыкнул, он в схватках колбасил недаром.
Играл Олежан своим торсом могучим,
Подвергнуть грозясь град мечам и пожарам.
 
 
– О чем толковище, какая засада? –
Сазонов был краток, он в этом был в силе.
– Да щит присобачить к воротам мне надо,
А гвозди с братвой мы в дороге пропили, –
 
 
Сказал Олежан и в рыданьях забился.
– Не сцы, паренек, это все поправимо,
Не зря я с товарами подсуетился,
Есть много чего, ну и гвозди, вестимо.
 
 
Сазонов коробку достал из кармана,
В ней гвозди стальные бок о бок лежали.
– Служивый, да я тебя щас без обмана
Всего драгметаллом осыплю. Чо встали?!
 
 
Тащите мой щит и накройте поляну,
Я раут даю, знать, душа моя рада.
Никто не посмел возразить Олежану.
Он быстро помчался к вратам Цареграда.
 
 
Олег щит приставил к воротам толково,
Два раза фуйнул кирпичом – и готово.
 

ЛИРИКА

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

 
Давно уж темно, и на небе луна,
И звезды вовсю, просто тучи их скрыли.
Любимая, спи. Мы с тобой позабыли,
Что поздно уже, что вокруг тишина.
 
 
Любимая, спи. Я хочу сохранить
Твой сон на земле. Я тебя поцелую
Затем, чтоб никто в эту пору ночную
Не смог оборвать эту хрупкую нить.
 
 
Любимая, спи. Я своею рукой
Со лба твоего злые сны отгоняю,
Чтоб легкие сны приходили, родная,
С собой принося доброту и покой.
 
 
Любимая, спи. В твоем спящем лице
Я всю чистоту, словно в зеркале, вижу.
Нет, я пробужденье твое не приближу,
Я сон сохраню твой в волшебном ларце.
 
 
Любимая, спи. Я подумать боюсь,
Что утро наступит и надо прощаться.
Но буду в мечтах я к тебе возвращаться.
Любимая, спи, я с тобой остаюсь.
 

***

 
Мой ангел – милый, нежный, чистый –
Я так люблю, усевшись рядом,
Ловить твой светлый взгляд лучистый.
И умирать под этим взглядом,
 
 
И воскресать под этим взглядом.
И любоваться, любоваться
Тобой, когда ты сядешь рядом.
Молчать, болтать, грустить, смеяться
 
 
Люблю. Люблю, когда мы вместе.
И не люблю, когда в разлуке,
Как не люблю дурные вести.
Люблю божественные руки
 
 
Твои забрать в свои ладони
И окунуться в них, как в омут,
И знать, что их никто не тронет, –
Все мне, и никому другому.
 
 
Я заблуждаюсь, знаю, знаю.
Но хоть из вечности мгновенье
Я в своем сердце оставляю,
Как к чистоте прикосновенье.
 
 
И ты, мой ангел милый, чистый,
Как избавленье от печали,
Дарила мне свой взор лучистый
И губы, что мне отвечали.
 
 
Январь 1984
 

***

 
Всегда, когда ты вдруг прощалась
И уходила, вмиг заботы
Являлись, муторность работы,
Все то, чего не ощущалось
 
 
До той поры, пока ты рядом
Была, ходила тут, сидела.
Казалось, все цвело и пело,
К чему ты прикасалась взглядом.
 
 
Все было радостью согрето
Само собой, без пустословий,
Без оговорок и условий.
Спасибо, милая, за это.
 
 
Но ты внезапно уходила,
И вяли краски, гасли звуки.
Твой взгляд, твое лицо и руки…
Все так и было, было, было.
 

***

 
Шел дождь в феврале, в изголовье стояла
Промозглая ночь, фонари оплывали.
Неведомой силой куда-то позвало
Меня в этот час. Объясню я едва ли,
 
 
Что это такое. Я вышел из дома,
Рассыпались сны, тускло лужи блестели.
И было знакомое все незнакомо,
И мысли куда-то, не глядя, летели.
 
 
В ночи подворотни, как пасти, зевали,
И улицы шли без конца и начала.
И мне временами казалось, шагали
Мы вместе, но ты почему-то молчала.
 
 
А я говорил, говорил тебе что-то,
В бездонной ночи убеждал, горячился,
Но мысли рвались в середине полета,
А я их ловил и связать торопился.
 
 
Но ты уходила, теряясь во мраке,
И так было больно с тобою прощаться.
И мне захотелось в какой-нибудь драке
Упасть на асфальт и уже не подняться.
 
 
Но улицы были пусты, безопасны,
Лишь свет фонарей, как кисель, растекался.
Я шел по ним молча куда-то напрасно,
И так же напрасно назад возвращался.
 

***

 
Мой ангел, я без Вас совсем,
А с Вами, может быть, и боле.
И хоть у нас закрытых тем
Сегодня нет, но хуже доли,
 
 
Чем эти темы открывать,
Найти весьма проблематично.
И вот не знаю, как сказать.
И сразу все или частично?
 
 
Или совсем не говорить,
И задушить в себе желанье.
Принять мышьяк и закурить,
И ждать, когда умрет сознанье.
 
 
Я, как Попович Алексей,
Стою сейчас у перекрестка.
Каких еще искать путей?
Ох, тяжела ты, жизнь подростка.
 
 
Мой ангел, нет закрытых тем,
Есть неразгаданность сюжета.
А я, Вы знаете, совсем
Без Вас… А с Вами тоже где-то…
 

***

 
Малышка, милая малышка,
Как счастье коротко, незримо.
Оно в коротеньких штанишках,
Как детство, промелькнуло мимо,
 
 
И мне оставило в наследство
Дурман волос твоих душистых,
Любовь с мечтою по соседству,
И сладость поцелуев чистых.
 
 
И я, конечно, помнить буду
Коротких дней очарованье,
Когда тебя я видел всюду
И узнавал твое дыханье.
 
 
Мне так хотелось верить в чудо,
Хотя бы маленького роста,
Но счастье – хрупкая посуда,
И бьется чрезвычайно просто.
 

***

 
Все проходит. И это минует.
Да, конечно, слегка поболит.
Что-то там поскребет, поволнует,
Вспыхнет ярко и тут же сгорит.
 
 
Но и все. Позабудется вскоре,
Как уже забывалось не раз.
Неприятности эти – не горе
Для меня, и уж точно для вас.
 
 
Было мило, легко, но не боле,
Было весело, грустно слегка.
Слава Богу, что не было боли,
От которой на сердце тоска.
 
 
Ну, а если и было, то что же.
Значит, карты не в масть улеглись.
Но уж тут ничего не поможет,
Хоть ругайся, хоть Богу молись.
 
 
Извините меня, моя фея,
Я во всем виноват только сам.
Извините, что я, не умея
Вас понять, непонятен был Вам.
 

***

 
Все по нулям. Начнем сначала?
Или не будем начинать?
Я ждал ответ. Ты промолчала.
Мне больше нечего сказать.
 
 
Твое молчание, как песня,
Красноречивее не быть.
Я сделал все, что мог, хоть тресни.
Приплыли. Дальше не проплыть.
 
 
Ну что ж, по крайней мере, ясно.
Не повезло – такой расклад.
Свеча безвременно угасла,
И был не съеден мармелад.
 

***

 
Увы, опять пришла не Та.
А Та… А Та ушла к другому.
И вот мне с Этой маета.
А мне бы с Той пойти до дома.
 
 
Мне б Ту обнять, забыв про всех,
В прихожей, не включая света.
Мне б Той услышать звонкий смех,
Но я не с Той, со мною Эта.
 
 
Я не гоню ее. К чему?
Я лишь в прихожей свет включаю.
Входи, красавица, приму.
Зачем? Да я и сам не знаю.
 

***

 
Ты так легко ушла без звука,
Не говоря ни «Бэ», ни «Ку».
А я конфету прятал в брюках.
Так мне и надо, дураку.
 
 
Паркет, натертый до предела,
Твоих следов не сохранил.
Мне б на него насыпать мела,
Но не додумался, дебил.
 
 
Твоих духов волшебный запах
Растаял в струях сквозняка.
Он не застрял меж пальцев в лапах,
Лишь ноздри щекотнул слегка.
 
 
Короче, нет тебя в помине.
Как жаль, но, видно, в этом суть.
Теперь мне снова на перине
Всю ночь в мученьях не уснуть.
 

***

 
Ты пригласи меня на танец,
Меня сто лет не приглашали.
Давно сошел со щек румянец
И вновь появится едва ли.
 
 
Но помнят руки контур тела,
Изгиб бедра, прикосновенье
Груди изящной. Было дело,
И я испытывал волненье.
 
 
Жаль, в прошлом все, во мне остыла
И кровь горячая, и нервы.
Но, черт возьми, когда-то ж было,
Меня к себе тянули стервы.
 
 
И я ловил свой верный шанец,
Забыв про все, и до рассвета…
Ты пригласи меня на танец,
И я, быть может, вспомню это.
 

***

 
Когда душа покинет этот мир
И перейдет в иное измеренье,
Прошу тебя, поддерживай горенье
Свечи, что будет мне как ориентир,
 
 
Который даст возможность не прервать
Сознанья нить, и я смогу дорогу
К тебе найти, как не был б близко к Богу,
И, может быть, в какой-то миг понять,
 
 
Что жизнь была не так уж и плоха.
Издалека все видится иначе.
Был грех, прости. Но кто же без греха.
 
 
Нет, сожалеть не стоит ни о чем,
Пусть пробил час, и я покинул дом.
Горит свеча, и это что-то значит.
 

***

 
Останутся только сомненья и боль,
Когда ты уйдешь рано утром из дома.
Я крикну вдогонку: «Куда же ты, Оль?!»
А ты поглядишь на меня незнакомо
 
 
И плюнешь, из сумрачных глянув сеней,
Тряхнув золотистой копной шевелюры.
Откуда, подумаю я, это в ней?
И сделаю вывод: от низкой культуры.
 

***

 
Любовь не терпит промедленья,
Она, как талая вода,
Свой вдох задержит на мгновенье
И испарится без следа.
 
 
Поймать ее успеешь – благо,
Ты на коне, танцуй и пой.
Твой щит и меч, перо и шпага,
Отец и Сын, и Дух святой.
 
 
Чуть проморгаешь, отвлечешься –
Любовь не станет долго ждать.
И ты навечно заречешься
Так необдуманно моргать.
 
 
Любовь – такое состоянье
Души, что и не объяснишь.
Одним оно дано в сознанье,
Другим же – шиш! Один лишь шиш!
 
 
1989
 

***

 
Я сердце разбил, как стакан о стакан,
Когда на тебя налетел ненароком.
Какой необстрелянный был я пацан –
Ударился грудью, а надо бы боком.
 
 
И с этой поры, встав на долгий ремонт,
Я сердце свое собирал по крупицам.
И шел на таран я уже не во фронт,
А как-нибудь с фланга пытался пробиться.
 
 
Я знал, что второго удара не снесть,
Я знал, как смертельно и пагубно это.
И я отступал, и старался не лезть
Туда, где лоб в лоб, где любовь без ответа.
 
 
И все-таки я на крутом вираже
Однажды уйти не сумел от удара.
И сердце, вошедшее в норму уже,
Разбилось со звоном, как будто гитара.
 
 
Но больше не стал я латать и лудить,
Искать утешения в новой заботе.
Уже и во фланг я не мог заходить,
Я умер тогда на крутом повороте.
 

СТИХИ ДЛЯ ДЕТЕЙ ПРО МЕДВЕДА

***

 
Спят усталые кошачьи,
Туфли на ночь сняв и платья.
Им живое мясо снится:
Мыши, кролики и птица.
А Медвед в тоске гнетущей
Добывает мед насущный.
 

***

 
Пришел Медвед – слуга природы, –
Он целый день ее хранил,
Неся лишенья и невзгоды.
И вот пришел, ПК включил.
 
 
Но было поздно – не светилось
Окно приема. Только спам.
И по щеке его скатилась
Слезинка с медом пополам.
 

***

 
Пошел Медвед по камышам,
И как-то Кошку встретил там.
«А ну, налей мне молока,
Еще я добрая пока», –
 
 
Сказала Кошка, не шутя,
По морде лапой колотя.
Медвед опешил, нос прикрыл,
И понял – мир, отнюдь, не мил.
 
 
И хорошо, что выйдя в путь,
Не поленился заглянуть
Он в кулинарию и взять
Цыпленка, чтоб потом сожрать.
 
 
Достал его он из мешка
И протянул, всплакнув слегка.
Так подружился с Кошкой он,
И всех котов гоняет вон.
 

