Kitabı oxu: «Октябрь 1917. Кто был ничем, тот станет всем»

Şrift:

© Никонов В., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Вместо введения
Февраль 1917 года. Крушение России

Февральская революция была только оболочкой, в которой скрывалось ядро Октябрьской революции.

Лев Давидович Троцкий

Мы все вышли оттуда. Хотя никто из ныне живущих не участвовал в революции 1917 года, мы все так или иначе ее дети. И каждый до сих чувствует множество ее отголосков. Мы только приходим в себя от той революции. Только восстанавливаем те чудом устоявшие усадьбы, дворцы, дома, церкви, монастыри, которые начали разрушать сто лет назад. Мы только сейчас обретаем способность более-менее спокойно и трезво оценивать то, что тогда случилось с нашими прародителями, с Россией.

Революция – крупнейшее событие новейшей истории, во многом определившее судьбы мира. В течение нескольких месяцев на развалинах великой евразийской державы, находившейся под властью династии Романовых, возникло государство Советов, которым руководила еще недавно маргинальная партия большевиков, предложившая альтернативную всей предыдущей истории модель общественного устройства. Модель, которая в течение 74 лет будет вдохновлять или приводить в ярость остальное человечество. Трагедии и взлеты порожденной революцией советской эпохи до сих пор в огромной степени влияют на нашу повседневность. Споры о революции, которые заметно оживились в связи с ее столетием, выявил разногласия, проходящие по самым актуальным линиям современного политического противостояния. Мы еще во многом живем в той эпохе, пользуемся его языком, черпаем из нее опыт.

Эта книга – продолжение другой, которая выходила в издательстве АСТ под названием «Крушение России. 1917». В ней речь шла о Февральской революции. Как это принято перед продолжением сериала – краткое содержание предыдущей серии.

1917 год многим нравится. Одним – Февральская революция – как первый прорыв к свободе, положившей конец самодержавию. Другим – Октябрьская – как начало создания государства диктатуры пролетариата. Революцию нередко называют Великой, она окружена множеством мифов.

Чаще всего считают, что у революции были объективные причины: слабая и нищая Россия терпела поражение в Первой мировой войне, ее экономика рухнула, армия развалилась, людские ресурсы иссякли, свирепствовал голод, недееспособное и неадекватное самодержавное правительство вело страну путем измены, за что буржуазия его и свергла в Феврале, а ее, в свою очередь, в Октябре свергли пролетариат и крестьянство. Все это весьма далеко от истины.

У Октябрьской революции было много героев. Сотни и тысячи людей оставили воспоминания о своем вкладе в ее подготовку и осуществление. У Октября есть публичные лидеры, среди которых на первом месте Ленин. А Троцкий, Сталин, Зиновьев, Каменев и другие многие годы спорили о том, чей вклад был более значим. Десятки и сотни доказывали, что именно они несли бревно с Лениным на первом субботнике. Очень многие хотели быть среди победителей, установивших свою власть на 1/6 части суши на три четверти века и создавших сверхдержаву.

Февральская же революция осталась сиротой. Никто не захотел признаться в отцовстве, предпочтя версию стихийного народного восстания. Хотя ни до, ни после в мировой истории не было спонтанных, неподготовленных, без лидеров и активных участников революций. Или, во всяком случае, мне такие случаи не известны. Объективного в истории вообще очень мало. Революции рождаются в головах немногих, которые в силу ряда обстоятельств часто действительно от них не зависящих, оказываются способными заразить своим антисистемным пафосом критическую массу людей. Причем не обязательно во всей стране – достаточно столицы, здесь Ленин был прав.

Сергей Владиславович Завадский, опытнейший юрист, работавший в 1917 году заместителем председателя Чрезвычайной следственной комиссии, напишет: «Принято говорить: движение началось стихийно, солдаты сами вышли на улицу. С этим я никак не могу согласиться… Когда кто-либо ссылается на стихию, на случай, он, в сущности, признается, что подлинная причина события ему не известна. «Самопроизвольное зарождение» еще меньше уместно в социологии, чем в естествознании. Оттого, что никто из революционных вождей с именем не мог привесить к движению свой ярлык, оно становится не безличным, а только безымянным»1.

Конечно, и у Февральской революции были и лидеры, и вдохновители, и активные исполнители. Просто они оказались столь сильно разочарованы, ошарашены результатами содеянного уже после первых дней революции, что предпочли свою роль не только не афишировать, но даже прямо отрицать. Знали они и широко распространенное мнение подавляющего большинства российской элиты, переставшей быть таковой после 1917 года, что «те, кто делал революцию во время войны в наивном предположении, что можно ее остановить на той грани, на которой они захотят и что можно будет продолжать войну – являются также преступниками перед Родиной»2. А для большевиков это была чужая, буржуазная революция, и они не претендовали на лавры ее главных организаторов.

В начале 1917 года не было предпосылок, неумолимо толкающих страну в революцию, кроме общей бедности большой части населения (что в России было всегда) и наличия необычайно активной и оппозиционно настроенной олигархической и аристократической элиты, а также интеллигенции, поставлявшей в большом количестве кадры фанатичных революционеров.

Россия оставалась огромной и жизнеспособной страной. Она не была сверхдержавой. Но она, безусловно, была одной из великих держав. Российская империя была самым крупным государством на планете – предки постарались. Ее площадь превышала 22,4 млн квадратных километров – от западных пределов Царства Польского и Финляндии – до Чукотки, от Северного Ледовитого океана – до Памира (площадь современной Российской Федерации – около 17 млн квадратных километров).

За полвека после Великих реформ население страны удвоилось, составив около 170 млн человек3, почти каждый восьмой на планете. Больше жило только в Китае и Индии. Страна стояла на одном из первых мест в мире по уровню рождаемости, почти половина ее обитателей была моложе двадцати лет4. Только за первые двадцать лет правления Николая II население Российской империи выросло более чем на 50 млн человек. Сохранялись традиции крепких больших семей в деревнях, весьма сильны были устои брака. По сведениям выдающегося социолога Питирима Александровича Сорокина, среди православного населения Европейской России ко времени революции на 1000 браков приходилось порядка 2,5 развода, то есть один развод на 400 браков (уже в 1920–1922 годах этот показатель достигнет 1 развода на 11,7 брака, то есть увеличится на три с половиной порядка)5. Наш великий ученый Дмитрий Иванович Менделеев в начале ХХ столетия предсказывал, что к 2050 году численность населения составит 800 миллионов человек6. Идея избранности Святой Руси, маргинальная в интеллигентской среде, была сильна в народном сознании, составляла идеологический фундамент, который скреплял общество и власть, давал им смысл существования и основу для духовного самоуважения.

Экономическая модель не была идеальной, но она не была и провальной, русское экономическое чудо не было фигурой речи. Промышленное производство с 1860-х годов и вплоть до Первой мировой войны увеличивалось в среднем на пять процентов в год. К 1917 году Россия была четвертой экономикой на планете. Конечно, Россия отставала от ведущих держав по качественным хозяйственным параметрам, технологии, уровню жизни, и плоды индустриальной революции, как и следы рыночных отношений, были слабо заметны на селе, где было занято семь восьмых населения. Ожидаемая продолжительность жизни составляла 32 года для мужчин, 34 – для женщин (в Англии того времени – 50 и 53), каждый четвертый ребенок умирал в возрасте до года7. Весьма низким был уровень образования, к 1913 году читать и писать умели лишь около половины горожан и до четверти крестьян8… Повсеместно наблюдался подъем национальных чувств и движений, что, в свою очередь, питало и великорусский национализм, выдержанный на принципах сохранения России как единого и неделимого государства. Страну ожидало серьезное испытание на разрыв из-за роста национального сознания на окраинах. Но в социально-экономической структуре России не было ничего, что объективно толкало бы страну к разрушению.

К 1917 году российский государственный строй не был самодержавным. После революции 1905 года Россия получила Основные законы, политические свободы, двухпалатный парламент и стала конституционной дуалистической монархией. Николай II был достаточно адекватным руководителем страны. Царь был умен, высокообразован – он успешно прошел программы университета и Академии Генштаба – свободно владел несколькими иностранными языками. За обходительными манерами, мягким обращением, граничащим со скромностью и даже робостью, простотой нрава скрывалось упрямое мужество, основанное на глубоких и выстраданных убеждениях. Он проявил это мужество, когда принял на себя командование армией, идя на сознательный риск в надежде исполнить то, что он считал долгом, и помочь победе. И в чем-то его расчет был небезосновательным. Именно август 1915 года стал тем поворотным пунктом, после которого заметно улучшились и результаты работы Ставки, и боеспособность русской армии.

Николай не был противником перемен, он провел больше реформ, чем большинство его предшественников. Но он также понимал, насколько опасно одномоментно разрушать традиционные, сложившиеся органично государственные и общественные институты. И опыт Временного правительства, воплотившего в жизнь рецепты оппозиции того времени и полностью разрушившего государство, это полностью подтвердит.

С позиций сегодняшнего дня представляется совершенно очевидным, что нараставший политический кризис требовал от Николая решительной реакции – либо установления диктатуры (что вполне укладывалось бы в логику военного времени), либо действительно создания ответственного перед Думой правительства. Но император не решился ни на то, ни на другое. Почему? Царь жил Ставкой и фронтом, опрометчиво обращая мало внимания на положение в столицах. Он полагал, что Россия с ним, а что до оппозиционеров в Москве и в Питере, то они погоды не сделают. В Западной Европе диктатура де-факто в годы войны появилась с согласия общественности, считал историк и активный народный социалист Сергей Петрович Мельгунов: «В России таковая могла быть только диктатурой наперекор общественности»9. Николай – не диктатор по природе – не хотел обострять свои и без того непростые отношения с элитой.

Что же касается перехода к парламентскому правлению, то, во-первых, царь идеологически не был сторонником представительной монархии. Во-вторых, он не собирался предпринимать каких-либо кардинальных реформ до победы, которая уже виднелась на горизонте. В-третьих, до 1917 года не известен был в принципе ни один пример либерализации политического режима во время серьезной войны – это самоубийственно. Наконец, император слишком хорошо знал всех тех, кто требовал власти для себя. Он мог быть твердо уверен в их полной нелояльности, которую они демонстрировали не один год. Николай имел основания считать оппозицию скорее изменниками, чем патриотами, как оценили бы ее риторику и деятельность лидеры любой другой воевавшей страны. И он не сомневался в очевидной некомпетентности потенциальных министров, которая проявлялась в работе Думы, Земгора, ВПК и других цитаделей альтернативного правительства. И весь мир вскоре получит подтверждение этой несостоятельности, когда правительство Львова, Гучкова и Милюкова не удержит власть и двух месяцев.

В революции была вина императора Николая II. Однако она состояла не в том, в чем его чаще всего обвиняют: отсутствии либеральных реформ или предательстве национальных интересов в пользу Германии под влиянием «темных сил». Его главная слабость заключалась в том, что он был монархом-венценосцем, монархом-чиновником, но не был монархом-политиком. Он вообще не был политиком в классическом смысле и не доверял политикам. Крупные политические фигуры были редки в окружении Николая II и чувствовали себя инородными элементами, как Витте или Столыпин. Он чрезмерно уповал на рок и покровительство Небесных сил, но слишком мало предпринимал усилий для завоевания симпатий элиты, проиграл информационную войну. Царь не уделил должного внимания настроениям улицы и актуализации массовой опоры власти, которая была – в лице основной массы населения. Наконец, он не проявил решимости бороться за власть до конца, что лишал силы порядка точки опоры, открывая простор революции. Царь проявлял нерешительность, когда речь шла о применении силы. И это воспринималось как слабость, а для императора и было слабостью. Ее в России руководителям не прощают.

Николай занимался делом, которое считал основным: осуществлял функции Верховного главнокомандующего. На внутреннем фронте он пытался демонстрировать свою волю, неподвластность требованиям Думы и в то же время лавировать, идя на точечные уступки требованиям оппозиции. В результате произошло то, что вошло в историю под названием министерской чехарды. Всего с осени 1915 по февраль 1917 г. сменилось четыре премьера, пять министров внутренних дел, три военных министра, что, конечно, исключительно непродуктивно во время войны. Кроме того, такая кадровая политика воспринималась как утрата контроля за ситуацией. И вела к утрате.

Февральскую революцию часто называли буржуазной. Но буржуазия как класс ее не осуществляла. Торгово-промышленная элита оставалась скорее «классом в себе». Политическая активность бизнеса в России проявилась довольно поздно и по своему размаху уступала активности всех других социальных групп, включая даже дворянство. Во многом это объяснялось тем, что буржуазия не имела опоры в народе, который откровенно ее не любил и не ценил, что объяснялось и особенностями российской интеллектуальной культуры, антибуржуазной в своей основе, и особенностями бизнеса, который не всегда демонстрировал образцы высокой предпринимательской этики.

Однако предпринимательский класс поучаствовал в лице своих ярких представителей в свержении режима. Крупнейший банкир Павел Павлович Рябушинский возмущался, что нужно ездить в Петербург «на поклон, как в ханскую ставку» и обещал, что «наша великая страна сумеет пережить свое маленькое правительство10. В начале войны бизнес активно способствовал переводу экономики на военные рельсы, принял активное участие в формировании военно-промышленных комитетов, земских и городских союзов (Земгор), взявшихся оказывать всестороннюю помощь фронту. Однако именно эти организации и стали одним из важнейших инструментов дестабилизации императорской власти. И именно из олигархической среды вышел ряд очень активных революционеров, которые будут готовить заговор по свержению царя, а затем войдут в состав Временного правительства.

Ведущей социальной группой, приближавшей революцию, явилась интеллигенция. Во время войны пораженческие, антиправительственные настроения в интеллигентской среде оказались распространены достаточно широко, многие действительно считали патриотизм прибежищем негодяев. В борьбе за светлые идеалы именно интеллигенция давала целеполагание и наиболее эмоциональные аргументы противникам власти.

Пролетариат в революции выполнил в основном роль массовки, причем не на главной сцене. Из-за неразвитости городов рабочий класс был немногочисленным и представлял в значительной части своей скорее разновидность крестьянства, не порвавшего связи с землей. В начале войны, как и весь народ, рабочий класс испытал прилив патриотических чувств. Ситуация резко стала меняться в 1916 году, что было связано и с углублением экономических проблем, и с общим изменением морального климата в стране, и с творческой деятельностью Земгора. Главным раздражителем стал рост стоимости жизни. Темпы увеличения заработной платы в 2–3 раза отставали от роста цен на продовольствие, жилье и одежду. Но в целом сил самого рабочего класса было совершенно недостаточно для совершения революции.

Крестьянство проявило в предреволюционную эпоху очевидную пассивность, его существовавший политический режим вполне устраивал. Крестьянство с непониманием относилось к идеям политических прав и свобод и отличалось повышенным чувством патриотизма и лояльности православному царю. Деревня связывала свои проблемы исключительно с безземельем. Требуя земли, крестьяне избирали в Думу весьма радикальных депутатов – как левых, так и правых.

Основной причиной растущего недовольства села стало затягивание войны, которая уносила все больше жизней, в России – в основном жизней крестьянских. Количество мобилизованных в армию составит к моменту Октябрьской революции в общей сложности 15,8 млн человек, из них 12,8 млн призывались из деревни. Крестьяне начали задавать вопросы о справедливости целей войны, правильности правительственной политики и не всегда находили устраивающие их ответы. Но выступать инициаторами изменения существовавшего государственного строя крестьяне, настроенные в основном консервативно, не могли и не хотели.

В подготовке Февральской революции приняло участие большинство российских политических партий – в спектре от октябристов до большевиков. При этом вплоть до революции в стране не сложилось партии, которую хоть с каким-то основанием можно было считать правящей. Ни одна из партий не проходила испытания на власть, не имела ни малейшего опыта практического государственного управления.

На крайнем правом фланге располагались черносотенцы («черной сотней» со Средних веков называли податное посадское население), ведущей организацией которых выступал Союз русского народа, были последовательными ревнителями самодержавия и националистами. Но разочарование во власти не обошло стороной и черносотенцев, чувствовавших себя невостребованными и недооцененными властью.

Более умеренные правые разделились на националистов-балашевцев, националистов-шульгинцев и партию центра. Обе фракции националистов представляли западные регионы страны, «где принадлежность к русской нации сама по себе влекла за собой принадлежность к правым партиям», а их расхождения объяснялись исключительно личными разногласиями между Петром Николаевичем Балашевым и редактором газеты «Киевлянин» Василием Витальевичем Шульгиным. Партия центра («конституционно-консервативная») во главе с Павлом Николаевичем Крупенским и Владимиром Николаевичем Львовым внятной программы не имела, ориентируясь то на правительство, то на октябристов и кадетов.

В годы Первой мировой войны проповедуемые правыми патриотические идеи поначалу обрели большую популярность. Но ослабление поддержки правительства по мере затягивания войны обваливало и авторитет ассоциировавшихся с ним партий. Оставаясь лояльными трону, но они все больше оказывались в положении разочарованных генералов без армий.

Октябристы (Союз 17 октября) – консервативная партия, ее принцами была наследственная конституционная монархия. Программа партии содержала весь набор прав граждан, в то же время октябристы исходили из необходимости сохранения «единой и неделимой» России. В партии оказался собран едва ли не весь цвет российской торгово-промышленной и финансовой буржуазии, уже частично «одворяненной», а также служилого дворянства. В III Думе партия была скорее проправительственной, ее лидеры Александр Иванович Гучков и Михаил Владимирович Родзянко последовательно были председателями Государственной думы. Градус оппозиционности октябристов в IV Думе заметно возрос во многом из-за радикализации позиции Гучкова, которого либеральная пресса нарекла «Александром Ивановичем Буревестником». В начале войны партия раскололась, ее лидеры отказались от оппозиционности, но вернулась к ней под влиянием военных неудач 1915 года.

Либеральной партии конституционных демократов (кадетов) или Партии народной свободы симпатизировал цвет российской интеллигенции. Были там и видные представители аристократии. Для партии, лидером которой был профессор истории Павел Николаевич Милюков, политическим идеалом выступала конституционная монархия британского типа. Но кадеты были вынуждены соперничать за симпатии народа с исключительно радикальными социалистическими организациями, а потому сами занимали более радикальные позиции, чем либеральные партии на Западе. Так, многие из них не были против экспроприации крупных помещичьих имений, государственных и церковных земель.

С началом войны оппозиционность и пацифизм либералов сменились страстным патриотизмом, они в полной мере поддержали цели войны, включая усиление российского влияния на Балканах, захват проливов, приращение территорий. Но уже в 1914 году появились противники союза с правительством, все больше занимали темы, связанные с изменой и распутинщиной. Чтобы создать политический вакуум вокруг правительства, лидер кадетов предложил широкий альянс, включающий и умеренных консерваторов, и либералов, и социалистов.

В этот период активизировались контакты конституционных демократов с более молодой партией прогрессистов. Партия эта рождалась на квартирах крупных московских предпринимателей Рябушинского и Александра Ивановича Коновалова, где регулярно проходили «экономические беседы» с участием широкого круга интеллигентов, бизнесменов, членов Думы и Государственного совета. Прогрессизм явился альянсом левых октябристов с правыми кадетами. К прогрессистам примкнул и ряд крупных бизнесменов, прежде всего сам Коновалов и крупный сахарозаводчик Михаил Иванович Терещенко.

В марте-апреле 1914 года на собраниях в особняках Рябушинского и Коновалова открыто заговорили о необходимости подготовки дворцового переворота, обсуждали состав будущего Временного правительства.

Кадеты были инициаторами формирования большой оппозиционной коалиции, которая нашла свое воплощение в Прогрессивном блоке, куда вошли шесть фракций Думы – прогрессивных националистов, центра, земцев-октябристов, Союза 17 октября, прогрессистов и кадетов. Формальным лидером блока в Думе стал октябрист Сергей Илиодорович Шидловский, хотя реально им руководил Милюков. Прогрессивный блок начал действовать в союзе с социалистическими партиями.

Из народнических корней, которыми можно считать «Народную волю», «Землю и волю», «Черный передел» выросло множество революционных организаций, однако ко времени революции имели значение три группы – эсеры, энэсы и трудовики.

Идеологом нового – эсеровского – народничества выступил в первую очередь Виктор Михайлович Чернов, попытавшийся выработать европеизированное социалистическое учение для страны с преимущественно крестьянским населением. Формулировал он ее так: «Бей чиновников царских, капиталистов и помещиков! Бей покрепче и требуй – земли и воли!»11 Главной программной задачей эсеры видели экспроприацию капиталистической собственности и реорганизацию производства и всего общественного строя на коллективистских началах под руководством социально-революционной партии рабочего класса. Земля должна быть социализирована, что означало отмену частной собственности на землю без выкупа, обращение ее в общенародное достояние, распределяемое местными органами самоуправления на основе «уравнительно-трудового» принципа.

Партия включала в себя несколько возрастных пластов, отражавших историю ее становления: отбывшие каторгу старые народники – Екатерина Константиновна Брешко-Брешковская, Марк Андреевич Натансон; народовольцы – Михаил Рафаилович Гоц, Осип Соломонович Минор; собственно эсеры, заложившие основы партийной идеологии организации – Чернов; энергичное пополнение начала ХХ века – Владимир Михайлович Зензинов, Николай Дмитриевич Авксентьев, Абрам Рафаилович Гоц, Борис Викторович Савинков. Эсеры всегда страдали организационным нигилизмом, который граничил с организационной расхлябанностью. Кто и когда входил в их ЦК, сказать невозможно.

Народно-социалистическая партия (энесы) возникла летом 1906 года по инициативе Алексея Васильевича Пешехонова и Венедикта Александровича Мякотина. Партия выступала за поэтапное обращение всей земли в общенародную собственность, предоставляя ее только в пользование и только тем, кто ее обрабатывает. Под этими лозунгами охотно подписывалась сельская интеллигенция, да и многие крестьяне.

Война разделила эсеров. Авксентьев и его сторонники оказались в лагере оборонцев. Савинков стал военным корреспондентом, вошел во французские офицерские круги и писал благонамеренные очерки в поддержку политики Антанты. И Чернов, и Натансон вместе с Лениным принимали участие в конференциях интернационалистов в Циммервальде и в Кинтале.

Если в начале войны позиции оборонцев были заметно сильнее, то постепенно баланс сил стал меняться. В июле 1915 года в Петрограде состоялось совещание эсеров, энесов и Трудовой группы в Государственной думе, которое пришло к выводу о наступлении момента для борьбы за решительное изменение государственного строя. Совещание было созвано по инициативе Трудовой группы, лидером которой был Александр Федорович Керенский. В партии эсеров он занял место… над партией, являясь ее самым ярким представителем в Думе и не являясь формально членом ее ареопага.

Однако организации народников были крайне малочисленными, чтобы сыграть сколько-либо заметную роль в подготовке Февральской революции. То же можно сказать о социал-демократах – меньшевиках и большевиках.

Характерными чертами российской социал-демократии стали почти постоянное проживание ее лидеров за границей, а также перманентные расколы и борьба с разного рода марксистскими ересями. Хотя лидер большевиков Владимир Ильич Ленин и вел историю своей партии с ее II съезда, состоявшегося в 1903 году, по формальным критериям к 1917 году большевики оставались левой фракцией меньшинства в единой РСДРП, имевшей во многом объединенные низовые организации.

Среди меньшевиков традиционно существовало несколько течений, которые схематично выглядели следующим образом: Александр Николаевич Потресов олицетворял правый фланг, Лев Давидович Троцкий, пока был в партии, – крайне левый. Лидером правого центра был скорее Георгий Валентинович Плеханов, а левого центра – Юлий Осипович Мартов.

РСДРП(б) без преувеличения может быть названа партией Владимира Ильича Ленина, который станет главным героем не только Октябрьской революции, но и всей советской истории. Большевизм, представлявший собой систему взглядов Ленина, сложился в общих чертах из сочетания народничества, марксизма, французского якобинства, наложенных на российскую политическую традицию. «Вера в духе Чернышевского и левых народовольцев, якобинцев-бланкистов в социалистическую революцию и неискоренимая, недоказуемая, глубокая, чисто религиозного характера уверенность, что он доживет до нее, – вот что отличало (и выделяло) Ленина от всех прочих (большевиков и меньшевиков) российских марксистов. В этом была его оригинальность»12, – писал хорошо знавший Ленина Николай Валентинов (Николай Вольский).

Малочисленные организации, в одних местах объединенные, в других – расколотые и слабые сами по себе, были сверху донизу пронизаны полицейской агентурой. В РСДРП не было единства по вопросу о целесообразности революционных действий во время войны.

Ленина она застала в Поронино, где он вместе со своим секретарем Григорием Евсеевичем Зиновьевым в качестве подданных враждебного государства были арестованы австрийской полицией. Но за них немедленно вступились влиятельные австрийские и польские социалисты, которые убедили выпустить Ленина как последовательного противника российского царизма. Оказавшись на свободе, лидеры большевиков переехали в нейтральную Швейцарию. Здесь Ленин сделал однозначный вывод: «С точки зрения рабочего класса и трудящихся масс всех народов России, наименьшим злом было бы поражение царской монархии и ее войск, угнетающих Польшу, Украину и целый ряд народов России…» Поэтому «превращение современной империалистической войны в гражданскую войну есть единственно правильный пролетарский лозунг»13. Но когда фракция попыталась реализовать пораженческую политику на практике, большевистских депутатов отправили в Сибирь.

В меньшевистской среде однозначно оборонческую позицию занял Плеханов. Николай Семенович Чхеидзе, руководивший фракцией в Думе, оргкомитет РСДРП осуждали агрессивную политику всех великих держав, империалистическую войну, выступали за скорейшее заключение демократического мира. Ленин считал эту «группу интеллигентов» очагом «оппортунизма и либеральной рабочей политики»14. Сотрудничали же большевики с меньшевиками-интернационалистами во главе с Мартовым. Совместными усилиями они возродили интернациональное рабочее движение, выступив инициаторами конференции в Циммервальде, в которой участвовали и Ленин, и Мартов, и Троцкий, и левые эсеры.

В Петербурге меньшевики продолжали существовать в виде малоактивной думской фракции. У большевистских организаций возможности для легальной деятельности исчезли. В ссылке или эмиграции находились все члены ЦК. Петербургский комитет (который, в отличие от города, не был переименован, дабы не поддаваться шовинистическим настроениям) сохранял партячейки лишь в Выборгском районе. Поручение Ленина воссоздать хоть в каком-то виде Русское бюро ЦК выполнил Александр Гаврилович Шляпников, петроградский рабочий, много лет проживший в эмиграции. Русское бюро ЦК к моменту Февраля состояло из самого Шляпникова, а также бежавшего из сибирской ссылки бывшего ответственного редактора «Правды», недоучившегося студента столичного Политеха Вячеслава Михайловича Молотова и рабочего Франко-русского завода и члена ПК Петра Антоновича Залуцкого.

Но социалистические партии к Февралю были слишком слабы, чтобы сыграть существенную роль в осуществлении революции.

Куда более значимым было участие государственных и полугосударственных институтов, находившихся в перманентном конфликте с правительством: Государственной думы и самодеятельных организаций, которые выступят могучим революционным тараном. IV Дума, с которой Россия встретила революцию, отличалась политизацией, поляризацией и оппозиционностью. Центром оппозиции стал Прогрессивный блок.

Самодеятельные организации – Всероссийские Земский и Городской союзы, а также военно-промышленные комитеты – имели центром своей деятельности Москву, которая была центром оппозиционных настроений в отношении официального и бюрократического Санкт-Петербурга. И именно председатель Земского союза князь Георгий Евгеньевич Львов сменит Николая II на посту лидера Российского государства. Хотя царю хорошо было известно об оппозиционных настроениях, доминировавших в Земгоре и ВПК, он шел на сотрудничество с ними, видя практическую пользу в подключении бизнеса и общественности к помощи армии. Военно-промышленным комитетам был придан официальный статус. В земгоровских кругах были составлены еще в 1915 году списки будущего правительства, которые почти полностью совпали с составом первого Временного правительства, возникшего после Февраля.

Из земгоровских кругов вышла и широко распространявшаяся по стране концепция «блока черных сил»: германофильской придворной партии, связанной с германской военной аристократией и выступающей за сепаратный мир. Главой немецкой партии объявлялась императрица Александра Федоровна и Георгий Ефимович Распутин. Эта концепция легла в основу идеологии, агитации и пропаганды всех оппозиционных партий и групп. Многие приписывали авторство концепции Гучкову. Еще одним, не менее важным, направлением деятельности самодеятельных организаций стало развертывание ими антиправительственного пролетарского движения в виде рабочих групп ВПК во главе с Кузьмой Антоновичем Гвоздевым, который станет инициатором создания Петроградского Совета в первый день Февральской революции.

Одной из причин революции называют национально-освободительное движение по окраинам «тюрьмы народов». Первая мировая война действительно показала недостаточность формулы «единой и неделимой», особенно в условиях, когда австро-германская коалиция предпринимала попытки расчленить Россию, разыгрывая карту национальной самобытности и прав на самоопределение населявших ее народов. Особенно успешно это удавалось делать в Польше, Финляндии, Прибалтике, Украине. Брожение наблюдалось и в других регионах – Закавказье и даже в Средней Азии. Однако до Февраля нигде, за исключением Польши, почти полностью оккупированной Центральными державами, сепаратистские движения не приняли масштабов, угрожающих целостности государства или прочности ее власти. В революции сыграли роль внешние силы. Как и другие воюющие страны, Россия была объектом подковерной дипломатии, дестабилизирующих усилий спецслужб. Центральные державы проводили активную деятельность против России.

Но к моменту Февральской революции Россия не проигрывала войну. Она была готова в военном и экономическом отношениях к успешному продолжению военных действий, планируя решающее наступление на апрель. Страна вооружила, снабдила и выставила на поле боя 60 армейских корпусов вместо тех 35, которыми располагала в начале войны. Численность только Действующей армии выросла за последний предреволюционный год с 4 до 7 млн человек. Фронтовые части оставались вполне боеспособными, вооружения было больше, чем когда-либо с начала войны. Чувствовать себя обреченными было куда больше оснований у стран Четверного союза во главе с Германией. Уже было ясно, что в войну на стороне Антанты в ближайшее время вступит экономически наиболее сильная страна мира – Соединенные Штаты. В гораздо большей степени, чем в начале войны, наладилось взаимодействие между союзниками, стала поступать реальная военно-техническая помощь с Запада. В относительно удовлетворительном состоянии (опять же в сравнении с другими воюющими странами) были финансы.

Ситуация в народном хозяйстве во время войны везде была непростой, а беспорядка в России всегда хватало. Однако, следует заметить, что, с одной стороны, продовольственные трудности в России имели меньшие масштабы, чем в других воевавших странах, наблюдались только в крупных городах, а основную массу населения – крестьянство – не затронули. Голод и разорение России зимой 1916/17 года не грозили. Хотя урожай 1916 года составил только 72 % от среднего за предшествовавшие годы, хлеба хватало, тем более что его экспорт был остановлен.

Людские жертвы войны были огромными, но гораздо меньше, чем будет принято считать в советские времена. Наши потери убитыми, умершими от ран и ранеными (5,5 млн человек) были меньше, чем у Германии (6,05 млн), сражавшейся на два фронта. А по отношению к общему числу мобилизованных были вообще наименьшими из всех основных воевавших стран – 35,5 % по сравнению с 47 % – у Франции и 55 % – у Германии. Ситуация с людскими ресурсами в России также была лучше. За всю войну у нас было мобилизовано в армию 8,7 % населения страны, тогда как Великобритании – 10,7, во Франции и Австро-Венгрии – 17, а в Германии – целых 20,7 %15.

Известно, что история не терпит сослагательного наклонения, и нам уже не дано знать, когда и как закончилась бы Первая мировая война, не свершись революция, следствием которой действительно было позорное поражение России и вынужденный унизительный сепаратный Брестский мир. Но мы знаем, как война реально закончилась: Германия капитулировала в ноябре 1918 года. Логично предположить: если бы Россия осталась в числе воевавших стран, если бы были реализованы согласованные стратегические планы союзников, война могла бы кончиться тем же – триумфом Антанты, – но только намного раньше и с участием России. И именно до конца войны Николай II откладывал основные внутренние реформы.

Армия, становясь более многочисленной, лучше вооруженной и управляемой, в то же время теряла в качестве личного состава и моральном духе. Нравы огрубели. Реквизиции – неизбежные спутники любой войны – подрывали понятия о собственности или законности. Но самой взрывоопасной была ситуация в запасных батальонах. Особенно много их оказалось в столице, где было расположено до двадцати запасных частей численностью около 200 тысяч человек, которым не хотелось отправляться на передовую. Именно они выступят главной вооруженной силой революции.

Российская государственность в феврале 1917 года пала жертвой нескольких разрушительных потоков, которые сойдутся в двух точках – на улицах столицы и в Ставке. Все эти потоки носили форму мало скрываемых заговоров, которые вынашивались в думских, аристократических, земгоровских и социалистических кругах и уже в полной мере затронули армейскую верхушку.

Первым залпом революции стали выступления Милюкова и ряда других депутатов на открытии сессии Думы 1 ноября 1916 года, где они обвинили руководство страны в измене, воровстве и попытках заключить сепаратный мирный договор с врагом за спиной народа, Милюков каждый свой тезис перемежал вопросом:

– Что это, глупость или измена?

На что трибуны Прогрессивного блока, левых партий и забитая публикой галерка дружно кричали в ответ:

– Измена!

Спусковой механизм революции был приведен в действие. «Он поднял революционный дух страны и, без сомнения, был могучим фактором приближения первой революции»16, – писал о Милюкове американский посол в Петрограде Фрэнсис.

В столицах застучало бесчисленное количество печатных машинок земгоровских учреждений, министерств, редакций, штабов, размножая выступления. Резонанс был ошеломляющим: Милюков доказал, что императрица и премьер Борис Владимирович Штюрмер предают Россию императору Вильгельму. «В самом деле, могла ли образованная, читающая газеты публика подвергать сомнению обвинения, высказанные с трибуны Думы наиболее интеллектуальным и до сих пор наиболее умеренным лидером оппозиции? Если уж Милюков сподобился выдвинуть обвинение в измене против премьера, все были уверены, что он располагает надежной информацией из источника, не подлежащего сомнению»17, – подмечал историк, оксфордский профессор Георгий Михайлович Катков. Но такой информации не могло быть.

«Прогерманская партия» существовала только в воспаленном сознании оппозиции. Распутин – ловкий и бывалый сибирский мужик, который умел блестяще играть на человеческих слабостях и религиозно-мистических струнах, – безусловно, пользовался доверием и симпатией Александры Федоровны, в чем едва ли не главную роль сыграла гемофилия наследника, которую Распутин, по ряду свидетельств, мог лечить. В годы войны его имя как символ аморальности власти все активнее поднималось на щит оппозицией. Да и сам «старец» давал для этого основания. Распутин оказался подлинным проклятьем Романовых. Николай весьма скептически относился к советам Друга и к его святости, уважая, однако, чувства жены.

Императрица – немка?! Но по самоощущению, родному языку, кембриджскому образованию внучка самой великой английской королевы – Виктории – никогда не была немкой, она была скорее англичанкой, говорила по-русски или по-английски (реже по-французски), переписку с мужем вела на английском. Женщина деятельная, она была одним из крупнейших организаторов санитарного дела в России. Только в Царском Селе императрица организовала 10 госпиталей, число которых затем возросло до семидесяти. В лазарет превратится и Зимний дворец в Петербурге. Императрица Александра Федоровна не была предательницей. Но темы измены императрицы, правительства и засилья распутинщины не просто доминировали, они стали едва ли не единственными обсуждаемыми в столицах и, достигая чудовищных размеров, стали важнейшим инструментом разрушения династии.

Для правых монархистов, включая членов царской семьи, все зло мироздания воплотилось в именах императрицы и «сибирского варнака». В ночь с 16 на 17 декабря князь Феликс Феликсович Юсупов, великий князь Дмитрий и черносотенец Владимир Митрофанович Пуришкевич исполнили приговор знати Распутину. Но это не остановило слухи по поводу «темных сил».

Вокруг трона вовсю плелись заговоры, имевшие целью «спасение монархии от монарха». Генералу Александру Сергеевичу Лукомскому было известно, что «группой общественных деятелей предполагается в марте-апреле 1917 г. дворцовый переворот. Было якобы два предложения. Одни считали достаточным добиться удаления из России Императрицы Александры Федоровны и настоять перед Государем на установлении широкой конституции: другие считали необходимым добиться отречения от престола Государя в пользу Наследника с назначением регентом Великого князя Михаила Александровича». Керенский, которого как-то упрекнули в том, что он был одним из руководителей революционного движения и этим сыграл в руку немцев, будто бы ответил: «Революцию сделали не мы, а генералы. Мы же только постарались ее направить в должное русло»18.

В центре одного из заговоров, готовивших отречение Николая в пользу наследника Алексея при регентстве брата царя Михаила, был Гучков, опиравшийся на близкие ему армейские круги. Гучков пожалуется генералу Петру Александровичу Половцову: «Революция, к сожалению, произошла на две недели слишком рано. Существовал заговор. Предполагалось уговорить Царя поочередно приводить гвардейские кавалерийские полки в столицу на отдых и для поддержания порядка, а затем выманить Царя из Ставки и при помощи кавалергардов, совершить дворцовый переворот, добившись отречения в пользу цесаревича и регентства. Все это должно было произойти в середине марта»19. Но, пожалуй, Гучков преуменьшил свои личные заслуги, как и все другие, кто был причастен к Февралю.