***

 
Был хэппи-энд и прост, и мил.
Ее Медвед боготворил.
И чтоб доставить радость ей,
Он каждый день таскал курей.
 
 
И только фермер до поры
Никак не мог найти норы,
В которой, дуя в два уса,
Спит оборзевшая лиса.
 
 
Медвед же с Кошкой, все забыв,
Любви мурлыкали мотив.
Но фермер был не лыком шит –
Натуралист и эрудит.
 
 
По отпечаткам нужных лап
Он понял, кто берет в нахрап
Его возлюбленных курей.
И ствол просунув в щель дверей,
 
 
Дождавшись ночи роковой,
Шарахнул… Рухнул головой,
Пробитой пулею, Медвед.
Вот был он только что – и нет.
 
 
Лишь безысходная тоска
В глазах застыла. Не легка
Ты, жизнь Медведа. Вот финал:
Ходил. Нашел. Любил. Упал.
 

***

 
О нет, Медвед не умер тот
От пули фермера-урода.
Его спас хмурый небосвод
И плюс дождливая погода.
 
 
По мокрой шерсти головы
Скользнул заряд, царапнув ухо.
Медвед в объятия травы
Упал притворно – там, где сухо.
 
 
Он пролежал до темноты,
Не шевелясь, беззвучно, тихо.
А в полночь в лес через кусты
Сбежал, чтоб не накликать лихо.
 
 
Но был Медвед не просто так
(Не отыскать Медведа злее),
Он подобрал среди коряг
В лесу ту, что потяжелее.
 
 
Пришел на ферму в полутьме,
Дождался фермера в избушке:
«Что, сволочь, помнишь обо мне?!» –
И хрясь с размаху по макушке.
 
 
Перекрестясь, зарыли труп,
И с Кошкой в новый дом вселились.
Помыли пол, сварили суп
И целый месяц веселились.
 
 
Мораль прозрачна, как стакан:
Чтоб не терзала сердце мука,
Не ставьте лешему капкан,
И не стреляй в Медведа, сцуко.
 

***

 
Вот сказка. В сказке персонажи:
Ромашка, Кошка, Фермер даже.
 
 
Чуть в стороне стоит Медвед,
Готовит куру на обед.
 
 
А вдалеке – какая проза –
Растет бесхозная береза.
 
 
Февраль 2015
 

СОЛДАТЫ

***

 
Собрались офицера.
Говорят: «Давно пора
Тему нам перетереть,
Больше силы нет терпеть.
 
 
Пропадают, как с куста,
В нашей части неспроста
То горючка, то сухпай.
А куда, поди узнай».
 
 
Поглядев сердитым оком,
Зубов молвил: «С пищеблока
Унесли сегодня ложки,
А вчера – мешок картошки».
 
 
«Масла шесть кило пропало, –
Молвил Староконь устало, –
Что кладут солдатам в кашу.
Интересно девки пляшут».
 
 
«А еще пять банок краски,
Унитаз и пуд замазки,
Две с тушенкою коробки,
Плюс пшено, электропробки,
 
 
Доски, зимние бушлаты,
Сапоги и маскхалаты», –
Прокричал, очнувшись вдруг,
Старый прапор Данилюк.
 
 
«Из котельной кто-то трубы
Вынес, – зло промолвил Зубов. –
В гараже у нашей части
Все расхищены запчасти».
 
 
Тут Смальков промямлил вяло:
«Сперли в роте одеяла.
Мерзнут бедные солдаты,
А они не виноваты».
 
 
Тишина повисла в зале,
Значит, не о чем базарить.
«Все, – подвел черту беседе
Зубов. – Мы не на обеде.
 
 
Кто, скажите, этот гад,
Что ворует все подряд?
От кого одни убытки?
Кто раздел нас всех до нитки?»
 
 
И ответил дружный хор:
«Знаем, знаем мы, кто вор.
Назовем его легко –
Старший прапорщик Шматко!»
 

***

 
Однажды комбат заприметил солдата,
Который канистру бензина волок.
Как вкопанный встал он, увидев комбата,
Приблизился Зубов: «Здорово, сынок!
 
 
Куда ж ты таранишь бензин этот, чудо?
И где нацедил его, ну-ка, скажи?»
«Я в город иду, недалече отсюда,
Вон в частные те на бугре гаражи».
 
 
«И кто ж с тобой в доле, ответь-ка мне ладом,
И часто ль на дело ты ходишь спрошу?»
«Да в доле нас двое – лишь я да завскладом.
Шматко наливает, а я отношу».
 

***

 
Староконь мужик нормальный,
Понимает что к чему.
Он, чуть что, стремится в спальню.
Служба по фигу ему.
 
 
Ничего на свете краше
Женщин нет – рассейся мрак!
Интересно девки пляшут,
Но и он не просто так.
 
 
Вот майору и неймется,
Пробивает всю броню.
Борозда легко дается
Даже старому коню.
 

***

 
Наш прапор самых честных правил
Пришел на службу, драндулет
Казенным топливом заправил
И в город выехал в обед.
 
 
На газ нажавши сапогами,
В улыбке растянув хайло,
Шматко прокручивал мозгами,
Как ему нынче повезло.
 
 
Пока комбат, сутулясь, в штабе
Решал дела текущих дней,
А Староконь, привычный к бабе,
Весь день звонил жене своей,
 
 
Он склад обнес с таким размахом,
Что позавидовал б Мамай,
Обогатив единым махом
Семью на март, апрель и май.
 
 
Он ехал радостный на рынок
Загнать украденный товар –
От унитазов до ботинок –
И положить в карман навар.
 
 
……………………………………
Как знать, а вдруг за светофором
Летит по улице легко
КамАЗ, нагруженный раствором,
И ждет счастливого Шматко.
 

ПОЭМЫ

ЛЕНИН НА ОХОТЕ

 
Владимир Ильич на охоту собрался,
Ружьишко двуствольное взял и патроны,
А так как замерзнуть всерьез опасался,
То он шерстяные поддел панталоны.
 
 
Дзержинский охрану оформил как нужно,
Надюша взяла на себя домоводство.
И вот уж сидят у костра они дружно,
И водка «Охотничья» весело льется
 
 
В их взятые впрок оловянные кружки.
Косеет слегка человеческий гений,
Шевелится воображенье: подружки
Мерещатся всюду, неясные тени
 
 
Встают за кустами, дразня среди ночи.
Дзержинский, как стеклышко, выглядит бодро.
А Ленин в палатку заполз и хохочет,
И щиплет Надюшу за полные бедра.
 
 
«Ах, право, Володенька, Феликс украдкой
Увидит нас», – сердится Крупская Надя.
А Ленин хихикает подленько, гадко
И быстро строчит что-то в толстой тетради.
 
 
«Владимир Ильич, – постучал у палатки
Отлитый из крупповской стали Дзержинский, –
Посты я проверил, все в полном порядке».
И нежно сверкнул взглядом по-матерински.
 
 
«Ах, Феликс Эдмундович, как это мило,
И как архиважно. Спасибо, голубчик», –
Ульянов зевнул, аж скулу своротило.
«Надюша, – позвал, – где ж обещанный супчик?»
 
 
Но Крупская пробормотала невнятно
Свое что-то, скуксилась и захрапела.
«Устала, – подумал Ульянов, – понятно.
А, впрочем, – поморщился, – мне что за дело».
 
 
И вылез из тесной палатки на волю,
Зевнул еще раз, потянулся и крякнул:
«Дзержинский, голубчик, скорее! Уволю! –
Но верный слуга уже шпорами звякнул.–
 
 
Надюша уснула, я всыпал немало
Снотворного в водку. Она даже супчик
Сварить не успела, чего не бывало.
Давайте-ка девочек быстро, голубчик.
 
 
Пускай нам покажут себя одалиски,
Вот эту мне, батенька, дайте, с ромашкой.
Мы быстро управимся, по-большевистски,
Решительно, как было с Керенским Сашкой.
 
 
Ах, Феликс Эдмундыч, вся юбка в тесемках.
Запутался, право, огнем посветите.
Пусть буржуазия блуждает в потемках,
А нам нужно видеть… Матрасик несите.
 
 
Вот так, и прекрасно, еще вот подтяжки.
Да, столько вопросов у нас архиважных.
Взгляните сюда: пролетарские ляжки,
Вы видите сами, крупней буржуазных.
 
 
Ну, кажется, все. Отвернитесь, голубчик,
Мы сами управимся, дело знакомо,
А Наденька завтра сготовит нам супчик.
Да, и дозвонитесь-ка до Совнаркома».
 
 
1992
 

ЛЕНИН В ССЫЛКЕ

 
Однажды в студеную зимнюю пору
Владимир Ильич находился в избе,
Из-под полицейского выйти надзору
Не смея. В претензии к личной судьбе
 
 
Он был и сидел, подперев к подбородку
Кулак, и задумчиво Маркса листал,
Писал что-то, тихо потягивал водку,
Которую в рюмку себе наливал.
 
 
Инесса Арманд ему водку прислала,
А Надя узнала, и вышел скандал.
Ульянов жену тогда под одеяло
Засунул и ей по башке настучал.
 
 
Свиньею на бойне Надюша визжала,
Кусалась, царапалась, билась, как зверь.
Но толстое было в руках одеяло
И вопли глушило, да плюс еще дверь,
 
 
Обитая войлоком толстым. К тому же,
Уж если по-честному, будет ли кто
Влезать в эти дрязги. Ульянов потуже
Ремень затянул и, напялив пальто,
 
 
Бутылку «Смирновской» за пазуху сунул,
Галоши надел и шагнул за порог.
Сойдя со двора, оглянулся и плюнул,
Погладив болезненный кровоподтек,
 
 
Который Надюша ему посадила,
Когда он ее одеялом душил.
«А раньше, – подумал Ульянов, – любила.
У, стерва! Жаль, насмерть ее не забил».
 
 
Владимир Ильич до последнего дома,
Про жизнь размышляя, дошел не спеша,
Калитку открыл. Видно было, знакомо
Ему хорошо все здесь. Жарко дыша
 
 
На стекла оконные, дырку оттаяв,
Вовнутрь заглянул он и стукнул слегка.
И тут же дворняга метнулась, залаяв,
И от Ильича получила пинка.
 
 
А Ленин вошел в отворенные двери,
Стряхнул с плеч снежинки (он был без зонта).
Старухе открывшей лишь буркнул: «Я к Вере».
«Пожалуйте, барин», – ответила та.
 
 
К учителке местной приперся Ульянов,
Он гостем нежданным здесь не был давно,
То Беркли, то Гегеля в емких карманах
Носил часто ей, то другое говно.
 
 
Но в этот раз Ленин с поллитрой явился
И, громко рыгнув, перегаром разя,
Сказал напрямик: «Извини, я напился.
Позволь я останусь, домой мне низ-з-зя!»
 
 
«Конечно, Владимир Ильич, оставайтесь, –
Ответила Вера, поправив подол, –
Я ужин готовлю, да вы раздевайтесь».
Тут Ленин икнул и свалился под стол.
 
 
И лежа ругал Николая Второго,
Но вскоре затих и, пустив пузыри,
Чуть слышно сопел, и лишь только корова
Мычала, да мыши скреблись до зари.
 
 
А Вера, склонившись к его изголовью,
Всю ночь напролет грела Ленину грудь.
И взгляд ее был переполнен любовью –
 Хоть пьяный, но гений ведь. Как тут уснуть.
 
 
1992
 

ЛЕНИН И ЛЕСНИК

 
Владимир Ильич за плечами с ружьишком
Шел просекой через густую дубраву.
Был мозг опьянен архиважной мыслишкой
О том, где найти на эсеров управу.
 
 
Так шел человеческий гений неспешно,
И солнца лучи пробегали по коже.
О Каутском вспомнил и стало потешно:
Ну, надо же, вот ренегатишко тоже.
 
 
Ильич улыбнулся светло и открыто,
Лучились глаза теплотой неземною.
Им было четырнадцать зайцев убито,
Домой он их нес в рюкзаке за спиною.
 
 
Так шел он, печали не ведая черной,
О тысяче тракторов страстно мечтая,
О юношах, к знаниям прущих толпою,
И полностью царский режим осуждая.
 
 
Он вышел к реке, на пенек опустился,
Рюкзак тут же бросил к ногам, отдышался.
И тут из кустов вдруг лесник появился,
Как раз он с лесничихой там забавлялся.
 
 
Прищурил Ильич глаз по-ленински хитро:
«А ну-ка, любезнейший, ну-ка, скажите
(И, кстати, достал из кармана поллитра),
Чего вы там с женщиной, а? Что молчите?
 
 
Не бойтесь, любезнейший, я предлагаю
Вам сделку. Поверьте, у вас не убудет.
На вашу жену я бутылку меняю.
Всего полчаса мне и нужно-то будет.
 