Предложенный именно этой группой план свержения Николая II – задержание императорского поезда на дальней станции и принуждение к отречению под воздействием авторитета армии или угрозы силой – технически и будет претворен в жизнь. Гучков вел активную переписку с руководителем штаба Ставки генералом Михаилом Васильевичем Алексеевым, который представит царю самый убедительный аргумент в пользу отречения – позицию армейской верхушки. Чего заговорщики не учитывали, так это своей неспособности контролировать раскрепощенный народ на улице, куда его звали.

О заговорах и нарастании революционных тенденций было известно спецслужбам. Почему же они не смогли предотвратить революции? Потому, что они создавались для борьбы с революционным движением снизу, со стороны пролетарских, разночинных масс и их политических партий. А удар по государственности наносился из тех сфер, куда офицерам спецслужб вход был заказан.

Февральское восстание в Петрограде было порождено антиправительственной пропагандой, паническими настроениями и подкреплено бунтом запасных батальонов. Легитимацию перевороту дала Дума.

На протяжении трех первых недель февраля было исключительно холодно, в Петрограде средняя температура приближалась к тридцати ниже нуля. Снег засыпал железнодорожные пути, по всей стране простаивали десятки тысяч вагонов с продовольствием и топливом. Продуктов питания в столице еще вполне хватало, но кончались топливные запасы, из-за чего стали закрываться хлебопекарни и даже крупные предприятия. К началу 20-х чисел поползли слухи о введении нормирования отпуска хлеба. Люди в панике бросились к булочным, где образовались очереди, стоявшие ночь напролет на лютом морозе.

22 февраля (8 марта), когда убежденный в полном контроле МВД над ситуацией император отправился в Ставку – в Могилев, стало резко теплеть, показалось солнце. Уставшие от долгих холодов люди всех возрастов и профессий присоединились к женской процессии с требованиями хлеба. С этого момента забастовочная и митинговая волны стремительно стали нарастать. Руководство Петроградского военного округа приняло крайне опрометчивое решение отправить в наряды воинские части – те самые запасные батальоны. Оказавшись на улицах, военные патрули, равно как и казачьи наряды, вели себя крайне пассивно, явно сочувствуя митинговавшей публике. Очевидная мягкость силовиков немедленно сообщила уверенность толпе, над которой уже витал дух вседозволенности.

27 февраля начался бунт запасных частей. Масштабы волнений, которые охватили только столицу, были во много раз меньше, чем в 1905–1907 годах, и возможности для их подавления, безусловно, существовали.

Николай II полагал возможным пресечь восстание силой, однако этот сценарий был фактически просаботирован армейской верхушкой. 1 марта в Пскове, где оказался императорский поезд, командующий Северным фронтом Николай Владимирович Рузский и генерал Алексеев (из Могилева) уговорили Николая II во имя успешного завершения войны отказаться от подавления восстания, согласиться с созданием ответственного перед Думой правительства. А к двум часам дня 2 марта Рузскому стали поступать инспирированные Алексеевым телеграммы от военачальников: от командующего Юго-Западным фронтом генерала Алексея Алексеевича Брусилова, Западным фронтом – генерала Алексея Ермолаевича Эверта, Кавказским фронтом – великого князя Николая Николаевича, Румынским фронтом – генерала Владимира Викторовича Сахарова. Все призывали царя принести жертву на алтарь Отечества и отречься. Генерал Николай Николаевич Головин обращал внимание на то, что «решение Императора Николая II отречься от престола было принято им вследствие настояний высших начальников армии раньше, чем такое требование было ему предъявлено Временным комитетом Государственной думы», что «показывает, какое решающее значение в ходе революции сыграла армия»20. Осведомленный современник Уинстон Черчилль недоумевал: «Как ни странно, низложение царя было осуществлено его собственными генералами»21.

Царь сложил корону к ногам предавшего его армейского руководства, отрекшись в пользу своего брата Михаила. «В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена и трусость, и обман»22, – эти справедливые слова Николай II написал в своем дневнике, когда поезд тронулся из Пскова. 3 марта от престола отрекся и Михаил Романов.

Российская империя была исторической формой существования России.

Последовало Крушение России.

Глава 1
Новая власть

Происхождение двоевластия

Угнетенные никогда не могут господствовать, ибо в момент господства они становятся угнетателями.

Николай Александрович Бердяев

Формирование новой власти началось еще тогда, когда Николай II оставался императором.

Объявленный императором перерыв в занятиях Государственной думы «условно можно было приравнять к вынужденным думским вакациям, в ходе которых могли работать руководящие органы Думы, ее комиссии, фракции и аппарат. То есть Дума была работоспособным органом, причем на 27 февраля большинство депутатов еще оставалось в Петрограде»23. Около восьми часов утра депутатов стали поднимать телефонными звонками и от имени председателя Родзянко приглашать в Думу. Поутру в ее здании общими были растерянность, апатия и испуг. Впрочем, были и очевидные исключения. Керенский, судя по его мемуарам, сразу понял, что для него «час истории пробил».

Человек, который станет воплощением межреволюционного режима, подходил с своему 35-летнему рубежу. Сын директора гимназии в Симбирске, Керенский учился на историко-филологическом факультете Петербургского университета, но передумал и закончил юридический. Стал членом коллегии адвокатов. В 1905 году был арестован и три месяца просидел в тюрьме по подозрению в принадлежности к боевой организации эсеров. Имя себе сделал, выступая адвокатом по наиболее громким политическим делам, он был защитником на процессе партии «Дашнакцутюн», по делу об аресте большевистских депутатов IV Думы, расследовал «Ленский расстрел». Сейчас уже везде можно прочесть, что своей стремительной политической карьерой он обязан принадлежности к влиятельным масонским ложам. Депутатом его избрали от Саратовской губернии, в 1915 году Керенский возглавил фракцию «Трудовая группа». Консул в Москве и наблюдательный глава английской разведки в России Роберт Брюс Локкарт видел его в революционные дни: «Лицо его мертвенно-бледно, даже желтовато. Узкие, монгольские глаза усталы. С виду кажется, что ему физически больно, но решительно сжатые губы и коротко постриженные под бобрик волосы создают общее впечатление энергичности… Всего несколько месяцев назад ему удалили больную почку, но его энергия неугасима!»24

Уходя утром из дома, Керенский успел позвонить нескольким своим друзьям и «попросил их отправиться в охваченные восстанием военные казармы и убедить войска идти к Думе»25. После чего зашагал навстречу истории. «Казалось, каждый шаг к Думе приближал меня к трепещущим силам зарождающейся новой жизни, и, хотя старик швейцар привычным жестом распахнул передо мной дворцовую дверь, я подумал тогда, что он навсегда преградил мне обычный путь к прежней России, где в то самое утро занималась заря прекрасных и ужасных мартовских дней. Дверь закрылась за мной. Я сбросил пальто. Больше для меня не было ни дня, ни ночи, ни утра, ни вечера»26. Керенский стал центром притяжения для решительно настроенных депутатов, которые добивались открытия официального заседания Думы в нарушение царского указа.

Решение об этом должен был принять Родзянко. Один из лидеров октябристов, представитель состоятельного дворянского рода, который благодаря женитьбе на княжне Голицыной породнился с русской аристократией. Воспитанник Пажеского корпуса и гвардейский кавалерист, до избрания в Думу Родзянко успел побывать предводителем дворянства и председателем земской управы Екатеринославской губернии, членом Государственного совета. «Он отличался хлебосольством, добродушием, приветливостью, был хорошим русским барином в лучшем значении этого слова, – подмечал саратовский предводитель дворянства Николай Александрович Мельников. – Но большим умом он не обладал, переоценивал себя, любил иногда порисоваться и сравнительно легко подчинялся влияниям»27. Недолюбливал спикера Милюков: «За раскаты голоса шутники сравнивали его с «барабаном», а грузная фигура вызвала кличку «самовара». За этими чертами скрывалось природное незлобие и вспышки напускной важности, быстро потухавшие»28.

Ближе к 11 часам утра группа депутатов прорвалась в его кабинет и стала настаивать на созыве Совета старейшин (сеньорен-конвента). Тот отмахивался и говорил, что ему нужно написать телеграмму императору. В 12 часов 40 минут Родзянко просил высочайшим манифестом официально возобновить деятельность Думы и Госсовета29. Изгнанные из его кабинета депутаты отправились в комнату Финансовой комиссии, где под председательством Николая Виссарионовича Некрасова началось частное совещание Совета старейшин.

Лидер левого крыла партии кадетов, инженер-железнодорожник и профессор Томского технологического института, Некрасов демонстрировал «огромные деловые способности, умение ориентироваться, широкий кругозор, практическую сметку»30. Ариадна Владимировна Тыркова-Вильямс, гимназическая подруга жены Ленина Надежды Константиновны Крупской, модная журналистка и писательница, замечала о Некрасове: «Он жаден к почету и неразборчив в средствах»31.

Керенский настаивал на проведении заседания Думы, чтобы она взяла власть в свои руки. Его поддержал меньшевик Матвей Иванович Скобелев.

Сын промышленника, сектанта-молоканина, Скобелев учился в Бакинском техническом училище, но вылетел оттуда за участие в забастовке. С конца 1906 года жил в Вене, входил в редколлегию той «Правды», которую издавал Троцкий. В 1912 году окончил Венский политехникум, вернулся в Россию, где избрался в IV Думу от русского населения Закавказья. Скобелев запомнился Джону Риду – американскому журналисту левых взглядов – как человек, «похожий на светского ухажера, с выхоленной белокурой бородой и желтыми волнистыми волосами»32.

Более умеренные депутаты с Керенским и Скобелевым не соглашались.

«Вопрос стоял так: не подчиниться указу Государя Императора, т. е. продолжать заседания Думы, – значит стать на революционный путь… Оказав неповиновение монарху, Государственная дума тем самым подняла бы знамя восстания и должна была бы стать во главе этого восстания со всеми его последствиями… Но на это ни Родзянко, ни подавляющее большинство из нас, вплоть до кадет, были совершенно не способны»33, – писал Шульгин. Было решено провести частное заседание всего наличного состава депутатов, и чтобы подчеркнуть его частный характер, собраться не в большом Белом зале, а в Полуциркулярном. Частное заседание открылось в полтретьего дня.

Предложение Думе взяться за формирование нового правительства прозвучало из уст Чхеидзе34. Дворянин, не доучившийся в Новороссийском университете в Одессе, он дважды арестовывался, избирался гласным Батумской и Тифлисской городских дум. После избрания в Третью Госдуму возглавлял в ней фракцию социал-демократов. Набоков находил в нем «что-то трагикомичное: во всем даже его внешнем облике, в выражении лица, в манере говорить, в акценте»35. Троцкий считал Чхеидзе «честным и ограниченным провинциалом»36.

Заметим, инициатива исходила в те часы от Керенского, Некрасова, Скобелева, Чхеидзе. Их объединила не столько идеологическая близость, сколько масонское братство – все они были членами лож. «От нашей группы исходила сама инициатива образования Временного комитета, как и решение Думы не расходиться, т. е. первых революционных шагов Думы, – поведает Некрасов. – Весь первый день пришлось употребить на то, чтобы удержать Думу на этом революционном пути и побудить ее к решительному шагу взятия власти, чем наносился тяжкий удар царской власти в глазах всей буржуазии, тогда еще очень сильной»37.

Тут слово попросил лидер кадетов Милюков. Выпускник историко-филологического факультета Московского университета, ученик великого Василия Осиповича Ключевского, он более десяти лет преподавал, но в 1895 году его уволили за «вредное влияние на студентов» и выслали в Рязань. Оттуда Милюков уехал читать лекции в Софию, много путешествовал по Балканам. Он с успехом преподавал в университетах Чикаго и Бостона, ездил по Европе. В Россию 1905 года Милюков приехал начинающим политиком, но вскоре благодаря своим зажигательным выступлениям стал настоящей звездой либерального движения. В самой его внешности не было ничего властного и величественного. «Так, мешковатый городской интеллигент, – писала Тыркова-Вильямс. – Широкое, скорее дряблое лицо с чертами неопределенными. Белокурые когда-то волосы ко времени Думы уже посерели. Из-под редких усов поблескивали два или три золотых зуба, память о поездке в Америку. Из-под золотых очков равнодушно смотрели небольшие серые глаза… Но в нем было упорство, была собранность около одной цели, была деловитая политическая напряженность, опиравшаяся на широкую образованность»38.

Член кадетского ЦК профессор права Владимир Дмитриевич Набоков, отец будущего нобелевского лауреата, считая лидера своей партии «самой крупной величиной – умственной и политической», причину его популярности видел в незаурядных ораторских способностях: «На митингах ораторам враждебных партий никогда не удавалось смутить его, заставить растеряться»39.

Милюков выступил с предложением: «создать временный комитет членов Думы “для восстановления порядка и для сношений с лицами и учреждениями”. Эта неуклюжая формула обладала тем преимуществом, что, удовлетворяя задаче момента, ничего не предрешала в дальнейшем. Ограничиваясь минимумом, она все же создавала орган и не подводила думцев под криминал»40.

В полуциркулярный зал ворвался офицер, представился начальником думской охраны и срывающимся голосом закричал, что его помощника тяжело ранили, а его самого чуть не убили врывающиеся в Думу солдаты. Керенский встал со своего места. Говорит решительно и властно:

– Медлить нельзя! Я постоянно получаю сведения, что войска волнуются! Я сейчас еду по полкам. Я должен знать, что сказать народу! Могу я заявить, что Государственная дума – с ними, что она берет на себя ответственность за управление страной, что она становится во главе движения?

Это был тот Керенский, который, по словам Виктора Чернова, «в лучшие свои минуты… мог сообщать толпе огромные заряды нравственного электричества, заставлять ее плакать и смеяться, опускаться на колени и взвиваться вверх, клясться и каяться, любить и ненавидеть до самозабвения»41. Шульгин объяснял феномен Керенского чуть более прозаично: «Он рос… Рос на начавшемся революционном болоте, по которому он привык бегать и прыгать, в то время как мы не умели даже ходить»42.

Шидловский увидел, как толпа вошла в сквер внутри ограды дворца и стоит в некоторой нерешительности перед подъездом. «Решили, что нужно выйти и говорить с толпой. Все бросились на подъезд, уже занятый толпой, и в результате некоторой давки удалось попасть на ступени лицом к лицу с пришедшими четырьмя членами Думы: Чхеидзе, Скобелеву, Керенскому и мне. Начал речь к толпе Чхеидзе, за ними говорили Скобелев и Керенский… После этих речей толпа ворвалась в Таврический дворец и начала там хозяйничать»43.

Присутствие солдатских и рабочих масс придало депутатам ускорение. За неимением лучшего было решено поддержать формулу Милюкова. Но как избирать Временный комитет? Было решено поручить его формирование сеньорен-конвенту, который незамедлительно – было около половины четвертого – удалился в кабинет Родзянко. Управились за полчаса.

Спикер появился за столом президиума и зачитал фамилии членов Временного комитета Государственной думы (ВКГД). Были представлены все партии за исключением крайне правых, представителей которых в зале и так практически не было. Справа налево: Шульгин (националист), Владимир Львов (центр), Родзянко, Иван Иванович Дмитрюков, Шидловский (октябристы), Владимир Алексеевич Ржевский, Коновалов, Михаил Александрович Караулов (прогрессисты), Некрасов и Милюков (кадеты), Керенский (трудовик) и Чхеидзе (социал-демократ). «В сущности это было бюро Прогрессивного блока с прибавлением Керенского и Чхеидзе, – написал Шульгин. – Страх перед улицей загнал в одну «коллегию» Шульгина и Чхеидзе». Отныне и вплоть до Октября власть будет только леветь.

«С этой минуты Государственная дума, собственно говоря, перестала существовать, – констатировал Шульгин. – Перестала существовать даже физически, если так можно выразиться. Ибо эта ужасная человеческая эссенция, эта вечно снующая, все заливающая до последнего угла толпа солдат, рабочих и всякого сброда – заняла все помещения, все залы, все комнаты, не оставляя возможности не только работать, но просто передвигаться… Кабинет Родзянко еще пока удавалось отстаивать, и там собирались мы – Комитет Государственной думы»44.

Временный комитет Госдумы не в состоянии был ни на что решиться – страх и неуверенность. Напишет Милюков: «Никто из руководителей Думы не думал отрицать большой доли ее участия в подготовке переворота. Вывод отсюда был тем более ясен, что… кружок руководителей уже заранее обсудил меры, которые должны были быть приняты на случай переворота. Намечен был даже и состав будущего правительства. Из этого намеченного состава кн. Г. Е. Львов не находился в Петрограде, и за ним было немедленно послано. Именно эта необходимость ввести в состав первого революционного правительства руководителя общественного движения, происходившего вне Думы, сделала невозможным образование министерства в первый же день переворота»45.

В кабинете Родзянко появился член Госдумы полковник Генерального штаба Борис Александрович Энгельгардт (он входил во фракцию центра, а затем перешел к октябристам), считавшийся одним из главных думских экспертов по военным вопросам. Энгельгардт уверял, что «ни военная, ни гражданская власти ничем себя не проявляют, что грозит полная анархия и что Временному комитету необходимо безотлагательно взять власть в свои руки»46. В полночь Энгельгардта кооптировали в состав Временного комитета, а еще через час он был назначен комендантом Петроградского гарнизона. Присутствие кадрового военного всех заметно приободрило. Все наперебой бросились уговаривать Родзянко заявить о принятии власти Временным комитетом. Спикер отбивался:

– Я не желаю бунтоваться. Я не бунтовщик, никакой революции я не делал и не хочу делать.

Полагаю, весомым для Родзянко оказалось мнение самого правого из членов ВКГД – Шульгина, который с неожиданной решительностью произнес:

– Берите, Михаил Владимирович. Никакого в этом нет бунта. Берите как верноподданный. Берите потому, что держава Российская не может быть без власти. И если министры сбежали, то должен же кто-то их заменить47.

Шульгина не менее решительно поддержал Милюков. Родзянко просит четверть часа на размышление и удаляется в свой кабинет. «Тяжкие четверть часа! От решения Родзянко зависит очень многое, даже, может быть, зависит весь успех начатого дела». Родзянко вышел из кабинета и сел к столу. Откинувшись на спинку кресла и ударив кулаком по столу, он произнес (со слов Энгельгардта):

– Хорошо, я решился и беру власть в свои руки, но отныне требую от всех вас беспрекословного мне подчинения. Александр Федорович, – добавил он, обращаясь к Керенскому, – это особенно вас касается.

Милюков заметил: «О, великий Шекспир! Как верно ты отметил, что самые драматические моменты жизни не лишены элементов юмора. Михаил Владимирович уже чувствовал себя в роли диктатора русской революции. Удивленный Керенский сдержался и осторожно напомнил, что состоит товарищем председателя еще одного учреждения, которому обязан повиноваться»48. Он имел в виду Советы.

Уже в 2 часа ночи 28 февраля Родзянко подписал датированое задним числом постановление: «Временный комитет членов Государственной думы при тяжелых условиях внутренней разрухи, вызванной мерами старого правительства, нашел себя вынужденным взять в свои руки восстановление государственного и общественного порядка»49.

ВКГД в течение ночи лихорадочно выпускал воззвания и обращения, забирая власть явочным порядком. В телеграмме командующим фронтам и начальнику штаба Верховного главнокомандующего ВКГД сообщил, что ввиду устранения от управления всего бывшего состава министров правительственная власть перешла в его руки, и Комитет приложит все силы к борьбе с внешним врагом. Временный комитет постановил отрешить от должности членов царского кабинета и впредь до формирования нового правительства назначил комиссаров для заведования делами министерств. Кадровым резервом стали Прогрессивный блок Госдумы и масонские организации. Они лучше всех были подготовлены к происходящему.

Мандаты комиссарам в большинстве случаев подписывал Родзянко, но формулировал их полномочия и занимался инструктажем Некрасов. Всего в ту ночь было назначено 24 комиссара, имена которых на следующий день появились в печати. Милюков справедливо заметил: «Вмешательство Государственной думы дало уличному и военному движению центр, дало ему знамя и лозунг и тем превратило восстание в революцию, которая кончилась свержением старого режима и династии»50. Однако Дума скоро уйдет в небытие, а делить власть придется с Советами.

Кондиции временной власти

Затяжка с формированием нового правительства также объяснялась опасениями брать на себя ответственность. Однако серьезную роль сыграло и то обстоятельство, что наиболее активные руководители революции не желали, чтобы новое правительство вело свою легитимность от Государственной думы как института старого режима. И их совершенно не устраивала фигура Родзянко в качестве главы будущего правительства.

Об этом откровенно писал Милюков: «Дума была тенью своего прошлого»51. Общим было убеждение, что Родзянко совершенно не приемлем для левых, с которыми предстояло находить общий язык. Левые, подтверждал Шульгин, «соглашались на Львова, соглашались потому, что кадеты все же имели в их глазах известный ореол. Родзянко был для них только помещик Екатеринославский и Новгородский, чью землю надо прежде всего отнять»52.

Князь Львов после полудня 1 марта приехал из Москвы. Он принадлежал к обедневшей ветви Рюриковичей. Окончив юридический факультет Московского университета, вернулся в родовое имение Поповку Тульской губернии и превратил ее вместе с братом в доходное хозяйство. На его политическое становление и мировоззрение в решающей степени повлиял сосед по имени граф Лев Николаевич Толстой, с которым князь был дружен и от которого усвоил идеи создания справедливого общественного строя. Философ Федор Августович Степун отмечал у Львова «славянофильское народолюбие, толстовское непротивленчество и несколько анархическое понимание свободы: «Свобода, пусть в тебе отчаются иные, я никогда в тебе не усумнюсь»53. Львов женился на графине Бобринской, которая являлась прямым потомком Екатерины Великой и графа Григория Орлова. Но супруга скоропостижно скончалась, и безутешный князь уединился в Оптиной пустыни, где даже хотел принять постриг. Но его сочли недостаточно готовым к монашескому подвигу. Из Оптиной Львов от общеземского движения отправился с врачебно-продовольственным отрядом на поля русско-японской войны, где его ближайшим коллегой стал Гучков.

Львов был депутатом I Думы, примыкал к правым кадетам. «Хотя он числился в рядах партии народной свободы, но я не помню, чтобы он принимал сколько-нибудь деятельное участие в партийной жизни, в заседаниях фракции или центрального комитета. Думаю, я не погрешу против истины, если скажу, что у него была репутация чистейшего и порядочнейшего человека, но не выдающейся политической силы»54, – замечал Набоков. Затем политической карьере князь предпочел широкую филантропическую деятельность.

Сразу после начала войны возникла инициатива создания Всероссийского земского союза (ВЗС) для поддержки фронта. Львов выдвинул свою кандидатуру на пост председателя и прошел большинством в один (собственный) голос. Правой рукой Львова в ВЗС был Гучков. Локкарт подметил, что князь «говорил немного отрывисто и односложно. Он был скромен и, вопреки аристократической фамилии, больше походил на деревенского доктора, чем на аристократа. На мало его знающих он производил впечатление хитреца – исключительно благодаря своей застенчивости»55.

Появление князя Львова в Таврическом дворце дало толчок формированию правительства. «Мы почувствовали себя наконец «au complet»56, – писал Милюков. Слово Шульгину: «Между бесконечными разговорами и тысячью людей, хватающих его за рукава, принятием депутаций, речами на нескончаемых митингах в Екатерининском зале; сумасшедшей ездой по полкам; обсуждением прямопроводных телеграмм из Ставки; грызней с возрастающей наглостью «исполкома» Милюков, присевший на минутку где-то на уголке стола, писал список министров»57.

В основу состава правительства были положены ходячие списки проектировавшихся «ответственных министерств». Предполагалось наличие у них организационных структур и возможностей, а также наличие тесных связей с армейскими кругами. Кроме того, конъюнктура диктовала включение кого-то из социалистов.

Князь Львов, который был весьма слабо известен в думских кругах, оказался консенсусной фигурой на пост главы правительства как воплощение Земства. Следующие два по значимости портфеля – министра иностранных дел и военного министра, – как и планировалось задолго до революции, были закреплены за самим Милюковым и Гучковым.

Еще два ключевых поста достались людям, которых не называли ранее в качестве возможных министров и чьи кандидатуры вызвали недоумение, которое не скрывал в своих воспоминаниях и Милюков. Некрасов и Терещенко получили министерства путей сообщения и финансов. Почему, хорошо поняли посвященные и сам Милюков, недвусмысленно указавший на их близость к конспиративным кругам – по масонской линии: «Я хотел бы только подчеркнуть еще связь между Керенским и Некрасовым – и… Терещенко и Коноваловым… Дружба идет за пределы общей политики. Из сделанных здесь намеков можно заключить, какая именно связь соединяет центральную группу четырех»58.

Вечером 1 марта ВКГД и будущее правительство встретились. «В тот момент мы занимались в основном формированием министерств, – писал Керенский. – Вопрос о верховной исполнительной власти в повестке дня не стоял, ибо большинство Временного комитета Думы все еще считало само собой разумеющимся, что вплоть до достижения совершеннолетия наследником престола Алексеем Великий князь Михаил Александрович будет выполнять функции регента. Однако в ночь с 1 на 2 марта почти единодушно было принято решение, что будущее государственное устройство страны будет определено Учредительным собранием»59.

Именно в этом духе был выдержан манифест ВКГК, который гласил: «Временный комитет членов Государственной думы в целях предотвращения анархии и для восстановления общественного спокойствия после низвержения старого государственного строя постановил: организовать впредь до созыва Учредительного собрания, имеющего определить форму правления Российского государства, правительственную власть, образовав для сего Временный общественный Совет министров в составе нижеследующих лиц, доверие к которым страны обеспечено их прошлою общественной и политической деятельностью»60. В списке значилось 12 фамилий министров. Председатель князь Львов был формально беспартийным. Кадетов оказалось больше всех – Милюков, Некрасов, Мануйлов, Шингарев, Родичев. Октябристов представляли Гучков и Годнев, центр – Владимир Львов, прогрессистов – Коновалов и Терещенко, трудовиков – Керенский.

В ночь на 2 марта члены только что сформированного правительства встречались с представителями Совета. Около часа ночи представители Исполкома Совета – Чхеидзе, Стеклов, Суханов, Скобелев – явились во Временный комитет Госдумы. Никаких полномочий от Исполкома у них не было. Именно с этими незнакомыми (за исключением Чхеидзе) людьми члены Временного комитета и только что сформированного правительства должны были вести переговоры о «кондициях», позволявших функционировать новой власти. В приемной к советским представителям присоединился Керенский.

Стеклов встал с торжественным видом, держа в руке листок бумаги, и зачитал выстраданные в Совете 8 принципов организации власти. Там не было того, чего больше всего опасались «буржуазные» политики, – вопросов о мире и землевладении. Но тем не менее весьма примечательно, что люди, так долго добивавшиеся власти для себя как для квалифицированнейших лидеров страны, почти моментально согласились реализовывать весьма примитивную социалистическую программу, многие пункты которой были убийственны для страны.

Когда Стеклов закончил, на лице Милюкова можно было прочесть что-то вроде облегчения. «Для левой части (Прогрессивного. – В.Н.) блока большая часть условий была вполне приемлема, так как они входили в ее собственную программу»61, – напишет Милюков. Тем не менее разногласия, споры затянулись почти до четырех утра. Когда текст был согласован, Милюков повернулся к советским представителям:

– Это ваши требования, обращенные к нам. Но мы имеем к вам свои требования. Суть эти требований состоял в том, «чтобы и делегаты Совета… осудили уже обнаружившееся тогда враждебное отношение солдат к офицерству и все виды саботажа революции, вроде незаконных обысков в частных квартирах, грабежа имущества и т. д., и чтобы это осуждение было изложено в декларации Совета вместе с обещанием поддержки правительству в восстановлении порядка и в проведении начал нового строя. Оба заявления – правительства и Совета – должны были быть напечатаны рядом, второе после первого, чтобы тем рельефнее подчеркнуть их взаимную связь»62. Советские деятели согласились.

Последним обсуждался вопрос о составе Временного правительства. Представители Совета доложили постановление своего Исполкома, дававшего фактический карт-бланш в этом вопросе цензовым элементам. «Нам сообщили намеченный личный состав, – не упоминая, между прочим, о Керенском, – припоминал Суханов. – Мы помянули не добром Гучкова, поставив на вид, что он может послужить источником осложнений. В ответ нам сообщили, что он, при своих организаторских талантах и обширнейших связях в армии, совершенно незаменим в настоящих условиях… Удивлялись насчет Терещенки»63.

Итак, к раннему утру 2 марта были согласованы состав Временного правительства, принципы его деятельности и совместная декларация о преодолении анархии. Но страна еще более суток будет в полном неведении об этих решениях. Почему? Печатать эти документы хотели сразу, но не нашли бодрствующих печатников. А около пяти утра в Таврическом дворце появился Гучков, всю ночь объезжавший войска и готовивший оборону столицы от ожидавшейся карательной акции.

Гучков был неординарной личностью. Потомственный почетный гражданин и бизнесмен, «он получил очень хорошее образование, прекрасно говорил по-французски и имел изящные манеры, приобретенные им от матери, по происхождению француженки»64. Окончил гимназию с золотой медалью, поступил на историко-филологический факультет Московского университета, где учился вместе с Милюковым. Военная служба будущего военного министра ограничилась одним годом в 1-м лейб-гвардии Екатеринославском полку, где вольноопределяющийся Гучков был по увольнении произведен в прапорщики запаса. Затем уехал за границу, где три года изучал историю, право, политэкономию в Берлинском, Тюбенгенском и Венском университетах.

В 1890-е он с братом отправился в армянские вилайеты Малой Азии, документируя факты резни армян турками. Затем записался в оренбургскую казачью сотню, охранявшую КВЖД. Из-за дуэли подал в отставку и совершил вояж верхом через Китай, Монголию и Среднюю Азию длиной 12 тысяч километров. Через год он отправился в Южную Африку, чтобы воевать против англичан на стороне буров, которым горячо сочувствовала вся российская общественность. Был тяжело ранен в бедро в бою близ Линдлея в Оранжевой республике и навсегда остался хромым. Немецкий госпиталь, в котором Гучков лечился, захватили англичане, он оказался в плену. Британцы отпустили его под честное слово, как только он смог передвигаться. В 1901 году он стал директором крупного Московского учетного банка, и председателем наблюдательного комитета страхового общества «Россия». Но уже через два года, отложив собственную свадьбу, поехал воевать с турками на стороне восставших македонцев.

Еще большую известность Гучков приобрел в годы русско-японской войны, когда отправился в Маньчжурию в качестве помощника главного уполномоченного Красного Креста. По возвращении он выдвинулся на политической арене, призвав императора положить конец войне, созвать Земский собор, а также вступившись за честь всеми критиковавшейся армии. С тех пор за Гучковым закрепилась слава крупного политика и ведущего специалиста в военных вопросах. Но он предпочел карьеру партийного лидера.

Успех пришел к возглавляемым Гучковым октябристам на выборах в III Думу, их фракция числила в своих рядах более 200 человек. Огромное значение имело создание в III Думе по инициативе и под руководством Гучкова комиссии по государственной обороне. Внимание Гучкова к работе в армии усилилось после того, как в 1908 году султан Абдул Гамид II был свергнут группой офицеров и генералов Генштаба, получивших название «младотурок». Вот оно! Гучков распоряжался полученными с санкции военного министра знаниями весьма специфически: для критики высшего армейского руководства страны с думской трибуны, что стало для него трамплином к посту Председателя Государственной думы.

В психологии перехода Гучкова в решительную оппозицию власти пытался разобраться Мельников, утверждавший, что тот «был чрезмерно самолюбивым и честолюбивым… Ему непременно надо было привлечь к себе особенное внимание, резко выдвинуть свою фигуру, встать на высокий пьедестал»65. Генерал Лукомский писал: «Начал он борьбу с военным министром Сухомлиновым и прибегал иногда к недопустимым приемам. Затем возненавидел Государя и позволял себе недостойные выходки»66. Именно Гучков вбросил в общественное мнение тему управляющих Николаем «темных сил» и «распутинщины».

Во время войны Гучков ездил представителем Красного Креста в Восточную Пруссию, бросился в создание организаций помощи фронту, формировал Военно-промышленные комитеты. Однако очень быстро патриотический подъем Гучкова стал сменяться «патриотической тревогой». В речи 25 октября 1915 года Гучков заявил о необходимости пойти на «прямой конфликт с властью», неумолимо ведшей страну «к полному внешнему поражению и внутреннему краху»67. В это же время охранное отделение зафиксировало его слова: «Если я не умру раньше, я сам арестую царя»68.

Генерал от инфантерии Павел Григорьевич Курлов уверял, что «Россия обязана Гучкову не только падением Императорской власти… но и последующим разрушением ее как великой мировой державы»69. Генерал-майор отдельного корпуса жандармов Александр Иванович Спиридович назвал его «величайшим из политических интриганов»70.

А тогда – утром 2 марта – он был в ужасе от состояния Петроградского гарнизона и страшно возмущен тем, что Совет запретил распространение его прокламации, призывавшей к укреплению обороноспособности для победы над врагом. Ознакомившись с 8 пунктами и декларацией, Гучков устроил скандал и заявил о намерении уйти в отставку. В результате демарша Гучкова договоренности с Советом повисали в воздухе.

Тем утром Гучков успел не только торпедировать (хоть и не на долго) 8 пунктов, но и выступить с серьезной инициативой, озвученной уже своим – без ушедших представителей Совета. Шульгин в мемуарах вложил в его уста решительные слова:

– Положение ухудшается с каждой минутой… Без монархии Россия не может жить. Но, видимо, нынешнему Государю царствовать больше нельзя. Я предлагаю немедленно ехать к Государю и привезти отречение в пользу наследника71.

Если не знать, что Гучков занимался свержением Николая уже не один год, действительно можно было предположить, что идея впервые его осенила. Милюков, который был о заговоре осведомлен, определил настроение Гучкова в тот момент немецким словом Schadenfreude, которое лучше всего перевести как злорадство, свойство, которое неоднократно замечали в Гучкове. «Низложение Государя было венцом этой карьеры, – констатировал новоиспеченный министр иностранных дел. – Правительство не возражало и присоединило к нему по его просьбе в свидетели торжественного акта В. В. Шульгина»72.

После демарша Гучкова переговоры делегатов от Исполкома Совета с думским Временным комитетом продолжились. Большевики, не участвовавшие в переговорах из-за принципиального нежелания «торговаться с буржуазией», воспользовались случаем, чтобы провести заседание Бюро ЦК. «Первым пунктом повестки дня стала организация большевистской печати. Шляпников, Молотов и Залуцкий постановили возобновить выпуск газеты «Правда», прерванный в 1914 году73, – вспоминал Шляпников. Пункт второй – позиция на заседании Совета, где должны были утверждаться вчерашние решения Исполкома об организации власти (8 пунктов). Постановили: попытаться их завалить – всем выступать.

Заседание Совета рабочих и солдатских депутатов открылось часа в два дня. Докладчиком от Исполкома о результатах переговоров с Временным комитетом выступал Стеклов, в выступлении которого родилась популярная позднее формула «постольку-поскольку»: поддерживать правительство постольку, поскольку оно реализует революционную программу в интересах трудящихся74.

Едва Стеклов завершил под бурные аплодисменты свое выступление, как в зале появился Керенский и стал пропихиваться в президиум. Не преуспев в этом, он вскарабкался на ближайший стул и мистическим полушепотом заговорил.

– Доверяете ли вы мне? – спрашивал Керенский.

– Доверяем, – раздавалось в ответ.

– Я говорю, товарищи, от всей глубины сердца, я готов умереть, если это будет нужно. Ввиду организации нового правительства я должен был дать немедленно, не дожидаясь вашей формальной санкции, ответ на сделанное мне предложение занять пост министра юстиции. Товарищи, в моих руках находились представители старой власти, и я не решился выпустить их из своих рук!75

Собрание, только что приветствовавшее доводы Стеклова о неучастии советских лидеров в правительстве, устроило Керенскому овацию, согласившись на его вхождение в правительство. Керенский покинул зал заседания Совета и больше в нем почти не появлялся.

Зал утих, начались прения. Молотов обвинил руководство Совета в сделке с буржуазией и полном отсутствии в изложенных думцам требованиях таких главных для рабочего класса и крестьянства положений, как установление республики, прекращение войны, решение земельного вопроса.

– Временное правительство не революционно. Гучков, фабриканты, Родзянко, Коновалов посмеются над народом. Крестьянам вместо земли дадут камень!76

Похоже, любые с пафосом произнесенные идеи проходили на «ура». Дебаты шли долго и яростно. Меньшевики, выступившие в поддержку позиции Исполкома, обещали даже жаловаться на большевистских депутатов Ленину, который, будучи правоверным марксистом, никогда бы не допустил даже мысли о создании советского правительства в эпоху победившей буржуазной революции. Плохо они знали Ленина… Против передачи власти Временному правительству голосовали только 19 депутатов, среди которых были все члены большевистского Бюро ЦК. К тому же большевики тут же сами раскололись: позицию ЦК не поддержат даже многие соратники из городской организации партии.