 
А после берите ее вы обратно,
Я вам еще зайца к тому приплюсую.
Поверьте, всем нам будет архиприятно.
Кто «за»? Я поставил вопрос. Голосую».
 
 
Замялся лесник и сказал: «Не согласный.
Уж эдак-то, барин, совсем непристойно.
Крещеные все же мы». «Ну и напрасно», –
Ответил Ильич совершенно спокойно.
 
 
Он встал и двустволочку с плечика скинул,
В раздумье ее оглядел деловито,
Могучим своим интеллектом прикинул
И двинул прикладом по морде сердито.
 
 
Лесник зашатался и кровью умылся.
«В вас, батенька, нет пролетарской идеи», –
Владимир Ильич не на шутку озлился
И врезал вторично прикладом по шее.
 
 
Лесник тихо охнул и сел на колени,
Из горла, пульсируя, кровь побежала,
Тут в пах сапогом человеческий гений
Ему вмазал так, что на землю упало
 
 
Когда-то большое и сильное тело.
Мужик захрипел, тихо вымолвил: «Клава».
Стеклянным стал взор. А Ульянов умело
Прикладом месил его, щурясь лукаво.
 
 
Давно уж лесник перестал шевелиться,
Да, в общем, и Ленин умаялся тоже.
Он бросил ружьишко, растер поясницу,
И солнышко вновь заиграло на коже.
 
 
В лесу было тихо и очень красиво,
Лесничиха бледная молча стояла.
Тут Ленин взглянул на нее похотливо,
Открыл рюкзачок и достал одеяло.
 
 
1992
 

РАЗНЫХ ЛЕТ

***

 
Враги победили, Чапаев утоп,
Хлебнувши уральской волны.
Не будет читать отходняк рыжий поп
Герою Гражданской войны.
 
 
Он выпил немало за пройденный путь
И водки, и крови в бою.
И вот довелось же бедняге хлебнуть
Водицы. Увы, не в строю
 
 
Лихую головушку он положил,
В исподнем одном был он взят.
Погиб бестолково, как, впрочем, и жил,
Республики верный солдат.
 
 
Доступен был всем легендарный комдив,
И слухи ходили, что он
Частенько сидел, свой клинок оголив,
Без бурки и без панталон.
 
 
Да что до того нам, как жил он и с кем,
Он в памяти нашей живет.
О нем, может, нету стихов и поэм,
Но каждый второй анекдот.
 

***

 
Убиенный силой слова,
Я лежал ничком в навозе,
Что оставила корова,
Жизнь ведущая в колхозе.
 
 
Было пакостно до рвоты,
Бык забор бодал рогами.
Трактористы, идиоты,
Борозду вели плугами.
 
 
Я лежал с душой корявой,
Убиенный силой слова,
И все грезился кудрявый
Мальчик мне – Ульянов Вова.
 
 
Апрель 1993
 

***

 
От Дома Союзов по трупопроводу,
Где ветер полотнища флагов полощет,
Везет броневик с удобреньем подводу
К конечному пункту на Красную площадь.
 
 
И толпы служивых: солдат, генералов
Размеренным шагом в приподнятой ручке
Несут украшенья из редких металлов
На алых подушечках – каждый по штучке.
 
 
Дорога не дальняя, но торопиться
Не могут они, не велит честь мундира.
В последний свой путь провожает Столица
Еще одного своего командира.
 
 
Уж выдолбил ямку печник дядя Костя
В кремлевской стене (как она нелюдима),
Чтоб там в тишине обожженные кости
Мог бросить усопший навек дядя Дима.
 
 
И толпам народа, пришедшим проститься
В такую холодную зимнюю пору
(В рабочее время), дан знак расходиться.
Они обеспечили митингу кворум.
 

***

 
Приснился Дзержинский мне в ночь на субботу.
Приблизился, молча и гневно сказал:
«Чего же ты, гад, не идешь на работу?
Чего же ты, контра, в постели застрял?
 
 
Народ надрывается, лезет из кожи,
Задачи огромны в масштабах страны,
А разные гниды, отъевшие рожи…
(Я быстро вскочил и напялил штаны).
 
 
…Лежат, как буржуи, зарывшись в перину,
И точат тихонько в подполье тесак,
Чтоб Партии нашей вогнать его в спину…»
(Я к стулу метнулся, накинул пиджак.)
 
 
«Товарищ Дзержинский, позво…» «Не позволю!» –
И маузер резким движеньем достал.
Я весь побледнел. Что он, выстрелит, что ли?
И, кажется, даже дышать перестал.
 
 
Но он, попугав только, спрятал обратно
Оружие. Тонкий психолог, мастак.
И хоть не убил он, а все ж неприятно.
Но лучше живым на работу, чем так.
 
 
«Товарищ Дзержинский, у нас пятидневка, –
Ввернуть я успел, доставая ключи. –
А вы, словно я вам продажная девка».
Он строго взглянул и сказал: «Помолчи».
 
 
И мы деловито к метро зашагали,
Вернее Дзержинский меня туда вел.
Мои сослуживцы безоблачно спали,
Ну, разве к кому Володарский зашел.
 
 
Пришли на работу, ворота закрыты,
Вахтер с похмелюги не врубится в толк,
Чего у товарища злы и сердиты
Глаза, что глядят на него словно волк.
 
 
А Феликс Дзержинский и впрямь освирепил,
Я к стенке прижался (бедняга вахтер).
Сейчас от конторы останется пепел.
А Феликс как трахнет рукою о стол:
 
 
«Вы что это контру разводите, суки?
По два выходных – это как же понять?
Свои бережете холеные руки?
Неплохо устроились, так вашу мать!»
 
 
«Ну все, – я подумал, – вот тут вот концовка,
Счас вытащит шпалер, паф-паф – и аминь.
И хоть я и быстро бегу стометровку,
Но пуля догонит, тут как ни прикинь».
 
 
Не знаю, как я пережил это, люди,
Не знаю, как сон этот выдержать смог.
И если такое когда-нибудь будет,
То это судьбы моей тягостный рок.
 
 
Да, я пробудился в стенаньях и поте,
И первая мысль, что пришла мне тогда,
Как вы догадались, была о работе,
О плане, о соцобязательствах, да!
 
 
Не дай Бог еще пережить эти муки.
Дзержинского в сердце запали слова.
Я помню, как были чисты его руки
И как холодна у него голова.
 
 
Декабрь 1985
 

***

 
Программу СОИ не приемлю.
В своих ладонях я держу
Планету нашу, нашу Землю.
Я в Красной армии служу.
 
 
Я часовой на вахте мира,
Я снайпер битв за коммунизм.
Мой долг – свирепого вампира
По кличке «Империализм»
 
 
Держать в узде, не дав поблажки,
Спилив его колючий клык.
И дед мой был не по бумажке,
А настоящий большевик.
 
 
И я, сменив его на марше,
Достану красный партбилет.
«Нет!» – звездным войнам и демаршам,
«Да!» – Горбачев, а Рейган – «Нет!»
 

***

 
Субботник – форма производства,
Свободный добровольный труд.
Не буржуазное уродство,
Где из людей все соки жмут.
 
 
Сам замдиректора завода
Пришел, и бант на пиджаке.
В одной руке он график года
Зажал и кисть – в другой руке.
 
 
Горит в народе нетерпенье,
Как созревающий нарыв,
Какое воодушевленье,
Какая страсть, какой порыв!
 
 
Бригада наша в полном сборе.
Шум, песни, громкое «ура»!
И чей-то лозунг на заборе
«Даешь три нормы на-гора!»
 
 
Вот выезжают самосвалы,
Нам рукавицы раздают.
И встанут новые кварталы,
И будет праздничный салют.
 
 
Забыты выпивка, картишки,
На лицах радостная жуть.
И стайкой бегают мальчишки
И просят: «Дядя, дай копнуть».
 
 
И я даю мальцу лопату:
«Дерзай, сынок, и не ленись.
За совесть, а не за зарплату
На благо Родины трудись.
 
 
Года промчатся, примешь вахту.
Что это будет – все равно:
Завод, больницу или шахту,
Химчистку, баню, районо.
 
 
Но ты запомни эту дату,
Тот день свободного труда,
Когда впервые взяв лопату,
Ты с ней остался навсегда».
 
 
Декабрь 1985
 

***

 
Товарищи, это ведь очень и очень.
Зачем же, товарищи? Надо спокойней.
У нас в Заполярье шесть месяцев ночи,
А после шесть месяцев день, но не знойный.
 
 
Тут надо бы прежде подумать и вникнуть,
Все «за» и все «против» собрав, сопоставить.
Понятно, что каждый «Ура!» хочет крикнуть.
Но нужно быть сдержанней, нужно заставить.
 
 
Товарищи, это серьезно, поймите,
И надо поставить все это на карту.
Уж вы там рассчитывайте как хотите,
А только, чтоб все было сделано к марту.
 
 
Все планы у нас – это планы народа,
И необходимо их выполнить четко.
Я больше скажу: вместо года – полгода.
Возьмем обязательства, вот наша сводка.
 
 
Вот так вот, товарищи. Будем стараться.
И по-деловому, без грома и гама
На уровне наших пределов держаться
Попробуем – это наш путь и программа.
 
 
Итак, засучив рукава, деловито
Забудем про отдых, про праздники, ночи.
В нас все как в общественном миксере слито.
Товарищи, это ведь очень и очень.
 

***

 
Товарищ Каплан, что ж вы эдак махнули,
Промазали. Что помешало вам точно
В товарища Ленина выпустить пули,
В крутой его лоб? Не судьба. Как нарочно,
 
 
Они не туда угодили, как спьяну.
И хоть говорят, что не клеятся чашки
Разбитые, выжил товарищ Ульянов.
А я сожалею об этой промашке.
 

***

 
Раиса Максимовна с нами,
И, значит, на верном пути
Все те, кто, сцепившись руками,
Решил в Перестройку идти.
 
 
Раису Максимовну страстно
Люблю я как дочь и как мать,
Она бесконечно прекрасна.
Мне нечего больше сказать.
 
 
Раиса Максимовна – это
Такое… такое… что вот…
Что мне… что со мною… что где-то…
Что так, а не наоборот.
 
 
Май 1988
 

***

 
Прощайте, российские веси.
Рожденному здесь не забыть
Крестьянства раздольные песни,
Его хлебосольства и сыть.
 
 
Прощайте, дубравы и нивы.
Не знаю, как вас не любить.
Здесь девушки дивно красивы,
Им всякое можно простить.
 
 
Прощайте, снега и морозы,
И проруби с черной водой,
Бодливые резвые козы,
Рекордный коровий удой.
 
 
Прощай, на лугах земляника,
Подгнивший не убранный стог
И русского быта улика –
Распутица сельских дорог.
 
 
Шлю я агропрому прощанья,
И ты, мораторий, прощай,
На ядерные испытанья,
Подписанный в нынешний май.
 
 
Заводы, АЭС и озера,
Вам шлю я последний привет,
Прощай, легендарный «Аврора».
В руке моей хрусткий билет.
 
 
Лечу в Израиль, за границу,
А в сердце такая тоска.
Теперь вы мне будете сниться
На фоне долины Бекаа.
 

***

 
– Скажи-ка, дядя, ведь недаром
Москва, где столько лет на пару
С женой вы правили на шару,
Без боя отдана?
– Ну, что сказать тебе, племянник?
Я честный был градоначальник,
Лишь пчел имел да умывальник,
А больше ни хрена.
 
 
Дороги строил и светлицы
На благо матушки-столицы.
А ныне пишут небылицы,
Что я-де, казнокрад.
Что мой асфальт дороже злата,
Что на пути, мол, без возврата
Сносил старинные палаты.
Так то ж, племянник, МКАД!
 
 
Ну, конкурентов, да, малеха
Душили. Но они ж помеха,
И я скажу тебе без смеха:
Все окупилось в срок.
Манеж спалил, Петра поставил,
Кривые улочки исправил.
И что ж теперь, я плохо правил?!
Да я всем дал урок,
 
 
Как в граде многомиллионном,
Жарой и копотью спаленном,
Нещадно пробками стесненном
Всегда иметь барыш.
Но по секрету, без обмана
Скажу, что шкурки от банана
Я не имел с того шалмана –
Я нищ, как в церкви мышь.
 
 
Жена моя – ей карты в руки –
Профессор воровской науки
Все проворачивала штуки,
С нее теперь и спрос.
А я невинно обвиненный,
Единовременно лишенный
Поста. Пока не привлеченный,
И экс-единоросс.
 