Во второй половине дня 2 марта Временное правительство решилось более-менее официально заявить о своем существовании. Делать это пришлось Милюкову как наиболее известному его члену:

– Мы присутствуем при великой исторической минуте. Еще три дня назад мы были скромной оппозицией, а русское правительство казалось всесильным. Теперь это правительство рухнуло в грязь, с которой сроднилось, а мы и наши друзья слева выдвинуты революцией, армией и народом на почетное место первого русского общественного кабинета77.

– Кто вас выбрал? – донеслось из толпы.

– Нас выбрала русская революция, – гордо заключил Милюков. – Мы не сохраним этой власти ни минуты после того, как свободно избранные народные представители скажут нам, что они хотят выбрать других людей.

– А кто министры? – раздались голоса из зала.

Милюков начал с премьера, назвав Львова.

– Цензовая общественность, – отозвался зал.

– Цензовая общественность, – нашелся Милюков, – это единственная организованная общественность, которая даст возможность организоваться и другим слоям русской общественности. Но, господа, я счастлив сказать вам, что и общественность нецензовая тоже имеет своего представителя в нашем министерстве. Я только что получил согласие моего товарища Керенского занять пост в первом русском общественном кабинете.

Керенский прошел на ура. Куда хуже было дело с Гучковым, фамилия которого вызвала недовольный гул78.

Наконец прозвучал сильно всех возбуждавший вопрос о судьбе династии. Милюков перевел дух перед взволнованной массой с красными бантами и повязками.

– Я знаю наперед, что мой ответ не всех вас удовлетворит… Старый деспот, доведший Россию до границы гибели, добровольно откажется от престола или будет низложен. (Аплодисменты.) Власть перейдет к регенту – великому князю Михаилу Александровичу (продолжительные негодующие крики, возгласы: «Да здравствует республика!», «Долой династию!» Жидкие аплодисменты, заглушенные новым взрывом негодования). Наследником будет Алексей (крики: «Это старая династия»)… Как только пройдет опасность и установится прочный мир, мы приступим к подготовке Учредительного собрания на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования.

«Речь эта была встречена многочисленными слушателями, переполнившими зал, с энтузиазмом, и оратор вынесен на руках по ее окончании»79, – скромно заметит Милюков.

Вечером 2 марта было обнародовано решение о создании Временного правительства. Оно само назначило себя, и с этой точки зрения было ничуть не менее самозваным, чем Совет. Ученые, юристы, промышленники, они неплохо разбирались в общеполитических вопросах и парламентской практике, но никто из членов кабинета не обладал ни малейшим опытом административной или государственной работы. В заявлении об образовании Временного правительства вслед за его составом шли «основания» его деятельности, которые после всех согласований, приняли следующий окончательный вид:

«1. Полная и немедленная амнистия по всем делам политическим и религиозным, в том числе террористическим покушениям, военным восстаниям, аграрным преступлениям и т. д. 2. Свобода слова, печати, союзов, собраний и стачек, с распространением политических свобод на военнослужащих в пределах, допускаемых военно-техническими условиями. 3. Отмена всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений. 4. Немедленная подготовка к созыву на началах всеобщего, равного, прямого и тайного голосования Учредительного собрания, которое установит форму правления и конституцию страны. 5. Замена полиции народной милицией с выборным начальством, подчиненным органам местного самоуправления. 6. Выборы в органы местного самоуправления на основе всеобщего, равного, прямого и тайного голосования. 7. Не разоружение и не вывод из Петрограда воинских частей, принимавших участие в революционном движении. 8. При сохранении строгой воинской дисциплины в строю и при несении военной службы – устранение для солдат всех ограничений в пользовании общественными правами, предоставленными всем остальным гражданам»80.

Это были принципы деятельности правительства страны, ведшей страшную войну. Милюков напишет: «За исключением п. 7, имевшего, очевидно, временный характер, и применение начала выбора к начальству милиции в п. 5, все остальное в этом проекте заявления не только было вполне приемлемо или допускало приемлемое толкование, но и прямо вытекало из собственных взглядов вновь сформированного правительства на его задачи»81. Милюков был скорее горд за итоги своего совместного с социалистами труда.

Современные исследователи от этого документа скорее в шоке. «Эти положения программы приведут к дезорганизации всей общественной жизни страны. Органы власти на местах, земства, городские советы, ничего не выигрывают от того, что в разгар беспорядков их призывают провести неподготовленные выборы и принять на себя неясную ответственность. Оставить оружие в руках восставших солдат равносильно тому, чтобы дать им возможность оказывать давление на власть. Что касается мер по амнистии, то благодаря им из Сибири и из-за границы в столицу вернутся из ссылок наиболее экстремистские политические элементы, которые возобладают над умеренным лагерем»82, – подчеркивает президент французской Академии Элен Каррер д’Анкосс.

И с этим невозможно не согласиться. Ни одна революция в мире не производила столь опустошительного разгрома государственного и административного аппарата. После этого государство не то что не сможет продолжать войну, оно не сможет функционировать.

Тем временем идея регентства Михаила вызывала бурю протеста в советских кругах, что всполошило и думское руководство.

Когда состав Временного правительства передавался в типографию, Николай II еще не подписал акта об отречении. Когда он это сделал, передав престол Михаилу Александровичу, новой власти приходилось действовать стремительно, чтобы немедленно остановить присягу Михаилу. Временное правительство в полном наличном составе явилось в квартиру княгини Путятиной на Миллионной, где тогда находился Михаил. «Керенский наиболее ярко характеризовал момент… Вчера еще он согласился бы на конституционную монархию, но сегодня, после того, что пулеметы с церквей расстреливали народ, негодование слишком сильное, и Миша, беря корону, становится под удар народного негодования, из-под которого вышел Ники. Успокоить умы теперь нельзя, и Миша может погибнуть, с ним и они все»83.

Заговорил Милюков, спокойно, хладнокровно, с явной надеждой дождаться подкрепления в лице Гучкова и Шульгина: «Я доказывал, что для укрепления нового порядка нужна сильная власть – и что она может быть такой только тогда, когда опирается на символ власти, привычный для масс. Таким символом служит монархия. Одно Временное правительство без опоры на этот символ просто не доживет до открытия Учредительного собрания. Оно окажется утлой ладьей, которая потонет в океане народных волнений»84.

Михаил Александрович вовсе не был тем человеком, который стремился к власти и готов был удерживать ее любой ценой – зубами, железом и кровью. Не был Михаил и теоретиком, кого могли всерьез убедить глубоко научные доводы Милюкова об органичной природе монархии в России. Все было неожиданно, идея принятия короны до утра того дня могла даже не приходить ему в голову. Советоваться было не с кем. Жены, графини Брасовой, чья властная натура могла бы изменить его мнение, не было. Груз ответственности оказался для Михаила непомерным. Связи со старшим братом не было. Михаил согласился отречься.

Тем временем днем 3 марта Петроградский Совет рабочих депутатов, численность которого достигла 1300 человек, решил перебраться в Белый зал, где на протяжении предыдущих 13 лет работала Дума. Чхеидзе под бурные аплодисменты открыл собрание в переполненном зале:

– Это место, где заседала последняя третьеиюньская Государственная дума, пусть же она посмотрит теперь, пусть заглянет сюда и увидит, кто сейчас здесь заседает… Да здравствуют все наши товарищи, которые когда-то сидели здесь, а до сегодняшнего дня томились на каторге85.

В тот день возникли комиссии Совета, которые брали на себя функции, параллельные правительственным: продовольственная, агитационная, железнодорожная, почтово-телеграфная, финансовая, литературная, автомобильная, информационная. Через день – иногородняя и законодательных предположений. Многие из этих комиссий создавались как общероссийские органы и в дальнейшем явятся инструментами советского контроля над министерствами.

В экстренном прибавлении к № 4 «Известий Петроградского Совета», датированном тем же 3 марта, огромными буквами напечатано: «Отречение от престола. Депутат Караулов явился в Думу и сообщил, что государь Николай II отрекся от престола в пользу Михаила Александровича. Михаил Александрович, в свою очередь, отрекся от престола в пользу народа. В Думе происходят грандиозные митинги и овации. Восторг не поддается описанию».

Милюков и Гучков, добивавшиеся сохранения монархии, в знак протеста подали в отставку. Милюков с Миллионной поехал домой, где уснул, сломленный бессонными ночами и крахом надежд. «Через пять часов, вечером, меня разбудили. Передо мной была делегация от Центрального комитета партии: Винавер, Набоков, Шингарев. Все они убеждали меня, что в такую минуту я просто не имею права уходить… Я уже и сам чувствовал, что отказ невозможен – и поехал на вечернее заседание министров»86. Милюков, в свою очередь, уговорил остаться Гучкова, чье место уже готов был занять Энгельгардт.

Вечером 3 марта Временное правительство смогло собраться на свое первое формальное заседание в полном составе. Продолжалось оно около шести часов и было посвящено главному вопросу: в каком виде публиковать акты об отречении. Рассказывает призванный на заседание в качестве хранителя оригинала акта Николая II замминистра транспорта Ломоносов: «Я шел в святилище русской революции – к героям, а застал каких-то испуганных пигмеев. У нас в министерстве жизнь била ключом, а тут какое-то мертвое царство. И мне стало так тоскливо, больно, точно внезапно попал на похороны близкого человека… На похороны своей мечты». Споры о тексте отречения продолжались шесть часов.

Около 2 часов ночи соглашение было достигнуто. Набоков написал на двух кусочках бумаги названия актов. I. Акт об отречении Государя Императора Николая II от Престола Государства Российского в пользу Великого Кн. Мих. Ал. II. Акт об отказе В.К. М. Ал. от восприятия Верховной власти и о признании им всей полноты власти за Временным правительством, возникшим по почину Гос. думы. Над этими строками можно поставить заглавие: «Результат первых шести часов работы первого Временного правительства»87.

Власть Советов?

Идея Советов после 1905 года автоматически возрождалась при всяком подъеме революционного движения и была органичной для социалистов всех оттенков. «Самочинное, стихийное создание Советов рабочих депутатов в Февральскую революцию повторило опыт 1905 года»88, – заметит Ленин. Но все же элементы стихии были умело направлены в организованное русло прежде всего рабочей группой Военно-промышленного комитета. Скобелев свидетельствовал: «Еще 22–25 февраля к нам в Таврический дворец приходили передовые рабочие различных кварталов за советами и директивами, что предпринять, на что ориентироваться. Конкретно мы предлагали им немедленно создавать заводские центры, заводские комитеты и подготовлять по заводам выборы в Совет рабочих депутатов»89. Одна из первых попыток формализовать Совет была предпринята на собрании в Петроградском союзе рабочих потребительских обществ под председательством Чхеидзе 25 февраля, однако многие его участники в тот же день были задержаны.

Когда 27 февраля распахнулись ворота «Крестов», освобожденные Гвоздев и другие руководители рабочей группы были с почетом встречены руководством Военно-промышленного комитета и усажены на автомобиль. Гвоздев объезжал «с благословения лидеров Военно-промышленного комитета заводы и бросал в рабочие массы лозунг немедленных выборов в Совет рабочих депутатов по примеру 1905 года»90. К двум часам дня Гвоздев был в Таврическом дворце, где на лету прошло собрание всех наличных деятелей, так или иначе связанных с рабочими кругами, – Чхеидзе, Скобелев, Керенский. Они провозгласили себя Временным исполнительным комитетом Совета рабочих депутатов, от имени которого было немедленно выпущено воззвание, опубликованное в единственной вышедшей в тот день газете – «Известиях петроградских журналистов»: «Всем перешедшим на сторону народа войскам немедленно избрать своих представителей по одному на каждую роту. Заводам избрать своих депутатов по одному на каждую тысячу. Заводы, имеющие менее тысячи рабочих, избирают по одному депутату»91.

Приблизительно 4 часа дня к Керенскому «подошел кто-то и попросил найти в Таврическом дворце какое-нибудь помещение для только что созданного Совета рабочих депутатов». Тот обратился к Председателю Думы.

– Как вы считаете, – забеспокоился Родзянко, – это не опасно?

– Что ж в этом опасного? – ответил Керенский. – Кто-то же должен, в конце концов, заняться рабочими.

– Наверное, вы правы, – заметил Родзянко. – Бог знает, что творится в городе, никто не работает, а мы, между прочим, находимся в состоянии войны92.

Совету были выделены большой зал бюджетной комиссии Думы за № 13 с прилегающими приемной и кабинетом ее председателя. К семи вечера туда стал прибывать народ, вот только избранных депутатов среди них почти не было. Ждали, пока наберутся хотя бы два-три десятка. Собрание открылось только около девяти. К этому времени в Таврическом дворце появились и первые большевики.

Ориентироваться в постфевральской обстановке им приходилось с колес без Ленина и без других лидеров. 27 февраля был обнародован Манифест, окончательный вариант которого готовил Молотов93. Большевики знали, что в апреле 1905 года на третьем съезде РСДРП по предложению Ленина был выдвинут лозунг Временного революционного правительства, которое должно было состоять из представителей всех революционных партий и временно удерживать власть до выборов в Учредительное собрание. Другими концептуальными основами манифеста стали циммервальдская платформа по отношению к империалистической войне и большевистские «три кита» – демократическая республика, 8-часовой рабочий день и конфискация земли. Революционное правительство должно было «войти в сношения с пролетариатом воюющих стран для революционной борьбы народов всех стран против своих угнетателей и поработителей, против царских правительств и капиталистических клик и для немедленного прекращения кровавой человеческой бойни, которая навязана порабощенным народам»94. Таким образом, большевики, не дожидаясь исхода революции, уже предлагали платформу ее углубления. Узнав о революции, Ленин в письме В. Карпинскому скажет: «ЦК есть в Питере (во «Frankfurter Zeitung» были выдержки из его манифеста – прелесть!)»95.

Руководитель Русского бюро ЦК Шляпников узнал о предстоявшем заседании Совета на квартире Горького, и с сотрудником его «Новой жизни» Николаем Николаевичем Сухановым тут же направился в Таврический дворец. Двое других членов Русского бюро – Молотов и Залуцкий – подошли попозже, когда заседание уже началось, столкнувшись с уже выбегавшим из зала Керенским, произнесшим краткую приветственную речь.

Точное количество и состав участников исторического учредительного заседания Совета ни современникам, ни историкам установить не удалось. «Никакой проверки прибывших делегатов не было, – писал Шляпников. – Не было также и никакой регистрации представителей. Большинство, если не все поголовно, имели «устные» мандаты, без всяких удостоверений от заводов. Да и кто же мог проверять? Предполагалось всеми, что сегодняшнее собрание является инициативным, а настоящее с нормальным представительством мыслилось впоследствии». Именно это собрание неизвестного количества людей с неизвестными полномочиями легитимизировало создание могущественных Советов.

«Открытие первого заседания первого Петербургского Совета рабочих депутатов произошло коллективно, сумбурно, одновременно целой группой лиц»96. Наконец меньшевику Николаю Дмитриевичу Соколову удалось открыть собрание и предложить избрать председателя. Были выкрикнуты и тут же без возражения или голосования сочтены избранными и заняли свои места Чхеидзе, Керенский и Скобелев. После этого «Керенский прокричал несколько ничего не значащих фраз, долженствующих изображать гимн народной революции», и выбежал из зала.

В воздухе витал вопрос о власти, но никто не решался вынести на обсуждение Совета, как не спешили форсировать события. Борьба пошла не за власть Совета, а за власть внутри Совета при выборах его Исполнительного комитета и председателя. Меньшевики выдвинули Чхеидзе и Скобелева, эсеры – Керенского, и дальше имена выкрикивались из зала самым неорганизованным порядком: «Александрович! Гвоздев! Гриневич! Панков! Сурин! Беленин! (под псевдонимом Беленин тогда скрывался Шляпников) Петров! (Залуцкий)» Председателем избрали Чхеидзе, товарищами председателя – Керенского и Скобелева. Шляпников, Залуцкий и Молотов вошли в состав Исполкома.

Решили выслушать главных героев дня – солдат. Требование с энтузиазмом было поддержано. «Зал слушал, как дети слушают чудесную, дух захватывающую и наизусть известную сказку, затаив дыхание, с вытянутыми шеями и невидящими глазами, – писал Суханов.

– Мы собрались… Нам велели сказать… Офицеры скрылись… Чтобы в Совет рабочих депутатов… велели сказать, что не хотим больше служить против народа, присоединяемся к братьям-рабочим, заодно, чтобы защищать народное дело… Да здравствует революция! – уже совсем упавшим голосом добавлял делегат под гром, гул и трепет собрания»97.

В этот момент Молотов выкрикнул предложение включить солдат в состав Совета и отныне называть его Советом рабочих и солдатских депутатов. Керенский припомнит, как 27 февраля «по предложению Молотова было решено, несмотря на протесты меньшевиков и некоторых социалистов – революционеров, обратиться ко всем частям Петроградского гарнизона с предложением направить в Совет своих депутатов»98.

Вслед за этим была создана военная комиссия во главе с эсерами Василием Николаевичем Филипповским и Сергеем Дмитриевичем Мстиславским, которой поручались дальнейшая организация революционных выступлений в армии, а также установление связи с воинскими частями и управление ими. Кто-то напомнил собравшимся, что революция еще окончательно не победила – император в здравии и остается Верховным главнокомандующим. Президиум вздрогнул и предложил дать директивы о выделении заводами каждого десятого рабочего в отряды милиции и назначении в районы специальных эмиссаров для водворения порядка.

Совет порешил немедленно приступить к выпуску своей газеты, дав рождение «Известиям». Издательские дела были поручены Борису Васильевичу Авилову, Владимиру Дмитриевичу Бонч-Бруевичу и Юрию Михайловичу Стеклову, которые с отрядом преображенцев отправились занимать лучшую в городе типографию газеты «Копейка», чтобы там начать выпуск газеты.

Встал вопрос об отношении к Временному комитету Думы. Решено было, что все члены Исполкома должны следить за тем, чтобы «господа Милюковы и Родзянки» не вступили в сделку с царизмом за спиной народа.

Само размещение Совета в Таврическом дворце придавало Совету авторитет. «В глазах политически неискушенных обывателей из-за непосредственной близости Совета к новому правительству этот институт представлялся им в какой-то мере равнозначным правительству и посему обладавшим властью в пределах всей страны»99, – напишет Керенский. И в марте в Таврический дворец шли послания, адресованные в «Исполнительный комитет рабочих и солдатских депутатов Государственной думы». В общественном сознании не было привычки к разделению власти. Возникало знаменитое двоевластие, которому суждено было парализовать российский государственный механизм.

Первый конфликт произошел уже в ночь на 28 февраля, когда Родзянко и Энгельгардт явились в комнату № 42, уже занятую военной комиссией Совета. О дальнейшем поведал Мстиславский. Родзянко с порога произнес:

– Временный комитет Государственной думы постановил принять на себя восстановление порядка в городе, нарушенного последними событиями… Комендантом Петрограда назначается член Государственной думы, полковник Генерального штаба Энгельгардт.

– Штаб уже сложился, – отвечал оказавшийся в комнате Соколов, – штаб уже действует, люди подобрались. При чем тут полковник Энгельгардт!..

В ответ Родзянко стукнул ладонью по столу:

– Нет уж, господа, если вы нас заставили впутаться в это дело, так уж потрудитесь слушаться!

«Соколов вскипел и ответил такой фразой, что офицерство наше, почтительнейше слушавшее Родзянко, забурлило сразу. Соколова обступили. Закричали в десять голосов. Послышались угрозы. «Советские» что-то кричали тоже. Минуту казалось, что завяжется рукопашная. Не без труда мы разняли спорящих»100. Конфликт разрешился введением представителей Совета в военную комиссию Энгельгардта.

28 февраля произошло одно событие, подчеркивающее роль личности в истории. Имя этой личности – Александр Александрович Бубликов. Он был директором Ачинско-Минусинской железной дороги, членом Исполкома Всероссийского съезда промышленности и торговли, депутатом IV Думы от Пермской губернии, входил во фракцию прогрессистов, масон. Пока в Таврическом дворце предавались рефлексиям, страхам и сомнениям, этот комиссар ВКГД проявил кипучую энергию, поспешив занять Министерство путей сообщения. Товарищ министра Юрий Владимирович Ломоносов рассказывал: «С трудом получив согласие Родзянко, Бубликов набрал на улице солдат… вызвал своих друзей… и в столь случайной компании прибыл около 3 часов в министерство. Расставив караул вокруг всех входов, Бубликов прямо прошел в кабинет начальника управления железных дорог. Туда сбежалось все начальство, кроме министра. Объявив о том, что Думский комитет взял власть в свои руки, он отвел в сторону начальника управления Богашева и объявил ему, что в его же интересах он его арестовывает и отправляет в Таврический дворец. Затем Бубликов прошел в кабинет к министру и от имени Думы предложил ему оставаться на посту. Тот отказался, ссылаясь на расстроенные нервы. Бубликов в интересах его безопасности объявил его под домашним арестом и приставил стражу к дверям его кабинета».

Выйдя от министра, Бубликов отправил по всем станциям Российских железных дорог депешу: «Железнодорожники! Старая власть, создавшая разруху во всех областях государственной жизни, оказалась бессильной. Комитет Государственной думы, взяв в свои руки оборудование новой власти, обращается к вам от имени Отечества: от вас теперь зависит спасение родины. Движение поездов должно поддерживаться непрерывно с удвоенной энергией. Страна ждет от вас больше чем исполнения долга – она ждет подвига».

Ломоносов утверждал: «Эта телеграмма в мартовские дни сыграла решающую роль:…за два дня до отречения Николая вся Россия или, по крайней мере, та часть ее, которая лежит не дальше 10–15 верст от железных дорог, узнала, что в Петрограде произошла революция… Первое впечатление всегда самое сильное. Из телеграммы Бубликова вся Россия впервые узнала о революции и поняла, что ее сделала Дума. Нужны были месяцы, чтобы гуща русского народа поняла эту фальсификацию. Но тем не менее тот факт, что Бубликов нашел в себе смелость торжественно уведомить всю Россию о создании новой власти в то время, когда фактически еще никакой власти не было, предотвратило на местах даже тень контрреволюционных выступлений»101. Второй телеграммой Бубликов запретил движение каких-либо воинских составов в радиусе 250 верст от Петрограда, предотвращая тем самым появление войск с фронта.

В Таврическом дворце тревога и страх стали сменяться взволнованной уверенностью. Ощущения Милюкова: «Мы были победителями. Но кто «мы»? Масса не разбиралась. «Действительно, весь день 28 февраля был торжеством Государственной думы как таковой. К Таврическому дворцу шли уже в полном составе полки, перешедшие на сторону Государственной думы»102. В течение дня ВКГД в качестве временного правительства признали Земский и Городской союзы, Военно-промышленный комитет, Петроградская и Московская городские думы и другие прогрессивные общественные организации.

А Совет рос как на дрожжах, пополняемый вновь прибывшими делегатами – их количество перевалило за тысячу.

Исполком Совета начал обсуждать организацию центральной власти. Наибольшую активность проявляли большевики, которые предлагали «составить Революционное Правительство из рядов тех партий, которые входили в Совет того времени» и принять решение о прекращении войны. Большевики не встретили поддержки. «Из числа членов Исполнительного Комитета, приближавшегося к 30… только восемь человек стояли за власть самой революционной демократии»103, – констатировал Шляпников. Не больше сторонников оказалось и у идеи коалиционности – вхождения в коалицию с буржуазными партиями в составе правительства, – которую наиболее последовательно отстаивали бундовцы. В итоге возобладало мнение циммервальдистов о том, что, раз революция буржуазная, власть должны организовать буржуазные партии – в первую очередь кадеты.

Условия поддержки правительства? Большевистский призыв – сделать условием немедленное прекращение войны с Германией – был отвергнут. Ограничились восьмью пунктами: амнистия политзаключенным; свобода слова, печати, собраний и стачек; отмена всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений; созыв Учредительного собрания; замена полиции народной милицией с выборным начальством; выборы в новые органы местного самоуправления; неразоружение и невывод из Петрограда воинских частей; устранение для солдат ограничений в пользовании гражданскими правами.

Почему большинство Исполкома отказалось от претензий на власть? Дело, полагаю, не только в теоретической невозможности для социалистов участвовать в буржуазном правительстве. Были, конечно, конъюнктурные соображения. Лидеры соцпартий прекрасно понимали, что их известность и престиж были невелики по сравнению с престижем Думы. Любое правительство, составленное из наличных членов Исполкома, известных лишь узкому кругу соратников, было бы крайне неавторитетным. Но еще большее значение имел страх власти, особенно в ситуации, когда никакой уверенности в дне завтрашнем не было.

Надо обратить внимание также на жизненный опыт и психологический склад лидеров эсеров и меньшевиков. Видный меньшевик Ираклий Георгиевич Церетели писал, что «и социал-демократы, и социалисты-революционеры имели в своих рядах много даровитых, знающих и преданных демократии работников. Но вся их психология, вся установка их работы были чисто пропагандистскими, и никто из них не чувствовал вкуса и способностей к правительственной деятельности»104.

А эсер Владимир Бенедиктович Станкевич видел две главные причины отказа его лидеров от власти: «Прежде всего – инстинктивные навыки отрицательного отношения к власти, которая всегда казалась злом, пачкающим, уничтожающим принципиальную чистоту; поэтому хотелось, сохраняя в руках фактическую силу, остаться в положении оппозиции, по возможности даже безответственной. Главным же фактом отказа от участия во власти была война. Принять власть в то время, как свыше 10 миллионов людей было под ружьем, демократия не могла, так как не знала, как относиться к армии и к войне»105.

Правительство либеральной мечты

Знаменитый философ Николай Александрович Бердяев в те дни писал: «История по своей последней реальности творится немногими, она аристократична, и всякая массовая революция, переходя к демократизации и т. п., есть лишь отражение внизу того, что совершается наверху, результат жертвенной решимости избранников духа идти в гору, по новым, неведомым путям, жертвенно порвав с прошлым»106. Что верно, то верно.

От новой власти зависело многое, если не все. И Временное правительство было командой мечты прогрессивной российской общественности. Именно этих людей (за исключением, может, Некрасова и Терещенко) все оппозиционные императору парламентские партии и видели в составе кабинета. И эйфория от его прихода к власти – особенно в либеральных кругах – была необычайная.

Вот коллективный портрет команды мечты. С жизненными траекториями ее основных звезд – князя Львова, Гучкова, Милюкова и Керенского – мы немного познакомились. Но как современники оценивали их деловые качества в качестве руководителей государства?

Глава правительства и министр внутренних дел высокий, худой 55-летний князь Львов, судя по всему, был неплохим коммуникатором, в отличие от большинства кабинета он умел разговаривать с простым народом (что вообще было характерно для русского дворянства, общавшегося с деревенскими людьми, но не для городской интеллигенции). Князь Львов импонировал – до времени – Керенскому, который напишет: «Истинный аристократ, принадлежавший к старейшему историческому российскому роду, он был среди нас безусловно самым демократичным, лучше всех понимая настоящую душу русского мужика. Скромный почти до болезненной застенчивости, совершенно неприхотливый во всем, что касалось его лично, князь с виду не обладал никакими отличительными чертами главы правительства»107.

Почти все его коллеги по кабинету находили, что князь – при всех его достоинствах – был совершенно не на своем месте. «Нам нужна была во что бы то ни стало сильная власть, – справедливо замечал Милюков. – Этой власти кн. Львов с собой не принес… Сперва он растерялся и приуныл перед грандиозностью свалившейся на него задачи; потом «загорелся» всегдашней верой и ударился в лирику. «Я верю в великое сердце русского народа, преисполненного любовью к ближнему, верю в этот первоисточник правды, истины и свободы»108. Набоков, который стал управляющим делами правительства, приходил к выводу: «Он сидел на козлах, но даже не пробовал собрать вожжи»109.

Наблюдавший со стороны Бубликов считал министра-председателя «положительным несчастьем» кабинета: «Вечно растерянный, вечно что-то забывший, ничего не предусматривающий, постоянно старающийся всем угодить, всем быть приятным, ищущий глазами, кому бы еще уступить, какой бы еще выдумать компромисс, он был как бы ходячим символом бессилия Временного правительства. Необходимой по переживаемому моменту властности в нем не было и помину. Князь Львов занял позицию упорного ничегонеделанья и непротивления»110. Львов был совершенно не приспособлен для систематической работы и был буквально раздавлен грузом свалившихся на него проблем. «Человек большого обаяния, он был бы превосходным председателем Совета Лондонского графства, – полагал Локкарт. – Он был идеальным председателем Земского союза, но он не годился для революционного премьер-министра»111.

Гучков – человек, считавшийся самой сильной и волевой фигурой оппозиции императору, его главным противником, – достиг главной цели в жизни. Принял отречение императора и возглавил военное ведомство. Гучкова традиционно считали крупным знатоком военного дела и непререкаемым авторитетом для военных. Но так ли было на самом деле? Генерал Василий Гурко даст такой ответ: «Гучков имел много знакомых среди военных, от не слишком значительных руководителей армии до молодых офицеров, а благодаря своим связям в Думе был полностью осведомлен о юридической и административной сторонах деятельности Военного министерства. Все перечисленное создавало у него иллюзорное представление о жизни армии и условиях ведения войны, но в его знаниях имелись большие провалы, о чем сам он, вероятно, не догадывался»112.

Неудивительно, что в армии назначение Гучкова было встречено не однозначно. Генерал Петр Николаевич Врангель замечал, что «назначение военным министром человека не военного, да еще во время войны, не могло не вызвать многих сомнений»113. Степуну с первого же взгляда он показался «человеком совершенно непригодным на роль революционного военного министра… Гучков «орлом» не был. По своей внешности он был скорее нахохлившимся петухом»114. Керенский его просто невзлюбил, подчеркивая, что фигура военного министра была глубоко чужда самому духу революционной эпохи: «Суровый, замкнутый, мрачный, всегда «отчужденный», Гучков убеждал массы гораздо меньше других. Ему не верили, и он это с горечью понимал»115.

Набоков констатировал: «Значительную часть времени он отсутствовал, занятый поездками на фронт и в Ставку. Потом – в середине апреля – он хворал… Я склонен думать, что Гучков с самого начала в глубине души считал дело проигранным и оставался только par acquit de conscience116. Во всяком случае, ни у кого не звучала с такой силой, как у него, нота глубокого разочарования и скептицизма, поскольку вопрос шел об армии и флоте»117. Главный буревестник Февральской революции первым сбежит из правительства.

Вторым окажется Милюков, который без ложной скромности замечал: «Про меня говорили, что я был единственным министром, которому не пришлось учиться на лету и который сел на свое кресло в министерском кабинете на Дворцовой площади как полный хозяин своего дела»118. И это говорил человек 56 лет, до этого ни дня не проработавший на дипломатической службе! Что уж говорить о компетентности остальных министров.

Милюков был, несомненно, любимцем западных дипломатов в Петрограде, еще до революции его чаще, чем в Думе, видели в посольствах союзных стран, где он рассказывал об ужасах царского режима и предательстве в высших эшелонах власти. Вот характерное мнение американского посла Фрэнсиса: «Он был настолько подготовлен быть министром иностранных дел, что никто другой не назывался кандидатом на это место. Милюков читал лекции в Америке и был хорошо известен в США как выдающийся ученый и патриотичный русский… И в России, и во всех других странах на него смотрели как на государственного деятеля, мужественно отстаивающего свои убеждения и обладающего высоким уровнем культуры. Он был тщательным лингвистом, свободно говорившим на английском, французском, немецком и польском… Он никогда не искал слова, чтобы выразить свои мысли, обладал легким пером и логическим умом»119.

Керенский был прямо противоположного мнения, считая его ничуть не более созвучным эпохе, чем Гучкова: «По своей натуре Милюков был скорее ученым, нежели политиком… Вследствие своей прирожденной склонности ко всему относиться с исторической точки зрения Милюков и исторические события склонен был рассматривать в плане перспективы, глядя на них с точки зрения книжных знаний и исторических документов. Такое отсутствие реальной политической интуиции при более стабильных условиях не имело бы большого значения, но в тот критический момент истории нации, которые мы переживали в те дни, оно могло иметь почти катастрофические последствия»120.

Главной фигурой Временного правительства, его стержнем и воплощением суждено будет стать Керенскому, фигуре, которая представлялась современникам и незаурядной, и трагической, и трагикомической. Понятно то уважение, а то и почитание, которое испытывали к нему многие соратники по партии, например, Станкевич: «Во время революции я не мог не видеть, что это исключительный человек, особого масштаба, по крайней мере по сравнению со всем другими деятелями того времени. Он первый верно и ярко сознал существо и неотвратимость переворота, без колебания отдавшись ему всем своим существом»121. Чернов называл Керенского единственным человеком «в составе первого Временного правительства, который шел навстречу революции не упираясь, а с подлинным подъемом, энергией и искренним, хотя и несколько истерически-ходульным пафосом»122.

Керенский удостоился – поначалу – весьма высоких оценок от западных дипломатов и разведчиков. Фрэнсис, ставя его гораздо ниже Милюкова, как молодого человека «с исключительно нервным темпераментом», видел ценность Керенского в том, что он «предотвращал эксцессы радикальных революционеров»123. Локкарт считал: «Во всем кабинете был только один человек, обладающий какой-то силой. Это был кандидат Советов – Керенский, министр юстиции. Революция сокрушила моих прежних друзей-либералов. Приходилось искать новых богов… Его энтузиазм заразителен, его гордость революцией безгранична»124.

Коллеги по кабинету, принадлежавшие к другим партиям, в глубине души считали Керенского, скорее, выскочкой. И мало кто воспринимал его вполне своим. «Трудно даже себе представить, как должна была отразиться на психике Керенского та головокружительная высота, на которую он был вознесен в первые недели и месяцы революции, – замечал Набоков. – В душе своей он все-таки не мог не сознавать, что все это преклонение, идолизация его – не что иное, как психоз толпы, что за ним, Керенским, нет таких заслуг и умственных или нравственных качеств, которые бы оправдывали такое истерически-восторженное отношение. Но несомненно, что с первых же дней душа его была «ушиблена» той ролью, которую история ему – случайному, маленькому человеку – навязала и в которой ему суждено было так бесславно и бесследно провалиться…» С болезненным тщеславием, считал Набоков, в Керенском соединялось «актерство, любовь к позе и вместе с тем ко всякой пышности и помпе»125.

Актеры, как известно, бывают разными. Хорошим ли актером был Керенский? Знаменитый певец Александр Николаевич Вертинский в мемуарах замечал: «Это был актер. И плохой актер! К нему скоро приклеилась этикетка «Печальный Пьеро Российской революции. Собственно говоря, это был мой титул, ибо на нотах и афишах всегда писали: «Песенки печального Пьеро». И вообще на «Пьеро» у меня была, так сказать, монополия! Но… я не возражал»126. Еще менее позитивные эмоции актерство Керенского вызывало у тех, кого он содержал под стражей в Правительственном павильоне Таврического дворца. Один из них – товарищ обер-прокурора Синода князь Николай Давидович Жевахов делился впечатлением: «Он был весь на пружинах, упивался славой и верою в себя и свое призвание. Безмерно честолюбивый, он не сознавал, что производил впечатление глупого, бездарного актера провинциального театра и что над ним смеялись даже те, кто создавал ему его славу. Это был совершенно невменяемый человек, производивший до крайности гадливое впечатление»127. Впрочем, об актерских способностях Керенского были и другие мнения. Великий художник Александр Николаевич Бенуа записал в дневнике: «Не могу скрыть от себя, что во всем поведении, во всей манере быть и в разговорах Керенского много наигрыша, «каботинажа», но актер он, во всяком случае, неплохой»128.

Порвав с женой, которую он уже называл «ходячей панихидой», и поселившись в служебной квартире министра юстиции, он развил бурную активность. Был ли Керенский профессионально подготовлен, чтобы возглавить министерство юстиции? Выдающийся юрист сенатор Николай Николаевич Таганцев вспоминал: «К общему изумлению и огорчению? министром юстиции стал А. Ф. Керенский. Второстепенный молодой адвокат, социалист-революционер, крайне левый член Думы, он был известен своими чисто демагогическими резкими выступлениями в думских заседаниях. Неуравновешенный, нервный, не без способностей, он обладал ораторским талантом чисто митингового характера. Появление такого лица на посту министра юстиции не предвещало ничего хорошего»129.

Завадский, опытнейший юрист, написал, что «министром явился человек до дикости чужой». Керенский представлялся Завадскому человеком «неглупым, искренним, с живым воображением, с порывами доброй воли, с готовностью все сделать для того, чтобы Россия благоденствовала». Но Завадский отмечал и его немалые «личные недочеты»: «Чрезмерно нервный, стоящий, пожалуй, на границе истерики, он был страстен и, следовательно, пристрастен, был нетерпелив и, следовательно, неоснователен. Работая в революционном подполье, он был до наивности несведущ в правительственной технике всякого рода»130.

Министру финансов Михаилу Ивановичу Терещенко в революционные дни исполнился 31 год. Он был представителем династии украинских землевладельцев и сахарозаводчиков, располагавшей 150 тысячам десятин земли, сахарными, лесопильными, суконными производствами, винокурнями в Киеве с окрестностями, Подольской, Черниговской, Орловской и ряде других губерний. Поучившись у экономистов Лейпцигского университета, он экстерном окончил юридический факультет Московского, где и преподавал, пока не подал в отставку в знак протеста против увольнения трех коллег. Меломан и театрал, он подался в дирекцию Императорских театров, дослужился до камер-юнкера, получил потомственное дворянство. Терещенко, этот «изящный монденный англоман»131 (словами Бенуа), имел состояние в 70 млн рублей, что равноценно состоянию современного долларового миллиардера.