 
Повисла пауза в беседе,
За стенкой лаялись соседи,
Проехал на велосипеде
По улице пацан.
Сох на ветру пододеяльник,
Разлил по двести грамм племянник.
Смахнул слезу градоначальник
И выкушал стакан.
 

С НОВЫМ ГОДОМ

 
Я тебя поздравляю, сегодня отпета
Песня этого года, песня этого лета,
Песня осени желтой, дождями звенящей,
Заунывной, как фуга, и плодоносящей.
 
 
И давно «до свиданья» весна нам сказала,
Когда белых снегов покрывало сползало.
Я, по правде сказать, уж про то забываю,
Это было давно, где-то, кажется, в мае.
 
 
Лишь зима, сделав шаг через грань новогодья,
Набирает галоп, расправляя поводья.
Впрочем, эта зима уже нового года,
Ей иная цена, в ней другая погода.
 
 
Был хорош этот год для кого-то, быть может,
И грядущие дни его точат и гложат.
Может быть, оттого, обманув всех кретинов,
Здесь остался навек маршал Дмитрий Устинов.
 
 
Ну, а мне что жалеть? В Мавзолей не положат,
Так что душу мою неизвестность не гложет.
Слава Богу, что жив, что какой-нибудь дряни
От случайных знакомств не схватил я по пьяни.
 
 
А чего мне жалеть? Год на год все похожи,
Неизвестности нет и известности тоже.
Так что выпьем давай за прощанье и встречу,
Это ж праздник никак, а не будничный вечер.
 

***

 
Вот вдарит праздник новогодний,
А я боюсь, вдруг нам опять
Вместо веселия сегодня
Могилу новую копать.
 
 
Ну чем не шутит черт лукавый.
Объявят траур по стране,
И вместо праздничной забавы
С повязкой стой на рукаве.
 
 
Я б ошибиться рад с оценкой,
Конечно, лучше без смертей,
Но много за кремлевской стенкой
Таких, кто плачется по ней.
 
 
А, может, сам? Тогда сложнее,
Морозный грунт весьма тяжел.
Придется рядом с Мавзолеем
Бурить шпуры и сыпать тол.
 
 
Не дай же Бог ни в коем разе
Нам торжество искоренить,
Избавь от всяких безобразий.
Пусть в Новый год все будут жить.
 

***

 
Я солнечный ветер ловлю в паруса,
Но он ускользает, сквозь пальцы сочится.
И тухнет на камбузе вновь колбаса,
И хочется прыгнуть за борт – утопиться.
 
 
Созвездие Лебедя в небе горит,
Созвездие Рака сияет нетленно.
И нет лишь созвездия Щуки – есть Кит.
Но Кит не подходит сюда, несомненно.
 
 
И Тверь обозвали Калинином зря.
Свердловск, Ленинград, да и Киров – не очень.
Но реки остались, а также моря.
И Сочи оставили городом Сочи.
 
 
Я солнечный ветер вдыхаю всем ртом,
И полными легкими взад выдыхаю.
Иду на грозу (в мае бьет первый гром),
И жизнь изначально до дна понимаю.
 

***

 
Бессмысленно, глупо, не стремно,
Поэтому я отошел.
Хотя поначалу так скромно,
Почти ненавязчиво вел
 
 
Разведку. И были нюансы,
Дающие повод к тому,
Чтоб думать и взвешивать шансы.
Но бросил я все. Почему?
 
 
Да все потому, что помимо
Попутного ветра, мне дул
И встречный. И я так прикинул,
Что не фига. Я обманул
 
 
Судьбу и ушел от решенья,
Послал эту всю хренoтень.
Не стоит все это мученья
Души, да и попросту лень.
 

***

 
Вот видишь, милая Татьянка,
Не так уж я и был не прав,
Когда писал, как может пьянка
Свой проявить коварный нрав.
 
 
И вот вам битая посуда,
И мебель в щепки. Видит Бог,
Вам повезло, что только груда
Осколков, запертый порог
 
 
Да пара пьяных идиотов.
Об этом можно и забыть.
Зато теперь не от кого-то
Ты знаешь, как все может быть.
 

***

 
Мой шарик, который я так надувал,
Который, по мере надутия мною,
Так нравился мне и почти что летал,
Вдруг лопнул. И все. Расползлось тишиною
 
 
Остатнее эхо глухого хлопка.
Ударили больно резинки в хлебало.
Я вздрогнул, отпрянул, опешил слегка
И понял, как я удивительно мало
 
 
Успел свой божественный шарик надуть.
Теперь я уперся в конец коридора.
Я шарик не тот выбрал – в этом вся суть.
Ошибся я, вот он и лопнул так скоро.
 
 
Конечно, мне жаль. Только дело не в том.
Еще не исчерпана шариков квота.
Обидно, что этот нелепый облом
Меня доконал, и пропала охота.
 

***

 
Не ругаю тебя, не кляну
И боюсь ненароком обидеть.
И не ставлю тебе я в вину,
Что меня ты не хочешь увидеть.
 
 
Ты ушла от меня, как вокзал
Уплывает в окошке вагона.
Но за поездом я не бежал,
Я стоял под навесом перрона.
 
 
Такова, очевидно, судьба,
Чтобы нам разлететься – и точка.
Тут уже не поможет мольба,
Не вернет тебя страстная строчка.
 
 
Утешенья, однако ж, просты
В заколдованной линии круга:
Знаю, стала подругою ты
Моего закадычного друга.
 
 
Ну, а если его навсегда,
Как ненужную старую клячу,
Ты однажды оставишь, тогда…
Вот тогда я, наверно, заплачу.
 

***

 
В коротеньком платьице белом
Тебя позабыть я не смог.
Глаза на лице загорелом,
Две стройные линии ног.
 
 
Когда на заре в полумраке
На ферму ты шла босиком,
Свой лай прекращали собаки
И дружно виляли хвостом.
 
 
А я полуголый и тихий
Все думал, без страха простыть,
Коль есть вот такие чувихи,
То стоит, наверное, жить.
 
 
Ноябрь 1985
 

***

 
Прошло наваждение, кончен припадок,
И сердце в обыденном бьется ключе.
Отныне в душе моей полный порядок,
И больше не виснет никто на плече.
 
 
Отныне никто докучать мне не будет
Пустой болтовней, телефона звонками.
И добрыми братьями станут мне люди,
А то ведь своими, бывало, руками
 
 
Хотелось мне всех задушить, перевешать.
Всех тех мужиков, что ее замечали.
Как будто кругами водил меня леший,
И злые кикиморы в ухо кричали.
 
 
Ну, честное слово, чего не хватало
Мне прежде, когда подцепил я ту клячу?
Такая натура, чего-то все мало.
И ищешь себе авантюр наудачу.
 
 
Нашел. Показалась чувиха попсовой.
И тут началось – не опишешь словами.
Но месяц прошел, и от радости новой
Я самыми горькими плачу слезами.
 
 
Но, слава те, Господи, кончен припадок,
Уж так налюбился, что сам был не рад.
Отныне в душе моей полный порядок,
Увел мою клячу другой конокрад.
 

***

 
Люди, давайте дружить на планете.
На всех континентах пусть бегают дети,
Которые стали плодом этой дружбы,
А ссор беспричинных нам с вами не нужно.
Ведь дружба святая, как добрая сказка.
В мгновения дружбы срываются маски
Всех замыслов пагубных, мыслей зловредных.
Мы поступью к дружбе шагаем победной.
И мы из рядов наших вычеркнем смело,
Кто дружит вполсилы, ленясь, неумело.
 

***

 
Я не испытываю боли,
Без чувств не падаю на пол.
Гипнотизируешь ты, что ли,
Когда мне делаешь укол?
 
 
И я уж жду и сожалею,
Что это дело двух минут.
Похоже, я другим болею,
Чем то, чего мне лечат тут.
 
 
Я б в процедурной поселился,
Поставил тумбочку, кровать.
Там жил, работал и лечился,
И там же стал стихи писать.
 
 
Зато, представь, какое благо –
Приходит утро, входишь ты!
Не может жалкая бумага
Отобразить мои мечты.
 
 
И если б был я помоложе,
И если б не мои грехи,
Да на Делона б вышел рожей,
К тебе б набился в женихи.
 

***

 
О лучших днях мы все мечтали.
Удача. Все стремятся к ней.
И мы их ждали, очень ждали,
Тех самых несказанных дней.
 
 
Но где они, где эта радость?
Зачем так горек был обман?
Мы пили яд, и был он в сладость,
И застилал глаза туман.
 
 
Нам рисовалась перспектива
Без слез, ушибов и потерь.
Как жизнь тогда была красива,
Как жизнь безрадостна теперь.
 
 
Во что-то верили и ждали,
Что все придет само собой.
И намечали, намечали…
И планы были… Боже мой!
 
 
Мне нынче даже вспомнить жутко
Восторг, пускание слюней.
И все всерьез, все не на шутку.
И все спешили, все скорей.
 
 
Куда мы, глупые, спешили,
Ужель так худо было нам?
Эх, жили б дальше, как и жили,
И предавались бы мечтам.
 
 
Но нет, ушли, взвалив на плечи
Боль, неурядицы, дела,
Но так и не дождались встречи
С мечтой, что в нас тогда жила.
 
 
Февраль 1985
 

***

 
Нет такой радости на свете,
На дне которой вопреки
Всем увереньям на планете
Не зрело б зернышко тоски.
 
 
И рано, поздно ль, но пробьется
Росток зеленый, выйдет час,
Могучим дубом разрастется,
Всю радость вытеснив из нас.
 
 
Ох, крепок дуб, набравший силы,
Корней пустивший переплет.
Ни топоры его, ни пилы –
Ничто не срубит, не возьмет.
 
 
И все, считай, пропала радость,
Лишь уповай на небеса.
Тоска в душе, на сердце гадость
Зеленым цветом, как леса,
 
 
Как многолетние дубравы.
А там и желуди пойдут.
И так в тебе полно отравы,
А тут, глядишь, и прорастут.
 
 
И молодые встанут чащи,
От желудей того и жди.
Удобрит зверь их проходящий,
Польют осенние дожди.
 
 
Одна надежда на спасенье
Тут может быть – коль повезет –
Однажды молнии паденье
Тот дуб на щепки разнесет.
 
 
И ты переродишься дважды,
Нальешься радостью, пока
Из злого семени однажды
Не прорастет опять тоска.
 
 
Март 1985
 

***

 
Я луч света в потемках вселенной,
Я горю, как костер на ветру,
Я, как функция икс-переменной,
Я, наверно, иссякну к утру.
 
 
Ну так что ж, мой огонь хоть не ярок,
Но пускай в нескончаемой мгле
Для кого-нибудь он, как подарок,
Как маяк путеводный к земле.
 
 
Я зависим от солнцестоянья,
Я горю лишь в затменья и ночь.
С угасанья и до возгоранья
Никому не могу я помочь.
 
 
Потому что при солнечном свете
Ни к чему ни гореть, ни пылать.
Даже если заблудятся дети,
Днем их легче всегда отыскать.
 
 
Я горю только в ночи слепые,
Когда в мире не видно ни зги,
Когда тени встают гробовые
И от страха корежит мозги.
 
 
В этот час беспросветный и жуткий
Мертвецы восстают из могил.
И тогда-то вот, к ближнему чуткий,
Я пылаю в ночи что есть сил.
 
 
Январь 1985
 

***

 
Ты спишь? Да, наверно. Уж тихо и поздно,
И, кажется, ветер устал и уснул.
И сны по тропинкам спускаются звездным,
В твоем изголовье садятся на стул
 
 
И снятся тебе. И мне хочется тоже
Присесть вместе с ними, посланцами дрем,
И спящие губы, и нежную кожу
Твою целовать, позабыв обо всем.
 
 
Привыкнут глаза к темноте тихой ночи,
И время замрет, как в молитве-мольбе.
Я выберу сон, он один среди прочих,
Тот самый, который назначен тебе.
 
 
В нем праздник и радость, цветенье без края,
В нем то, что еще не успел я сказать,
В нем в полгоризонта любовь неземная,
В нем то, что тебе я хочу пожелать.
 
 
Ты спишь? Да, наверно. А ночь на исходе.
И утро торопится в дверь позвонить.
Волшебные сны в поднебесье уходят.
Как жаль, что мне тоже пора уходить.
 
 
Февраль 1984
 

***

 
Маленькие нежные ручонки
Щиплют мои уши в шесть утра.
Это симпатичные девчонки
Подают сигнал мне, что пора
 
 
Расчесать им хвостики и гривы,
А потом в баранки заплести.
Я бубню, что вы и так красивы.
Рань какая, Господи, прости.
 
 
И зачем с разбившейся тарелки,
Громыхнувшей искрами в лесу,
Я привел их в дом и выдал грелки,
Дал паштет, морковь и колбасу.
 