Набоков не запомнил, чтобы Терещенко за два месяца руководства Минфином «оставил сколько-нибудь заметного следа. Занят он был главным образом выпуском знаменитого займа свободы… Он отлично схватывал внешнюю сторону вещей, умел ориентироваться, умел говорить с людьми – и говорить именно то, что должно было быть приятно его собеседнику и соответствовать взглядам последнего»132. А Суханов полагал: «Молодой человек был неглуп и довольно ловок»133. Вместе с Керенским Терещенко войдет в неформальную руководящую тройку Временного правительства, третьим участником которой станет министр путей сообщения Некрасов.

«Друг и вдохновитель Керенского, последовательно министр путей сообщения, финансов, товарищ заместитель председателя, финляндский генерал-губернатор, октябрист, кадет и радикал-демократ, балансировавший между правительством и Советом, – Некрасов, наиболее темная и роковая фигура среди правивших кругов, оставлявшая яркую печать злобного разрушения на всем, к чему он прикасался: будь то создание «Викжеля», украинская автономия или Корниловское выступление…»134 – охарактеризует Некрасова генерал Антон Иванович Деникин. А Бубликов, который в вопросах путей сообщения разбирался на порядок больше Некрасова, считал его кандидатуру совершенной катастрофой для российского транспорта. «Были ловкие интриганы, смотревшие на власть не как на служение народу, на создание всего его будущего, а как на способ личного выдвижения, вроде Н. В. Некрасова»135.

Министр торговли и промышленности 41-летний Коновалов – был сыном хлопчатобумажного фабриканта. Он продолжил трудовую династию после учебы на физмате Московского университета и в школе ткачества в немецком Мюльгаузене, возглавив товарищество мануфактур «Иван Коновалов с сыном». Коновалов славился либерализмом в отношении рабочих, строил для них комфортабельные общежития, ввел 9-часовой рабочий день. Общественная активность привела его к руководству хлопкового комитета при московской бирже, костромского комитета торговли и мануфактур, Российского взаимного страхового союза и т. п. В 1905 году Коновалов стоял у истоков торгово-промышленной партии, затем спонсировал многие либеральные периодические издания. Один из лидеров прогрессистов, с июля 1915 года Коновалов был товарищем председателя Центрального военно-промышленного комитета (Гучкова), одним из инициаторов создания Рабочей группы ЦВПК.

Коновалов был, пожалуй, единственным министром (кроме Милюкова), который не вызывал отрицательных эмоций у Набокова, но и тот замечал: «В первом составе Временного правительства я не помню, чтобы он играл заметную роль. Чаще всего, мне кажется, он жаловался на то, что Временное правительство не в достаточной степени занято разрухой промышленности… Красноречивым он никогда не был, он говорил чрезвычайно просто и искренно, так сказать, бесхитростно, но мне кажется, что раньше всего в его обращениях к Временному правительству зазвучали панические ноты»136. Однако никаких значимых шагов по налаживанию торговли и промышленности в России со стороны Коновалова зафиксировать не удалось. «Были люди, действительно искренно преданные родине, но зато неврастенически безвольные, как А. И. Коновалов»137, – объяснял знавший его Бубликов.

Сложнейший – крестьянский – вопрос предстояло разрешать 47-летнему Андрею Ивановичу Шингареву. Уроженец Воронежской губернии (мать – дворянка, отец – из купеческого сословия), он окончил физико-математический и медицинский факультеты Московского университета. Работал земским врачом, но всероссийскую известность стяжала ему книга «Вымирающая деревня». Она же превратила Шингарева в главного эксперта партии кадетов по крестьянскому вопросу. Он был депутатом III–IV Госдум, масоном. Коллега по партии Набоков признавал: «Чувствовалось, что у Шингарева слегка кружилась голова от той высоты, на которую его, скромного земского врача, вознесла не случайная удача, не чужая рука, а его собственная работа… Он работал, вероятно, 15–18 часов в день, сразу переутомился и как-то очень скоро потерял бодрость и жизнерадостность. В заседаниях Временного правительства… чувствовал себя на трибуне Государственной думы, говорил длительно, страшно многоречиво, утомлялся сам и утомлял других до крайности»138.

Как это нередко у нас бывало, главным аллергеном для прессы и общественности был министр народного просвещения – Александр Аполлонович Мануйлов. Выпускник юрфака одесского Новороссийского университета, он расширял горизонты познания в Германии, Англии и Ирландии. Затем преподавал политическую экономию в Московском университете, а в 1908 году стал его ректором. В 1911-м получил широчайшую известность, подав в отставку с этой должности в знак протеста против произвола полицейской власти в стенах университета и уведя с собой еще 30 ведущих профессоров. С начала войны возглавил экономический совет Всероссийского союза городов.

Набоков запомнил, что во Временном правительстве «Мануйлов все время оставался в тени… Он не импонировал никому. И вместе с тем его уравновешенной натуре духовного европейца глубоко претила атмосфера безудержного демагогического радикализма… Именно в области народного просвещения зловещие стороны нашего радикализма-якобинства выразились особенно рельефно. Среди других министров Мануйлов имел исключительно «дурную прессу». На него нападали и справа, и слева… Он приходил в уныние и отчаяние»139.

Второй Львов в правительстве – 45-летний Владимир Николаевич (не родственник премьеру) был крупным самарским помещиком. Окончив юридический и историко-филологический факультеты Московского университета, готовил себя к монастырскому служению, поступил вольнослушателем в Духовную академию в Москве. Однако революция 1905 года резко изменила его планы: Львов стал одним из активных участников партии октябристов. Избрался от нее в III Думу, а в IV возглавил фракцию центра. Неизменно был председателем думской комиссии по делам Русской православной церкви. «Будучи глубоко набожным человеком, Львов был возмущен влиянием Распутина в высших церковных кругах. За пять лет нашего совместного пребывания в Думе мы с ним стали хорошими друзьями, и, несмотря на вспыльчивость, он нравился мне прямотою и искренностью»140. Столь лестная характеристика, которую дал Керенский, не помешает ему убрать позже Львова с этого поста и даже арестовать.

Милюков характеризовал Львова далеко не самым лестным образом: «Владимир Львов, долговязый детина с чертами дегенерата, легко вспыхивавший в энтузиазме и гневе и увеселявший собрание своими несуразными речами»141. Набокова обер-прокурор Святейшего Синода «поражал своей наивностью да еще каким-то невероятно легкомысленным отношением к делу… Он всегда выступал с большим жаром и одушевлением вызывал неизменно самое веселое настроение не только в среде правительства, но даже у чинов канцелярии». То есть, называя вещи своими именами, был посмешищем.

Наконец, государственный контролер – 61-летний Иван Васильевич Годнев, тоже крупный помещик и доктор медицины (окончил медфак Казанского университета и Медицинско-хирургическую академию). Один из лидеров октябристов, он был крупной величиной в Госдуме, специализируясь на вопросах бюджетной и образовательной политики. Но в правительстве ровно ничем себя не проявил. Набоков был разочарован: «На нем самом, на всей его повадке и, конечно, всего более на тех приемах, с какими он подходил к тому или другому политическому и юридическому вопросу, лежала печать самой простодушной обывательщины, глубочайшего провинциализма, что-то в высшей степени наивное и ограниченное»142.

Именно этот кабинет, все члены которого впервые попали на собственно государственную службу, должен был прийти на смену выстроенной веками системе российской власти. Но революционной стране было предложено не только некомпетентное, но весьма нереволюционное правительство. Ломоносов узнал состав правительства в министерстве путей сообщения в компании опытнейшего царского министра Александра Васильевича Кривошеина. Ни к кому не обращаясь, он сказал:

– Это правительство имеет один серьезный… очень серьезный недостаток… Оно слишком правое… Да, правое. Месяца два тому назад оно удовлетворило бы всех. Оно спасло бы положение. Теперь же оно слишком умеренно. Это его слабость. А сейчас нужна сила… Да, все общественные деятели, трибуны, роли поменялись. Вы, господа, идете в министры, а мы теперь будем работать в общественных организациях и… критиковать вас143.

Весьма критичен в отношении правительства был и один из наиболее вдумчивых инсайдеров – Бубликов: «Это был в существе не кабинет министров, имевший управлять великой страной в ответственный момент ее истории, а некий семинарий государственного управления. Всем приходилось прежде всего учиться, потому что знали они, в сущности, только одно дело – говорить речи и критиковать чужую работу. По политической окраске кабинет был определенно кабинетом «кадетского засилия» и не соответствовал политической обстановке, определившейся уже к моменту его образования»144.

Не было и признанных лидеров или лидера. Не было и большого понимания, как в принципе организовать работу правительства. Первые заседания правительства проходили в переполненном людьми Таврическом дворце. Локкарт разыскал князя Львова «среди неописуемого хаоса. Он председательствовал на заседании кабинета министров. Секретари непрерывно врывались в его кабинет с бумагами для подписи или наложения резолюции. Он начинал говорить со мной, но в это время звонил телефон. В коридоре его ждали делегаты с фронта, из деревни, бог весть откуда еще. И в этой беспокойной, торопливой суматохе не было никого, кто мог бы защитить премьер-министра или снять часть забот с его плеч. Казалось, что все стараются заниматься неопределенным делом, чтобы избежать ответственности. Я пожалел, что здесь нет мисс Стивенсон (секретарши Локкарта. – В.Н.), которая послала бы всю кучу делегаций к черту и навела бы в этом содоме какой-то порядок»145.

Поскольку князь Львов был не только министром-председателем, но и главой МВД, он предложил членам правительства уже 4 марта встречаться в здании министерства внутренних дел, в зале совета. Там же прошли заседания 5 и 6 марта. Керенский вспоминал собрания кабинета в МВД: «Именно там, в мирной тиши величественных залов, украшенных портретами прежних властителей, государственных деятелей и министров реакционной России, каждый из нас, возможно, впервые понял, какие преобразования происходят в стране. Нас было одиннадцать. К каждому царское Министерство внутренних дел относилось с враждебностью. Теперь мы держали в руках верховную власть над огромной империей, которая нам досталась в тяжелейший военный момент, после катаклизма, потрясшего до основания старый механизм управления»146. Мысль о том, что они что-то держали в руках, была преувеличением.

С вечера 7 марта – и до середины июля, когда Керенский решит его перебазировать в Зимний дворец? – Временное правительство заседало в Мариинском дворце, напротив Исаакиевского собора, как до этого правительство Российской империи. Но по сравнению с прежними временами Мариинский дворец разительно изменил свой облик. «В его роскошные залы хлынули толпы лохматых, небрежно одетых людей, в пиджаках и косоворотках самого пролетарского вида. Великолепные лакеи, сменив ливреи на серые тужурки, потеряли всю свою представительность. Прежнее торжественное священнодействие заменилось крикливой суетой»147.

«В первые недели заседания назначались два раза в день – в четыре часа и в девять часов, – рассказывал Набоков. – Фактически дневное заседание начиналось (как и вечернее) с огромным запозданием и продолжалось до восьмого часа». Уже на дневные заседания министры приходили утомленные работой в своих министерствах, «в полусне выслушивали очередные доклады, не зная заранее их содержания», – добавлял Милюков. Нередко заседания начинались при минимальном кворуме, хорошей посещаемостью отличались только князь Львов, Мануйлов и Годнев. «Вечернее заседание заканчивалось всегда глубокой ночью… Не сразу удалось добиться установления определенной повестки и того, чтобы дела, подлежащие докладу, сообщались заранее управляющему делами». Первые заседания «велись очень хаотично»148.

Организованность пытался придавать Набоков, который сам был человеком достаточно организованным и волевым. Сын министра юстиции при Александре II и отец будущего великого писателя – вырос в придворной среде, был образцом человека света и считался красивым удачником и баловнем судьбы. «По Таврическому дворцу он скользил танцующей походкой, как прежде по бальным залам, где не раз искусно дирижировал котильоном, – вспоминала Тыркова-Вильямс. – Но все эти мелькающие подробности своей блестящей жизни он рано перерос… Говорил он свободно и уверенно, как и выглядел. Человек очень умный, он умел смягчать свое умственное превосходство улыбкой, то приветливой, а то и насмешливой»149. Бенуа знал его как большого поклонника и виртуоза бокса; «недаром он ежедневно предается упражнениям в этом искусстве вместе с сыновьями. Поразительная выдержка, спокойствие, находчивость, планомерность и прямо красота»150.

Стенограмм заседаний Временного правительства не велось. Журналы заседаний содержат лишь повестку дня и пунктирную канву событий, решения. Эту форму предложил Набоков 9 марта, и она оставалась неизменной. Журналы затем набирались в типографии и поступали на подпись, а также для ознакомления к следующему заседанию151.

Главком Черноморского флота адмирал Александр Васильевич Колчак, бывая в Петрограде, вынес убеждение, что «это правительство состоит из людей искренних и честных, желающих принести возможную помощь родине. Никого из них я не мог заподозрить, чтобы они преследовали личные или корыстные цели. Они искренно хотели спасти положение, но опирались при этом на очень шаткую почву – на какое-то нравственное воздействие на массы, народ, войска. Для меня было также совершенно ясно, что это правительство совершенно бессильно»152.

Слабый либеральный кабинет был связан необходимостью реализовывать социалистическую программу и мог пользоваться властью лишь с молчаливого согласия энергичных советских лидеров, дожидаясь Учредительного собрания, выборы в которое даже не были назначены. Это была идеальная мишень для радикальной оппозиции.

Французский посол Морис Палеолог – человек весьма проницательный – 4 марта написал в своем дневнике: «Ни один из людей, стоящих в настоящее время у власти, не обладает ни политическим кругозором, ни решительностью, ни бесстрашием и смелостью, которых требует столь ужасное положение… Именно в Совете надо искать людей инициативы, энергичных и смелых. Разнообразные фракции социалистов-революционеров и партии социал-демократии: народники, трудовики, террористы, большевики, меньшевики, пораженцы и пр. не испытывают недостатка в людях, доказавших свою решительность и смелость в заговорах, в ссылке, в изгнании… Вот настоящие герои начинающейся драмы!»153

Что же это были за герои?

Совет социалистической мечты

Петроградский Совет не был местом для дискуссии. Он был местом для митинга. Утонченный Бенуа, прорвавшийся в Таврический дворец 5 марта, был шокирован: «В перистиле перед ротондой снова караул и еще по караулу у дверей в боковые камеры. Густой смрад и туман от пыли и испарений стоит в ротонде, где биваком, прямо на полу, расположился значительный отряд солдат. Ротонда, видимо, служит антикамерой знаменитого Совета рабочих депутатов. В перистиле сутолока невообразимая, солдаты, чиновники, сестры милосердия, мужички в тулупах, горничные с подносами чая, телефонистки и переписчицы, офицеры, журналисты – все это снует в разных направлениях или топчется на месте. Впечатление вокзала на какой-либо узловой станции»154. Полагаю, собравшиеся в Совете не знали и половины слов, которые употреблял художник.

Сам формат Совета, по замыслу его руководителей, не предполагал обсуждения вопросов. Федор Степун стал депутатом Совета от Юго-Западного фронта и вспоминал: «Черно-серая, рабоче-солдатская масса шумит, волнуется и столпотворит в моей памяти не среди стен, не под крышей, а в каком-то бесстенном пространстве, непосредственно сливаясь с непрерывно митингующими толпами петроградских улиц. В этих туманных, призрачных просторах перед моими глазами плывет покрытый красным сукном стол президиума и неподалеку от него обитая чем-то красным кафедра. С этой кафедры, в клубящихся испарениях своих непомерных страстей и иступлений, сменяя один другого, ночи и дни напролет говорят, кричат и чрезмерно жестикулируют давно охрипшие ораторы. Жара, как в бане, духота, нагота: во всех речах оголенные лозунги, оголенные страсти»155.

В Совете рабочих и солдатских депутатов собственно «рабочие и солдаты почти не появлялись на его трибуне, – замечал меньшевик Владимир Савельевич Войтинский. – На лучший конец, на его заседаниях от лица рабочих говорили политики-профессионалы, вышедшие из рабочей среды, а от лица солдат – помощники присяжных поверенных, призванные в армию по мобилизации и до революции служившие отечеству в писарских командах. Подлинные рабочие и солдаты были в Совете слушателями… Задачей лидеров было не выявить волю собрания, а подчинить собрание своей воле, «проведя» через Совет определенные, заранее выработанные решения»156.

Советом руководил узкий круг лиц из числа лидеров меньшевиков и эсеров, представлявших команду мечты российского социализма, который в те дни обозначался понятием «демократия».

Керенский формально по-прежнему входил в президиум Исполкома Петросовета, но мало кто его там видел. Лидер меньшевиков Церетели утверждал: «Идейно он был близок не к социалистической среде, а к той демократической интеллигенции, которая держалась на грани между социалистической и чисто буржуазной демократией… Он хотел быть надпартийной, общенациональной фигурой… В исполнительном комитете его не считали вполне своим. Он любил эффектные жесты, показывающие его независимость от организации, к которой он номинально принадлежал»157.

В повседневной деятельности Исполкома Петросовета в первые недели после Февраля ведущую роль играли почти исключительно меньшевики или полуменьшевики: Чхеидзе, Скобелев, Суханов, Стеклов, Гвоздев, Либер, Соколов.

Исполком возглавлял Чхеидзе, о котором восторженный отзыв оставил Чернов: «С ним росло ощущение прочности и политической ясности. И еще оставалось впечатление – благородной простоты, бывшей отсветом большого и подлинного внутреннего благородства. Стоя во главе Совета, Чхеидзе мог, если бы хотел, стать в центре Временного правительства революции: реальная власть была в руках Совета… Быть может, властебоязнь была тогда недостатком… Николай Семенович с виду был порой хмур и суров. Но из-под его густо насупленных бровей часто сверкала вспышечка-молния добродушной – нет это не то слово, не «добродушной», а доброй и душевной улыбки. А иногда оттуда выглядывал и лукавый бесенок иронии»158. Станкевич, давший характеристики всему ареопагу советских лидеров, тоже отмечал, что Чхеидзе не был лидером революционного типа: «Незаменимый, энергичный, находчивый и остроумный председатель, но именно только председатель, а не руководитель Совета и Комитета: он лишь оформлял случайный материал, но не давал содержания. Впрочем, он был нездоров и потрясен горем – смертью сына. Я часто улавливал, как он сидел на заседании, устремив с застывшим напряжением глаза вперед, ничего не видя, не слыша».

Заместителем Чхеидзе был Скобелев, «всегда оживленный, бодрый, словно притворявшийся серьезным. Но Скобелева редко можно было видеть в Комитете, так как ему приходилось очень часто разъезжать для тушения слишком разгоревшейся революции в Кронштадте, Свеаборге, Выборге, Ревеле»159.

Суханов (Гиммер) был сыном обедневшего дворянина и акушерки, его семейная драма вдохновила Льва Толстого написать «Живой труп». Покинутый родителями, Суханов воспитывался у дальних родственников. Окончив гимназию, отправился в Париж – учиться в Русской высшей школе общественных наук, а затем стал студентом историко-филологического факультета Московского университета. За принадлежность в эсеровской организации провел полтора года в Таганке, вышел в разгар революционных боев 1905 года, после которых скрывался в Швейцарии. В 1909 вернулся в Московский университет, но вскоре загремел на три года в ссылку в Архангельскую губернию. Его политические взгляды были нелегко определить. В годы войны Суханов принадлежал к внефракционным социал-демократам, но, по его собственным словам, «был связан в силу личных знакомств и деловых сношений, со многими, можно сказать со всеми социалистическими партиями и организациями Петербурга»160. Видный меньшевик Борис Иванович Николаевский считал, что Суханов «с меньшевизмом имел мало общего. До революции он вообще был социал-революционером, правда, занимая в их рядах весьма своеобразную позицию (его тогда называли «марксистообразным народником»)»161. Исключительно плодовитый публицист, он редактировал горьковский журнал «Современник» (ставший «Летописью») входил в литературную ложу Великого Востока народов России162.

Ленин достаточно высоко оценивал Суханова, считая, что «это не худший, а один из лучших представителей мелкобуржуазной демократии»163. Но в Совете Суханов, «старавшийся руководить идейной стороной работ Комитета, но не умевший проводить свои стремления через суетливую и неряшливую технику собраний и заседаний», как-то терялся164.

Одессит Борис Осипович Богданов, сын лесоторговца и выпускник Коммерческого училища, впервые был арестован за революционную деятельность в 1907 году. Он участвовал в создании легальных рабочих организаций, призывая пролетариат порвать «с бездельем подполья» и входить «в полосу действительно открытой общественной и политической деятельности»165. В годы войны был секретарем Рабочей группы при возглавлявшемся Гучковым ЦВПК. «Богданов, полная противоположность Суханову, сравнительно легкомысленно относившийся к большим принципиальным вопросам, но зато бодро барахтавшийся в груде деловой работы и организационных вопросов и терпеливее всех высиживавший на всех заседаниях солдатской секции Совета»166. Чхеидзе называл Богданова «рабочим волом Совета»167.

Еще один выходец из зажиточной одесской семьи Стеклов (Овший Моисеевич Нахамкис) стал социал-демократом, едва его выгнали из гимназии, еще в 1893 году. Вскоре был сослан на десять лет в Якутскую область, откуда он сбежал за границу. Примкнул к большевикам, в 1905 году вернулся, был арестован на последнем – разогнанном – заседании Петербургского Совета рабочих депутатов. Затем опять за границей, где активно публиковался во всех большевистских печатных изданиях. Потом опять в России, где работал в секретариате социал-демократической фракции Госдумы. Потом опять за границей, преподавал в ленинской партийной школе в Лонжюмо. В годы войны Стеклов опять в России, где наконец получил высшее образование, в Киевском и Петербургском университетах. Формально он числился в рядах меньшевиков, но те его своим не считали, скорее, большевиком. Станкевичу в Совете Стеклов запомнился как человек, «изумлявший работоспособностью, умением пересиживать всех на заседаниях и, кроме того, редактировать советские «Известия» и упорно гнувший крайне левую, непримиримую или, вернее сказать, трусливо-революционную линию»168. Начальник контрразведки Петроградского военного округа Борис Владимирович Никитин задерживал Стеклова в июле 1917 года: «Нахамкес брюнет, громадного роста, выше меня, широкоплечий, грузный, с большими бакенбардами. Делаю несколько шагов в его сторону и сразу же начинаю жалеть, что двинулся с места: по мере того как я приближаюсь к нему, у меня все больше и больше начинает слагаться убеждение, что он никогда в жизни не брал ванны, а при дальнейшем приближении это убеждение переходит в полную уверенность»169.

Гвоздев был выходцем из крестьянской семьи, работал в Тихорецких железнодорожных мастерских. Сначала примыкал к эсерам, его неоднократно арестовывали и ссылали. Затем стал одним из лидеров легального пролетарского движения, возглавил Союз металлистов, а в 1915 году возглавил рабочую группу гучковского ЦВПК. «Самородок-пролетарий, он возглавлял правое оборончество, социал-реформизм и оппортунизм в практике рабочего движения военно-революционной эпохи, – писал Суханов. – Это течение не имело никакого кредита»170. Движение оборончески настроенных рабочих клеймилось настоящими революционерами-интернационалистами как «гвоздёвщина». В Петросовете Гвоздев выделялся «рассудительной практичностью и государственной хозяйственностью своих выводов» и потому негодовал, что жизнь идет так «нерасчетливо-сумбурно», а «его товарищи рабочие стали так недальновидно проматывать богатства страны».

Яркой фигурой Совета был Михаил Исаакович Либер (Гольдман). Сын еврейского поэта, он закончил в Вильне 7 классов гимназии, после чего зарабатывал репетиторством. В юные годы влился в ряды литовской социал-демократии, выступил одним из основателей Бунда, был членом его ЦК. Он стал и видной фигурой в РСДРП, был непременным участником ее съездов. Жизнь Либера проходила между ссылками, откуда он регулярно бежал, заграничными вояжами, откуда он нелегально возвращался в Россию. Либер проявил себя как последовательный оборонец и в партии меньшевиков занял место на ее самом правом фланге. В Совете он – «яркий, неотразимый аргументатор, направлявший острие своей речи неизменно налево»171. У Степуна он «гномообразный, желтолицый Либер с ассирийской бородой»172.

Секретарем Исполкома Петросовета был известный журналист и адвокат Николай Дмитриевич Соколов. Отец Соколова был не просто протоиереем, он был придворным священнослужителем и духовником царской семьи. Но еще в 1896 году Соколов был арестован и выслан по делу «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». Он стал известен как адвокат на громких процессах революционеров. Соколов был членом Верховного совета Великого востока народов России. По политическим взглядам, считал Николаевский, он был ближе к большевикам: «До революции числился «нефракционным большевиком» и действительно оказывал им посильную поддержку. В месяцы Февральской революции, правда, он шел вместе с тогдашним «советским большинством», но и в то же время он никогда не входил в меньшевистскую партию»173. Гиппиус писала о Соколове, что это «вечно здоровый, никаких звезд не хватающий, твердокаменный попович, присяжный поверенный»174. Состав Совета и его руководящих органов постоянно пополнялся за счет съезжавшихся в Петроград революционеров. Ряды меньшевиков вскоре пополнили Церетели, Дан, Войтинский и, наконец, Мартов.

Федор Ильич Дан (Гурвич), которому суждено было сыграть большую роль в руководстве Совета, особенно в октябрьские дни, происходил из семьи аптекаря, да и сам был врачом, получив образование на медфаке Юрьевского (Дерптского) университета. Был одним из руководителей «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», возил в Россию «Искру». После ареста и ссылки бежал за границу, где примкнул к меньшевикам, стал членом ЦК РСДРП. В I и II Думах был одним из лидеров социал-демократической фракции. В IV Думе Дан руководил меньшевистской фракцией, но в начале войны был арестован и выслан в Сибирь. Вернулся он в конце марта и занял позицию «революционного оборончества».

«Дан, воплощенная догма меньшевизма, всегда принципиальный и поэтому никогда не сомневавшийся, не колебавшийся, не восторгавшийся и не ужасавшийся – ведь все идет по закону, – всегда с запасом бесконечного количества гладких законченных фраз, которые одинаково укладывались и в устной речи, и в резолюциях, и в статьях, в которых есть все, что угодно, кроме действия и воли. Все делает история – для человека нет места»175, – писал Станкевич. Троцкий считал, что Дан – «наиболее опытный, но и наиболее бесплодный из вождей болота»176.

По всеобщим отзывам, самой яркой фигурой Совета был 35-летний Церетели. «Из правоверного марксиста и прирожденного миротворца вышел замечательный специалист по межпартийной технике, неистощимый изобретатель словесных формул, выводивших его героя и его партию из самых невозможных положений»177, – писал Милюков. Сын писателя из оскудевшего дворянского рода Церетели учился на юрфаке Московского университета, где руководил студенческими землячествами, отбыл ссылку в Иркутске, доучивался в Берлине. В 25 лет он был избран во II Думу, где стал лидером фракции РСДРП. Церетели был одним из тех депутатов, с которых их коллеги не захотели снять депутатскую неприкосновенность за их подрывную деятельность, за что II Дума и была распущена. Он отправился в 10-летнюю сибирскую ссылку в ореоле мученика, откуда вернулся в хорошей политической форме. Станкевич писал: «И. Г. Церетели, полный страстного горения, но всегда ровный, изящно-сдержанный и спокойный идеолог, руководитель и организатор Комитета, отдававший напряженной работе остатки надорванного здоровья»178.

Церетели был наиболее ненавидимым Лениным советским персонажем. «Типичнейший представитель тупого, запуганного филистерства, Церетели всех «добросовестнее» попался на удочку буржуазной травли, всех усерднее «громил и усмирял» Кронштадт, не понимая своей роли лакея контрреволюционной буржуазии. Именно он как один из виднейших вождей Совета способствовал проституированию этого учреждения, низведению его до жалкой роли какого-то либерального собрания, оставляющего в наследство миру архив образцово бессильных добреньких пожеланий»179.

Вместе с Церетели из сибирской ссылки вернулся и Войтинский – сын математика, получивший юридическое образование в Петербургском университете. Он стал известен своей первой книгой о ценообразовании в рыночной экономике. Рано примкнул к большевикам, и в этом качестве был арестован. Но в Сибири сблизился с Церетели и в столицу приехал меньшевиком. Казачий генерал Петр Николаевич Краснов опишет Войтинского: «Маленький, сгорбленный лохматый рыжий человек, в рыжем пиджаке. Скомканная рыжая бороденка, бегающие рыжие глазки – типичный революционер, как их описывают в романах, какой-нибудь «товарищ Мирон» или «товарищ Тарас» – вероятно, в свое время пострадал за убеждения. Но лицо умное и, несмотря на свою некрасивость, симпатичное»180.

Эсеры по своему влиянию в Петросовете заметно уступали меньшевикам, даже когда в столицу подтянулись их основные кадры, включая самого Чернова. Он был дворянином из Камышина, которого за революционную деятельность исключили из Московского университета, где он учился на юрфаке, а затем посадили на 8 месяцев в Петропавловскую крепость. Потом Чернова выслали в Тамбов, где он и начал бурную публицистическую и организаторскую деятельность. Степун дал такую зарисовку: «…На первый взгляд типичная «светлая личность» – высокий лоб, благородная шевелюра… Серьезный теоретик модернизированного под влиянием марксизма неонародничества, Чернов как оратор не стеснялся никакими приемами, способными развлечь и подкупить аудиторию. В самовлюбленном витийствовании было нечто от развеселого ярморочного катанья: то он резво припускал речь, словно бубенцами, звеня каламбурами, шутками и прибаутками, то осанисто сдерживал ее, как бы важничая медленною поступью своих научных размышлений. Опытный «партийный деятель» и типичный «язык без костей»181.

Новый партийно-политический ландшафт

Революция одномоментно, радикально и по-новому разделила людей и их представителей во власти и партиях. Многие ранее использовавшиеся политические и социальные дефиниции моментально утратили смысл. Революция хотела все начать с нуля. Отречение от старого мира происходило стремительно и решительно. Кадетская «Речь» 7 марта призывала: «Отныне вся русская жизнь должна быть перестроена с корня». «Биржевые ведомости» 8 марта: «Рвать, рвать без жалости все сорные травы. Не надо смущаться тем, что среди них могут быть и полезные растения – лучше чище прополоть с неизбежными жертвами».

Ключевое значение в политической борьбе приобрели новые водоразделы, существовавшие в радикальной интеллигентской идеологии. Это был тот случай, когда идеологические ярлыки играли куда большую роль, нежели общественная реальность.

Основных ярлыков было четыре. Первый – реакция – представители прежней власти и ее сторонники, которые не заслуживали никакого снисхождения. Монархические настроения в стране сохранялись. В сводках военной цензуры можно было встретить множество выдержек из солдатских писем в этом ключе: «Мы хотим демократическую республику и царя-батюшку»; «Хорошо бы, если бы нам дали республику с дельным царем». Один из цензоров приходил к выводу: «Почти во всех письмах крестьян высказывается желание видеть во главе России царя. Очевидно, монархия – единственный способ правления, доступный крестьянским понятиям». Почему же, демократия с монархией была и в Великобритании. Американский славист Ф. Голдер писал из революционного Петрограда: «Рассказывают о солдатах, которые говорили, что они хотят республику, подобную английской, или республику с царем»230. Но у сторонников монархической идеи не было и не могло быть никакого политического представительства.

Второй идеологический ярлык – буржуазия, в которую были зачислены далеко не только предприниматели, но и дворянство, и чиновничество, и интеллигенция, и сохранившиеся несоциалистические партии, в совокупности получившие название «цензовые элементы». «Под «буржуазией» понимают не просто промышленный класс, не просто капиталистов, не «третье сословие». Ныне у нас категория «буржуазности» употребляется в неизмеримо более широком смысле. Вся Россия, все человечество делятся на два непримиримых мира, два царства – царство зла, тьмы, дьявола – буржуазное царство и царство божеское, добра, света – царство социалистическое… Социал-демократы, отравившие рабочую массу истребляющей ненавистью к «буржуазии» и «буржуазности», употребляют эти слова в социально-классовом, материалистическом смысле, но придают своей социально-классовой точке зрения почти религиозный отпечаток»231, – замечал Бердяев.

Третий – демократия. В те дни этот термин использовался и в привычном для нас смысле – как народовластие – и чаще в совсем непривычном. Князь Львов, большой сторонник народовластия, утверждал: «Душа русского народа оказалась мировой демократической душой по самой своей природе. Она готова не только слиться с демократией всего мира, стать впереди ее, но и вести ее по пути развития человечества на началах свободы, равенства и братства». Керенский утверждал, что правительство строит «демократическую республику в полном смысле этого слова», называл Россию «самой свободной страной в мире», «наиболее демократическим государством Европы». Потресов верил в чудо «превращения полуазиатской деспотии в едва ли не самую свободную страну в мире». Ленин тоже считал постфевральскую Россию «самой свободной» страной в мире». Самое любопытное, что это было почти правдой, если не понимать под демократией выборы (власть пока была самозваной) и соблюдение закона.

Однако, как справедливо замечал исследователь вопроса Колоницкий, в 1917 году гораздо чаще «демократия» противопоставлялась не «диктатуре», «полицейскому государству» и т. п., а «цензовым элементам», «правящим классам» и «буржуазии». Термин «демократия и особенно «революционная демократия» часто выступали как синонимы понятий «демократические слои» («народ»), «демократические организации» (таковыми в 1917 г. считались Советы и комитеты) и «демократические силы (при этом социалисты только себя считали демократами)»232. Итак, «демократия» в толковом словаре 1917 года – это прежде всего рабочий класс, крестьянство и социалистические партии.

Силы «демократии» в новой идеологической конструкции ассоциировались с четвертым идеологическим ярлыком – революция. В новом квазирелигиозном сознании она сразу стала объектом преклонения, ее символы и институты представали как чудо избавления, очищения, «воскрешения». Силы «реакции» однозначно связывались с «контрреволюцией», получившей резко негативное звучание. «Буржуазия», «цензовые элементы» оказались под подозрением в недостаточной революционности или в контрреволюционности. Но и внутри «демократии» тоже стали обнаруживать множество «контры». «В первые дни русской революции контрреволюционными называли притаившиеся силы старого режима и от них ждали угрозы делу свободы, – замечал летом 1917 года Бердяев. – Но скоро уже контрреволюционными силами были признаны партия «народной свободы», все русские либералы, Государственная дума, Земский и Городской союзы. Образована была контрреволюционная «буржуазия», в которую вошли и широкие круги интеллигенции… Мы вступаем в период, когда в контрреволюционных замыслах подозреваются социал-демократы меньшевистского крыла и социалисты-революционеры… Единственной светлой, истинно революционной стихией остаются большевики, которые и хотят устроить новую революцию против большей части России, против большинства, настроенного «буржуазно» и «контрреволюционно»233.

Эти новые идеологические конструкции структурировали и партийную систему.

Партии, партийно-представительная демократия были не очень понятны российским гражданам. По оценкам историков, число членов всех политических партий составляло около 1,2 % населения России234. Революция вселила в них новую жизнь. «Политические партии начали всероссийскую партийную грызню, – заметил Бубликов, – натравливание всех против каждого и каждого против всех, проповедь классовой и всякой иной ненависти… Последующая проповедь Гражданской войны была только дикарски прямолинейным выводом из посевов, сделанных в первые дни»235.

Политический спектр одномоментно резко сместился влево в силу банального исчезновения черносотенных, правых и даже консервативных партий. «Наступление революции в России было катастрофой для всех откровенно правых партий, – писал Чернов. – У них исчезло даже всякое мужество поднять свое знамя»236. Это было небезопасно даже физически. В правой среде звучал и такой аргумент для бездействия: «Свергал царя не народ, а генералы, имевшие под началом войска»237. Добровольное отречение императора лишало его твердых приверженцев точки опоры, избавляло от раз принесенной присяги.

Не выступив вначале, правые уже потом не имели никаких шансов, поскольку их организации были попросту запрещены. Думский лидер правых Николай Евгеньевич Марков, давая показания Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, лишь посыпал голову пеплом: «Мы все уничтожены, мы фактически разгромлены, отделы наши сожжены, а руководители, которые не арестованы, – в том числе и я, пока не арестован, – мы скрываемся»238. В то же время Пуришкевича не трогали – надо полагать по причине его революционных речей в Думе в ноябре и участия в убийстве Распутина»239. Вернувшийся с фронта, куда он сбежал после этого убийства, 2 марта выразил уверенность, что «события пройдут без крови, – если наша армия узнает, что с горизонта нашей жизни исчезнут Протопопов, Штюрмер, Раев и другие, – это вызовет только взрыв энтузиазма в армии и поднимет еще больше ее бодрость и настроение»240. А вскоре в «Русском инвалиде» появились проникновенные стихи Пуришкевича:

 
Счастье – свободы порядок,
Знамя его впереди,
Путь нам грядущего гладок,
В ногу, ребята, иди241.
 

Октябристы были правящей партией в том смысле, что были представлены во Временном правительстве Гучковым и Годневым, как и партия центра, делегировавшая туда Владимира Львова. Но сами эти партии после Февраля испарились. Бубликов назвал их «мифическими»: «Обе эти партии были в свое время измышлены правительством для создания видимости правительственного большинства в Думе и никаких корней в стране не имели. Лучшее тому доказательство, что после революции эти партии ровно ничем не обнаружили своего существования»242.

В результате партия кадетов, как справедливо замечал Чернов, «из самой левой легальной партии неожиданно для себя превратилась, благодаря исчезновению старых правых, в самую правую легальную партию. Но тем самым она естественно сделалась складочным местом для всего, что было когда-то правее ее»243. Именно партия народной свободы стала восприниматься как главный выразитель интересов, а то и просто воплощение «цензовых элементов».

Ее съезд, прошедший в Петрограде вскоре после революции, был назван в газетах съездом «правительственной партии», ведь кадеты формально имели в кабинете министров самое большое представительство. Но фактически это было не так потому, что тон во Временном правительстве задавала межпартийная «семерка» в составе обоих Львовых, Керенского, Некрасова, Терещенко, Коновалова и Годнева, которая почти всегда находилась в оппозиции лидеру кадетов Милюкову.

С чем кадеты шли в народ? Они были высокоинтеллектуальной партией, и ее идеологические основы формулировали самые видные специалисты в области права, в первую очередь – Федор Федорович Кокошкин. Но посмотрите, какими словами это делалось, почитайте его программные выступления на мартовском съезде партии. «Наше представление о государственной жизни мы утверждаем на трех основных принципах. В отношении государства и личности мы отстаивали всегда и будем неизменно отстаивать неприкосновенность начал гражданской свободы от всех посягательств, откуда бы они ни исходили. Это один из основных устоев нашей программы, принцип освободительный, либеральный. Другим основным принципом для нас, принципом, касающимся уже не отношений государства и личности, а внутреннего строя самого государства, является начало обеспечения полного господства народной воли, принцип демократический. Это второй наш устой. И третий наш принцип, относящийся к задачам государственной деятельности, – это осуществление начал социальной справедливости, широких реформ, направленных к удовлетворению справедливых требований трудящихся классов»244. Для какого электората это говорилось?

Партия привыкшая мыслить как «государственная», всячески противостояла тенденциям к децентрализации, выступала носителем идеи «единой и неделимой» России. Но вот как Кокошкин излагал программу кадетов по вопросу о отношениях центра и регионов и в национальном вопросе: «Местная автономия, а тем более провинциальная автономия в момент, когда Учредительное собрание будет устанавливать конституцию в России, может быть введена вполне безопасно только одним путем, а именно в форме представления права местной администрации в известных областях культурно-хозяйственной и культурно-национальной жизни существующим территориальным единицам, губерниям, и тем делениям, которые соответствуют губерниям на окраинах, представлением этого права автономии губерниям и областям»245. Вы что-то поняли? Поздравляю. Речь действительно шла о возможности автономии территориальной, но не национальной. Но кадеты слишком многого хотели от рабочих и крестьян, которым были адресованы программные установки партии. Кадетов абсолютное большинство населения страны просто не понимало.

Они были твердыми оборонцами, сторонниками войны до победного конца, чем отрезали от себя солдатское большинство армии. Кадеты, словами Степуна, «были слишком определенными западниками-позитивистами, чтобы считаться в своей реальной политике с таким невесомым фактором, как нравственно-религиозное убеждение простого народа… Стремясь к перевороту, прежде всего ради доведения войны до победного конца, партия Народной свободы была уверена, что и народ, обретя свободу, захочет победы»246. При этом у кадетов не оказалось поддержки и в верхах армии. Генерал Лукомский подтверждал: «По талантливости и образованности эта партия имела в своем составе довольно много заметных лиц, но… все это по духу было враждебно нам, и к ним не было никакого доверия»247.

Кадеты были решительными противниками большевизма. Кадетский ЦК призывал «к твердой, решительной поддержке Временного правительства», подчеркивая нарастание опасности в стране, которую напрямую связывал с «приездом эмигрантов ленинского типа, приглашавших страну и армию под знамя анархо-коммунизма и гражданской войны»248. А для большевиков кадеты были просто врагами № 1. «Кадетская партия есть главная политическая сила буржуазной контрреволюции в России, – считал Ленин. – Эта сила великолепно сплотила вокруг себя всех черносотенцев как на выборах, так (что еще важнее) в аппарате военного гражданского управления и в кампании газетной лжи, клевет, травли, направляемых сначала против большевиков, т. е. партии революционного пролетариата, потом против Советов»249.

Тыркова-Вильямс, которую Милюков не без оснований называл единственным мужчиной в кадетском ЦК, вынесет партии справедливый приговор: «Кадетская партия даже среди революции не смогла выдвинуть людей действия… Они были чересчур разборчивы в средствах. Добросовестные, начитанные, от всего сердца преданные России кадеты, среди которых были люди очень неглупые, не справились со своей новой задачей и не сумели превратиться из оппозиции в правительство»250.

Кадеты, выступавшие основной революционной силой до Февраля, очень быстро стали восприниматься многими как сила контрреволюционная, что вело к сокращению числа ее приверженцев. Зато стремительно росли акции еще недавно маргинальных социалистических партий.

Все они переживали возрождение, даже Трудовая народно-социалистическая партия – народные социалисты, или энесы, которая была самой правой среди всех социалистов. Наиболее заметной фигурой был Алексей Васильевич Пешехонов, выпускник Тверской духовной семинарии и земский статистик. «А.В. Пешехонов, интеллигент, мой старый друг, человек с талантом, знаниями и темпераментом, давно успокоился на правом фланге социализма и мог только украшать место своим сотрудничеством»251, – характеризовал его Милюков. «Г-н Пешехонов – известный полукадет, – отзывался о нем Ленин. – Более умеренного трудовика, единомышленника брешковских и плехановых, не найти»252.

К лету 1917 года энесы уже располагали четырьмя сотнями организаций с 5 тысячами членов. Партия выступала за полное народовластие в форме демократической парламентской республики, а не республики Советов; полновластие Временного правительства вплоть до Учредительного собрания; за энергичное продолжение войны в тесном согласии с союзническими демократиями, но против ее завоевательных целей253.

Партия энесов «выдвинула на ответственные места в земском и городском самоуправлениях значительное число лиц, гораздо больше, чем следовало бы по ее численности. Энесы входили в состав ВЦИК и Особого совещания при Временном правительстве. Они занимали ведущие позиции в Главном земельном комитете и в Лиге аграрных реформ. В Особом совещании при Временном правительстве, созданном для разработки проекта Положения о выборах в Учредительное собрание, работало 11 народных социалистов, т. е. 13 % общего состава совещания из 82 человек».

У энесов были планы слияния с эсерами. Но после возвращения из ссылок и из-за границы радикальных лидеров партии эсеров она так полевела, что, словами Пешехонова, «всякие разговоры о сближении и тем более об объединении сами собой прекратились». Зато установились отношения с трудовиками, которые в апреле 1917 года объявили себя социалистической партией, что открыло путь к их соединению с энесами. Официально альянс состоится 21–23 июня, когда будет образована объединенная Трудовая народно-социалистическая партия254.

После Февраля довольно быстро самой массовой стала партия социалистов-революционеров. Ее численность уже весной достигала 500 тысяч человек (меньшевиков – 50 тысяч, большевиков – 24 тысячи), а к лету приблизилась к миллиону. В партию эсеров вступали целыми деревнями, заводами и полками. «Ни одна партия не росла так неудержимо-стремительно, как она, – с удовлетворением констатировал Чернов. – Старый, испытанный состав партии был буквально затоплен бурным притоком новых пришельцев». Основная газета партии – «Дело народа» – печаталась 300-тысячным тиражом, а всего в тот год выходило более сотни эсеровских газет и журналов255.

Эсеры никогда не были организованной и дисциплинированной партией. В новых условиях предпринимались попытки это исправить. Был создан единый ЦК. «Дело народа», первый номер которой выйдет 15 марта, заявила в числе своих сотрудников представителей всех внутрипартийных течений. Но реальность была другой. В партии разгорелась борьба фракций, главным образом по вопросам отношения к войне, земле и к Временному правительству.

Питирим Сорокин описывал первую встречу лидеров эсеров для учреждения газеты. «После долгих и утомительных дебатов избрали пять редакторов газеты, названной «Дело народа». В их числе: Русанов, Иванов-Разумник, Мстиславский, Гуковский и я. Мне не совсем ясно, как нам договориться о политической линии газеты, поскольку мы с Гуковским – очень умеренные социал-патриоты, другие же – интернационалисты. Увы! На первом же заседании редакционной коллегии, посвященном организации выпуска первого номера газеты, пять часов было впустую потрачено в спорах. Статьи, представленные на редколлегию интернационалистами, мы отклонили, а наши статьи пришлись не по вкусу им… Хорошенькое начало! «Дело народа» с первых же выпусков оказалось газетой, где на одной и той же странице появлялись две взаимно исключающие статьи»256.

Февраль породил то, чего раньше не было и не могло быть в партии социалистов-революционеров: государственничество, которое развилось на почве революционного оборончества («революцию надо защищать от угрозы извне»). В партии появились даже люди, отстаивавшие необходимость воевать за Черноморские проливы257. С другой стороны, левые эсеры были сторонниками «демократического мира».

Эсеры были партией в первую очередь крестьянства. Их основным лозунгом изначально был «Земля и воля!», и они были последовательными сторонниками «черного передела» – изъятия всей сельскохозяйственной земли у помещиков и передачи тем, кто ее обрабатывает. Правые и центристы, занимавшие главенствующее положение в партии, выступали за экспроприацию земли на законных основаниях. Петроградская городская конференция эсеров 4 марта постановила: «Конференция признает, что полновластным выразителем народной воли может явиться только Учредительное собрание, что всякие попытки к немедленному захвату частнособственнических земель могут неизбежно отразиться на правильном течении сельскохозяйственной жизни»258.

Суханов замечал – и не без оснований – кризис лидерства у эсеров: «Вообще «самая большая партия» была чрезвычайно бедна крупными силами, а тем более политическими вождями. Выдвигаемые ею лидеры… были абсолютно негодны для своих ролей. Крупной фигурой, несомненно, является Чернов… но он крупен не как политический вождь. Остальные же не крупны ни в каком смысле»259. И это касалось всех фракций партии.

Николай Дмитриевич Авксентьев, многие годы воплощавший в своей фигуре само понятие «правый эсер», был пензенским дворянином. Окончив гимназию с золотой медалью, он учился на юридическом факультете Московского университета, откуда был исключен за революционное выступление с высылкой в Пензу, замененную на выезд в Германию. Там Авксентьев продолжил изучение философии и политэкономии в Берлинском и Лейпцигском, а затем в Галльском университете защитил докторскую диссертацию по философии Ницше. Авксентьев вместе с Гоцем, Зензиновым и Фондаминским составили кружок молодых теоретиков, пытавшихся соединить народничество с модным тогда неокантианством. А в 1905 году вернулись в Россию и вступили в партию эсеров. Авксентьев был звездой митингов, за что получил прозвище Жорес. Его арестовали вместе с другими членами Исполкома Петроградского Совета и сослали в Тобольскую губернию. Оттуда он бежал за границу, где стал членом эсеровского ЦК. Во время войны Авксентьев возглавил эсеров-оборонцев. После Февраля основными его принципами стали война до победного конца и правительственная коалиция социалистов с «цензовыми элементами». Троцкий был об Авксентьеве не самого высокого мнения, видя в нем «уже совершенную карикатуру на политика: обаятельный учитель женской гимназии в Орле – вот все, что можно о нем сказать»260.

Группу центра возглавлял сам Чернов. Троцкий называл его «несомненно, наиболее репрезентативной фигурой старой эсеровской партии и не случайно считался ее вдохновителем, теоретиком и вождем. Со значительными, но не связанными единством познаниями, скорее начетчик, чем образованный человек, Чернов имел в своем распоряжении неограниченный выбор подходящих к случаю цитат, которые долго поражали воображение русской молодежи, немногому научая ее. На один единственный вопрос этот многословный вождь не имел ответа: кого и куда он ведет?»261 Зинаида Гиппиус, сторонница эсеров, записала о Чернове 5 апреля: «Его в партии терпеть не могли, однако считали партийным «лидером», чему я всегда изумлялась: по его «литературе» – это самоуверенный и самоупоенный тупяк»262. Кроме того, Чернову доставалось за сотрудничество с Германией: в эмиграции он издавал газету, которую немецкие власти с удовольствием распространяли в лагерях российских военнопленных для их идеологического разложения.

Во главе левых эсеров стояли Мария Александровна Спиридонова и Борис Давидович Камков (Кац). Спиридонова, не доучившись в тамбовской женской гимназии, работала конторщицей в губернском дворянском собрании, пока в 1905 году ее не арестовали за участие в антиправительственном выступлении. Выйдя через полтора месяца на свободу, она вступила в боевую организацию эсеров и пятью выстрелами убила советника тамбовского губернатора адвоката Гавриила Николаевича Луженовского якобы за подавление крестьянских восстаний. Спиридонову приговорили к смертной казни, но достоянием общественности стало ее письмо с описанием благородных мотивов убийства, а также истязаний и насилия, которым она подвергалась в тюрьме. Под давлением прогрессивной общественности повешение было заменено на бессрочную Нерчинскую каторгу. Освобождение Спиридоновой стало одним из первых распоряжений министра юстиции Керенского.

Левые эсеры осуждали войну как империалистическую, не поддерживали буржуазное Временное правительство, считая необходимым создание чисто социалистического кабинета, и настаивали на немедленной передаче земли крестьянам. И именно левым эсерам преимущественно симпатизировало новое пополнение партии. Сорокин записал в апреле на Петроградской партконференции: «Сознание новых, «февральских» революционеров-социалистов радикализировано до предела. «Революционеры»-неофиты общаются сегодня со старыми лидерами как со своими слугами. У них большинство на конференции, и этим большинством принята резолюция о немедленном окончании войны и создании социалистического правительства. Я заявил, что не могу принять их программу, ушел с конференции и сложил с себя обязанности редактора «Дела народа». Многие старые члены партии поступили так же, большинство представителей правого крыла отреклись от конференции… Гуковский и я организуем правоэсеровскую газету «Воля народа»263.

Примечательно, что в провинции внутрипартийное размежевание началось раньше, чем в столицах, уже в апреле-мае, когда раскололись организации в Астрахани, Нижнем Новгороде, Одессе, Смоленске, Харькове.

А как же самый известный эсер – Керенский? Троцкий так описывал его отношения со своей партией: «Первое место среди эсеров, далеко вперед остальных, но не в партии, а над партией занял Керенский, человек без какого бы то ни было партийного прошлого… Формальное вступление в партию эсеров не нарушило презрительного отношения Керенского к партиям вообще: он считал себя непосредственным избранником нации». Кончится все тем, что на съезде партии в начале июня Керенский будет забаллотирован при выборах в ЦК партии, получив 135 голосов из 270. «Если штабные и департаментские эсеры обожали Керенского как источник благ, то старые эсеры, связанные с массами, относились к нему без доверия и уважения».

Большевики были беспощадны к эсерам как партии, соглашаясь сотрудничать только с представителями ее левого фланга. Троцкий напишет: «Социалисты-революционеры, даже по сравнению с меньшевиками, поражали рыхлостью и дряблостью. Большевикам они во все важные времена казались просто кадетами третьего сорта. Кадетам они представлялись третьесортными большевиками. Место второго сорта в обоих случаях занимали меньшевики»264.

К моменту Февральской революции партия меньшевиков пребывала в глубочайшем кризисе. Николаевский, который в 1917 году был членом ВЦИК и редактором меньшевистской «Рабочей газеты», писал: «Накануне революционных событий ни центральная общеменьшевистская (Организационный комитет), ни обе местные петроградские («Инициативная группа», которая в то время была центром меньшевиков-«интернационалистов») и так называемая «Группа содействия» (созданная меньшевиками-«оборонцами» для выполнения конспиративных функций при Рабочей группе Центрального военно-промышленного комитета) организации меньшевиков фактически не существовало»265. В первые же дней революции быстро стали возникать уже легальные социал-демократические организации – «одни чисто меньшевистские, другие чисто большевистские, третьи смешанные и находившиеся в ожидании того, как будет решен вопрос о воссоздании единой социал-демократической партии»266.

Численность меньшевистской партии быстро росла, хотя и не так быстро, как эсеров. Новое меньшевистское пополнение не произвело сильного впечатления на Луначарского, имевшего возможность его наблюдать на Первом съезде Советов: «Но, боже, что это за меньшевики! Солдаты и офицеры, внезапно обращенные в социал-демократов и не смыслящие ни аза в социализме; обыватели, примкнувшие к меньшевикам, как к более умеренной партии, и многие «бывшие» работники, по 10 лет стоявшие в стороне, а теперь вошедшие вновь в движение с психологией каких-нибудь швейцарских провинциальных социалистов, – все они составляют, вероятно 2/3 фракции (у с-ров, говорят, еще хуже: много просто вчерашних черносотенцев и антисемитов)»267.

Внутри меньшевистской партии прошло такое количество разделительных линий, которые не снились даже эсерам. Причем выяснилось, что наиболее авторитетные до войны меньшевистские лидеры и их единомышленники в революционных условиях оказались наименее влиятельными.

Основоположник русского марксизма Георгий Валентинович Плеханов возглавлял группу Единство», которая формально оставалась вне меньшевистской организации и занимала позицию предельного оборончества и поддержки российского правительства – даже царского – в войне. Милюков подтверждал, что «для Плеханова, например, мы готовили министерство труда. Но, когда он приехал, мы сразу увидели, что это – уже прошлое, а не настоящее. Приезжие «старики» как-то сами замолкли и стушевались»268.

Лидером крайних, или «чистых», оборонцев выступал один из основателей РСДРП Александр Николаевич Потресов. Он издавал ежедневную газету «День» и предпочел не входить ни в центральные партийные органы, ни в Совет. Потресов считал буржуазию естественным союзником социалистов в революции, лозунгом своей газеты: «Вне коалиции нет спасения». Сторонники Потресова ратовали за безоговорочную поддержку Временного правительства и сотрудничество с кадетами269.

Плеханов и Потресов были «старыми оборонцами». Но внутри меньшевистской партии появились и «новые оборонцы» – революционные, – ставшие таковыми в марте 1917 года: Дан, Церетели и Либер. «Блок двух групп оборонцев… возглавлял партию с марта по октябрь 1917 года. Оборонцам принадлежало большинство в большинстве партийных организаций»270.

Но были еще и меньшевики, оставшиеся интернационалистами – Мартов, Суханов, Ерманский. «Для них оборонцы были психологически чужим и враждебным элементом, и пребывание с ними в одной организации чем-то противоестественным». Мартовцы решили не входить ни в Оргкомитет, ни в редколлегию и издавать собственную газету и идти в массы с опорой на Петроградский комитет меньшевиков. В июне Мартов «думал уже, что уже придется немедленно разрывать окончательно с меньшевиками и образовывать вполне самостоятельную группу»271.

Наиболее уважаемым изданием левых меньшевиков была «Новая жизнь» – читаемое левое издание. «В ней странным образом уживались две тенденции: «умеренная», представителем которой были Горький, Гольденберг, Базаров, Ст. Вольский, и безответственно доктринерская, возглавляемая Сухановым, – рассказывал Войтинский. – Тон задавали газете представители второго течения…»272.

В Советах – в центре и на местах – меньшевики блокировались с эсерами, причем в этом блоке, указывал Троцкий, «руководящее место принадлежало меньшевикам, несмотря на то что бесспорное численное преобладание было на стороне эсеров. В этом распределении ролей сказывались на свой лад гегемония города над деревней, перевес городской мелкой буржуазии над сельской, наконец, идейное превосходство «марксистской» интеллигенции над интеллигенцией, которая держалась истинно русской социологии и кичилась скудостью старой русской истории»273.

Меньшевики были богаты интеллектуальными силами, уступая в этом отношении только кадетам, благодаря чему меньшевики смогли занять значимые позиции в государственных учреждениях, прежде всего экономического и социально-политического профиля, в профсоюзах, кооперативных организациях. Это привело к высокой концентрации меньшевиков в столице, во многом в ущерб провинции.

На первом этапе революции эсеры и меньшевики получили огромный кредит доверия. Церетели позднее сокрушался: «История вряд ли знает другой пример, когда политические партии, получив так много доказательств доверия со стороны подавляющего большинства населения, выказали бы так мало склонности стать у власти, как это было в Февральскую революцию с русской социалистической демократией»274.

Для Ленина что эсеры, что меньшевики были представителями мелкобуржуазной демократии, которые – как мелкий хозяин стремится стать крупным и тянется к нему – тянутся за буржуазией: «Вожди мелкобуржуазной демократии утешают свои массы обещаниями и уверениями насчет возможности соглашения с крупными капиталистами – в лучшем случае на самое короткое время они получают от капиталистов уступочки для небольшого верхнего слоя трудящихся масс, а во всем решающем, во всем важном мелкобуржуазная демократия всегда оказывалась в хвосте буржуазии, бессильным придатком ее, послушным орудием в руках финансовых королей… Меньшевики и эсеры петушком побежали за кадетами, как собака поползли на хозяйский свист под угрозой хозяйского кнута»275.

Порой большевикам было проще и приятнее взаимодействовать с анархистами, последователями наиболее крупного теоретика русского (и не только) анархизма в его «коллективистской» разновидности Михаила Александровича Бакунина, который полагал, что после неизбежной социальной революции необходимо организовать общество, основанное на свободной федерации крестьянских и рабочих ассоциаций, коллективно владеющих землей. Наиболее авторитетным из живших тогда анархистов был князь Петр Алексеевич Кропоткин – камер-паж Александра II, видный географ, геолог и пропагандист теории Чарлза Дарвина.

В революционных условиях организации анархистов быстро плодились. Анархистские кружки Путиловского, Металлического и Трубного заводов участвовали в организации февральских массовых выступлений и сами вышли на улицы с черными знаменами, на которых было начертано: «Долой власть и капитализм!» Анархисты были сильны в Выборгском районе столицы, на флоте – в Кронштадте и Гельсингфорсе, анархистские кружки появились на заводах Киева, Одессы, Екатеринослава, в Донецком бассейне.

Среди течений анархизма до начала лета почти безраздельно доминировали анархо-коммунисты, объединившиеся в столице в Петроградскую федерацию анархистов, которая издавала газеты «Коммуна», «Свободная коммуна» и «Буревестник». Они призывали к построению коммунального строя – по идеализированному образу Парижской коммуны 1871 года, – к широким экспроприациям всего (от дворцов и заводов до домов и продовольствия), к углублению революции для избавления от правительства, собственности, тюрем, казарм и денег. Анархо-коммунистов нисколько не впечатлила замена на троне Николая Кровавого на Львова (Керенского) Кровавого. Полное неприятие Временного правительства стремительно сблизило анархистов с большевиками, которые, как полагали анархисты, наконец-то «освободились от смирительной рубашки марксизма» во имя идеи социалистической революции.

Как писал исследователь анархизма Пол Эврич, «и анархисты, и большевики прилагали усилия, стремясь к одной и той же цели – к свержению Временного правительства. Хотя и с той и с другой стороны присутствовала определенная настороженность, известные анархисты отмечали, что в самых жизненных вопросах между двумя группами существовала «безукоризненная общность»276. Федор Федорович Раскольников, один из лидеров большевиков в Кронштадте, рассказывал, что «те немногие моряки, которые называли себя анархистами, по крайней мере в лице своих лучших представителей, были анархистами только на словах, а на деле ничем не отличались от большевиков»277.

Второе влиятельное течение анархизма – анархо-синдикализм – стало заявлять о себе в России с лета 1917 года, когда в страну возвратились ее видные лидеры. Среди них, безусловно, выделялся сам Кропоткин, возглавлявший «Хлеб и волю». Его прибытие после 40-летнего отсутствия приветствовали на Финляндском вокзале 60 тысяч человек. Керенский предложил ему портфель министра образования, но князь скромно отказался. Кропоткин занял однозначно оборонческую позицию, считая поражение Германии обязательным предварительным условием прогресса во всей Европе. Это резко изолировало его от большей части анархистского движения.

Анархо-синдикалисты группировались вокруг журнала «Голос труда», который начал издаваться в США как орган Союза русских рабочих, насчитывавшего в Соединенных Штатах более 10 тысяч членов. В середине 1917 года редакция журнала и его наиболее активные авторы пересекли Атлантический или Тихий океаны и обосновались в Петрограде – Максим Раевский (Фишелев), Владимир Сергеевич Шатов (будущий строитель Турксиба), Всеволод Михайлович Эйхенбаум. Главной целью «Голоса труда» была революция – антигосударственная «по методам, синдикалистская по экономическому содержанию и федералистская по своим политическим задачам», революция, которая заменит централизованное государство свободной федерацией «крестьянских союзов, промышленных союзов, фабричных комитетов, контрольных комиссий и т. д. на местах по всей стране»278.

Спектр партийно-политических сил, конечно, не полон без большевиков. Именно они станут главными игроками – и победителями – на политической и исторической сцене 1917 года.

Большевики без Ленина

Партию большевиков с полным основанием можно было назвать партией Ленина.

Владимир Ильич Ульянов (Ленин) был личностью, несомненно, выдающейся. Дворянин, сын директора народных училищ Симбирской губернии. Его старший брат Александр в 1887 году был казнен за подготовку покушения на императора Александра III. Владимир окончил гимназию с золотой медалью, после чего поступил на юрфак Казанского университета. Его исключили за участие в студенческой сходке и отправили под гласный надзор полиции в имение матери Кокушкино Казанской губернии. Когда надзор был снят, смог экстерном получить диплом юриста в Петербургском университете и стать помощником присяжного поверенного в Самаре. Свой партийный стаж Ленин отсчитывал с лета 1893 года, когда он перебрался в столицу и вошел в марксистский кружок студентов Технологического института. Ульянов быстро выдвинулся как видный критик народничества с позиций марксизма, который он считал единственно верной революционной теорией. Осталось только приложить его к конкретным российским условиям. Первоочередную задачу он видел в создании социалистической рабочей партии, которая возглавила бы пролетариат в его борьбе за свержение сперва царизма, а затем и власти буржуазии.

В 1895 году Ленин отправился за границу, чтобы установить связи с группой «Освобождение труда», в Швейцарии познакомился с Плехановым и его соратниками. Один из них – Павел Борисович Аксельрод – напишет: «Я тогда почувствовал, что имею дело с человеком, который будет вождем русской революции. Он не только был образованным марксистом – таких было очень много, – но он знал, что он хочет сделать и как это надо сделать. От него пахло русской землей»279. Тогда же Ульянов стал одним из организаторов петербургского Союза борьбы за освобождение рабочего класса. За это его сослали в село Шушенское Енисейской губернии, где он провел 3 года, помимо прочего, женившись на Надежде Константиновне Крупской, сосланной по тому же делу. В Сибири Ульянов пришел к выводу, что в России сложился достаточный уровень капиталистических отношений, чтобы обеспечить определяющую роль пролетариата в революционном движении. Центральные звенья его плана – партия и нелегальная газета.

Отбыв срок, летом 1900 года он вновь отправился за границу, и уже в конце того же года выходила «Искра». С 1901 года появился псевдоним Ленин. Он жил в Мюнхене, Лондоне, Женеве, сотрудничая с Плехановым и его коллегами. В работе «Что делать?» Ленин предложил создать жестко централизованную партию с ядром из профессиональных революционеров: «Дайте нам организацию революционеров, и мы перевернем Россию!.. Единственным серьезным организационным принципом для деятелей нашего движения должны быть строжайшая конспирация, строжайший выбор членов, подготовка профессиональных революционеров». Чуть позже он напишет: «У пролетариата нет иного оружия в борьбе за власть, кроме организации»280.

И Ленин начал ее целенаправленно создавать, много сделав для подготовки II съезда РСДРП в 1903 году (I съезд, прошедший в Минске в 1898 году, больших следов не оставил), который принял программу партии, ставившую целью установление диктатуры пролетариата как условие победы социальной революции и реализацию права наций на самоопределение. По уставным вопросам партия раскололась: Ленин требовал личного участия члена партии в одной из парторганизаций, Мартов считал достаточным личного содействия под руководством одной из организаций. За формулу Ленина проголосовали 24 делегата, Мартова – 9, что и положило начало расколу на большевиков и меньшевиков. Ленин взял курс на организационное обособление его собственной фракции и позднее писал: «Большевизм существует как течение политической мысли и как политическая партия с 1903 года»281.

Ленин обладал даром поистине гипнотического воздействия, соединяя в себе силу воли, самодисциплину, энергию, способность к круглосуточной работе, непоколебимую веру в успех дела. «Плеханова – почитали, Мартова – любили, но только за Лениным беспрекословно шли, как за единственным бесспорным вождем, – вспоминал Потресов. – Ибо только Ленин представлял собой, в особенности в России, редкостное явление человека железной воли, неукротимой энергии, сливающего фанатическую веру в движение, в дело, с не меньшей верой в себя… Ленин без излишних слов неизменно чувствовал, что партия – это он, что он – концентрированная в одном человеке воля движения. И соответственно этому действовал»282.

Луначарский подтверждал харизматическую притягательность Ленина: «Очарование это колоссально, люди, попадающие близко в его орбиту, не только отдаются ему как политическому вождю, но как-то своеобразно влюбляются в него»283. Меньшевик Николай Владиславович Валентинов (Вольский) свидетельствовал: «Сказать, что я в него «влюбился», немножко смешно, однако этот глагол, пожалуй, точнее, чем другие, определяет мое отношение к Ленину в течение многих месяцев»284.

При этом Ленина вряд ли можно было назвать человеком располагающей внешности. Существует множество его описаний, можно выбирать. Выберу «Моментальную фотографию» наблюдательнейшего писателя Александра Ивановича Куприна. Он был у Ленина в начале 1919 года именно с целью его разглядеть: «Из-за стола подымается Ленин и делает навстречу несколько шагов. У него странная походка: он так переваливается с боку на бок, как будто хромает на обе ноги; так ходят кривоногие, прирожденные всадники. В то же время во всех его движениях есть что-то «облическое», что-то крабье. Но эта наружная неуклюжесть не неприятна: такая же согласованная, ловкая неуклюжесть чувствуется в движениях некоторых зверей, например медведей и слонов. Он маленького роста, широкоплеч и сухощав. На нем скромный темно-синий костюм, очень опрятный, но не щегольской; белый отложной мягкий воротничок, темный, узкий, длинный галстук. И весь он сразу производит впечатление телесной чистоты, свежести и, по-видимому, замечательного равновесия в сне и аппетите…

Ленин совсем лыс. Но остатки волос на висках, а также борода и усы до сих пор свидетельствуют, что в молодости он был отчаянно, огненно, красно-рыж. Об этом же говорят пурпурные родинки на его щеках, твердых, совсем молодых и таких румяных, как будто бы они только что вымыты холодной водой и крепко-накрепко вытерты. Какое великолепное здоровье!

Разговаривая, он делает близко к лицу короткие, тыкающие жесты. Руки у него большие и очень неприятные: духовного выражения их мне так и не удалось поймать. Но на глаза его я засмотрелся…

От природы они узки; кроме того, у Ленина есть привычка щуриться, должно быть, вследствие скрываемой близорукости, и это, вместе с быстрыми взглядами исподлобья, придает им выражение минутной раскосости и, пожалуй, хитрости…

Голос у него приятный, слишком мужественный для маленького роста и с тем сдержанным запасом силы, который неоценим для трибуны. Реплики в разговоре всегда носят иронический, снисходительный, пренебрежительный оттенок – давняя привычка, приобретенная в бесчисленных словесных битвах. «Все, что ты скажешь, я заранее знаю и легко опровергну, как здание, возведенное из песка ребенком». Но это только манера, за нею полнейшее спокойствие, равнодушие ко всякой личности»285.

Тыркова, которая была гимназической приятельницей Крупской, посетив чету Лениных в Женеве в 1904 году, обратила на грязь в их маленькой съемной квартире: «Потребностей в комфорте, очевидно, никаких. У него, может быть, и есть, у нее, наверное, нет. Все ушло в мысли и в борьбу. Живут, несомненно, хуже западного рабочего и вряд ли многим лучше русского». Тыркова тогда сказала Ленину:

– Ведь нас с вами, когда революция настанет, повесят… Или вы надеетесь уцелеть?

– Конечно, – уверенно ответил Ленин. – Это вас повесят, а меня никогда. Как только наступит революция, мы станем во главе движения286.

У меньшевиков поначалу возникло преимущество: Плеханову удалось взять под контроль «Искру», создать собственное большинство в Центральном комитете и, используя свои связи в международном рабочем движении, застолбить именно за меньшевиками представительство во 2-м Интернационале.

В начале 1905 года Ленина исключили из ЦК РСДРП. На это он ответил созывом в апреле внеочередного съезда в Лондоне, который большевики называли III съездом, где постановили «принять самые энергичные меры к вооружению пролетариата, а также к выработке плана вооруженного восстания и непосредственного руководства таковым»287.

Ленин нацелил большевиков на вооруженное восстание для свержения самодержавия и установления демократической республики. В пику меньшевикам, которые настаивали на идее гегемонии буржуазии в российской буржуазно-демократической революции, он предложил стратегию гегемонии рабочего класса, который способен увенчать свою победу установлением революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства. Обосновав теоретически возможность перерастания революции в социалистическую, Ленин нелегально отправился в Россию для практического участия в революции. Он в восторге от того, что «колоссальная страна со 130 миллионами жителей вступила в революцию, таким образом, дремлющая Россия превратилась в Россию революционного пролетариата и революционного народа»288.

В ответ на сетования Плеханова о том, что в декабре 1905 года не нужно было браться за оружие, Ленин утверждает: «Напротив, нужно было более решительно, энергично и наступательно браться за оружие, нужно было разъяснять массам невозможность одной только мирной стачки и необходимость бесстрашной и беспощадной вооруженной борьбы… Презрение к смерти должно распространиться в массах и обеспечить победу»289.

Нельзя сказать, что Ленин сыграл в тех революционных событиях выдающуюся роль. Спасаясь от полицейского преследования, летом 1906 года он перебрался в финскую Куоккалу, а с конца 1907 года – вновь в дальнее зарубежье. Историки подсчитали, что Ленин провел на территории России в 1905 году 45 дней, в 1906 году – примерно 154 дня290. В следующие 10 лет на Родине он не появлялся ни разу.

Революционный период способствовал известному сплочению социал-демократии, большевики и меньшевики выступали совместно в дни Декабрьского вооруженного восстания, большевистская конференция в Таммерсфорсе (декабрь 1905 года) высказалась за слияние партийных центров. Представители большевиков вошли в составы ЦК РСДРП, которые избирались на IV съезде (Стокгольм, апрель 1906 года) и на V съезде (Лондон, апрель-май 1907 года). Произошло объединение, впрочем, довольно формальное, меньшевиков, большевиков, Социал-демократии Польши и Литвы, Латышской социал-демократии и еврейского Бунда. Но и после воссоединения партии Ленин сохранил и фракционные руководящие органы – Большевистский центр (Ленин, Богданов, Красин), газету «Пролетарий», – и идеологическую идентичность.

Идеологически Ленин расходился со своими меньшевистскими коллегами по РСДРП по нескольким основным позициям. Во-первых, он полагал, что рабочий класс самостоятельно может выработать лишь тред-юнионистское сознание, а революционные идеи способна привить ему только интеллигенция в лице революционной партии. Меньшевики исходили из тезиса о классовой самостоятельности пролетариата. Во-вторых, Ленин не видел возможности союза с либерально-демократическими силами в революции. Он отстаивал идею гегемонии рабочего класса и его партии в борьбе одновременно и с самодержавием, и с «либеральной буржуазией» за диктатуру пролетариата. Ленин предостерегал от «конституционных иллюзий» и не считал идеалы демократии самоценными. Меньшевики готовы были к сотрудничеству со всеми оппозиционными режиму силами, в том числе и с кадетами.

В-третьих, Ленин не возражал против революционного насилия. Конечно, он осуждал мелкомасштабный индивидуальный террор эсеров. Но, по его словам, «нисколько не отрицая в принципе насилия и террора, мы требовали подготовки таких форм насилия, которые бы рассчитывали на непосредственное участие массы и обеспечивали бы это участие»291. Меньшевики же отрицали террор как индивидуальный, так и массовый.

Наконец, Ленин считал необходимым строить партию не как массовую организацию, а как законспирированную и жестко дисциплинированную группу, объединенную верой в вождя и его учение во имя захвата власти через вооруженное восстание. Ленин не приветствовал никакого плюрализма внутри РСДРП(б). Меньшевики, напротив, допускали свободу мнений и возможность различного толкования марксистской теории.

Многим выдающимся современникам, причем и ненавидевшим большевиков, и входившим в их партию, бросалась в глаза почти религиозная природа ленинизма. «Как вероучение фанатическое, оно не терпит ничего рядом с собой, ни с чем ничего не хочет разделить, хочет быть всем и во всем, – замечал Бердяев. – Большевизм и есть социализм, доведенный до религиозного напряжения и до религиозной исключительности»292. Георгий Владимирович Вернадский считал большевиков партией только по названию, тогда как в действительности «она была разновидностью ордена иезуитов – тесным товариществом фанатиков, объединенных общим идеалом и связанных друг с другом строжайшей дисциплиной»293. Великий мыслитель XX века Бертран Рассел, посетив Россию в годы гражданской войны, обнаружил: «Искренние коммунисты (а у старых членов партии искренность подтверждена годами преследований) весьма недалеки от пуританских воинов по своей суровой морали и политической решительности»294. Когда Сталин много позже произнесет свою знаменитую фразу о партии как ордене меченосцев, он будет уже далеко не оригинален.