 
Вот и вся картина без обмана –
Междупланетарная семья:
Три девчонки с Ипсилон Тукана,
От землян представлен только я.
 

***

 
Да мог ли я поверить в это?
Как мне неслыханно свезло,
Как будто сущему назло,
Среди зимы явилось лето.
 
 
И я готов, хочу писать,
Того награда, право, стоит.
И пусть тебя не беспокоит,
Что кто-то сможет помешать
 
 
Мне. Отрешась от суеты,
Слагаю я стихотворенье.
Продлись, прекрасное мгновенье,
Когда мне снова снишься ты.
 
 
И мы идем с тобой в лугах,
Средь овнов мирных и пушистых,
Вдыхаем аромат душистых
Цветов… Ну, в общем, в двух слогах
 
 
И не расскажешь обо всем.
И лишь часы неумолимо
Торопят нас, летя незримо.
Ночь коротка – уже подъем.
 
 
Но знаю, знаю я, ей-ей,
Лишь солнца луч щеки коснется,
Движок компьютера забьется,
Мы в теме встретимся твоей.
 

***

 
Я думал, ждать напрасно боле
Высоких чувств и теплоты,
Но повинуясь чьей-то воле,
Когда ко мне явилась ты,
 
 
Все изменилось в одночасье.
И вот уж наполняет грудь
Биенье сердца, и участье
Твое со мной. Дай окунуть
 
 
Лицо в прозрачные ладони,
Смыв неурядицы и жуть.
Ты, как звезда на небосклоне,
Мне указующая путь.
 

***

 
Мой нежный друг, души отрада,
Мой день и ночь, огонь и лед,
Моя нежданная награда,
Прости, я просто идиот.
 
 
Я погрузился в омут быта,
Погряз в заботах, суете.
Но ты, мой ангел, не забыта.
Я это даже на кресте
 
 
Сказал бы. Просто слаб и жалок
Стал под напором внешних сил.
Но твой божественный подарок
Меня как будто воскресил.
 
 
Я прочитал твое посланье,
И пали цепи бытия.
Теперь я буду ждать свиданья,
Где будем только ты и я.
 

***

 
Он уходил. В последний раз
Окинул взглядом двери, стены,
В сенях гремящий вечно таз, –
Все как всегда – без перемены.
 
 
Прошел по комнатам пустым,
Еще вчера родным и милым.
Недолгий путь таким простым
Вдруг показался и унылым.
 
 
Любовь? А где она живет?
Не здесь, уж точно. Может, где-то.
Спросить бы, только кто поймет.
Нет, все вопросы без ответа.
 
 
Была ли грусть? Наверно, да.
В привычках трудно изменяться.
А здесь, как ни крути, года
Прошли. Но час пришел прощаться.
 
 
Его никто не провожал,
И телом к телу не прижался.
Он сел в последний раз, привстал,
Вильнул хвостом и прочь умчался.
 

СТИХОТВОРЕНИЕ О БЛИЗОСТИ К ИСТОКАМ

 
Я с детства к крестьянкам неровно
Дышу полнотою груди.
Я с ними повязанный кровно.
И им не нужны бигуди,
 
 
Как неким райцентровским дурам,
Которые курят и пьют.
А эти и без маникюра
В горящую избу войдут.
 
 
И выйдут, улыбкой горячей
Тебя одарив, как рублем,
Взамен не потребовав сдачи,
А молча рванув за конем.
 
 
Нужны ли иные причины?
Да нет – потому и пишу.
Друзья мои, братья мужчины,
Всех вас плюсануть я прошу.
 

***

 
Ну, вот он день осенний яркий
В красивых листьях золотых
Пришел так вовремя. Не жаркий.
А и не надо нам таких.
 
 
Приятней, кутаясь у печки,
Гостей покликав ввечеру,
Поставить торт, зажечь в нем свечки,
Раскочегарившись к утру.
 
 
Ведь это ж, братья, день рожденья,
Ведь это ж, сестры, день такой,
Когда приходит вдохновенье,
И все снимается рукой:
 
 
Мороки разные, заботы,
Звонки по делу, пылесос.
Лишь кухня, торт, салат и шпроты,
Да в гастроном неспешный кросс.
 
 
Но, право, стоит ли об этом.
Да и о том не так, чтоб в масть.
Придут друзья в потоках света,
Как неотъемлемая часть
 
 
Тебя самой. А ты в убранстве.
И вы все вместе раз в году
На ограниченном пространстве,
Как гуси-лебеди в пруду.
 
 
Так пусть же, милая, стихии
И параллельные миры
Тебя минуют, и плохие
Ребята падают с горы.
 
 
А ты с друзьями в полной мере,
Тоску не ставя ни во грош,
Отметишь праздник на фатере
И выпьешь с ними, и споешь.
 
 
И дай тебе Господь удачи,
Здоровья, радости сполна,
Тепла, счастливых дней без сдачи
И рюмку доброго вина!
 

***

 
Повесился ангел от жгучей тоски,
Мы хором его из петли доставали.
Потом расчесали ему волоски
И крылья сложили. И горько рыдали.
 
 
Я рюмку налил, молча выпил и сел,
И долго сидел в позе сонной тетери.
Потом мне сказали, что я поседел
В чудовищный миг этой страшной потери.
 
 
Я долго потом сам в себя приходил,
С любимыми дамами год не встречался.
Я этого ангела сердцем любил,
Всегда и во всем я ему доверялся.
 
 
Во сне я зову его. Только с утра
Вдруг осознаю, понимаю – напрасно.
И вряд ли помогут беде доктора,
Ведь жизнь моя наполовину угасла.
 

***

 
Любовь внушила кавалеру
Себя, и он влюбился в даму.
Затем, последовав примеру,
Послал он даме телеграмму.
 
 
Признался ей, все честь по чести,
Мол, жизнь без вас невыносима,
И что давайте будем вместе,
Как два влюбленных пилигрима.
 
 
Ну, в общем, целую страницу
Изящных фраз и виршей Фета
Он начертал, любя девицу,
И стал с надеждой ждать ответа.
 
 
Но не задела телеграмма
Ее. Она не отвечала.
И он не знал, что эта дама
Уныло о другом скучала.
 

***

 
Любите, люди! Как иначе?
Иначе как же не любить?
Когда вам не додали сдачи,
Кассира не спеши убить.
 
 
Но в пику всем люби ворюгу –
А вдруг проникнется, подлец,
К тебе потянется, как к другу,
Как к сыну тянется отец,
 
 
И устыдится в полной мере
В своем неправедном грехе,
Свою раскроет душу вере,
А ты лишь скажешь: «Хе-хе-хе».
 

***

 
Света, встрянь – тебе все рады,
Да и как иначе быть.
Пусть в тоске подохнут гады,
Мы за них не будем пить.
 
 
Рассиропимся на пляже,
Посидим у камелька,
Хряпнем водочки и даже,
Может быть, и коньяка.
 
 
Отражу в сознанье голом
Свеч сгоревших тонкий дым.
Не расстанусь с комсомолом,
Буду вечно молодым!
 
 
Июнь 2017
 

***

 
Бросил я якорь и выпал в нирвану.
Все! Не поеду теперь никуда.
Мне кругосветки уж не по карману,
Не по здоровью, к тому же года.
 
 
Я возвращаюсь обратно к истокам,
К первой учителке доброй моей.
К первым прогулянным мною урокам
И провожанью в полет голубей.
 
 
Остепенился я, милые дамы.
Перед камином сижу у огня.
Переживаю житейские драмы.
Ну, поцелуйте ж хоть кто-то меня!
 
 
Июнь 2017
 

***

 
Был Финский залив непривычно прекрасен,
И в Лисьем Носу навалило сугробы.
Лед встал, но еще был предельно опасен
Для пеших прогулок. И оба мы, чтобы
 
 
Остаться в живых, шли по берегу моря.
И я целовал твои руки и шею.
Мы шли в феврале и не ведали горя.
Я правду пишу, я ведь врать не умею.
 
 
Курортный район за плечами остался,
Дворцовая площадь, Сенная, Фонтанка.
Мы шли по Московскому. Я целовался.
Снег сыпался, словно небесная манка.
 
 
На Волковском кладбище мы попрощались.
С тех пор мы с тобой не встречали друг друга.
Но в мыслях я часто назад возвращаюсь
И знаю, с весельем отныне напруга.
 
 
Декабрь 2016
 

***

 
Мои восточные мотивы
Во мне оставили свой знак.
Таджички редкостно красивы,
Но ведь и я не просто так.
 
 
Она совковою лопатой,
И вне национальных лент,
Сгребает снег, живя зарплатой
И вспоминая Пенджикент.
 
 
А я таджикского не знаю,
И потому надежды нет.
Я только взглядом провожаю
Ее оранжевый жилет.
 
 
Ноябрь 2014
 

***

 
Сегодня такая волшебная ночь:
Безоблачно небо, луна в полнакала,
И черная гладь водоема, точь-в-точь
Как в сказке, что бабушка мне рассказала.
 
 
Беззвучно колышутся ветви дерев,
От озера струи прохлады исходят,
И дюжина нежных утопленных дев,
Ведя хоровод, мне навстречу выходят.
 
 
Все ближе и ближе, быстрей и быстрей
Ведут они танец и взглядами греют,
А в небе всех ярче горит Водолей,
А также созвездие Кассиопеи.
 
 
Ночная фиалка дурманит в ночи,
И папортник нежный цветок раскрывает.
Крылами касаясь, летают сычи,
И фея судьбы в свете снов выплывает.
 
 
Прозрачное тело дрожит в темноте,
Как будто мираж невесомо струится.
Утопленниц хор, как орган в пустоте,
И синих холодных огней вереница.
 
 
А фея глядит из-под лунной фаты,
Прикрытая ею почти по запястья,
И правит резиновой лодкой мечты,
Надутой насосами полного счастья.
 
 
Май 1987
 

***

 
Болтаясь в вагоне трамвая,
На задней площадке скорбя,
Я ехал, тебя вспоминая,
Все силы в том употребя.
 
 
За окнами сумерки липли,
Вздувались огни фонарей,
Водителя голос охриплый
Вещал о закрытьи дверей.
 
 
А я напрягался до боли,
Тебя воскрешая в мечте
Такою, какая ты в школе
Запомнилась, как на холсте,
 
 
И гнал неотвязную жалость,
Юродивый рока напев,
Что мне вот тебя не досталось,
Что я, ничего не успев,
 
 
Ушел и в полночном трамвае
Трясусь теперь жалкий и злой.
Куда я поехал, не знаю.
Скорее всего, что домой.
 

***

 
Я уйду на заре, в первых хлопьях тумана,
Погашу электричество, выключу газ.
Я по-взрослому верю, светло, без обмана,
Что однажды звезда где-то высмотрит нас.
 
 
Я надел сапоги, чтоб не пачкать штиблеты,
В наших влажных местах сыровато с утра.
Верю я, на тебе тоже боты надеты,
Ведь не скоро еще распрямится жара.
 
 
И когда уже ночь поглотила пространство,
Я увидел звезды ослепительный свет.
Я рванул… Но в судьбе столько непостоянства…
Это поезд на Мгу передал мне привет.
 

***

 
Зима прощалась у порога,
А в горле ком, не продохнуть.
«Дотерпишь ли?» – спросила строго.
Я прохрипел: «Да, как-нибудь».
 
 
Меня погладила рукою:
«Я в декабре опять вернусь
Замерзшей северной рекою.
Ты только жди меня, не трусь».
 
 
«Иди, любимая. Я знаю,
Пройдут дожди, отступит зной.
И ты придешь, подсядешь с краю,
И снова будем мы с тобой».
 

***

 
А дамба волны отражала,
От наводнения спасая.
У парапета ты стояла
Ветрам открытая, босая.
 
 
Вдруг солнце спряталось за тучи,
Кометы тень на землю пала.
И кто-то голосом скрипучим
Тебя дразнил, но ты стояла.
 
 
Комета с грохотом корыта
Планету нашу миновала.
И о разлуке, прежде скрытой,
Ты с изумлением узнала.
 

***

 
Эльфы – славные ребята,
Знаю их и с ними пил.
Жил у них давно когда-то
И эльфиечку любил.
 
 
С королем их не встречался,
Выпал неприемный день.
В поле клеверном валялся,
Рядом жрал его олень.
 
 
Танцевал на дискотеке,
Спал, свернувшись, в камышах.
Эльфы тоже человеки,
Хоть и длинные в ушах.
 

***

 
У берез и даже сосен,
Пел певец, гуляет осень.
 
 
Незаметно бродит, тихо.
Словно мышь, а не слониха.
 