В отличие от меньшевиков Ленин был уверен в продолжении поступательного развития революции, отстаивал тактику бойкота выборов в I Государственную думу, противопоставляя «конституционным иллюзиям» политические стачки и вооруженную борьбу. Из опыта революции Ленин сделал выводы о недостаточной подготовленности, чрезмерно оборонительном характере революционных действий и необходимости в дальнейшем ориентироваться на создание органов революционной власти в лице Советов и крестьянских комитетов, осуществляющих руководство вооруженным восстанием.

На VI партконференции в «Праге» в 1912 году была конституирована РСДРП(б). Ленин писал Горькому: «Наконец удалось – вопреки ликвидаторской сволочи – возродить партию и ее Центральный Комитет»295. Ленин был избран членом ЦК, выступил инициаторам издания в России газеты «Правда».

С началом Первой мировой войны Ленин не просто сформулировал лозунг поражения собственного правительства и перерастания империалистической войны в гражданскую, но и стал доказывать, что «возможна победа социализма первоначально в немногих, или даже в одной, отдельно взятой капиталистической стране»296. Россия, по его мнению, стояла перед буржуазно-демократической революцией, которая должна выступить детонатором социалистических революций в Европе, которые, в свою очередь, ускорят социалистическую революцию в самой России. Но даже Ленин – при всем его богатейшем воображении – не мог представить скорой реализации своих революционных вожделений. Выступление перед молодыми швейцарскими социалистами в начале января 1917 года он закончил словами: «Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции»297.

Как относиться к Временному правительству, к Совету, к войне? Для Ленина при всей скудости информации, поступавшей в Цюрих, ситуация понятна. 3 марта он пишет в Норвегию Александре Коллонтай: «Неделя кровавых битв рабочих и Милюков + Гучков + Керенский у власти!! По «старому» европейскому шаблону… Ну что ж! Этот «первый этап первой (из порождаемых войной) революций» не будет ни последним, ни только русским. Конечно, мы останемся против защиты отечества, против империалистической бойни, руководимой Шингаревым + Керенским и Ко. Все наши лозунги те же»298.

На следующий день Ленин приходит выводу о том, что новое правительство, захватившее власть в Петербурге или, вернее, вырвавшее ее из рук победившего в геройской кровавой борьбе пролетариата, состоит из либеральных буржуа и помещиков. «Не только данное правительство, но и демократически-буржуазное республиканское правительство, если бы оно состояло только из Керенского и других народнических и «марксистских» социал-патриотов, не в состоянии избавить народ от империалистической войны и гарантировать мир». Поэтому – никаких блоков или союзов с оборонцами»299.

Но у Ленина нет связи с Петроградом. Как донести свою позицию до товарищей по партии. Он шлет в Стокгольм 6 марта телеграмму большевикам, отъезжающим в Россию: «Наша тактика: полное недоверие, никакой поддержки новому правительству; Керенского особенно подозреваем; вооружение пролетариата – единственная гарантия; немедленные выборы в Петроградскую думу; никакого сближения с другими партиями»300. Но послание когда еще доберется до коллег. Ленин 7 марта садится за первое из «Писем издалека», которая в Петроград должна привезти Коллонтай.

Пока же большевики в столице России продолжали обходиться своим умом. «Вопреки опасениям Ленина Петроградской организации удалось перейти из полуподпольного режима в легальный без особых затруднений – и в состоянии вполне удовлетворительной боеготовности: еще одно свидетельство, что автору «Что делать?» за полтора десятка лет удалось создать политический продукт, способный в сложных условиях мобилизоваться самостоятельно»301, – пишет его биограф Лев Данилкин. Лозунги «Никакой поддержки Временному правительству!» и «Вся власть Советам!» прозвучали задолго до того, как идеи Ленина достигли Петрограда. Впрочем, это были не единственные лозунги, и их разделяли далеко не все в партии, которая довольно быстро разделилась на непримиримую оппозицию правительству и сторонников соглашения с ним.

Второго марта 1917 года, писал Николаевский, «Молотов (большевик) и Юренев (близкий к большевикам представитель так называемых социал-демократов межрайонцев) выступали с предложениями взять власть в руки Совета. Но в духе этого предложения… из нескольких сот депутатов голосовало всего 15 человек»302. 3 марта Молотов же сделал от имени Бюро ЦК доклад об отношении к Временному правительству на заседании Петербургского комитета большевиков в чердачном помещении Биржи труда, доказывая, что главное – борьба за создание Временного революционного правительства; Совет должен иметь свободу в выборе способов воздействия на Временное правительство; контроль со стороны Совета над правительством – мера паллиативная и недостаточная. Вспоминает Раскольников: «Тезисы доклада Молотова были отчетливо большевистские. О поддержке Временного правительства, даже «постольку-поскольку», там не было и речи»303. Но ПК раскалывался. Резолюцию, предложенную Молотовым от имени ЦК, поддержали Калинин, Шутко и Толмачев. Другие – Авилов, Залежский, Стучка, Шмидт, Михайлов, Федоров, Антипов, Подвойский – склонялись к принятию резолюции в духе решения Исполкома Совета по условной поддержке Временного правительства. В итоге ЦК в городской организации партии «прокатили». В принятой большинством голосов резолюции ПК говорилось, что он «не противодействует власти Временного правительства постольку, поскольку действия его соответствуют интересам пролетариата и широких демократических масс народа»304.

На очередном заседании ПК 4 марта Молотов обрушился на Исполком Совета за «тенденцию меньшевиков-ликвидаторов вести частые беседы с Временным правительством и входить с последним в соглашение» за спиной всего Совета, говорил о предательстве Керенского, ставшего министром в буржуазном кабинете, и призывал занять в отношении большинства Совета критическую и наступательную позицию»305. Но вопрос о тактике остался открытым: его предложили доработать Владимиру Николаевичу Залежскому, стороннику соглашения с правительством. Более того, к концу заседания, на которое пришли представители левых меньшевиков с предложением объединяться, их идею приняли. То есть горком, отвергнув мнение ЦК и вопреки ему, начал братание с меньшевиками.

Бюро ЦК 5 марта принимает новую резолюцию об отношении к Временному правительству: «Находя, что Временное правительство, составленное из представителей монархической крупной буржуазии и крупного землевладения, является по существу контрреволюционным, ЦК не может поддерживать это правительство и ставит задачей борьбу за создание Временного революционного правительства, которое осуществит передачу помещичьих и других земель народу, проведение программы минимума и через созыв Учредительного собрания Демократическую Республику»306. ПК в тот же день, «заслушав доклад представителя Бюро ЦК и прения в связи с таковыми», оставил в силе свою резолюцию от 3 марта: «постольку-поскольку»307. Бюро ЦК и Петербургский комитет большевиков вошли в клинч.

Решения Петербургского комитета партии делали весьма двусмысленным положение большевистских представителей в Петроградском Совете. Молотов испытал это на себе в полной мере, когда 4 марта в очередной раз попытался разубедить Исполком Совета в целесообразности поддержки Временного правительства. Суханов пишет зло: «Хорошо помню выступление большевика Молотова. Этот официальный представитель партии только теперь спохватился и только тут впервые заговорил о необходимости прихода всей политической власти в руки демократии… Однако оказалось, что Молотов говорил не только как «потусторонний», «безответственный» критик, который может критиковать, сам ничего не делая и ничего реального не предлагая; Молотов, кроме того, как оказалось, вовсе не выражал мнения своей партии, по крайней мере ее наличных руководящих сфер»308.

Непримиримым оппозиционерам удалось поначалу взять под контроль Центральный орган – газету «Правда». «Еще в начале марта Мария Ильинична с Ольминским, Шляпниковым, Бонч-Бруевичем и Молотовым сняли на Мойке, 32, прямо рядом с Невским, две комнаты»309. Помещение принадлежало «Сельскому вестнику». Там была типография с новейшими ротационными машинами, помещения для редакции и склад. Первый номер «Правды» вышел в воскресный день 5 марта сразу 100-тысячным тиражом и бесплатно распространялся через заводские комитеты. В нем были опубликованы Манифест Бюро ЦК от 27 февраля, резолюция ЦК об отношении к Временному правительству и передовица «Старый порядок пал». В последней говорилось, что «черные силы притаились, но не изменилась их скрытая сущность, и есть уже, еще робкие, попытки черносотенной агитации. Скрылся и не арестован отрекшийся царь, пытающийся организовать контрреволюцию. Черные силы поджидают только благоприятных условий для их проявления. Задача революционного пролетариата и армии – этого не допустить»310. Как? Путем создания Временного революционного правительства. Второй номер, который был уже платным и сразу дал крупную сумму для пополнения оборотных средств, вышел 7 марта. В нем была помещена статья «Социал-демократия и война», где подтверждалась незыблемость пораженческой ориентации большевиков.

ЦК быстро налаживал и свои региональные издания. Раскольников отбыл издавать газету в Кронштадт, Михаил Степанович Ольминский – в Москву, где уже 7 марта вышла большевистская газета «Социал-демократ». Отправляя лучшие «перья» в другие города, «Правда» сталкивалась с острейшим дефицитом собственных литературных кадров. Руководители редакции сидели на телефонах, обзванивая потенциальных авторов. Предложение о сотрудничестве получил и Максим Горький. Его ответ был весьма обескураживающим: «Он считал, что наша газета «Правда» своей постановкой вопросов о Временном правительстве и войне помогает врагам революции. Это был один из первых и далеко не последних ответов, которые мы получали тогда от «бывших» наших друзей…»311 – писал Шляпников.

Антиправительственная и антивоенная позиция «Правды» звучала явным диссонансом в общем хоре столичной прессы. По мнению Суханова, «Правда», выражавшая точку зрения большевиков, была в то время сумбурным органом очень сомнительных политиков и писателей. Ее неистовые статьи, ее игра на разнуздывании инстинктов не имели ни определенных объектов, ни ясных целей. Никакой вообще «линии» не было, а была только погромная фраза!»312 Большим подспорьем для оппонентов большевиков стал вскрывшийся после обнародования списков агентов охранного отделения факт сотрудничества со спецслужбами бывшего редактора «Правды» Мирона Ефимовича Черномазова. Правдистам теперь приходилось отбиваться и от обвинений в изначальной «провокаторской» природе газеты. Серьезные проблемы возникали с распространением газеты, в адрес редакции стали поступать угрозы разгрома. ЦК пришлось озаботиться организацией вооруженной охраны помещения на Мойке. Но Шляпников не унывал: «Вражда буржуазии доказывала нам правильность взятого нами направления, а бешеная травля и клевета на нас показывали, что острие нашей политики попало в самое чувствительное место буржуазных интересов»313.

Ежедневно заседало Бюро ЦК, которое в первые послереволюционные дни быстро росло количественно, пополняемое представителями ПК и начинавшими возвращаться в Петроград коллегами. На заседании Бюро ЦК 9 марта была принята резолюция об отношении к войне: «Войти в сношение с пролетариатом и революционной демократией воюющих стран для немедленного прекращения навязанной народам преступной войны; осуществить братание солдат воюющих народов в траншеях; провести выборы ротных, батальонных и других комитетов и начальства… поддержать революционное движение народов против господствующих классов и их правительств во всех странах»314. Резолюция была отвергнута в ходе начавшегося в тот же день обсуждения вопроса о войне в Исполкоме Совета, который встал на позицию «права революции на самооборону».

Глава 2
Революция и государство

Легитимность под вопросом

Революция страдает отсутствием мудрости.

Михаил Михайлович Пришвин

Для любой власти ключевым является вопрос о ее легитимности. И с точки зрения ее формальной законности. И, пожалуй, что еще более важно, с точки зрения восприятия народом власти как законной.

Ханна Аренд в классическом труде «О революции» писала: «Злой рок Французской революции заключается в том, что ни одно из конституционных собраний не располагало достаточным авторитетом для того, чтобы дать стране конституцию; упрек, справедливо адресуемый им, всегда один: они сами не были конституционно оформлены. С теоретической точки зрения роковая ошибка людей революции состояла в некритической вере в происхождение власти и закона из одного и того же источника. И, наоборот, огромной удачей Американской революции было то, что… никогда серьезно не оспаривалась правильность pouvoir constintuant тех, кто вырабатывал конституции штатов и затем Конституцию Соединенных Штатов»340.

Подобного рода мысли нечасто посещали умы творцов Русской революции, они мало задумывались о Законе, в том числе, и о российской конституции, коей выступали Основные законы Российской империи. Многие революционеры – Гучков, Милюков – были монархистами и не видели проблем с легитимностью, если бы власть просто переходила от одного монарха к другому, чего не случилось. Республиканцы, коим были все социалисты и не только, исходили из идеи народного суверенитета и предполагали обеспечить легитимность новой власти при помощи всенародно избранного Учредительного собрания.

Отречение императора Николая II создало ситуацию правового вакуума. «Царская власть… в России была источником права», – пишет историк Л. С. Фирсов. Именем царя двигалась государственная машина. Камергер двора И. И. Тхоржевский утверждал: «Не он опирался на государственные учреждения, а они им держались»341. А между тем с правовой точки зрения отречение было не просто небезупречным. Оно было нонсенсом. «Наши Основные законы не предусматривали возможности отречения действующего императора и не устанавливали никаких правил, касающихся престолонаследия в этом случае, – подтверждал один из самых квалифицированных юристов страны Владимир Набоков. – Но, разумеется, никакие законы не могут устранить или лишить значения самый факт отречения или помешать ему… И так как, при таком молчании Основных законов, отречение имеет то же самое значение, как смерть, то очевидно, что и последствия его должны быть те же, т. е. престол переходит к законному наследнику. Отрекаться можно только за самого себя… Престол российский – не частная собственность, не вотчина императора, которой он может распоряжаться по своему произволу. Основываться на предполагаемом согласии наследника также нет возможности, раз этому наследнику не было еще полных 13 лет… Поэтому передача престола Михаилу была актом незаконным. Никакого юридического титула для Михаила она не создавала»342.

Своим отречением Николай II не оставлял монархии даже теоретического, юридического шанса. А монархисты – Гучков, Шульгин, высший генералитет – так спешили от него избавиться, что не обратили внимания на подобную «мелочь». Или, может, Николай II, прекрасно знавший законы, специально совершал такую правовую провокацию, чтобы затем была возможность оспорить его отречение как незаконное? В этом его подозревали и современники, и советская историография343.

Когда и великий князь Михаил Александрович 3 марта согласился отречься, возник еще более запутанный юридический казус, для разрешения которого члены Временного правительства привлекли как раз Набокова, который «тотчас же остановился на мысли попросить содействия такого тонкого и осторожного специалиста по государственному праву, как барон Б. Э. Нольде»344. С собой барон захватил первый том Основных законов. Было над чем поломать головы. Итак, отречение Николая II юридического титула для Михаила Александровича не создавало, поскольку Николай не мог отрекаться ни за себя, ни за наследника. Случай с отречением Михаила был не менее сложный: «Надо ли было считать, что в момент его подписания Михаил Александрович был уже императором и что акт является таким же актом отречения, как и документ, подписанный Николаем II. Но, во-первых, в случае решения вопроса в положительном смысле отречение Михаила могло вызвать такие же сомнения относительно прав других членов императорской фамилии, какие, в сущности, вытекали и из отречения Николая II. С другой стороны, это санкционировало бы неверное предположение Николая II, будто он вправе сделать Михаила императором. Таким образом, мы пришли к выводу, что создавшееся положение должно быть трактуемо так: Михаил отказывается от принятия верховной власти»345.

Текст отречения Михаила писали на квартире Путятиной – в детской комнате – Набоков, Борис Эмманулович Нольде и Шульгин, с порога отвергнув тот проект, который от имени Временного правительства предлагал Некрасов. О разногласиях политического характера поведал Шульгин: «Особенно долго спорили о том, кто поставил Временное правительство: Государственная ли дума или «воля народа»? Керенский потребовал от имени Совета рабочих и солдатских депутатов, чтобы была включена воля народа. Ему указывали, что это неверно, потому что правительство образовывалось по почину Комитета Государственной думы. Я при этом удобном случае заявил, что князь Львов назначен Государем императором Николаем II приказом Правительствующему Сенату, помеченным двумя часами раньше отречения. Мне объяснили, что они это знают, но это надо тщательнейшим образом скрывать, чтобы не подорвать положение князя Львова, которого левые и так еле-еле выносят»346.

Оригинал акта об отказе Михаила от престола князь Львов лично доставил в Таврический дворец. Документ заканчивался словами: «Посему, призывая благословение Божие, прошу всех граждан Державы Российской подчиниться Временному правительству, по почину Государственной думы возникшему и облеченному всею полнотою власти, впредь до того, как созванное в возможно кратчайший срок, на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования, Учредительное собрание своим решением об образе правления выразит волю народа»347.

Этот манифест окажется единственным правовым основанием власти Временного правительства, что подтверждали и его авторы. «Акт 3 марта, в сущности говоря, был единственной конституцией периода существования Временного правительства»348, – уверял Нольде. Набоков подтверждал, что «акт об отказе от престола, подписанный Михаилом, был единственным актом, определившим объем власти Временного правительства и вместе с тем разрешившим вопрос о формах его функционирования»349.

Вместе с тем акт не был правовым документом. Он вообще не имел ничего общего с правом. Как справедливо подметили английские биографы Михаила Александровича, «Нольде с Набоковым создали документ, который – если бы когда-нибудь до этого дошло дело – выдержал бы рассмотрение конституционным судом ровно столько времени, сколько судьям потребовалось бы, чтобы с ним ознакомиться…»350 Во-первых, Михаил не брал власть, а значит, не мог ею распорядиться, а уж тем более наделить кого-то всей полнотой власти. Во-вторых, отказываться от власти он мог за себя, но никак не за других Романовых, среди которых первым по праву наследования стоял великий князь Кирилл Владимирович. То есть именно неправовой акт Михаила, не вступившего на царствование, де-факто отменил в России монархию. Впрочем, в-третьих, он не столько ее отменял, сколько подвешивал корону, оставляя ее как бы временно вакантной до созыва Учредительного собрания. Не правовой характер документа был очевиден его творцам. Набоков прямо признавал, что «мы в данном случае не видели центра тяжести в юридической силе формулы, а только в ее нравственно-политическом значении»351.

Ссылки на акт Михаила Александровича как на источник легитимности правительства еще встречались в первые дни революции. Так, Милюков убеждал Мориса Палеолога, что власть он и его коллеги «получили, наследовали от великого князя Михаила, который передал ее нам своим актом об отречении»352. Но позднее и Милюков признавал, что таким источником акт не являлся: «Уходившая в историю власть пробовала дать этому правительству санкцию преемственности, но в глазах революции этот титул был настолько спорен и так слабо сформулирован самим Михаилом Александровичем, что на него никогда впоследствии не ссылались»353. У Временного правительства не было никакой правовой легитимности.

Но как документ политический акт Михаила был замечателен. Каждый мог прочесть в нем то, что хотел. А Милюков был крайне доволен найденной и озвученной им еще 2 марта формулой о революции как источнике легитимности нового правительства. «Эта простая ссылка на исторический процесс, приведший нас к власти, закрыла рот самым радикальным оппонентам. На нее потом и ссылались как на канонический источник нашей власти»354. Ученик великого Ключевского мог бы знать, что революционная легитимность является самой непрочной.

Вопрос о том, действовали ли после революции Основные законы и в какой части, власть стыдливо обходила. Деникин в первые дни нового режима в ответ на многочисленные недоуменные вопросы из воинских частей, о том, кто представлял верховную власть в стране, запросил на этот счет правительство. Но ответа так и не дождался и пришел к выводу: «Само Временное правительство, по-видимому, не отдавало себе отчета о существе своей власти»355. Мельгунов справедливо замечал, что «все вопросы, касающиеся структуры власти, по существу оставались без ответа, хотя уже в первые дни при правительстве была во главе с Кокошкиным особая «государственно-правовая комиссия» для рассмотрения юридических вопросов, связанных с изменением политического строя»356.

Но упрямо не замечалась основная проблема, на которую обратит внимание Сорокин: «В России, где все авторитеты светили светом «царской власти», реакция повиновения к другим «властям» воспитывалась на почве повиновения первой – иначе и быть не могло. Множество авторитетов и групп, подрывавших царскую власть, не знали, что, подрывая ее, они подрывают и свою власть; толкая ее в бездну, толкают и себя туда же. Так и случилось. Наступило царство полного своеволия. «Порядок» исчез. Авторитеты угасли»357.

В принципе Временное правительство могло вывести свою легитимность от законного российского парламента, который, напомню, был двухпалатным: верхняя палата – Государственный совет, нижняя – Государственная дума.

О Государственном совете, который воспринимался как один из символов старого режима, сразу почти забыли. В дни Февральской революции даже собирать его было некому: председатель верхней палаты Иван Григорьевич Щегловитов был посажен Керенским в Петропавловскую крепость. «Мы вообще ничего не знали друг о друге, – вспоминал член Госсовета бывший военный министр Александр Федорович Редигер. – А о каких-либо собраниях, хотя бы частных, не было и речи». Госсовет так ни разу больше не соберется. В отличие от Государственной думы, он даже не попытался играть какую-либо политическую роль. Работа департаментов Государственного совета прекратилась.

Что делать с членами Государственного совета? Среди них, подчеркивал Набоков, были «государственные люди, как Кони или Таганцев, а также ряд лиц, для которых Государственный совет был венцом долгой и безупречной службы в рядах администрации или магистратуры»358. Отдельные члены верхней палаты – преимущественно из левой группы и фракции центра – получили второстепенные государственные должности: Давид Давидович Гримм – бывший ректор Санкт-Петербургского университета – стал товарищем министра народного просвещения, поэт Михаил Александрович Стахович – генерал-губернатором Финляндии и послом в Испании, глава Смоленского земства Вадим Платонович Энгельгардт – председательствующим в Особом совещании по беженцам. Николая Степановича Таганцева, Анатолия Федоровича Кони позднее сделают сенаторами.

Пятого мая по устному предложению Керенского должности членов Государственного совета были упразднены, а занимавшие их лица, не получившие нового назначения, были уволены за штат с сохранением за ними жалованья в течение года. Члены Госсовета по выборам до сентября продолжали заседать в Особых совещаниях. Выборная часть Госсовета будет распущена в октябре 1917 года – одновременно с Госдумой. Окончательно Государственный совет упразднят уже декретом ленинского Совнаркома 14 декабря 1917 года359.

С Государственной думой, которая была основной «крышей» Февральского переворота, было немного сложнее. Идею созыва Думы разделял Гучков, полагавший, что Временное правительство оказалось висящим в воздухе и единственным способом укрепления его легитимности было бы его опора на учреждение, имевшее «санкцию народного избрания». Шингарев, поддержанный другими министрами, возражал: «Вы предлагаете созвать Думу, потому что недостаточно знаете ее состав. Если бы надо было отслужить молебен или панихиду, то для этого ее можно было бы созвать, но на законодательную работу она не способна»360. Члены Временного правительства были уверены, что они – то лучшее, что было в Госдуме. Возможно, они были правы. И они уже желали пользоваться всей полнотой власти, не деля ее ни с кем из прошлого.

Яков Васильевич Глинка, многолетний руководитель канцелярии Думы, был поражен этим обстоятельством: «На первом же заседании Совета министров, на котором мне пришлось присутствовать, меня поразило то, что первым был поставлен вопрос об уничтожении Государственной думы как учреждения, то есть сами вырвали у себя из-под ног фундамент, на который могли опираться. Они сами себя назначали, сами себя увольняли»361.

Действительно, уже на заседании 3 марта «министр-председатель возбудил вопрос о необходимости точно определить объем власти, которой должно пользоваться Временное правительство до установления Учредительным собранием формы правления и Основных законов Российского государства, равным образом как и о взаимоотношениях Временного правительства к Временному комитету Государственной думы. По этому вопросу высказывается мнение, что вся полнота власти, принадлежавшая монарху, должна считаться переданной не Государственной думе, а Временному правительству, что таким образом возникает вопрос о дальнейшем существовании Комитета Государственной думы, а также представляется сомнительной возможность возобновления занятий Государственной думы IV созыва»362.

Дума по существу с момента революции приказала долго жить. Ломоносову «никогда не забудется фигура Родзянки, этого грузного барина и знатной персоны, когда, сохраняя величавое достоинство, но с застывшим на бледном лице выражением глубокого страдания и отчаяния, он проходил через толпы распоясанных солдат по коридорам Таврического дворца. Официально значилось – «солдаты пришли поддержать Думу в ее борьбе с правительством», а фактически – Дума оказалась упраздненной с первых же дней. И то же выражение было на лицах всех членов Временного комитета Думы и тех кругов, которые стояли около них. Говорят, представители Прогрессивного блока плакали по домам в истерике от бессильного отчаяния»363.

При этом ВКГД формально не прекращал своего существования до сентября 1917 года, когда влился в Предпарламент. Всю первую декаду марта шли совместные заседания ВКГД, правительства и Совета. Имелся своеобразный механизм думского контроля: «Министры Временного правительства приглашались на заседания ВКГД и частные совещания членов Думы. В министерствах и главных управлениях оставались комиссары ВКГД, которые получили от Временного правительства права товарищей министров. Думцы занимали должности губернских, областных и уездных комиссаров, имея двойное подчинение от ВКГД и Временного правительства. Широкое распространение получили комиссары Думы на фронте и в провинции»364.

Станкевич отражал мнения, полагаю, абсолютного большинства советских лидеров: «Временный комитет Думы имел слишком законченную и определенную идеологию, стремился к слишком отчетливой и напоминающей старую организацию власти, чтобы вместить в себя бурный наплыв революционной стихии, чтобы долго находиться на его гребне. Напрасно он оказывал революции громадные услуги, покорив ей сразу весь фронт и все офицерство. Он сам немедленно не сметался даже, а просто затапливался стихией, забывался. Ведь даже в Таврическом дворце он был сравнительно малозаметным»365.

Церетели замечал, что сущность нового строя заключалась как раз в том, что «созданные царским режимом цензовые государственные учреждения, в том числе и третьеиюньская Дума, ipso facto уничтожались. В демократической среде считалось совершенно бесспорным, что Комитет Государственной думы мог продолжать существовать лишь в качестве частной организации, выражавшей настроения определенных цензовых элементов. Поэтому социалисты, вошедшие в феврале в состав Комитета Думы, перестали с момента установления нового строя принимать какое бы то ни было участие в деятельности этого комитета»366. Если в момент майского правительственного кризиса ВКГД боролся за право назначения членов правительства, то в июле уже лишь за участие в процессе формирования кабинета.

Маргинализация Думы вызывала недовольство справа. Деникин сетовал: «Дума и Комитет горячо отзывались на все выдающиеся события русской жизни, выносили постановления осуждающие, предостерегающие, взывающие к разуму, сердцу и патриотизму народа, армии и правительства. Но Дума была отметена уже революционной стихией»367.

Для большевиков же существование прежних органов власти – пусть и фиктивных – было ценной находкой, давая ряд эмоциональных аргументов. Троцкий негодовал: «Продолжали заседать или по крайней мере получать жалованье члены Государственного совета, верные слуги двух или трех императоров. Этот факт приобрел скоро символическое значение. По заводам и казармам шумно протестовали. Исполнительный комитет волновался. Правительство потратило два заседания на обсуждение вопроса о судьбе и о жалованье членов Государственного совета и не могло прийти ни к какому решению. Да и как потревожить почтенных людей, среди которых к тому же немало добрых знакомых?… Сенаторы продолжали дремать в расшитых мундирах, и когда вновь пожалованный Керенским левый сенатор Соколов осмелился явиться в черном сюртуке, его попросту удалили с заседания»368.

Итак, новые органы власти были нелегитимны. Но самое удивительное – новая власть не спешила с обеспечением собственной легитимизации, как будто ей была отпущена вечность. Все известные в мировой истории конституанты, учредительные собрания появлялись не позднее трех месяцев после революций. В декларации Временного правительства, опубликованной 6 марта, в перечне задач правительства на первом месте стояло: «Созвать в возможно кратчайший срок Учредительное собрание». Но только 25 марта правительство приняло решение образовать «Особое совещание» для выработки избирательного закона»369.

Кокошкин, возглавивший эту работу, говорил на съезде партии кадетов: «Тот режим, которым в настоящее время управляется Россия, по самому своему существу носит временный характер и что этот режим должен будет далее вылиться в окончательные постоянные формы при помощи этого Учредительного собрания; а с этим закреплением окончательных форм государственной жизни медлить долго нельзя… Конечно, точное определение срока этого созыва будет зависеть от хода военных действий; в самом разгаре военных действий, среди серьезных и решающих военных операций провести выборы в армии, стоящей на фронте, будет, конечно, невозможно»370.

Потом совещание долго конституировалось. «Способ комплектования этого учреждения (назначение лиц, представленных группами и партиями) был выбран такой, который обеспечивал бы полное к нему доверие. Но, к сожалению, его комплектование сильно затянулось. Фактически в этом более всего был виноват Исполнительный комитет Совета, страшно запоздавший представлением своих кандидатов»371. Набоков был не слишком далек от истины. Как писал Войтинский, «когда Исполнительный комитет получил приглашение делегировать в «совещание» своих представителей, этот вопрос долгое время переходил из порядка дня одного заседания в повестку следующего собрания в числе неспешных, «вермишельных» вопросов. «Совещание» собралось лишь 25 мая». И работало оно настолько медленно, что «Положение о выборах» было опубликовано лишь 26 июля, то есть «только на исходе пятого месяца революции была исполнена та предварительная работа, которая должна была и могла быть закончена в течение 2–3 недель!»

Многие торопили Львова, но правительство не спешило. Войтинский объяснял медлительность тремя основными причинами: «1) Временное правительство, имея в своих руках всю полноту исполнительной и законодательной власти, в первое время не считало, что для России будет лучше, если эта власть будет ограничена и если, в частности, право законодательствования перейдет из рук кабинета в руки громоздкого собрания неопределенного состава. 2) В правых кругах была с самого начала тенденция оттянуть созыв Учредительного собрания до конца войны и во всяком случае до того момента, когда рассеется «революционный угар». 3) В советских кругах в первое время преобладало безучастное отношение к вопросу об Учредительном собрании, и наличный статус-кво представлялся более благоприятным для завоеваний революции».

Поэтому придумывались самые разные поводы и предлоги, чтобы затянуть созыв Учредительного собрания: предоставить возможность гражданам сделать максимально осознанный выбор, что требует времени; списки избирателей должны составить избранные на демократических началах органы самоуправления; в стране нет достаточного количества конвертов для избирательных бюллетеней и т. д. На самом деле никто не был уверен в исходе выборов в Учредительное собрание или, наоборот, был уверен всем ходом событий в неблагоприятном их исходе лично для себя.

«Как будто нельзя было выборы в Учредительное собрание провести одновременно с муниципальными и земскими выборами, с соблюдением той же процедуры, под контролем тех же межпартийных комиссий!.. Из всех ошибок, совершенных демократией в ходе революции 1917 года, это была, быть может, самая тяжелая»372, – считал Войтинский. Церетели соглашался: «Я не собираюсь отрицать, что нами были совершены ошибки, из которых главная – запоздание с созывом Учредительного собрания»373.

Британский военный атташе в России генерал Альфред Нокс удивлялся казуистике российской власти: «В речи, произнесенной в Киеве в июне, Керенский, в то время еще военный министр, заявил аудитории, что Учредительное собрание не соберется раньше октября, потому что люди заняты работой на полях. Он не посчитал нужным даже упомянуть о войне, в связи с которой были отменены все выборы даже в такой небольшой стране, как Англия»374.

Для большевиков сам вопрос с затяжкой созыва Учредительного собрания был еще одним подарком. Троцкий объяснит: «Либералы, бывшие в правительстве, наперекор демократической арифметике, в большинстве совсем не спешили оказаться в Учредительном собрании бессильным правым крылом, каким они были в новых думах… Либеральные юристы делили каждый волос на шестнадцать частей, взбалтывали в колбах все демократические отстои, препирались без конца об избирательных правах армии и о том, нужно или не нужно давать право голоса дезертирам, насчитывавшимся миллионами, и членам бывшей царской фамилии, насчитывающимся десятками. О сроке созыва по возможности ничего не говорилось. Поднимать этот вопрос в совещании вообще считалось бестактностью, на которую способны только большевики»375. Что они и делали, обвиняя власть в нежелании созвать Учредительное собрание. Керенский определит одну из основных причин провала новой власти: «Временное правительство оказалось неспособным решить проблему создания стабильного демократического режима…»376

Совещание под руководством Кокошкина вырабатывало лучший в мире избирательный закон. Когда до него дошло дело, у власти были уже большевики.

Питирим Сорокин рассказывал: «В думской библиотеке среди прочих я встретил господина Набокова, который показал мне свой проект Декларации Временного правительства. Все мыслимые свободы и гарантии прав обещались не только гражданам, но и солдатам. Россия, судя по проекту, должна была стать самой демократической и свободной страной в мире.

– Как вы находите проект? – с гордостью спросил он.

– Это восхитительный документ, но…

– Что «но»?

– Боюсь, он слишком хорош для революционного времени и разгара мировой войны, – я был вынужден предостеречь его.

– У меня тоже есть некоторые опасения, – сказал он, – но надеюсь, все будет хорошо.

– Мне остается надеяться вслед за вами.

– Сейчас я собираюсь писать декларацию об отмене смертной казни, – сказал Набоков.

– Что?! И даже в армии, в военное время?

– Да.

– Это же сумасшествие! – вскричал один из присутствовавших. – Только лунатик может думать о таком в тот час, когда офицеров режут, как овец. Я ненавижу царизм так же сильно, как любой человек, но мне жаль, что он пал именно сейчас. По-своему, но он знал, как управлять, и управлял лучше, чем все эти «временные» дураки.

Соглашаться с ним не хотелось, но я чувствовал, что он прав». «А что же правительство? Лучше, наверное, было бы вообще не говорить о нем. Благородные идеалисты, эти люди не знают азбуки государственного управления. Они сами не ведают, чего хотят, а если бы и знали, то все равно не смогли бы этого добиться»377.

Керенский передавал слова князя Львова, сказанные им на заседании Временного правительства 4 марта: «Нам следует полностью забыть о прежней администрации – любое обращение к ней психологически совершенно невозможно»378. Действуя в твердом убеждении, что от представителей старого режима по определению нельзя ждать лояльности новым властям, Временное правительство в здравом уме и твердой памяти самостоятельно ликвидировало весь государственный аппарат России, оставив потом большевиков с их идеей слома старой государственной машины практически без работы. «Россия весной 1917 года явила миру уникальный пример правительства, порожденного революцией, устранившего прежний аппарат управления прежде, чем оно (правительство) смогло бы заменить его структурами собственного производства»379, – констатировал известный американский русист Ричард Пайпс.

Причем программа разрушения администрации и правоохранительных структур осуществлялась вовсе не под давлением Советов. Как отмечал член Госсовета и ближайший сподвижник Столыпина Сергей Ефимович Крыжановский, это была «та самая программа управления Россией, которую в 1906 г. представители кадетской общественности выдвигали в переговорах со Столыпиным об образовании общественного кабинета»380. Это и была программа российских либералов, претворенная в жизнь.

Их представление о демократии было весьма специфическим. И отличным от западного. Современный специалист в области сравнительной политологии Чарльз Эндрейн, называя Временное правительство «квазисогласительным, а его лидеров «радикальными популистами», утверждал: «Для радикальных популистов свобода означала интеллектуальное эксперементирование, широкое обсуждение идей, демократическую избираемую армию… Среди русских популистов идеи социально-политического равенства были более популярны, чем представления о правах меньшинств, терпимости и праве индивида на несогласие с большинством…»381

Программа новой российской власти была реализована почти буквально, воплотив в жизнь все базовые принципы российской оппозиции, выношенные десятилетиями.

Эта программа включала в себе полную демократизацию общественной жизни и разрушение всего старого аппарата принуждения.

Она предусматривала демократизацию армии, что бы то ни означало.

Она предполагала экономические реформы, основанные на принципах широкого перераспределения собственности.

Она обеспечивала полное развертывание народной инициативы на местах и предоставление прав национальностям.

Все это звучало и выглядело прекрасно.

Стране, привыкшей на протяжении последнего тысячелетия к беспрекословному выполнению указаний сверху, была предложена крайняя форма политического либерализма. Как замечал в эмиграции философ Иван Александрович Ильин, «…февралисты ничего не понимали и ныне ничего не понимают в государстве, в его сущности и действии… Государство без принуждения, без религиозной основы, без монархического благоговения и верности, построенное на силах отвлеченного довода и прекраснословия, на пафосе безрелигиозной морали, на сентиментальной вере во «все прекрасное» и в «разум» революционного народа. Словом, «демократизм» в состоянии анархического «умиления»… У сентиментальных дилетантов от политики – все расползлось и пошло прахом»382.

Исполнительное безвластие

Временное правительство занялось общедемократическим законотворчеством в первую очередь.

Воззвание Временного правительства от 6 марта, помимо первого пункта о созыве в «кратчайший срок» Учредительного собрания, предусматривало «немедленно обеспечить страну твердыми нормами, ограждающими гражданскую свободу и гражданское равенство»; «озаботиться установлением норм, обеспечивающим всем гражданам равное, на основе всеобщего избирательного права, участие в выборах органов местного самоуправления; «вернуть с почетом из мест ссылки и заточения всех страдальцев за благо родины»383.

Были сняты все ограничения гражданских прав, в том числе для солдат и инородцев, гарантированы свобода собраний и создания общественных организаций и т. д. «Первостепенную важность конечно же имели политические и гражданские права, – утверждал Керенский. – Была установлена независимость судов и судей. Были ликвидированы все «специальные» суды и все «политические» дела, или дела, связанные с государственной безопасностью, отныне стали подлежать рассмотрению в суде присяжных, как и все обычные уголовные дела. Были отменены все религиозные, этнические и сословные ограничения, провозглашена полная свобода совести… Женщинам были предоставлены те же политические и гражданские права, что и мужчинам»384.

Ираклий Церетели замечал: «В среде не только социалистической, но и буржуазной демократии жила надежда, что демократии удастся править страной, отказываясь от каких бы то ни было репрессивных государственных мер, применение которых отождествлялось с воскрешением «старых насильственных приемов», ставших ненавистными всему населению»385.

Шестым марта датирован указ о самой полной амнистии, исключавшей лишь должностные преступления старого порядка. Немедленно были сделаны распоряжения о возвращении за государственный счет всех политических ссыльных и эмигрантов. 12 марта датировано постановление (опубликовано 18 марта) об отмене смертной казни. Министры грозят отставкой, если прольется хоть одна капля крови.

«Бабушка русской революции» Брешко-Брешковская пребывала в умилении: «Я целый месяц ехала через Енисейск, Томск, Пермь и всю Европейскую Россию и могу засвидетельствовать, что за все это время не слышала ни одного грубого слова и не видела ни одного злобного лица. Русские люди пребывали в благоговейном настроении, будучи уверены, что на землю наконец пришла справедливость. Все чиновники куда-то делись. Ничто не препятствовало мирным размышлениям о счастливом будущем»386. Подобных идиллических воспоминаний немного.

Керенский развивал бурную активность. «Величайшие вековые юридически революционные деяния выпали счастливчику, – замечал Александр Исаевич Солженицын. – Освобождение всех революционеров из Сибири! (И чтоб унизить старых прокуроров, предписывал им лично освобождать своих вчерашних обвиненных и поздравлять их.) Амнистия! – мечта интеллигентских поколений! И широтой своей захватывающая дух: не только всех политических – но и всех уголовных, кто совершил убийства, ограбления по политическим и религиозным мотивам, и промотание оружия, и всех штрафных военнослужащих перевести в разряд беспорочно служивших. А уголовные, кому не будет прощен полный срок, – те могут идти в Действующую армию, укрепляя ее ряды, а при свидетельстве о добром поведении будут прощены»387. На свободе оказалась масса рецидивистов, которых в народе называли «птенцами Керенского». «По всей России весь старый уголовный мир был выпущен на свободу и фатально сгустил первую революционную накипь»388.

Оркестр и флаги встречают каждую новую группу прибывающих жертв царского режима. «Возвращающиеся ссыльные чувствуют себя героями-победителями, заслужившими, чтобы народ почитал их «освободителями» и «благодетелями», – писал Сорокин. – Здесь есть забавный момент, большинство этих людей никогда не были политическими осужденными, а представляли обычных воров, убийц и рядовых жуликов. Ко всем, однако, относятся как к жертвам царизма»389.

К чему это приводило, нетрудно догадаться. Уже 2 марта на улицах Петрограда появился приказ по городу за подписью члена ВКГД Караулова: «Все томившиеся в тюрьмах за свои политические убеждения уже освобождены. К сожалению, вместе с тем получили свободу и уголовные преступники. Все эти убийцы, воры и грабители, переодевшись в форму нижних чинов, нагло врываются в частные квартиры, производят незаконные обыски, грабят и насилуют, наводят ужас»390.

Госаппарат подвергся жесточайшему переформатированию. Причем людьми, не имевшими о нем ни малейшего представления. Особенно тяжелые последствия имели реформы по ведомству министерств, отвечавших за госстроительство – МВД и министерства юстиции – коими, напомню, ведали премьер Львов и Керенский.

Наиболее ответственным ведомством в стране было Министерство внутренних дел, управлявшее регионами и правоохранительными органами. Руководство министерством князь Львов формально осуществлял лично. Но заниматься МВД у него времени не было, князь возложил эту миссию на первого товарища – «первого подвернувшегося под руку сотрудника по Земскому союзу – Д. М. Щепкина, вечно заспанного, совершенно бесцветного юношу, пригодного разве для составления журналов заседаний по несложным вопросам, каковую роль он до того исполнял в канцелярии Государственной думы. – Немудрено, если с таким сотрудником деятельность князя Львова сразу приобрела анекдотический характер»391. Набоков соглашался: «Щепкин – добросовестнейший и трудолюбивейший работник, прекрасный человек, полный энергии и bonne volonte392. Но он не мог импонировать ни своим опытом, ни общественным авторитетом, ни личной своей индивидуальностью, сам это прекрасно сознавал и в самостоятельных действиях был парализован этим сознанием»393.

Политика Временного правительства в области охраны правопорядка была довольно простой. В марте Временное правительство практически полностью уничтожило российскую правоохранительную систему. Были упразднены полиция, особые гражданские суды, охранные отделения, отдельный корпус жандармов, включая и железнодорожную полицию. Уже в ночь с 1 на 2 марта, как мы знаем, были выдвинуты условия поддержки Советом Временного правительства, одним из первых пунктов которого была замена полиции милицией с выборным началом. Телеграмма Львова на места от 6 марта гласила: «Полиция подлежит переформатированию в милицию». 10 марта был упразднен Департамент полиции и вместо него создано Временное управление по делам общественной полиции и по обеспечению личной и имущественной безопасности граждан. В столице было образовано Управление Петроградской городской милиции.

Возникнут два типа милиции – рабочая и общегражданская. Рабочая милиция начала создаваться по призыву Советов непосредственно на предприятиях и занималась в основном охраной этих предприятий. Именно она станет прообразом будущей большевистской Красной гвардии. Общегражданская милиция должна была взять на себя охрану общественного порядка. В первой инструкции питерским милиционерам, утвержденной 3 марта, говорилось: «На обязанности милиционера лежит защита всех и каждого от всякого насилия, обид и самоуправства, охрана общественного спокойствия и тишины».

В последующем были предприняты попытки объединить две разновидности столичной милиции в одну. Но на деле этого не получилось. «То, что рабочие-милиционеры стали носить белые повязки городской милиции, не меняло существа дела. В Петрограде образовались две милиции, различные по целям, характеру, способам организации»394. Городская милиция комплектовалась по принципу найма, рабочая – на добровольных началах, с выборным руководством. В Петрограде и в ряде других мест милиция подчинялась Советам. Но в большинстве городов страны – исполнительным комитетам общественных организаций. Дееспособной милицию никак нельзя было назвать, тем более что в нее в массовом порядке стали записываться криминальные авторитеты, выпущенные на волю в рамках всеобщей амнистии.

Воссоздававший контрразведку Никитин объяснял, почему не мог опереться на органы милиции: его сотрудники «в участках милиции сразу же наталкиваются на бежавших арестантов, исполняющих там должностные обязанности. Нередко старшие чины контрразведки в милиционерах, стоящих на улицах, тоже узнают своих старых клиентов»395.

Чтобы навести хоть какой-то порядок, 17 апреля правительство утвердило «Временное положение о милиции», согласно которому органы милиции находились в ведении земского и городского самоуправления. Начальники милиции избирались, соответственно, уездными земскими и городскими управами. В Петрограде, Москве, Киеве и Одессе (временное положение от 12 июля) начальники милиции избирались не управами, а думами. В губерниях появились должности правительственных инспекторов милиции, которые назначались Министерством внутренних дел396. Но все это выглядело красиво только на бумаге.

В реальности в ведении МВД мало что осталось. Бубликов справедливо констатировал: «Если к этому прибавить, что уже в первые дни революции всюду была разогнана вся наружная и секретная полиция, а создававшаяся кое-где милиция была в подчинении у местных выборных учреждений, то оказывается, что в несколько дней был уничтожен весь аппарат власти и Министерство внутренних дел с тех пор занималось лишь составлением, по получавшимся со всех концов телеграммам, весьма изящных картограмм аграрных и иных беспорядков в стране да посыланием ответов, что оно лишено возможности что-либо сделать и обратиться к содействию военных властей»397.

Набоков замечал: «Всероссийский поход против городовых и жандармов очень быстро привел к своему естественному последствию. Аппарат, хоть кое-как, хоть слабо, но все же работавший, был разбит вдребезги. И постепенно в Петербурге и Москве началась развиваться анархия»398.

Правоохранительная система, спецслужбы всегда держались на информации, базах данных, сотрудниках и агентуре. Все это в революционной России исчезло одномоментно. С первых дней революции по всей России полыхали костры, в которых сгорала документация судов, Охранных отделений, Жандармских управлений, Департамента полиции и всех других подразделений Министерства внутренних дел. «Сожгли здание Судебных установлений на Литейном проспекте и совершенно разгромили помещения департамента полиции у Цепного моста, – писал сенатор Николай Николаевич Таганцев, работавший в центральном аппарате Минюста. – В толпе, которая жгла суд, участвовали главным образом сидельцы соседнего Дома предварительного заключения, только что оттуда выпущенные; они и другие клиенты суда стремились уничтожить неприятные для них дела, бумаги и документы, хранившиеся в суде и его архиве, тоже сожженном. Департамент полиции также громили заинтересованные лица: это видно из того, что при разгроме пропало много производства, весьма компрометирующего характера»399. Последнее подтверждает и директор департамента Алексей Тихонович Васильев: «Все архивы подразделения, занимавшегося уголовными делами, с отпечатками пальцев, фотографиями и другими сведениями о ворах, грабителях и убийцах были выброшены во двор и там торжественно сожжены. Далее мятежники взломали мой стол и взяли двадцать пять тысяч рублей казенных денег, которые были у меня на хранении»400. То же в Москве, где 1 марта пылали костры во дворе дома № 5 на Гнездниковском переулке, где располагалось Охранное отделение. То же повсюду в провинции.

Кто больше приложил руку к пожарам и уничтожению документов – правоохранители или преступники, – сказать уже невозможно. Но мотивы были и у тех, и у других. Криминалитет избавлялся от своего прошлого. Но, как отмечают историки спецслужб, «в ряде случаев действия толпы грамотно организовывали сами же сотрудники полиции и специальных служб. Оставшись верными присяге, они выполняли негласное распоряжение об уничтожении наиболее ценных материалов агентуры и перлюстрации при угрозе их захвата»401. В первую очередь уничтожали личные дела секретных сотрудников и документы, регламентировавшие приемы политического сыска.

Профессионалы старого режима были отброшены в сторону. Васильев, ознакомившись с актами об отречении Николая II и Михаила Александровича, «пришел к выводу, что отречение царя означает, что все государственные служащие свободны от своей присяги и должны подчиниться новому правительству. Это, показалось мне, следует из формулировки акта об отречении… В соответствии с этим я написал письмо Родзянко, сообщив о готовности предоставить свои услуги новому правительству, если оно в них нуждается»402. Естественно, не нуждалось. Но, как только силы старого режима или силы порядка склоняли головы, они подвергались репрессиям.

При Министерстве юстиции 10 марта была образована Особая комиссия для обследования деятельности бывшего Департамента полиции и подведомственных Департаменту учреждений. В ее задачи входило: разработка всех дел, имевших отношение к политическому розыску с целью выявления сексотов, составление списков агентуры для опубликования, охрана и разработка архивов органов политического сыска на местах.

«На ловлю жандармских офицеров, секретных сотрудников и лиц, соприкасавшихся с ними, затрачивались колоссальные средства, силы и энергия… Ораторы в подавляющем большинстве только и делали, что громили «охранников» и полицию, так что составлялось впечатление, что революция была необходима только для того, чтобы свести счеты с ненавистным политическим розыском… Не было тюрем в империи, где не находилось бы в заточении жандармов, полиции, администрации и разного рода агентов власти. Той же участи подверглись правые политические враги социалистов. Арестован был и я»403, – свидетельствовал жандармский генерал Павел Павлович Заварзин.

Нужны ли органы для защиты конституционного строя? Временное правительство отвечает: однозначно нет. Васильев утверждал: «Керенский с сентиментальным самодовольством провозгласил, что после революции «постыдная» Охрана должна исчезнуть навсегда и что свободная республика может существовать без такого оружия. Поэтому охранные отделения были упразднены, их сотрудники брошены в тюрьмы или посланы на фронт, а имена секретных агентов, которые стали известны правительству, публиковались в российской и зарубежной прессе»404. Были аннулированы все статьи закона о ниспровержении существующего строя. «Самое название, даже мысль о политической полиции не допускается к открытому обсуждению, – мы о нем толковали только в тиши кабинета»405, – напишет Никитин.

Правда, постепенно Временное правительство стало приходить к убеждению, что какие-то органы политического сыска все же необходимы. Васильев свидетельствовал: «Керенский первым начал переговоры с бывшими руководителями политической полиции, в том числе и со мной, чтобы узнать, хотим ли мы помочь правительству своим опытом в борьбе против левых экстремистов. Если бы это правительство просуществовало дольше, Охрана в лице части ее прежних сотрудников, возможно, могла бы праздновать свое возрождение»406. Но, как бы то ни было, правительство встретит Октябрь, так и не располагая собственной политической полицией. Ее воссоздадут уже большевики в лице ВЧК.

До февраля 1917 года никому в истории человечества не приходила в голову идея уничтожения разведки и контрразведки, да еще в разгар большой войны. В воюющей стране под названием Россия в первые же дни революции в числе других представителей царских спецслужб были арестованы все сотрудники разведки и контрразведки.

Подполковник Никитин с ужасом писал о событиях 27 февраля: «Один из неприятельских агентов – Карл Гибсон, которого, кстати, я вновь поймал через полтора месяца и водворил в тюрьму, выскочив на свободу при февральском перевороте, первое же, что сделал, это привел толпу и ворвался с ней в помещение контрразведки под предлогом, что пришел громить «охранку». Начав разгром, он прежде всего разыскал свое досье в делах по алфавиту и, конечно, унес его с собой. Толпа, руководимая Гибсоном, переломала шкафы, сожгла и перервала много бумаг, разбросала по полу до 300 тысяч регистрационных карточек, хранившихся в алфавитном порядке. Служащих тут же захватили и поволокли в Государственную думу, где их намеренно представили как политических агентов Охранного отделения и посадили в отдельную комнату».

Никитин напишет, что «революция довела работу немцев в России до чудесной простоты»407. Руководитель немецкой разведки Вальтер Николаи был полностью согласен: «Германская разведка получила возможность проникать в русские ряды и там агитировать за мир между Россией и Германией. Германские офицеры разведки восторженно принимались войсками, и их носили на плечах через окопы и лагеря»408.

Необходимость воссоздания контрразведки довольно быстро осознал главком Петроградского военного округа Лавр Георгиевич Корнилов. Никитин, получив от него задание, сразу сообразил, что ему не обойтись без каналов внешней разведки, без заграничной агентуры. Он бросился в Главное управление Генерального штаба и получил от его начальника Потапова «такой ответ, который положительно затмил по своей неожиданности все сюрпризы, когда-либо поднесенные этим удивительным человеком. Он сказал мне, что у Главного управления Генерального штаба нет не только в центральных европейских державах, но даже в Стокгольме ни одного секретного агента»409. Николаи не без удовольствия подтверждал: «В качестве контрреволюционного учреждения русская разведка как таковая была во время Февральской революции упразднена»410.

Долгое время Никитин не мог даже согласовать смету организации, первые 12 тысяч он просто взял в долг у знакомого коммерсанта из Армавира. Только в конце апреля была утверждена примерная смена, но без гарантии получения денег. Никитину удалось освободить из-под ареста бывших сотрудников, часть которых составила костяк новой службы, пригласить на работу лиц с опытом следовательской работы.

Хуже всего было с агентурой, власти вообще не могли согласиться с необходимостью такого старорежимного института в славные времена свободы. Выручали добровольцы-студенты, которых тоже третировали. «В те времена лучше было попасть под оружейный огонь, чем получить в общественном месте кличку охранника». Какие-либо учеты населения отсутствовали. Для въезда в свободную Россию революция разбила все преграды. Пограничный контроль стал формальностью. «В Петроград свободно ехали со всех концов земли и бесследно в нем проваливались. В первые месяцы адресный стол не существовал, тогда как в старые годы он выписывал до 30 000 новых карточек в день. Открыть его удалось позднее, и только к июлю довести запись до скромной цифры 7000».

Ну хорошо, поймали немецких шпионов – что с ними делать? Их сажали в тюрьмы. Но. «Петроградская толпа периодически стала разбивать двери всех домов заключения. Каждое отметное шествие по улицам, новый день больших демонстраций приносили свободу немецким избранникам, запертым всего лишь накануне… По такой системе в делах контрразведки установился своеобразный полный оборот: около месяца на расследование и задержание, не более месяца заключения, затем разгром, свобода, старая исходная точка и т. д. И завертелась контрразведка, как белка в колесе». С той же проблемой сталкивались и все другие правоохранители.

Никитин добился приема у князя Львова. Тот обещал рассмотреть вопрос и известить о принятых мерах. Через два дня директор департамента МВД известил: «Не спрашивайте с нас: мы бессильны что-либо сделать! Вы не можете себе представить того развала, который идет по всей России! Но мы хотим вам предложить: выберите сами любое место России, где хотите: посылайте туда с вашими караулами кого хотите; и устраивайте их там как хотите…»411

Но не могли установить контроль даже за содержанием военнопленных. «Военнопленные, работавшие в поместьях, были освобождены местными крестьянами; многие из них бродяжничали и промышляли воровством, – недоумевал Нокс. – Немецкие и австрийские офицеры свободно разгуливают по Москве… Явно невозможно назвать ни одну другую воюющую страну, где бы военнопленные объявляли забастовку, требуя повышения оплаты труда и лучших условий для жизни»412.

В ведомстве Керенского порядка было не намного больше.

Таганцев не мог забыть первого появления Керенского в министерстве: «Он вошел в подъезд с Екатерининской улицы и прежде всего пожал руку швейцару, сторожам, стоявшим в прихожей, чем очень смутил этих почтенных служителей. Мы все, служившие в министерстве, собрались в большом зале первого этажа. Заставив нас подождать, Керенский вошел в зал и молча опустился (в буквальном смысле слова) в кресло; все министерские чины стояли большим полукругом перед ним; тут были почтенные старики – товарищи министра, директора департаментов. Керенский все сидел и молчал. Все недоумевали. Наконец он поднялся, сказал, как бы извиняясь, что очень устал, и начал обходить присутствующих. Говорил он совсем мало, всего меньше со старшими членами, а затем, заявив, что будет близко принимать к сердцу интересы младших служащих и заботиться о них, ушел. Старшие члены министерства были смущены; на главные должности были назначены присяжные поверенные, может быть, и хорошие люди, но беспомощные в деловом отношении»413.

В ведении министерства юстиции оказалась вся судебная система, и Керенский энергично взялся за ее реформирование. Первым своим решением 3 марта он приказал создать в Петрограде временные революционные суды-тройки – в составе судьи, солдата и рабочего – для разбора конфликтов между солдатами и населением, которые возникали в ходе пьяных драк, торговли награбленными в ходе революционных боев вещами414. «Здесь не место разбирать этот закон в его существе, хотя и теперь я думаю, что он был со всех сторон нелеп и ничем серьезно не оправдывался, – писал Завадский. – Допустим, что такой закон был и хорош и настоятельно необходим, но ведь несомненно для каждого юриста, что законы могло лишь издавать Временное правительство, а не отдельные министры. Издаваемые же отдельными министрами законодательные акты, являясь чем-то вроде «филькиной грамоты», бросают на добросовестного составителя тень, заставляя сомневаться в достоинстве его юридических познаний или юридического мышления»415. Суды эти просуществуют до середины 1917 года.

Временное правительство своим указом от 5 марта сформировало Чрезвычайную следственную комиссию по расследованию противозаконных по должности действий бывших министров и прочих высших должностных лиц. На работу ЧСК выделялось 200 тысяч рублей ежемесячно. Ее председателем стал известный московский адвокат, присяжный поверенный Николай Константинович Муравьев, заместителями председателя – сенатор Иванов и известный нам Завадский. В состав комиссии входил историк, редактор журналов «Былое» и «Минувшие годы» Павел Елисеевич Щеголев, который позднее издаст стенограммы комиссии416. Главным редактором стенографических отчетов был поэт Александр Александрович Блок, научную редакцию отчетов осуществлял профессор Евгений Викторович Тарле. Работу комиссии обслуживало в общей сложности 55 следователей. Первоначально комиссия заседала в здании Сената, но там ей стало тесно, и ее переместили в Зимний дворец.

«Задачи Муравьева были безбрежные: он думал об истории, – замечал Завадский. – Мои – гораздо скромнее: я думал о правосудии и о судьбе лиц, уже лишенных свободы в ожидании нашего расследования. В его голове предносился будущий чуть ли не ученый труд о недостатках павшего режима. В моей голове копошились планы беспристрастного и быстрого следствия». Члены комиссии и следователи допросят в станах Зимнего дворца и Петропавловской крепости 59 арестованных высших должностных лиц Российской империи.

Завадский откровенничал: «Следователям наша работа была нелегка: одно – отправляться от факта, имеющего, по видимости, необходимые признаки преступления, и совсем другое – искать в делопроизводственных бумагах, не найдется ли какого-либо уголовно наказуемого деяния»417. Константин Иванович Глобачев, бывший начальник Петроградского охранного отделения, которого тоже допрашивала комиссия, делился впечатлениями: «Следователями комиссии были большей частью старые участковые следователи или лица прокурорского надзора из левых, ставших верными слугами новой власти. Из всех этих допросов видно было одно: комиссия желала напасть на какие-либо злоупотребления, не находила их, бродила в потемках, а потому хваталась буквально за все»418.

ЧСК создавала некоторый «демократический фон» для планировавшихся громких политических процессов, желательно над императорской четой. Но «все попытки, правда, вялые и бессистемные, изобличить царя и царицу в государственном преступлении оказались покушением с негодными средствами»419. Максимум, что удастся обнаружить, – неразбериху в управлении и растрату со стороны отдельных должностных лиц. Да и то в пределах действовавшего законодательства. Поэтому постепенно ЧСК переключится на отчет для Учредительного собрания на тему опасностей монархического правления.

Функции судебных палат были Керенским сужены, а окружных судов расширены. Постановлением Временного правительства от 4 мая мировые суды вводились дополнительно в 33 губерниях. Принципиальным новшеством стало создание судов по административным делам (чего давно добивались либералы): в каждый уезд назначался административный судья, рассматривавший конфликты между государственными учреждениями и другими организациями»420.

Как писал Таганцев, «среди судей было немало таких, которые представляли для нового министерства, с его точки зрения, нежелательными, даже вредными. Что-нибудь поделать с ними ввиду их несменяемости министерство не могло. Тогда Керенский и его сотрудники решили временно упразднить несменяемость… Казалось совершенно невероятным, чтобы новое либеральное министерство провело ту меру, о которой раньше говорили лишь крайне правые… Было созвано двухдневное совещание старших представителей прокуроров судебных палат и высших членов министерства под председательством Керенского, который проект поддержал. На совещании за проект высказались 2–3 участника: «Он был, таким образом, похоронен, и судебная несменяемость была сохранена»421.

Но только формально. Завадский возмущался: «Новый министр, несомненно, негодовавший на Щегловитова за увольнение судей без прошения или по вынужденному прошению, сам начал поступать так же». Керенский в массовом порядке менял старорежимных судей и прокуроров, назначая на их место своих коллег и знакомых из адвокатской среды. Над судьями в Российской империи стоял высший дисциплинарный суд, который формировался самой судейской корпорацией. Щегловитова в свое время дружно поносили за то, что он назначал в него судей своей властью. «А что же сделал Керенский? Да то же самое, что делал и Щегловитов: даже не остановился на мысли, что суд над судьями не есть суд, если составляется волею администратора, и в судьи для сущей своей властью и волей назначал тех, кого почитал годным для этого, не справляясь с мнением о том самих судей, хотя бы только сенаторов кассационных департаментов. Опять получился суд, по моему выражению, с «наведенными людьми»422.

Стало ли правосудие более качественным и справедливым? Стоит заметить, что лично Керенский, отдавая приказы об арестах и содержании под стражей, обходился вообще без каких-либо судебных решений. «За первые революционные дни хватали все кому не лень, набралось арестованных тысяч более пяти, несравненно с тем, что сидело при царе, и не хватало тюремного фонда, брали под арестантов манежи, кинематографы, гимназии, ресторан Палкина, караульное помещение для кавалергардов, Царскосельский лицей. Где успели нары устроить, а то и на полу, без матрасов, без белья, лишь кому из дому принесут, и уборных не хватало… Все содержались без всякой санкции прокурора, даже без регистрации, без классификации, арестованные и упрятанные кем попало, – и к этим пленникам революции жест великодушия предстояло сделать опять-таки революционному министру»423.

Завадский подтверждал: «Целый ряд деятелей старого режима разных степеней и даже одна фрейлина содержались под стражей без постановления о том судебной власти и без предъявления каких-либо обвинений… Аресты производились без попытки сослаться на какой-либо закон, и до моего сведения не доходило, чтобы столичная прокуратура возбуждала вопрос об освобождении незаконно лишенных свободы. И сам Керенский, так возмущавшийся прежним бесправием, числил арестантов за собой, как за министром юстиции, – случай небывалый во все время существования нового (ныне уже покойного) суда в России». «Я тогда же высказал свое недоумение, как министр юстиции может держать людей под стражей без формального основания. И на это получил ответ, который и сделал для меня памятным весь разговор:

– Да, я держу их под стражею не как министр юстиции, а на правах Марата»424.

«Новый режим обновленной России вдохнул свежие струи и в казематы Петропавловской крепости. Нынешние узники не ощущают мести политических врагов своих. Не прошло и двух дней, как одному из самых решительных приверженцев старой власти А. Д. Протопопову дано было свидание с супругой, а помнится, что заточенным революционерам годами не разрешалось видеться с близкими»425, – умилялась либеральная пресса. Арестованным так не казалось.

Условия содержания заключенных (в том числе и лиц, которым не предъявлялись обвинения) если и изменились, то в худшую сторону. Бывшему дворцовому коменданту Владимиру Николаевичу Воейкову «было объявлено, что мы как тяжкие государственные преступники перед народом не должны пользоваться никаким комфортом и никакими поблажками, потому питание наше надо приравнять к питанию солдат, а наши постельные принадлежности отобрать… Одежду должны мы были иметь только верхнюю на случай, когда нас будут вызывать в приемную и выводить на прогулки; в остальное время было предписано носить тюремное белье. Туалетные принадлежности приказано было отобрать… Благодаря этим мерам я очутился на железной койке, на негнущейся поверхности которой выступали 102 заклепки; на них лежал тюфяк из парусины, набиты сеном или соломой, толщиной в два пальца. Ложась спать, я боками чувствовал каждую заклепку. Подушку изображал тонкий грязненький и притом очень вонючий предмет квадратного вида, набитый чем-то вроде перьев. Затем была одна простыня и давно сносившееся байковое одеяло. Носильное белье состояло из бумажной рваной рубашки, рваных подштанников и белых нитяных носков… Если прибавить к этому запрещение бриться и стричься, станет ясно, что мы своей внешностью должны были мало отличаться от патентованных каторжан»426.

Максим Горький записал слова присяжного поверенного, который при старом режиме выступал защитником в политических процессах: «Так же как при Николае Романове, я выступаю защитником в наскоро сделанном политическом процессе; так же как тогда, ко мне приходят плакать и жаловаться матери, жены, сестры заключенных; как прежде, аресты совершаются «по щучьему велению», арестованных держат в отвратительных условиях, чиновники «нового строя» относятся к подследственному так же бюрократически бессердечно, как относились прежде. Мне кажется, что в моей области нет изменений к лучшему».

А я думаю, что в этой области следует ожидать всех возможных изменений к худшему, – размышлял писатель. – При монархии покорные слуги Романова иногда не отказывали себе в удовольствии полиберальничать, покритиковать режим, поныть на тему о гуманизме и вообще немножко порисоваться благодушием, показать невольному собеседнику, что и в сердце заядлого чиновника не все добрые начала истреблены усердной работой по охране гнилья и мусора… Теперь самодержавия нет и можно показать всю «красу души», освобожденной из плена строгих циркуляров. Теперь чиновник старого режима, кадет или октябрист, встает пред арестованным демократом как его органический враг, либеральная маниловщина – никому не нужна и не уместна»427.

При минюсте были образованы две весьма многолюдных комиссии по пересмотру уголовного уложения и судебных уставов. Ничем эта работа не закончится. «Временное правительство для дела русского суда не сумело повторить приснопамятную эпоху создания судебных уставов, – замечал Завадский, – сыновья и внуки их составителей не в отцов уродились»428.

Арестованный № 1

Адвокат Николай Платонович Карабчевский 3 марта встречался с министром юстиции: «– Н.П. – порывисто обратился ко мне Керенский, – хотите быть сенатором уголовного кассационного департамента? Я имею в виду назначить несколько сенаторов из числа присяжных поверенных…

– Нет, А.Ф., разрешите мне остаться тем, что я есть, адвокатом, – поспешил я ответить. Я еще пригожусь в качестве защитника…

– Кому? – с улыбкой спросил Керенский, – Николаю Романову?…

– О, его я охотно буду защищать, если вы затеете его судить.

Керенский откинулся на спинку кресла, на секунду призадумался и, проведя пальцем левой руки по шее, сделал им энергичный жест вверх. Я и все поняли, что это намек на повешение.

– Две, три жертвы, пожалуй, необходимы! – сказал Керенский, обводя нас своим, не то загадочным, не то подслеповатым взглядом благодаря тяжело нависшим на глаза верхним векам.

– Только не это, – дотронулся я до его плеча, – это мы вам не простим!.. Забудьте о Французской революции, мы в двадцатом веке, стыдно, да и бессмысленно, идти по ее стопам…

Почти все присоединились к моему мнению и стали убеждать его не вводить смертной казни в качестве атрибута нового режима.

Да, да! – согласился Керенский. – Бескровная революция, это была моя всегдашняя мечта…»429

В тот же день живой интерес к фигуре бывшего императора проявил и Исполком Петросовета, постановив: «Арестовать династию Романовых и предложить Временному правительству произвести арест совместно с Советом рабочих депутатов. В случае же отказа запросить, как отнесется Временное правительство, если Исполнительный комитет сам произведет арест. Арест женщин из дома Романовых производить постепенно, в зависимости от роли каждой в деятельности старой власти»430.

Временное правительство не оставляет этот вопрос без внимания, Милюков «по вопросу о дальнейшей судьбе бывшей императорской фамилии высказался за необходимость выдворения их за пределы Российского государства, полагая эту меру необходимой как по соображениям политическим, так равно и небезопасности их дальнейшего пребывания в России». Временное правительство не предполагало распространять эту меру на всех членов семьи дома Романовых, не было достаточных оснований, но считалась «совершенно необходимой и неотложной» в отношении Николая II, Михаила Александровича и их семей. Никакого конкретного решения правительство не приняло.

Между тем, подписав акт об отречении, Николай сел в поезд и поехал в Ставку – повидаться с матерью и сдать дела Верховного главнокомандования, которое он продолжал возглавлять. Семья оставалась в Царском Селе – дети болели корью. В Могилев прибыл около 9 часов утра 3 марта. «Поезд тихо подошел к «военной» длинной, пустынной, открытой платформе, к которой всегда прибывали царские поезда. Высокие электрические фонари ярко освещали небольшую группу лиц во главе с генералом Алексеевым, прибывших встретить Его Величество»431. Флигель-адъютант Анатолий Александрович Мордвинов прибыл вместе с Николаем: «На платформе вместо ареста и тюрьмы – обычная встреча, даже более многочисленная, более торжественная, чем всегда. Прибыли и все иностранные военные представители в полном составе миссий, обыкновенно отсутствовавших в таких случаях… Остальные также находились в подавленном состоянии, и мне показалось, что чувство, быть может, более сложное, чем простое любопытство, привело этих людей на вокзал в таком необычном количестве»432.

Реакция на появление Николая в Могилеве была разной. При виде его машины, фиксировал генерал Николай Михайлович Тихменев, «некоторые – военные и штатские – приветствовали его, или на ходу снимали шляпы и отдавали честь, или останавливались. Были такие, которые узнавали и отворачивались, делая вид, что не замечают. Были и такие, которые не отворачивались, но и не кланялись. Но зато были и такие, которые останавливались, становились на колени и кланялись в землю»433. Поехал к матери. Императрица-мать Мария Федоровна записала в дневнике: «Бедняга Ники открыл мне свое бедное кровоточащее сердце, и мы оба плакали»434.

В субботу 4 марта «в начале 10 часа, Государь прошел, своим обычным порядком, в генерал-квартирмейстерскую часть (дом рядом с дворцом) для принятия доклада генерала Алексеева о положении дел на фронтах»435. Выяснив, что за время его отсутствия никаких крупных событий не произошло, заметил:

– Ведь ответственность за фронт все еще лежит на мне…

Только после этого Николай II официально снял с себя должность Главковерха, написав на листе бумаги: «Сдал фронт. Николай». Теперь он стал честным человеком. На то же листе дописано: «Принял фронт. Алексеев»436. Бывший император чувствовал себя еще достаточно уверенно, строя планы на будущее. Он передал Алексееву записку: «Потребовать от Временного правительства: 1) О беспрепятственном проезде моем с лицами, меня сопровождающими, в Царское Село. 2) О безопасном пребывании в Царском Селе до выздоровления детей с теми же лицами. 3) О беспрепятственном проезде до Романова на Мурмане с теми же лицами. 4) О приезде по окончании войны в Россию для постоянного жительства в Крыму – в Ливадии». Алексеев передал телеграмму (за исключением четвертого пункта) князю Львову и добавил: «Настоятельно ходатайствую о скорейшем решении правительства указанных вопросов, что особенно важно для штаба Верховного главнокомандующего, как и для самого отрекшегося императора»437.

Но в Петрограде были совсем иные виды. «Известия Московского Совета рабочих депутатов» призывали: «В тюрьму величайшего преступника, атамана разбойничьей шайки. Вот голос народа». 5 марта на заседании Временного правительства Керенский вносит вопрос: «О необходимости принятия мер для охранения царской семьи, находящейся в Царскосельском дворце, и замены коменданта означенного дворца лицом, назначенным от Временного правительства». Военному министру Гучкову было поручено «немедленно сместить комиссара Царскосельского дворца и командировать в Царское Село комиссара для выяснения мер, необходимых для охраны царской семьи, и обеспечить уход и врачебную помощь больному бывшему наследнику престола»438. Внешне благородно, а по сути – арест.

Гучков не отказал себе в удовольствии – после того, как лично принял акт об отречении императора, – лично взять под караул императрицу и детей. «Злорадное любопытство влекло его во Дворец, чтобы насладиться страданиями беззащитной Женщины! – заметила ее фрейлина Юлия Александровна (Лили) Ден. – Это был отвратительный тип в больших очках с желтыми стеклами, скрывавшими его бегающие глазки. Мы с Марей крепко держались за Государыню, убежденные, что теперь все кончено. Она нежно поцеловала нас обеих и вышла из будуара в сопровождении Великого князя Павла Александровича»439.

Гучков явился в сопровождении Корнилова в половине второго ночи. Рассказывала княгиня Ольга Палей – жена великого князя Павла Александровича: «Стоят потупясь. Обоим было явно не по себе. Наконец Гучков решился.

– Нет ли у Ее Величества просьб, – спросил он.

– Есть, – сказала она. – Прошу вас, во-первых, освободить невинных людей, которых вы увели от нас и заперли в школе: князя Путятина, Гротена, Герарди, Татищева и других. А во-вторых, обеспечить мой госпиталь всем необходимым, чтобы дать нам возможность работать…

Когда Корнилов и Гучков уходили, великий князь сделал с ними несколько шагов.

– Ее Величество не стала вам жаловаться на охрану. Однако вот уже сорок восемь часов эти люди дерут горло и горланят песни. Да еще смеют открывать двери и заглядывать в комнаты. Не изволите призвать их к порядку? Черт-те что себе позволяют!

Корнилов и Гучков обещали уговорить охранников. Заставить – сил у них не было, приходилось пускаться на уговоры»440. Но и слова больше ничего не стоили. Павел Александрович с грустью рассказывал дочери об изменившемся облике Александровского дворца. «Он стал совершенно неузнаваемым… В широких коридорах, покрытых мягкими пушистыми коврами, где раньше бесшумно скользили молчаливые слуги, теперь шатались толпы солдат в расстегнутых шинелях, грязных сапогах, в шапках набекрень, небритые, часто пьяные и всегда шумные»441.