 
Только толку в этой тиши
Никакой. На что мне мыши?
 
 
У меня в моем подвале
Даже крысы ночевали.
 
 
Да и осень, если честно,
Хуже лета благовеста.
 
 
Грязь российская и слякоть.
Что тут петь, тут надо плакать.
 
 
Да и веры в этой песне
Никакой нет, хоть ты тресни,
 
 
Ни в Отчизны процветанье,
Ни в иное созиданье.
 
 
Вот шумят сосна с березой,
Да дожди роняют слезы
 
 
В ностальгических напевах.
И ни слова о посевах,
 
 
Что гниют в открытом поле,
Ничего о комсомоле,
 
 
Ничего о стройке БАМа.
Только много тарарама
 
 
О любви, ушедшем лете.
Жить не хочется на свете.
 
 
Для чего такие песни,
Не пойму я, хоть ты тресни.
 

В КОМПАНИИ С ПУШКИНЫМ

 
Мороз и солнце, день чудесный,
А ты все спишь, мать вашу так.
А нынче день никак воскресный.
Вставай давай, пошли в кабак.
 
 
Ишь, небеса заголубели.
А намело-то, намело.
Кому сказал, вставай с постели,
Уже давным-давно светло.
 
 
Оно, конечно, на лежанке
Приятно думать и мечтать.
Но ничего, нагрузим санки:
Давно пора бутылки сдать.
 
 
Вечор, ты помнишь, пили, дрались.
Вон на лице твоем пятно.
А нынче не опохмелялись,
Хотя одиннадцать давно.
 
 
Скользя по утреннему снегу
(А что поделать – гололед),
Друг милый, предадимся бегу
На спор, кто первым упадет.
 
 
А вот и чайная на взгорке,
Я здесь как близкая родня,
На окнах занавески в сборки,
И вермут, милый для меня.
 
 
Январь 1985
 

К МАТЧУ НА ЗВАНИЕ ЧЕМПИОНА МИРА ПО ШАХМАТАМ МЕЖДУ А. КАРПОВЫМ И Г. КАСПАРОВЫМ

 
Скажу вам честно, мужики,
Я в бесконечность нынче верю.
Я с вашей шахматной руки
Открыл в нее сегодня двери.
 
 
Ваш матч, считаясь матчем века,
Прошит интригой, как канвой.
Но не во благо человека
Он стал и вправду вековой.
 
 
Какие грустные глаза
У комментаторов. Довольно,
Я тоже голосую «За»!
Конец! За вас, ребята, больно.
 
 
Уже становится смешно,
А скоро будет просто скучно.
Нет, это, право, не грешно,
Ничьи подписывать послушно.
 
 
Воспринимаю как беду
Тот факт, что Фишер не играет.
Он на пятнадцатом ходу
Ничьих не делал, каждый знает.
 
 
Чего ж вам надо? Есть рекорд
И по ничьим, и по сиденью.
Из вас, должно быть, каждый горд
Тем и другим, но нет терпенья
 
 
Очередной читать отчет:
«Ничья… Опять без изменений
Остался всем известный счет».
На этот счет есть много мнений.
 
 
А я хочу вам пожелать:
Нас не смешите вы, кончайте!
Уж если сели вы играть,
То хоть характер проявляйте.
 
 
Январь 1985
 

***

 
Как хорошо мне под землей
Лежать в тепле, отдавшись грезам,
Наедине с самим собой,
Назло метелям и морозам,
 
 
Тем, что бушуют наверху
И в кармин красят нос и уши.
А я, как в заячьем пуху,
Лежу, мне здесь теплей и суше.
 
 
Со мной от ядерной войны,
Когда б такая приключилась
В пределах милой мне страны,
Здесь ничего бы не случилось.
 
 
Я б пережил налет, другой,
И пожалел бы тех, кто гордый,
Кто жить не хочет под землей,
А по земле ступает твердой.
 
 
В загробный мир не верю я,
Не верю сказкам этим глупым,
И не подумайте, друзья,
Что я себя представил трупом,
 
 
Лежащим в недрах под землей,
Не спорьте, надрывая глотки.
Я просто в фирме «Метрострой»
Служу рабочим на проходке.
 
 
Январь 1985
 

***

 
Не очень удобно писать в туалетах
На стенах, покрашенных масляной краской.
Скользит карандаш, это вам не газета,
Не ватман, под грифель ложащийся с лаской.
 
 
В сортире вокзальном под лампочкой, в нише
Мерцанье свое изливающей, глупо
Писать, что сидел тут какой-нибудь Гриша.
Поэтому броско пишу: «Здесь был Пупо».
 
 
Зайдет опростаться какой-нибудь Петя
Из СПТУ и всерьез удивится,
И скажет: «Чего не бывает на свете,
Вдруг в женском была Пугачева певица?»
 
 
Я славлю сортиры и в целом эстраду.
Во всех туалетах до станции Сходня
Расписаны стены под стать хит-параду:
Леонтьев, Кутуньо, Кобзон. А сегодня
 
 
Поставил автограф я в самом престижном
Сортире. И где? На Московском вокзале.
Я крупными ровными буквами жирно
Поведал, что здесь «Песняры» побывали.
 
 
Июнь 1986
 

***

 
Что лучше средней полосы
И снежных северных окраин,
Где, трепеща, встают овсы
И режет рожь стальной комбайн.
 
 
Пусть не цветет у нас урюк,
Нет виноградом лоз увитых.
Зато уж, окромя гадюк,
Нет больше гадов ядовитых.
 
 
Здесь скорпион не пригвоздит,
Поскольку нет тут этой дряни,
Или крылатый паразит.
Ну, разве что комар поранит.
 
 
Не стоит даже говорить,
Как здесь вода чиста, без тины.
Из каждой лужи можно пить,
Не кипяча, не сыпля хины.
 
 
Холеры тут не приобресть,
Дизентерии, лихорадки.
Ты прямо с ветки можешь есть,
Не мóя, фрукты – все в порядке.
 
 
Нас здесь не мучает жара,
Не жухнет зелень в центре лета.
А дивной осени пора
Пером Сергеича воспета.
 
 
А что на юге? Снега нет,
Холерных палочек стихия.
Гашиш, гаремы, Магомет
И плюс антисанитария.
 

***

 
От водки и от бормотухи,
Что я смешал всему назло,
Мне так хреново стало в брюхе,
Так по-свинячьи развезло,
 
 
Что я в злобé стакан отринув,
Встав от застолия с трудом,
И мутным взором всех окинув,
Решил покинуть этот дом.
 
 
Никто, похоже, не заметил,
Как выгребаю я к дверям.
Я все приличия на свете
В тот миг послал ко всем чертям.
 
 
Сдавила горло мне блевота,
Но, словно псу, сказав «Тубо»,
Рукою, влажною от пота,
Я скомкал пышное жабо.
 
 
И выпал в свет пустой прихожей.
Там в зеркалах узрел я лик
На человека не похожий.
То я был, я, а не двойник.
 
 
Свинья свиньей, с прической мятой,
В рубашке, залитой вином,
Я не понравился, ребята,
Себе. И, обозвав дерьмом
 
 
Себя, гостей, хозяев, водку,
Не зная, где тут туалет,
Засунул я два пальца в глотку
И облевал в сердцах паркет.
 
 
Мне тут же резко полегчало,
Мысль стала емкой и прямой,
Хотя слегка еще качало,
И я сказал себе: «Домой!»
 
 
Я взял пальто, надел ушанку,
И по-английски, втихаря,
Покинул гнусную гулянку,
Свою несдержанность коря.
 

***

 
Свой аромат струило лето.
В прохладу ночи лунный свет
Вплелся. Шли тени по паркету,
Журчал чуть слышно туалет.
 
 
О, я не спал в ночи безумной
На белоснежных простынях.
Я грезил жизнью остроумной,
Мечтал о самых лучших днях.
 
 
Цикады пели в палисаде,
И тело с негою сжилось.
Душа просила, Бога ради,
Любви. И прочь бежала злость.
 
 
Я уповал, блистали очи,
Взор был пронзителен и чист.
И город мой был словно Сочи.
А я, как сдавший план таксист.
 
 
Я трепетал, забыв о быте,
Я чуда жаждал наяву.
А ночь цвела. В цепи событий
Роса ложилась на траву.
 
 
И вдруг под левою лопаткой
Тревожно зуд я ощутил.
Там кто-то впился мертвой хваткой.
То клоп был. Я его убил.
 

***

 
Удар был сильным – очи в кучку,
Я на земле, а хулиган,
Всю до копейки взяв получку,
Себе надыбал на стакан.
 
 
Что я скажу жене и детям,
Как посмотрю в глаза родным?
Все дома ждали деньги эти,
А те растаяли, как дым.
 
 
Чего теперь мне делать, братцы?
Куда идти, кому писать?
И кто тут будет разбираться?
И где налетчика искать?
 
 
Напрасный труд искать защиты
И к правосудию взывать,
Там и покруче есть бандиты,
Что могут все до нитки снять
 
 
С тебя и так представить дело,
Что сам же будешь виноват.
И я привстал, лицо болело –
Ударил очень сильно гад.
 
 
Я так решил – пойду до хаты,
Скажу родным, что, видит Бог,
Сегодня не дали зарплаты,
А будет завтра после трех.
 
 
А завтра, знаю я, в прокатном
Дают зарплату. К черту страх.
Возьму кирпич и аккуратно
Дождусь кого-нибудь в кустах.
 
 
Ударю сильно – очи в кучку,
И испарюсь, как с яблонь дым.
Верну себе свою получку
На радость детям и родным.
 
 
Май 1987
 

НА ПЕРЕДАЧУ «СЧАСТЛИВЫЙ АККОРД»

 
Все самое лучшее, лишь первый сорт,
Что с песенной нивы доселе снимали,
Вы в нашей программе «Счастливый аккорд»
Услышите, если еще не слыхали.
 
 
Включайте приемник и магнитофон,
Прочистите уши в семнадцать пятнадцать.
В такие минуты синей небосклон
И краски отчетливей, надо признаться.
 
 
За эти три четверти часа у вас
С призваньем появится шанс разобраться.
Вам лишь телефон ПТУ про запас
Успеть записать предстоит постараться.
 
 
Не врем, и от ханжества мы далеки,
Для вас и о вас передача ведется.
Так слушайте песни свои, сопляки,
Хоть часто не ясно, о чем в них поется.
 

НА ПЕРЕДАЧУ «КРУЖАТСЯ ДИСКИ»

 
Опять знакомый позывной
Заставит бросить все заботы.
Ах, душка Вака, голубь мой.
Как хорошо после работы
 
 
Включить на кратких полчаса
Свой телевизор синеокий.
И голоса, и голоса
Сольются в песенном потоке.
 
 
В который раз звенит «Бим-бом»,
И прибалтийские напевы
С неясным текстом входят в дом,
А на экране пляшут девы.
 
 
Как жаль, что это не в первой,
Что часто стало повторяться.
Но все равно спешу домой
В надежде все-таки дождаться
 
 
Того, о чем просил не раз,
Да и другие просят тоже.
Ну, может, сбудется сейчас?
Телеэкран нам всем поможет?
 
 
И он зажег волшебный свет,
Опять знакомая картинка,
Но в ней давно «Секрета» нет,
И так заезжена пластинка.
 

***

 
В район шестидесятой параллели
Заброшен я (я дальше не бывал).
У нас тут поужаснее метели,
И подевятей здесь девятый вал.
 
 
Но не ропщу на город и погоду.
Тулуп одену, уши завяжу.
Я обожаю Севера природу,
Мне Север дорог, так я вам скажу.
 
 
И пусть в широтах наших померанцы
Не плодоносят, не цветет урюк.
Завидуйте мне, южные засранцы,
Под боком у меня Полярный круг.
 

***

 
Еще не пошит мой костюм погребальный,
И гроб не заказан пока.
Но я за болотом уж слышал прощальный
Тоскливый запев кулика.
 
 
Ах, алые розы, ах, черные розы
Печально на гроб упадут.
И тихие слезы, и чистые слезы
По бледным щекам потекут.
 
 
Ах, плакать не надо, конец неизбежен,
И жизнь уж пошла на излет.
Но помнишь, друг милый, ты помнишь как нежен
С тобою я был в этот год.
 
 
Ах, алые розы, ах, черные розы
Печально на гроб упадут.
И тихие слезы, и чистые слезы
По бледным щекам потекут.
 
 
Возьми вот на память лоскут из батиста,
Как раз на платок носовой.
А в сердце так тихо, а в сердце так чисто,
И светел я ныне душой.
 
 
Ах, алые розы, ах, черные розы
Печально на гроб упадут.
И тихие слезы, и чистые слезы
По бледным щекам потекут.
 
 
Не мучься, не кайся, мой ангел сердечный,
Мне больно, что взор твой угрюм.
Еще не пошит твой наряд подвенечный
И мой погребальный костюм.
 
 
Ах, алые розы, ах, черные розы
Печально на гроб упадут.
И тихие слезы, и чистые слезы
По бледным щекам потекут.
 
 
Июль 1986
 

САМОДОВОЛЬНОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

 
Ух вы, мускулы стальные,
Легких емких глубина,
Щеки, кровью налитые,
Рук облапистых длина.
 
 
Ух вы, все мои достатки:
Острый ум и тонкий слух,
Галстук, желтые перчатки,
Сочный голос,
Мягкий волос –
Нежный, как гагачий пух.
 
 
Поступь твердая, осанка,
Лика ясные черты.
Пиджака в шелку изнанка,
Туфли дивной красоты.
 
 
Все счастливые приметы
С детства я в себя впитал.
Ел лишь лучшие конфеты,
Кушал сливки,
Все прививки
Делал – и таким вот стал.
 
 
Июль 1986
 

***

 
В синий сумрак вдруг белые кони
У ворот свой застопорят бег,
Когда полночь звонят с колоколен
И кружится загадочно снег.
 
 
В этот час вдруг проснешься в тревоге,
Одеяло отбросишь рывком.
И поманят, поманят дороги,
И к окну подойдешь босиком.
 
 
Тишина. Только звезды мерцают,
Да храпит коренник у крыльца.
И поймешь, что тебя поджидают
Эти кони. И краска с лица
 
 
Вдруг сползет в мановение ока,
Будто обручем стиснет в груди,
И какая-то сила жестоко
Подтолкнет и прикажет: «Иди!»
 
 
И согнутся колени безвольно,
Пот холодный покроет чело.
Ах, как больно, мучительно больно
Зимней ночью покинуть тепло.
 
 
Но пойдешь, сядешь в черные сани,
Белый саван накинешь на грудь,
Вспомнишь детские сны с чудесами,
Только сам не сумеешь уснуть.
 
 
Кто-то в сердце накличет тревогу,
Чья-то тень промелькнет, как беда,
Черный ворон покажет дорогу
В никуда, в никуда, в никуда…
 
 
Июнь 1986
 

***

 
Окатит с головы до ног
Прибой, где брызги, как картофель.
И тусклым золотом песок
Поманит вырыть в полный профиль
 
 
Окоп, и выстроить блиндаж,
И дать в эфир радиограмму,
Что город N приморский – наш.
И сменит каску на панаму
 
 
Вчерашний снайпер. Город N
Вновь ждет курортников наплыва.
Все позади: и смерть, и плен.
И снова девушки красивы.
 
 
Опять открыт кафешантан,
Изъята светомаскировка.
С афиш кино глядит Тарзан,
И с граждан вор снимает ловко
 
 
Часы. И в опере опять
Поет куплеты Мефистофель.
Но жаль, нельзя лопату взять –
Отрыть окоп на полный профиль.
 
 
Июнь 1986
 

***

 
Эти чертовы белые ночи,
Свет в окне от зари до зари.
Не уснуть, даже если захочешь.
Так светло, что не жгут фонари.
 
 
Так светло, что читать можно прессу.
Этот свет непутевый силен.
Белым саваном в лунную мессу
Опоясало весь небосклон.
 
 
Июнь 1986
 

***

 
Степные сурки просыпаются кучно,
Выходят из нор для добычи кореньев.
Тут можно подумать, что все это скучно,
Но все ж не скучней заготовки поленьев.
 
 
Сурки не даются безропотно в руки.
И есть от чего. Их хватают туристы,
Их ловят койоты, зоологи-суки
И прочие сраные натуралисты.
 
 
От жгучей и горькой обиды спасаясь,
Сурок остается отважным и смелым.
Он в зимнюю пору, вполне отсыпаясь,
Весной на поверхность выходит с заделом,
 
 
Полученным методом тренинга тела,
Развитием чувств, беговой тренировки.
Из анабиоза выходит умело
Он в этот период. Обходит веревки,
 
 
Капканы, петельки и мины-ловушки.
Отброшены образы, что ему снились.
Его не волнуют замерзшие тушки
Тех жалких бомжей, что в степи заблудились.
 
 
Так лето за летом, зима за зимою
Проводят сурки, зерновыми питаясь.
По жизни проходят дорогой прямою,
Отважно от сволочи обороняясь.
 

***

 
Мой пробил час. Остыли руки,
В прическе спутался пробор.
С меня в мертвецкой снимут брюки
И кровь заменят на раствор.
 
 
А я, еще вчера подвижный,
Ловящий взглядом облака,
Домашний мальчик, нежный, книжный,
Лежу плашмя, а с потолка
 
 
Свой цедит свет в полуподвале
Дневная лампа. Анатом
Меня кромсает. И едва ли
Он был при жизни мне знаком.
 
 
Он курит «Мальборо» взатяжку,
Он вспоминает о жене.
Мои мозги кладет он в чашку
И улыбается весне.
 
 
Он переполнен чувством тонким,
И он в меня почти влюблен.
И он кричит, рвет перепонки:
«„Зенит“, ребята, чемпион!»
 

***

 
Никто, никогда и нигде, и ни разу,
А только, представьте, такое вот дело.
И если уж что-то и сказано сразу,
То только тогда, когда все до предела.
 
 
А так, ничего. Это ж, кажется, рядом.
Ну, вот ведь, опять же. И так без начала.
Конечно, понятно. И хочется взглядом.
Да, в общем, не только, но этого мало.
 
 
Я знаю, но это не тайна, не слухи.
Да что говорить. Почему, я не знаю.
Звенят по утрам колокольчики в ухе,
Но, кажется, я это не понимаю.
 
 
Но осень. Ох, слякоть, угрюмость природы.
Откуда-то все это, не догадаться.
Приснится собака свирепой породы,
И вот уже сам начинаешь кусаться.
 
 
Да, это, конечно. Но в этой тарелке
Ты, как не в своей, и не зван, как татарин,
И мысли в больной голове, словно белки,
Все скачут по кругу – летишь, как Гагарин,
 
 
Не зная куда, неизвестно откуда,
Не ясно зачем, почему непонятно.
Вы скажете, может быть: «Экий зануда».
Но я не обижусь, а будет приятно.
 
 
Возможно, не все тут понятно, но все же.
И тем монолог мой особенно ценен.
И тем он солидней, прямей и дороже,
Что был я предельно во всем откровенен.
 

НА СМЕРТЬ А. С. ПУШКИНА

 
Товарищ Пушкин на дуэли
Убит фашистскою рукой.
Протяжно бабы заревели,
Жуковский скис. Покрылась мглой
 
 
Россия. Лермонтов в два счета
«На смерть поэта» накропал.
Фашист Дантес, стреляя с лета,
Попал, а Пушкин не попал.
 
 
И вот упал, и крови лужа.
А все жены его обман.
Дискредитировала мужа
В глазах взыскательных дворян.
 
 
Ну, и взыграло ретивое.
Невольник чести снесть не мог
Позора. Так и встали двое.
Дантес быстрей нажал курок.
 
 
Угасло солнце русской славы,
Хоть матерись, хоть песни пой.
И на Дантеса нет управы,
Он сел в карету – и домой.
 
 
А что ж Наталья Николавна?
Она, поплакавши без зла,
Вполне утешилась, и славно
Остаток жизни прожила.
 
 
Не встанет из-за горизонта
Отныне солнце наше – нет!
Ушел от нас не ради понта
Приличный, в общем-то, поэт.
 

***

 
Я такой обалденный мальчишка,
Очень многое мне по плечу.
И давно уж написана книжка
Про меня, но я скромно молчу.
 
 
Я скромняга, я был таким с детства,
Мне не раз доверяли секрет.
Можно было всегда опереться
На меня с незапамятных лет.
 
 
Честность – эту вторую натуру –
Я гвоздями вогнал в плоть и кровь.
Правду-матку леплю, как скульптуру,
Бью прицельно – в глаза, а не в бровь.
 
 
Когда в женщин, случалось, влюблялся,
Я им тут же про то говорил.
И, напротив, когда разлучался,
То не мямлил, не ныл, не юлил.
 
 
А спокойно, ее уважая,
Обстоятельно, словно обет,
Признавался, что я уезжаю,
И навек возвращал ей портрет.
 
 
У меня добрых качеств без счета,
Хоть для хамов учебник пиши,
Но я сдержан, как руки пилота.
Это тоже критерий души.
 
 
Обалденным я был и остался,
И, наверное, буду таким.
И пускай не во всем я признался,
Но и этого хватит иным.
 

***

 
На этаже средь тишины
По коридору в ряд палаты.
Богатыри, увы, не мы,
Здесь не лежат. А мы солдаты
 
 
Огромной армии больных
Как на подбор лежим на койках,
На жестких лежаках стальных,
На односпальных, не на двойках.
 
 
Осмотры, клизмы. Боже мой,
Какой удел, какая низость!
Хочу безудержно домой,
Где душ родных согреет близость.
 
 
Но приговор суров, как боль
Укола утреннего в спину:
Лежать, терпеть. А слезы в соль
Кристаллизуются. Накину
 
 
Больничный на плечи халат,
Как рупь, зажму в кулак обиду.
По коридору вдоль палат
Пройду, не подавая виду,
 
 
Как тяжело и больно мне.
Зачем кому-то знать про это.
Я сам с собой наедине
Сам у себя спрошу ответа.
 

***

 
Отнимутся ноги и руки,
Застелет глаза пелена,
Уйдут нестерпимые муки,
Что в жизни хватил ты сполна.
 
 
Закроют широкие плечи
Простынкой, прикрыв зеркала.
Зажгут в изголовии свечи
И вымолвят тихо: «Делаааа…»
 
 
И ты отрешенный и гордый
Уйдешь, не оставив следа.
И кто-то с напившейся мордой
Задумчиво вымолвит: «Даааа…»
 
 
В слезах отольются поминки –
Последняя памяти нить.
Как эти представишь картинки,
Так просто не хочется жить.
 

***

 
Запор. Немая скорбь во взгляде,
Движенья медленны, с натугой.
Ты не гуляешь в палисаде
В обнимку с нежною подругой.
 
 
Тебе неловко, ты бормочешь
Ей в телефон, что крайне занят.
Бездарно голову морочишь,
Но лепет детский не обманет
 
 
Ее. Она понять способна
Твои дешевые уловки.
Тебе до боли неудобно,
Ты на пределе. Как веревки,
 
 
Твои истерзанные нервы.
Ты страшно тужишься в клозете
И проклинаешь те консервы,
Что сдуру съел в четверг в буфете.
 
 
Что плоти боль! – Душа страдает.
И эту боль не снять, не сбросить.
Одно лишь слабо утешает,
Что это лучше, чем поносить.
 
 
Май 1987
 

***

 
Я вам пишу. Такая сила
Природой мне дана – писать.
Меня не улица учила
Фломастер пальцами держать.
 
 
Сначала детский сад районный
Мне показал, где «А», где «О»,
Потом учитель монотонный.
И вот пишу. И ничего –
 
 
Разборчиво, с наклоном вправо.
Подводит синтаксис порой.
Ученье – свет, а не забава,
А я его считал игрой.
 
 
Вот косяки и залетают,
И, в основном, на запятых.
Зато пишу, все это знают.
И даже вот – состряпал стих.
 

***

 
Я за границей не бывал,
Хоть и мечтал и верил слухам.
Я никогда не воевал
И даже пороха не нюхал.
 
 
Но в этот год пришел мой срок,
На сборный пункт я прибыл четко.
Повез нас поезд на восток,
И в вещмешках плескалась водка.
 
 
И вот вчера сказали нам,
И старикам, и новобранцам,
Что едем мы в Афганистан
Бить обезумевших афганцев.
 
 
Мы погрузились, как я рад,
Не нужен паспорт мне и виза.
В руках советский автомат,
А в голове набор девизов.
 
 
Вот миновали мы кордон,
И был приказ дан разгружаться.
Был бодр и весел батальон,
Я ж рвался в бой, я жаждал драться.
 
 
И вот пришел мой первый бой.
Тут, понял я, нельзя быть робким:
Или вернешься со звездой,
Иль в оцинкованной коробке.
 
 
Нас обложили с трех сторон
И ну садить из пулемета.
А сзади был отвесный склон,
И разом поредела рота.
 
 
И проклял я тогда войну,
Зию Уль-Кака и душманов,
Что на афганщину мою
Прут из соседних пакистанов.
 
 
Молил я Бога об одном,
Хоть никогда в него не верил,
Да не убий, а я потом
В твой светлый храм открою двери.
 
 
Но Бог иначе рассудил,
И вот бандит с чалмою грязной
Мне пулю между глаз всадил,
И я упал так несуразно.
 
 
И я отправился домой,
Я не нуждался больше в штопке,
Лежал, хотя и со звездой,
Но в оцинкованной коробке.
 
 
Январь 1985
 

ГОРОД МЕРТВЕЦОВ

 
Кваску я захотел – палило солнце жарко,
Но продавец сказал: «Нет кваса». Вот ведь хня.
И смотрит на меня глазами ярко-ярко,
А я ему в ответ: «Ты умер для меня».
 
 
В расстройстве перешел я улицу на красный,
Гаишник тут как тут, значительность храня,
Мне палочкой махнул, сам из себя прекрасный,
И выписал мне штраф. И умер для меня.
 
 
Хреново начат день. Куда еще податься?
А тут еще малец, мяч в лужу оброня,
Обрызгал мне костюм и начал обзываться,
Свой высунув язык. И умер для меня.
 
 
Пойду-ка к другу я – такая тема встала.
Достал я телефон, но, надо же, фигня,
Нет дома другана, жена сказала Алла,
И в этот страшный миг друг умер для меня.
 
 
Пришел я на вокзал, билет до Кокчетава
Кассирша мне дала (была у них броня),
И вот уж позади последняя застава,
Прощай, любимый град, ты умер для меня.
 

СТИХОТВОРЕНИЕ ПРО ЖИЗНЕННУЮ ПОЗИЦИЮ

 
Не любят селянок в инете
Мужчины больших городов,
И те их не любят, и эти,
А это основа основ.
 
 
Но любят, напротив, с устатку
Водяры приемлить на грудь.
А нет, чтобы выполоть грядку –
В наклонку, а не как-нибудь.
 
 
Ну нет, лучше им в несознанке
Лежать, не сгибая спины.
А че надрываться? Селянки
Для этих забот рождены.
 
 
Позором себя покрывая –
Какие же вы мужики! –
Томятся, в носу ковыряя.
Нет, вам не подам я руки.
 

***

 
Ты играла, в себя погружаясь всецело,
И следила за тем, когда выйдет три тыщи.
Я пытался подсказывать, но неумело.
Ты сказала: «Уйди!» Я уехал в Мытищи.
 
 
Есть в Мытищах приют со скамьей у подъезда
И с резным палисадом по контуру дома,
Там под крышей еще с двадцать пятого съезда
Нарисован Ильич. В общем, все так знакомо.
 
 
Меня встретил портье с рюмкой водки и сушкой,
Я прошел в номера, принял ванну, побрился.
А потом телефон закупорил подушкой,
Выпил рюмку бордо и в тоске удавился.
 

***

 
На проводах висел паук,
Мешал проезду электричек,
Не реагировал на стук
Монтера. Молча слушал птичек.
 
 
Плел паутину. Как не плесть,
Когда никто не машет тряпкой,
Ловил комариков, чтоб есть, –
Из сети их таскал охапкой.
 
 
Столпились молча поезда
На этом тихом перегоне.
Неспешно таяли года…
Паук висел и жил в законе
 
 
С природой. Что же нам не жить
Вот так же гармонично с миром.
А поезда? Их участь гнить,
Бомжи их сделали сортиром.
 

***

 
Взойдет безликая луна,
Зальет округу бледным светом.
Все спит. В природе тишина.
Но я узнаю по приметам,
 
 
Что в эту полночь тенью сна,
Со стоном сбросив крышку гроба,
Покинет кладбище Она,
А я свечу задую. Оба
 
 
Мы будем встречи ждать в тиши
Среди надгробий. В смертной муке
Две потревоженных души
Протянут трепетные руки.
 
 
Лед пальцев тонких на щеках
И леденящие объятья.
Как часто мне в горячих снах
Она являлась в белом платье,
 
 
С венцом могильным на челе,
С тенями век, в одеждах тонких.
Мой ангел, живший на земле
Среди дневных мелодий звонких.
 
 
Вот стрелки замерли в часах,
И мхом седым покрылись стены.
Она ушла в страну теней,
И кровь не наполняет вены.
 
 
Но в час полуночи немой,
Под покрывалом звездной ночи,
Где филин мудрый и седой
Над суетой земной хохочет,
 
 
Я вижу зыбкий силуэт,
Он мне объятья раскрывает.
Ты здесь… И твой холодный свет
Мне снова душу согревает.
 

***

 
Караван показался за дюной.
На переднем верблюде баши.
Он к нему, окрыленный фортуной:
«Караванщик, постой, не спеши».
 
 
Бедуин оглядел его хмуро,
Бросил флягу с водой: «Освежись.
Отвечай. И не ври – пуля-дура.
Сам откуда? Ты русский, кажись?»
 
 
«Что мне врать. Я четвертые сутки
По проклятым пескам наугад
Все иду и иду без побудки,
Без отбоя. Иду в Волгоград».
 
 
И расплылись в улыбке щербатой
Загорелые скулы баши.
Стукнул он по груди волосатой
Кулаком себя так, от души:
 
 
«Знаю я Волгоград и Бердищев.
Счастлив я, разрази меня гром.
Залезай на верблюда, дружище.
Мы, по правде, туда и идем».
 

***

 
Мой детский сад – обитель зла и ласки.
Мои друзья – злодеи и агнцы.
Наш двор – качели, а зимой – салазки.
И няньки – поголовно подлецы.
 
 
На завтрак каша – лучше удавиться.
Прогулка в парах. Лишний шаг – побег.
Но Вероника – я готов влюбиться –
Мой самый близкий в группе человек.
 
 
Обед. Галдеж. Потом горшок и в койку.
Сон не идет, но нам не спать нельзя.
Устроит нянька всем головомойку,
Египетскими казнями грозя.
 
 
Потом играем в игры дворовые.
Опять горшок – не хочешь, а сиди.
Разучиваем песни хоровые
С мечтой о доме где-то впереди.
 
 
Но вот и все – без шума и без крика
Я ухожу, как в полночь поезда.
И лишь назавтра имя Вероника
Меня поманит вновь прийти сюда.
 

***

 
Я в окошко утром глянул,
Обомлев, разул глаза.
Не поверил, прочь отпрянул –
На дворе шумит гроза.
 
 
Май вернулся в наши веси,
И синицы, хохоча,
К нам летят из поднебесий,
Травку нежную топча.
 
 
Время, знать, застряло колом,
В мае намертво сидим.
«Не расстанусь с комсомолом,
Буду вечно молодым!»
 

***

 
Герои наших детских книг
Нам не дают расслабиться.
Хоттабыч – яростный старик,
И Спящая красавица.
 
 
Кому-то снится Урфин Джюс,
А карликам – Дюймовочка.
Вот этим Штирлиц, как искус,
А тем – слон и веревочка.
 
 
Как много на своем веку
Я всех их перевидывал,
И каждой бабочке, щенку
По-своему завидовал.
 

ЕЩЕ ОДИН ДЕТСКИЙ СТИШОК

 
Я сижу за ноутбуком
И в окно кидаю сукам
То сосиску, то колбаску.
Суки очень любят ласку.
 
 
И ко мне любезны суки:
Трутся о бок, лижут руки.
Понимают, молодцы,
Не все люди подлецы.
 
 
Обращаюсь к вам, детишки,
Коли, Славики, Иришки.
Поднимите дружно руки,
У кого в любимцах суки.
 

***

 
Увы, но этот мир убог,
В нем нет добра – такое дело.
Кто виноват? Наверно, Бог,
Что его создал неумело.
 
 
К мечтам несбыточным летим
И пожираем зло друг друга.
Как будто выйти не хотим
Из болью замкнутого круга.
 
 
За нами мрак и пустота,
И впредь хорошего не ждите.
Начать бы с чистого листа
Все снова, но без нас, простите.
 

***

 
Когда-то синица была не синицей,
А просто бесцельно летающей птицей.
Клевала зерно, отдыхала на ветке,
Привет посылала живущему в клетке
 
 
В квартире большой за стеклом попугаю.
Что тот отвечал ей, я, право, не знаю.
А наша синица, забот не имея,
Жила и летала, от радости млея.
 
 
И так бы история и продолжалась,
Когда бы ей девочка вдруг не попалась,
Которая шла босиком по тропинке,
Сбивая сачком на траве паутинки.
 
 
Увидела девочка эту пичугу
И села на землю, должно быть, с испугу.
Сказала: «Какая веселая птичка».
Вот так появилась на свете синичка.
 

***

 
Братцы, счастья вам, удачи,
Торт, арбуз, ведро малины,
Крепкий поцелуй горячий
И звучанье пианины.
 
 
Пусть везенье повсеместно
Давит силою упорной,
Пусть вам в жизни интересно
Будет днем и ночью черной.
 
 
Пью за вас коньяк и пиво
Целый день до воскресенья.
До чего же он красивый,
Этот праздник – День рожденья!
 
 
Август 2016
 

***

 
Мне мой попугай рассказал по секрету,
Когда мы у печки душевно сидели,
Как часто зимой он скучает по лету,
Где птицы вокруг него радостно пели.
 
 
И жил он тогда далеко за морями,
Где слово «зима» никому неизвестно,
Летал среди джунглей он и над полями,
И жить было радостно и интересно.
 
 
Но как-то однажды пришли птицеловы
И сетью накрыли его и пленили,
Засунули в клетку, надели оковы
И на пароходе куда-то поплыли.
 
 
А после пришли незнакомые люди,
Которые были серьезны и строги.
Не знал он тогда, что же дальше с ним будет.
Но все хорошо получилось в итоге.
 
 
В семье попугай поселился, и сразу
Мы с ним подружились, и он это знает.
Теперь вечерами плетет он рассказы,
Хотя, может быть, и чуть-чуть привирает.
 
 
Январь 2016
 

***

 
Птицей с раненой душою
Я посажен на цепи.
Дни былые предо мною
Бесконечной чередою,
Словно кони по степи,
 
 
Все несутся. Я в печали.
Цепь натерла лапу, хвост.
Есть захочется едва ли.
В темноте, в полуподвале
Я держу суровый пост.
 
 
Кто та дерзкая девица,
Друг она мне или враг?
Как стреноженная птица,
Что привыкла веселиться,
Я на жердочке обмяк.
 
 
Декабрь 2015
 

***

 
Пельменям не дали пропасть
Мои шальные постояльцы.
Гнедой их все отправил в пасть
И по привычке сел за пяльцы.
 
 
Коза примерила чулки,
Она в подружках у Гнедого.
Лишь я, стеная от тоски,
Крошился прошлым. От такого
 
 
Расклада чувств сжимало грудь,
И мне хотелось научиться
Чему-нибудь и как-нибудь,
Лишь только б с горя не напиться.
 
 
Февраль 2015
 

А. КАРЕНИНОЙ. ПОСМЕРТНО

 
Ах, Анна Аркадьевна, право,
Ну что же Вы в сумерках, в мрак
Под поезд? Ведь есть же отрава:
Цианистый калий, мышьяк.
 
 
А Вы, словно трепетный аист,
Взмахнув рукавами пальто,
На рельсах стальных распластались,
Когда Вас не видел никто.
 
 
И хоть тормозила бригада,
Цедя через челюсти: «Врешь».
Но путь тормозной – не помада,
Его просто так не сотрешь.
 
 
Большая стальная машина
Наехала Вам на живот,
Оставив без матери сына,
И рану, что не заживет
 
 
На сердце у Вронского Леши.
Ах, Анна Аркадьевна. Эх!
Бесспорно, был обществу брошен
Суровейший вызов. Но грех
 
 
Вам так поступать было. Глупо
Из жизни так просто уйти.
Теперь вот лежите Вы трупом
На верхнем строенье пути.
 
 
1992
 

***

 
Я на детскую площадку
Снова вышел по утру,
Все с качелями в порядке,
Крест на пузо, я не вру.
 
 
И песочница на месте,
И турник – все как всегда.
И сосиска в черством тесте
Кем-то брошенная. Н-да…
 
 
Неизменчивы строенья:
Двор, помойка, клумба, но
Нет былого настроенья,
Так как нет тебя давно.
 
 
Грустно я жую ириску,
И никто не виноват.
Поменяла ты прописку,
И ушла в другой детсад.
 

***

 
Я выхожу с утра из дома.
Я выхожу за колбасой.
Я выхожу с аэродрома,
Когда сажаю лайнер свой.
 
 
Я каждый день иду куда-то –
Я долго дома не сижу.
Из ванной смело без халата
Я каждым утром выхожу.
 
 
Я выхожу из положенья,
В какой бы ни попал вираж.
Сейчас отмечу день рожденья
И выйду радостно в тираж.