Львов 6 марта уверял Алексеева, что Временное правительство разрешает все поставленные Николаем II вопросы «утвердительно, примет все меры, имеющиеся в его распоряжении: обеспечит беспрепятственный проезд в Царское Село, пребывание в Царском Селе и проезд до Романова на Мурмане»442. Свою помощь предложили послы всех союзных миссий, которые писали Алексееву: «Мы, начальники союзных военных миссий, предлагаем, – при условии, что, по вашему мнению, правительство на это согласится и что будет принято решение об отъезде Его Величества в Царское Село, – сопровождать его до Царского Села». Алексеев возражал: «Полагаю, что эта поездка неудобна. Мне придется сноситься с Временным правительством, что может вызвать задержку отъезда Государя императора»443.

Информация о планах Николая II моментально просочилась в Петросовет, о чем Чхеидзе доложил Исполкому. После чего присутствовавший на заседании Керенский заявил, что если Исполком «решит окончательно арестовать Николая, Временное правительство сделает все, чтобы облегчить Исполнительному комитету выполнить эту задачу»444. 7 марта в Исполком Совета приходит заявление от 84 его членов: «1) В широких массах рабочих и солдат, завоевавших для России свободу, существует крайнее возмущение и тревога, вследствие того что низложенный с престола Николай II Кровавый, уличенная в измене России жена его, сын его Алексей, мать его Мария Федоровна, а также все прежние члены дома Романовых на свободе и разъезжают по России и даже на театре военных действий, что является совершенно недопустимым и крайне опасным… Мы предлагаем Исполнительному комитету немедленно потребовать, чтобы Временное правительство безотлагательно приняло самые решительные меры к сосредоточению всех членов дома Романовых в одном определенном месте под надежной охраной народной Революционной армии»445.

Правительство вопрос о судьбе Николая II формально не обсуждало. Для Набокова было большой неожиданностью, когда 7 марта его пригласили в кабинет князя Львова в министерстве внутренних дел, где собрались члены Временного правительства и ВКГД. Решили арестовать императора и его супругу. «В сущности говоря, не было никаких оснований – ни формальных, ни по существу – объявлять Николая II лишенным свободы. Отречение его не было – формально – вынужденным. Подвергать его ответственности за те или иные поступки его в качестве императора было бы бессмыслицей и противоречило бы аксиомам государственного права… Я лично убежден, что «битье лежачего» – арест бывшего императора – сыграло свою роль и имело более глубокое влияние в смысле разжигания бунтарских страстей. Он придавал «отречению» характер «низложения», так как никаких мотивов к этому аресту не было указано»446.

Бубликов, принимавший непосредственное участие в процессе, свидетельствовал: «Понятно, что вопрос об аресте царя потребовал длительного обсуждения, тем более что и представлен он был Совету министров в совершенно сыром виде, как голая мысль. Сам факт ареста решено было именовать объявлением царя «лишенным свободы». На мой вопрос, как его именовать в третьем лице и при обращении, буде таковое потребуется, решили именовать «бывшим императором»447. Правительство постановило: «1. Признать отрекшегося императора Николая II и его супругу лишенными свободы и доставить отрекшегося императора в Царское Село. 2) Поручить генералу Михаилу Васильевичу Алексееву предоставить для охраны отрекшегося императора наряд в распоряжение командированных в Могилев членов Государственной думы: Александра Александровича Бубликова, Василия Михайловича Вершинина, Семена Федоровича Грибунина и Савелия Андреевича Калинина»448.

Белогвардейский следователь Николай Алексеевич Соколов позднее с полным основанием утверждал: «Лишение свободы было поистине вернейшим залогом смерти его и семьи, ибо оно сделало невозможным отъезд их за границу». Полагаю Николай это понимал. Лукомский приходил к заключению: «Государь задерживал свой отъезд из Могилева, и это, по-видимому, нервировало Петроград, так как оттуда несколько раз запрашивали о времени, когда Государь решил уехать из Ставки. Задерживался ли Государь из-за желания продлить свое свидание с Матерью Императрицей или просто ему трудно и больно было окончательно решиться ехать в Царское Село и стать узником Временного правительства – я не знаю; но что Государь оттягивал свой отъезд – это верно»449.

Временное правительство 8 марта принимает постановление: «Опечатать кабинет отрекшегося императора Николая II в Царскосельском дворце и приставить к нему караул»450. Совет не успокаивается: «Решено арестовать всю семью, конфисковать немедленно имущество и лишит права гражданства. Для ареста послать своего парламентера с той делегацией, которая будет производить арест»451.

В тот день – Николай II – прощался со Ставкой в бывшем здании окружного суда Могилева. Собрались все – от генералов до унтер-офицеров. Одетый в черный мундир, перетянутый портупеей, экс-император тихим голосом, нервничая и сбиваясь, произнес короткую прощальную речь: он отказался от престола во благо страны, чтобы «предотвратить ужасы междоусобицы и гражданской войны, а также создать возможность напрячь все силы для продолжения войны на фронте». Поблагодарил за службу, выразил уверенность в победе. Говорил Алексеев, он и Николай заплакали. После этого он простился со Сводным полком и конвоем. «Напряжение было очень большое; некоторые не смогли сдержаться и громко рыдали. У двух произошел истерический припадок. Несколько человек во весь рост рухнули в обморок… Государь не выдержал; оборвал свой обход, поклонился и, вытирая глаза, быстро вышел из зала»452.

И подписал последний в своей жизни приказ: «В последний раз обращаюсь к Вам, горячо любимые мною войска. После отречения моего за себя и за сына моего от Престола Российского власть передана Временному правительству по почину Государственной думы возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия. Да поможет Бог и Вам, доблестные войска, отстоять нашу Родину от злого врага… Исполняйте же Ваш долг, защищайте доблестно нашу Великую Родину, повинуйтесь Временному правительству, слушайтесь Ваших начальников, помните, что всякое ослабление порядка службы только на руку врагу.

Твердо верю, что не угасла в Ваших сердцах беспредельная любовь к нашей Великой Родине. Да благословит Вас Господь Бог, и да ведет Вас к победе Святой Великомученик и Победоносец Георгий»453. Этот приказ станет известен только самому высшему армейскому руководству: Гучков запретил его обнародовать.

Мария Федоровна записала: «Сегодня один из самых горестных дней в моей жизни! Я рассталась с моим любимым Ники!.. Пообедали у меня в поезде… Сидели вместе до 5 часов – пока он не ушел. Какое ужасное, горестное прощание! Да поможет ему Бог. Смертельная усталость от всего. Как все это печально сознавать!»454 Больше она не увидит своего сына.

Посланцы Временного правительства уже прибыли в Могилев. Бубликов привез постановление об аресте. «Считая, что бывшему императору будет легче получить приказ об аресте из рук более ему близкого, военного человека, я просил генерала Алексеева принять на себя эту миссию, и мы отправились после короткой беседы обратно на вокзал. В окне вагона императрицы виднелся ее силуэт – женщины в черном с белым платком у глаз. Видно было, что они прощались. Бывший император выскочил из вагона императрицы на перрон и быстрым, бодрым шагом пошел наискось к своему вагону. На лице его совершенно не отражались трагические события, которые им переживались. По-видимому, все окружающие были больше взволнованны, чем он»455.

Платформа заполнилась провожающими. «Тут находились великие князья Сергей и Александр Михайловичи, Борис Владимирович и очень заметно выделялась огромная фигура старика принца Александра Петровича Ольденбургского с красным обветренным лицом, в полушубке; он стоял, опираясь на палку, – фиксировал придворный историограф генерал Дубенский. – Весь высший состав Ставки был налицо: генералы Алексеев, Клембовский, Лукомский, Кондзеровский, адмирал Русин и другие генералы, офицеры и гражданские чины. Была и частная публика и простонародье, но так как неизвестен был час отъезда государя, то сравнительно частной публики было немного – человек 150 не более… Как-то не ладились разговоры. Все были молчаливы и коротко отвечали друг другу. Все понимали, что настал последний момент расставания и у всех сжималось сердце о судьбе царя, о России и о себе самом…

После переговоров Бубликова с генералом Алексеевым оказалось, что государь должен считать себя арестованным и лишенным уже свободы. Это распоряжение произвело крайне тяжелое впечатление на всех и вызвало большое негодование и волнение среди свиты и некоторых других лиц Ставки.

– Как, почему, с какой стати, какие основания, неужели Алексеев решится передать это заявление Его Величеству, – говорили многие.

Оказалось, однако, что генерал Алексеев передал Государю:

– Ваше Величество должны себя считать как бы арестованным.

Я не был при этом разговоре, но слышал, что Государь ничего не ответил, побледнел и отвернулся от Алексеева. Государь был очень далек от мысли, что он, согласившись добровольно оставить престол, может быть арестован»456.

Николай II с несколькими лицами свиты сел в поезд, после чего цепочка унижения продлилась. «Г-да делегаты, присланные из Петрограда, по собственному ли почину или по полученному указанию, произвели поверку всех едущих в поезде и некоторым из них объявили, что они должны выйти из поезда и в Царское Село им ехать не разрешается. В числе этих лиц, изгоняемых из поезда, был адмирал Нилов… Было об этом доложено Государю. Государь махнул рукой и сказал тихим голосом:

– Надо исполнить их требования. Пускай теперь делают что хотят.

Поезд ушел»457.

А Николай записал в дневник; «Последний день в Могилеве. В 10 ¼ ч. подписал прощальный приказ по армиям. В 10 ½ пошел в дом дежурств, где простился со всеми чинами штаба и управлений. Дома прощался с офицерами и казаками Конвоя и Сводного полка – сердце у меня чуть не разорвалось! В 12 час. приехал к Мама в вагон, позавтракал с ней и со свитой и остался сидеть с ней до 4 ½ часа. В 4.45 уехал из Могилева, трогательная толпа людей провожала. 4 члена Думы сопутствуют в моем поезде!.. Тяжело, больно и тоскливо»458.

В полдень 8 марта в Царскосельском Александровском дворце появился генерал Корнилов. «Государыня встретила его в одежде сестры милосердия и искренне обрадовалась, увидев генерала, пребывая в заблуждении, что Корнилов расположен к ней и ко всей ее семье, – свидетельствовала Ден. – Она жестоко ошиблась»459. Камердинер императрицы Алексей Андреевич Волков: «Корнилов сказал императрице, что на него возложена тяжелая обязанность объявить об аресте, и просил Государыню быть спокойной: ничего не только опасного, но даже особых стеснений арест за собой повлечь не может… Выйдя от императрицы, он объявил, что все окружающие царскую семью могут по собственной воле при ней остаться. Кто же не хочет, волен уйти. На принятие решения им было дано два дня, после которых для остававшихся вместе с царской семьей наступал арест. Комендантом был назначен Коцебу, а начальником охраны – полковник Кобылинский»460. Гофмейстер граф Петр Николаевич Апраксин приводил ответные слова Александры Федоровны:

– Я рада, что именно Вы, генерал, объявили мне об аресте, – сказала она Корнилову, когда тот прочел ей постановление Временного правительства, – так как Вы сами испытали весь ужас лишения свободы…

Смена караулов произошла в 4 часа дня, и с этого часа мы, находившиеся во дворце придворные, стали считаться под добровольным арестом и не имели уже права покидать стены дворца»461.

Александра Федоровна приказала Сводному полку и казакам 2-й Кубанской и 3-й Терской сотням сдать посты. Охрану Александровского дворца принял один из запасных стрелковых батальонов462. «Когда офицеры Сводно-пехотного полка пришли прощаться с Ее Величеством, многие не выдержали и разрыдались. Впоследствии Государыня призналась, что и для нее расставание было мучительным. Офицеры попросили у Государыни платок на память о ней и великих княжнах… То был день расставаний. Много офицеров приехало из Петрограда, чтобы попрощаться с царской семьей… Наконец, Государыня решила сообщить дочерям об отречении их отца. Она не могла допустить, чтобы они услышали это печальное известие от самого императора. Она поднялась к ним в комнаты и долгое время оставалась с ними одна»463.

Сил говорить с сыном у Александры Федоровны, вероятно, не было. С ним говорил его наставник Пьер Жиляр:

– Знаете, Алексей Николаевич, ваш папа, больше не хочет быть царем.

Он посмотрел на меня изумленно, пытаясь по моему лицу понять, что произошло.

– Что? Почему?

– Он очень устал, и к тому же в последнее время у него было очень много проблем.

– Да, конечно. Мама говорила мне, что какие-то люди остановили его поезд, когда он хотел приехать сюда. Но разве потом папа не будет снова царем?

Тогда я сказал ему, что царь отрекся от престола в пользу великого князя Михаила, который также отказался от царствования.

– Но кто же тогда будет царем?

– Не знаю. Скорее всего, никто…

Ни слова о себе. Ни единого намека на свои права наследника престола. Он был очень возбужден, щеки его пылали.

Он помолчал немного, а потом сказал:

– Но если не будет царя, то кто же будет править Россией?

Я объяснил, что было сформировано Временное правительство и что оно будет управлять государством, пока не соберется Учредительное собрание, и тогда, возможно, его дядя Михаил взойдет на трон.

И я опять был поражен скромностью мальчика.

В 4 часа дня двери дворца закрылись. Мы были пленниками! Сборный полк охраны был заменен на полк из гарнизона Царского Села, и солдаты на посту должны были не охранять, а сторожить нас!»464

В ночь на 9 марта революционные бойцы выкопали гроб с телом Григория Распутина. Гроб вскрыли, под бородой покойного нашли икону Божьей матери. На обороте иконы прочитали имена – Александра, Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия и Анна (Вырубова), о чем немедленно оповестили всех через газеты. Была арестована семья Распутина465.

Утром Исполком Петросовета первым рассматривает вопрос «об аресте Николая Романова»: «Не допустить отъезда в Англию Николая Романова и арестовать его. Местом водворения Николая Романова решено назначить Трубецкой бастион Петропавловской крепости, сменив для этой цели командный состав последней. Арест Николая Романова решено произвести во что бы то ни стало, хотя бы это грозило разрывом сношений с Временным правительством»466.

В 11 утра Николай II подъехал к Царскосельскому дворцу. Волков запомнил: «Ворота были закрыты, и дежурный офицер крикнул: «Открыть ворота бывшему царю». Ворота открылись, автомобиль подъехал ко дворцу. Из автомобиля вышел Государь и князь Долгоруков (генерал-адъютант Свиты). Когда Государь проходил мимо собравшихся в вестибюле офицеров, никто его не приветствовал. Первый это сделал Государь. Только тогда все отдали ему привет»467. Гофмейстерина императорского двора Елизавета Алексеевна Нарышкина записала в дневник: «Сегодня прибыл Император. Я спустилась вниз, чтобы его увидеть, и остановилась позади прислуги. Он выглядит спокойным. Валя Долгорукий зачитал нам акт отречения от престола. Фредерикс, Нилов и Воейков арестованы»468. Волков: «Государь прошел к императрице. Свидание не было печальным. Как у Государя, так и у императрицы, на лице была радостная улыбка. Они поцеловались и тотчас же пошли наверх к детям»469. Жильяр: «После обеда он пришел в комнату Алексея Николаевича, где в это время находился и я, и приветствовал меня с обычной любезностью. Однако по его бледному лицу было видно, что во время своего отсутствия он безмерно страдал»470.

Николай вышел на воздух. «Быстрым шагом он направился к Большой аллее, – свидетельствовала Ден. – Вдруг словно из-под земли появился часовой и сообщил Императору, что ему нельзя идти в этом направлении. Государь махнул рукой, но повиновался и пошел назад. Но тут произошло то же самое: другой часовой преградил ему путь, а какой-то «офицер» стал объяснять Государю, что поскольку он находится на положении арестанта, то и прогулка должна быть такой же, как в тюремном дворе! Государь повернул за угол, шел медленно, понурив голову, совершенно подавленный… Мне представляется, что до этой минуты мы не понимали, ни что такое мертвая хватка революции, ни что она значит»471.

Николай пишет в дневник: «Скоро и благополучно прибыл в Царское Село – в 11 ½ ч. Но, боже, какая разница, на улице и кругом дворца внутри парка часовые, а внутри подъезда какие-то прапорщики! Пошел наверх и там увидел душку Аликс и дорогих детей. Она выглядела бодрой и здоровой, а они все лежали в темной комнате. Но самочувствие у всех хорошее, кроме Марии, у которой корь недавно началась. Завтракали и обедали в игральной у Алексея. Видел доброго Бенкендорфа. Погулял с Валей Долгоруковым и поработал с ним в садике, т. к. дальше выходить нельзя!!»472

12 марта Временное правительство отменило смертную казнь, что, вероятно, и дало императорской семье еще год жизни. Правда, тогда же правительство конфисковало в казну земли и доходы кабинета Николая.

Дети меж тем медленно поправлялись. «У Марии Николаевны корь протекает при чрезвычайно повышенной температуре… Значительно лучше чувствует себя бывший наследник, который уже приступил к урокам французского языка… Вчера больных детей навестил профессор Федоров. Согласно распоряжению властей, лица, арестованные в Царскосельском дворце вместе с Николаем II, в ближайшее время будут переведены в Петропавловскую крепость. Экс-император, как и его супруга, будут совершенно изолированы»473, – сообщала пресса 18 марта.

Баронесса Софья Карловна Буксгевден, которая предпочла разделить неволю с императорской семьей, коротала с ними вечера. «Те вечера были невообразимо печальными. Императрица худела все сильнее и сильно постарела. Она почти все время сидела молча. Никто не осмеливался касаться последних событий. Было бы невозможно обсуждать с императором сочувствие, который каждый испытывал к нему, зная о бойне, устроенной офицерами в Кронштадте и Выборге, и время от времени слыша разговоры солдат в караульном помещении, кричавших о том, что его следовало бы судить или отправить в Кронштадт»474.

Керенский объявился 21 марта, приехав во дворец «в одном из личных автомобилей царя, который вел шофер из императорского гаража»475. По тому, как подробно Керенский описал это событие в своих мемуарах, отнеся его, правда, к середине апреля, он считал его одним из важнейших в жизни. Естественно, в оценках Керенского сквозит снисходительность: куда монархам до главной надежды российской демократии, способного с первого взгляда распознавать людские души. «Когда Николай II был всемогущ, я сделал все, чтобы содействовать его падению, но к поверженному врагу я не испытывал чувства мщения… Вся семья в полной растерянности стояла вокруг маленького столика у окна прилегающей комнаты. Из этой группы выделился невысокий человек в военной форме и нерешительно, со слабой улыбкой на лице направился ко мне. Это был Николай II. На пороге комнаты, где я ожидал его, он остановился, словно не зная, что делать дальше…

Я быстро подошел к Николаю II, с улыбкой протянул ему руку и отрывисто произнес: «Керенский», как делал обычно, представляясь кому-либо. Он крепко пожал мне руку, улыбнулся, почувствовав, по-видимому, облегчение, и тут же повел меня к семье. Его сын и дочери, не скрывая любопытства, внимательно смотрели на меня. Александра Федоровна, надменная, чопорная и величавая, нехотя, словно по принуждению, протянула свою руку. В этом проявилось различие в характере и темпераменте мужа и жены. Я с первого взгляда понял, что Александра Федоровна, умная и привлекательная женщина, хоть и сломленная сейчас, и раздраженная, обладала железной волей… Я уходил от него взволнованный и возбужденный. Одного взгляда на бывшую царицу было достаточно, чтобы распознать ее сущность, которая полностью соответствовала суждению тех, кто лично знал ее. Но Николай, с его ясными, голубыми глазами, прекрасными манерами и благородной внешностью, представлял для меня загадку… Наблюдая за выражением его лица, я увидел, как мне показалось, что за улыбкой и благожелательным взглядом красивых глаз скрывалась холодная, застывшая маска полного одиночества и отрешенности. Он не захотел бороться за власть, и она просто-напросто выпала у него из рук»476. О да.

Лили Ден, со слов Александры Федоровны, рисовала немного другую картинку: «Первое, что он сказал, вспоминала Императрица, это:

– Я – Керенский. Вероятно, Вам известно мое имя?

Мы ничего не ответили.

– Но вы, должно быть, слышали обо мне?» – настаивал он. Снова никакого ответа.

– Ну что ж, – продолжал Керенский. – Я, право, не знаю, почему мы стоим. Давайте присядем – так будет гораздо удобнее.

– Он сел, – рассказывала Ее Величество. – Мы с Государем неторопливо последовали его примеру. Видя, что я не склонна разговаривать с ним, Керенский настоял на том, чтобы я оставила их с Государем наедине»477.

На следующий день Керенский оправдывался перед съездом солдатских депутатов за контакты с живым воплощением реакции:

– Вы обвиняете меня, что некоторые из лиц царской фамилии остались на свободе, так знайте, что на свободе остались только те, кто так же, как и вы, протестовали против старого режима и боролись с ним. Дмитрий Павлович оставлен на свободе, так как он первым боролся с царизмом, он подготовил заговор и убил Гришку Распутина… Я был в Царском Селе. Комендант Царскосельского дворца, мой хороший знакомый, и я ему доверяю вполне. Гарнизон Царского Села обещал мне исполнять только мои приказания. Все, что происходит в Царском Селе, делается с моего ведома478.

Еще через день Керенский, которого осеняли все более светлые идеи, вновь в Царском Селе. Якобы в целях подготовки к допросу венценосной четы, он распорядился их разлучить. Николай записал: «После обедни прибыл Керенский и просил ограничить наши встречи временем еды и с детьми сидеть раздельно, будто бы ему это нужно для того, чтобы держать в спокойствии знаменитый Совет рабочих и солдатских депутатов! Пришлось подчиниться во избежание какого-нибудь насилия… Лег спать на своей тахте!»479 За столом супруги встречались под надзором Коровиченко и должны были говорить только по-русски.

Буксгевден утверждала: «Во время разлуки с Императором Императрица почти целыми днями лежала в комнатах дочерей: наступило неизбежное физическое изнеможение. Император проводил все время за чтением за исключением коротких ежедневных прогулок и приема пищи. Великая княжна Татьяна сидела с ним по вечерам, и он читал ей вслух, пока она работала, или они разбирали его книги и фотографии»480.

Тем временем в стране пошла уже ничем не сдерживаемая кампания клеветы в адрес еще недавно венценосной семьи. Тем более что власти нужно было, помимо прочего, объяснять резко возраставшие трудности жизни. Во множестве издавались брошюры о «альковных тайнах русского Двора» самого грязного содержания, которые затем творчески перерабатывала народная молва. В кампанию включились известные тогда на всю страну авторы. Лев Григорьевич Жданов (Гельман) в мае подготовил 300-страничный труд «Николай Последний», где собрал все возможные слухи: от его причастности к смерти Александра III и пьянства до раздачи Николаем автографов при отъезде от Могилева. Будущий лауреат Сталинской премии Лев Вениаминович Никулин (Олькеницкий) публиковал стихотворную историю царствования Николая II на страницах журнала «Будильник» с трогательными названиями разделов: «О романовской породе и русском народе», «О гессенской мухе и русской разрухе». С «Будильником» в пошлости и объемах выливаемой грязи соперничали «Пугач», «Трепач», «Барабан», «Бич», «Новый Сатирикон», где сплетни о любовных подвигах и пьянстве Распутина переплетались с историями о шпионской деятельности Александры Федоровны и даже императора в пользу Германии. Журнал «Прожектор» публиковал рассказы о любвеобильной и похотливой царице, ее лицемерной подруге Анне Александровне Вырубовой, вечно пьяном, жестоком и подозрительном царе-эротомане481. И т. д., и т. д.

Буксгевден свидетельствовала: «Придворные пытались прятать газеты, содержащие наиболее сильные нападки на Императора и Императрицу, но оказывалось, что ей попадались наихудшие. Иллюстрированная пресса была в особенности полна отвратительных, часто непристойных карикатур, и хотя у коменданта хватало порядочности не отправлять такие газеты наверх, солдаты умудрялись сделать так, чтобы их увидели. Революционная пресса превратилась в оргию оскорблений и клеветы… Эти нападки были настолько чудовищными, что императрице пришлось осознать, что не было ничего, перед чем их враги остановились бы»482. Вырубова писала: «Императрица вначале сердилась на грязные и глупые статьи в газетах, но потом с усмешкой мне сказала:

– Собирай их для своей коллекции…»483

«Для бывшего самодержца пребывание в революционной России было равнозначно жизни человека, ожидающего казни, который лишь в силу стечения различных обстоятельств может надеяться на отсрочку исполнения смертного приговора»484, – замечает его биограф. Николаю II разрешалось два раза в день выходить в сопровождении караула на прогулку или на садовые работы.

Горький писал: «В одной из грязненьких уличных газет некто напечатал свои впечатления от поездки в Царское Село. В малограмотной статейке, предназначенной на потеху улицы и рассказывающей о том, как Николай Романов пилит дрова, как его дочери работают в огороде, – есть такое место:

Матрос подвозит в качалке Александру Федоровну. Она похудевшая, осунувшаяся, во всем черном. Медленно с помощью дочерей выходит из качалки и идет, сильно прихрамывая на левую ногу…

– Вишь, заболела, – замечает кто-то из толпы: – Обезножела…

– Гришку бы ей сюда, – хихикает кто-то в толпе: – Живо бы поздоровела.

Звучит оглушительный хохот. Хохотать над больным и несчастным человеком – кто бы он ни был – занятие хамское и подленькое. Хохочут русские люди, те самые, которые пять месяцев тому назад относились к Романовым со страхом и трепетом, хотя и понимали – смутно – их роль в России»485.

Все их письма на свободу должны были идти или через караульных начальников или через коменданта Коцебу. Однажды он был уличен, что выпустил из дворца без перлюстрации два письма и чек на получение денег в банке. «По приказу ген. Корнилова Коцебу был немедленно арестован. Затем, по приказу министра юстиции Керенского, надзор за царскосельскими узниками был усилен… Прежние свободные прогулки Николая Романова по всем комнатам дворца и беседы с окружающими запрещены. В его личное распоряжение отведены две-три комнаты, из которых он может отлучаться только в сопровождении караульных офицеров»486, – сообщало «Раннее утро» 1 апреля.

Двенадцатого апреля Керенский прибыл «для проверки документов Императора. Император молча вручил ему ключ от своего письменного стола, и Керенский, видя, что количество материала, которое нужно будет пересмотреть, займет несколько часов, доверил эту работу полковнику Коровиченко (который был юристом) и полковнику Кобылинскому… В это время Керенский попросил о беседе с Императрицей и подверг ее перекрестному допросу о политической роли, которую она играла, согласно обвинению. Он допрашивал ее тщательно, но точность и прямота его ответов, казалось, вполне его удовлетворили. Во время допроса Император ходил взад-вперед в соседней комнате… Когда Керенский вышел, он приветствовал Императора словами:

– Ваша жена не лжет.

Император спокойно ответил, что он знал это всегда»487.

Затем Керенский на какое-то время оставил семью в покое. Они постарались вернуться, насколько это вообще было возможно, к тихой семейной жизни. 17 апреля Нарышкина написала в дневнике: «Сегодня Цесаревич мне рассказал: «Папа устроил нам экзамен. Остался очень недоволен и сказал: «Чему же ты научился?» Юные девицы предложили свои услуги в качестве учительниц, а венценосные родители последовали их примеру. Император взял на себя задачу преподавать историю и географию, Императрица – закон Божий и немецкий язык, Иза – английский, Настенька – историю искусств и музыку. Это очень хорошо, так как занимает их и вносит культурную струю в их демократизированный быт»488.

Философ Василий Васильевич Розанов писал о Николае: «Он не ломался, не лгал. Но видя, что народ и солдатчина так ужасно отреклись от него, так предали (ради гнусной распутинской истории), а также дворянство (Родзянко), как и всегда фальшивое «представительство», и тоже – и «господа купцы», – написал просто, что, в сущности, он отрекается от такого подлого народа. И стал (в Царском) колоть лед. Это разумно, прекрасно и полномочно»489.

Лучшая армия в мире. Была

«Уверенно скажу, что армии, равной нашей, не было в мире»490. Это слова генерал-лейтенанта Януария Казимировича Циховича, командовавшего 12-й армией, из записки, датированной 12 марта 1917 года. И ведь он был прав.

Россия к моменту Февральской революции располагала самой мощной и многочисленной военной машиной из всех, когда-либо созданных до того времени в истории человечества. На фронте, протянувшемся от Балтийского до Черного моря и от Черного до Каспийского, стояли 68 армейских и 9 кавалерийских корпусов. Андрей Медардович Зайончковский с полным основанием подтверждал, что «русская армия достигла к этому времени по своей численности и по техническому снабжению ее всем необходимым наибольшего за всю войну развития»491. Что должно было отразиться на ситуации на фронте.

Да, немцы оккупировали Польшу, Литву, небольшую часть Западной Белоруссии. Но, скажем, в 1941 году германские войска продвинулись на Запад гораздо дальше едва ли не на второй день войны. В начале 1917 года ничего катастрофичного не было. Кроме того, наши войска уже занимали значительную территорию Австро-Венгрии в Галиции. В Турции была захвачена громадная территория от побережья Черного моря до границ Персии в 100 000 квадратных верст, при ширине около 400 верст и глубине около 250 верст»492.

У российской армии было множество слабостей, но у армии любой другой страны мира в тот момент слабостей было гораздо больше. Российская армия – вместе с союзными – в начале 1917 года стояла на безусловную победу. Немецкий главком генерал Людендорф с полным основанием подтверждал, что «только русская революция спасла нас от гибели»493. Генерал Макс Гофман, непосредственно планировавший операции на Восточном фронте, написал в дневнике 20 февраля (5 марта): «Если бы они три недели назад начали наступление… мы бы полетели к черту»494.

В течение месяцев от самой мощной на планете армии не останется ничего. Причем произойдет это почти без крупных боев. Российскую военную машину очень эффективно уничтожит новая российская власть, в чем ей помогут и большевики. «Мы уверенно рассчитывали на то, что революция понизит боеспособность русской армии, – замечал Людендорф, – наши предположения оправдались»495. С лихвой и очень быстро.

И именно армия (а затем и то, что от нее осталось) сыграет решающую роль во всех ключевых событиях 1917 года.

Никакие исследования не подтверждают наличия сильных оппозиционных настроений в военной массе до февраля 1917 года, если не считать ряд запасных полков и высшее армейское руководство. На фронте никто не чувствовал приближения бурных событий. Командир 15-й Сибирской стрелковой дивизии генерал Владимир Федорович Джунковский писал: «Никаких слухов, никаких признаков не было. На фронте было спокойно, моя дивизия стояла стойко на позиции, свято и непоколебимо продолжая выполнять свой долг перед царем и Родиной, перенося и невзгоды и всякие лишения с полным самоотвержением»496.

И многие военачальники хорошо понимали, чем грозит крушение власти в период войны. Воспоминания высших офицеров одинаково описывают реакцию на новость об отречении императора Николая II и Михаила Александровича во фронтовых частях – шок, недоумение, подавленность, надлом. «Войска был ошеломлены – трудно определить другим словом первое впечатление, которое произвело опубликование манифестов. Ни радости, ни горя. Тихое, сосредоточенное молчание… И только местами в строю непроизвольно колыхались ружья, взятые на караул, и по щекам старых солдат катились слезы»497, – свидетельствовал Деникин.

Джунковский подтверждал, что новость «повергла всех в недоумение… Эта депеша, как громом, поразила нас всех, никто не решался произнести ни слова, сначала думали, не провокация ли это, чтобы внести смуту в войска»498. Вспоминал Врангель: «Неожиданность ошеломила всех. Офицеры, как и солдаты, были озадачены и подавлены. Первые дни даже разговоров было сравнительно мало; люди притихли, как будто ожидая чего-то, старались понять и разобраться в самих себе. Лишь в некоторых группах солдатской и чиновничьей интеллигенции (технических команд, писарей, некоторых санитарных учреждений) ликовали»499.

Почему же войска не выступили в поддержку Николая или Михаила?

Главных причин отсутствия сопротивления февральскому перевороту со стороны армии было три. Первое: справедливое опасение открыть фронт немцам (они уже сами активно информировали ошеломленные русские войска об отречениях). Второе: прямая поддержка переворота высшим военным руководством и прямой запрет на подавление бунта силой, проявившийся в остановке продвижения войск генерала Иванова. Когда ряд военачальников стал возражать по поводу разумности принесения присяги Временному правительству, Алексеев их осадил: «Законное Временное правительство при наличии манифеста великого князя Михаила Александровича должно быть признано и войсками действующей армии. Только тогда мы избежим гражданской войны, останемся сильными на фронте и мы будем способны продолжать войну с неприятелем. Можно рассчитывать, что в действующей армии вступление нового правительства будет принято спокойно»500. Такую же позицию занял и недолгий Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич. Военная верхушка не только осуществила переворот, но и обеспечила его прикрытие.

Третье: военные подчинились монаршей воле. Генерал Лукомский убеждал генерала от инфантерии Юрия Никифоровича Данилова: «Соглашаясь на манифест великого князя Михаила Александровича и ему покоряясь, мы слушаем голос, исходящий с высоты престола»501. Генерал Гурко призывал принять «безропотно священную для нас волю монарха и Помазанника Божия»502. Отречения объяснялись повсеместно как исполнение царской воли, сопровождались молебнами за здравие императорской фамилии и нередко сопровождались исполнением «Боже, царя храни!».

Новое правительство больших восторгов в армии не вызывало. «3 марта, узнав в Таврическом дворце об образовании правительства, я немедленно отправился в свой батальон сообщить об этом солдатам и офицерам, – подтверждал Станкевич. – Я обходил роту за ротой, произносил коротенькие речи о необходимости правительства и о личном составе Временного правительства. Мне припоминается, что слова о необходимости правительства воспринимались довольно сухо. Не особенно дружно приветствовали и отдельных министров. Не вызывали энтузиазма, хотя я говорил о них с воодушевлением, так как хорошо знал, что значит в России переход власти в их руки. Но в аудитории чувствовался холодок»503.

«После возникновения беспорядков, в течение каких-либо суток мир солдатский не только резко отделился от мира офицерского, но и определенно стал во враждебное к нему отношение, – записал уже 28 февраля в дневник помощник командира батальона лейб-гвардии Измайловского полка, стоявшего в Петрограде, полковник Борис Владимирович Фомин. – За малыми исключениями, все офицеры оказались в стане солдатских врагов, которых в лучшем случае игнорировали… В казармах царил полный хаос, занятия не проводились, никакого служебного наряда не было, нижние чины бродили по городу, казармы были полны людьми вольными, так и посторонними нижними чинами, кое-где в казармах произошли кражи, повсюду много пьяных, часть оружия оказалась разграбленной, офицеров не было видно, а те немногие, которые показывались в казармах, не имели уже возможности восстановить нарушенный порядок… Ходили толпы манифестантов и было много пьяных, которых один вид офицерской формы приводил в ярость и вызывал эксцессы»504.

Было огромное количество случаев самосуда в отношение командного состава армии и флота. «Вспоминаю, как ни мучительно такое воспоминание, и о том, сколько офицеров и генералов погибло тогда, – писала княгиня Палей. – Одним из первых убили генерала графа Густава Штакельберга, мужа любимой моей подруги. Солдаты-революционеры вломились к ним в дом на Миллионной и силком повели генерала в Думу… Солдаты застрелили его в двух шагах от дома… Графы Клейнмихель и Менгден, генерал Шильдкнехт, инженер Валуев и многие-многие замучены и убиты тогда же, в начале революции, по хвастливому выражению князя Львова, «бескровной»505. Полковник Ходнев подчеркивал: «За все эти первые дни «свободы и бескровной революции» в одном только Петрограде число убитых офицеров гвардии, армии и флота достигло цифры 60 (по данным «санитарной комиссии» по уборке трупов…)»506.

Самые страшные и массовые расправы над офицерами были на Балтфлоте. В Кронштадте 1 марта «народ беспорядочной толпой шел по улицам и сметал на своем пути все ему ненавистное, – с восторгом писал участник событий. – Снимались караулы, выпускались арестованные»507. Отряд полицейских, пытавшийся укрыться в помещении участка на Козьем болоте, был полностью перебит. Главного командира порта и генерал-губернатора Кронштадта адмирала Роберта Николаевича Вирена вытащили из его дома, привели на Якорную площадь и подняли на штыки. К рву за памятником адмирала Макарова на Якорной площади одного за другим приводили офицеров, где их немедленно расстреливали. Всего вечером и в ночь на 1 марта было убито около 50 офицеров кронштадтского гарнизона. Остальных офицеров арестовали и посадили в подземные казематы.

В Гельсингфорсе 3 марта на линкоре «Андрей Первозванный» начался бунт. Восстание перебросилось и на другие линкоры – «Император Павел I», «Слава», «Севастополь», «Полтава», «Петропавловск». Начальник бригады контр-адмирал Аркадий Константинович Небольсин был убит. Везде офицеры были арестованы и во множестве расстреляны. Это видел своими глазами капитан 2-го ранга Гарольд Карлович Граф, старший офицер эскадренного миноносца «Новик»: «Спустя некоторое время из госпиталя, куда стали привозить раненых и тела убитых офицеров, некоторым семьям сообщили, что в числе привезенных находятся близкие им люди. В первые минуты несчастные женщины совершенно теряли всякую способность соображать и как безумные метались взад и вперед… Стоны, женские рыдания и детский плач сливались в один безудержный взрыв отчаяния… К телам не допускают. Их стерегут какие-то человекоподобные звери. С площадной бранью они выгоняют пришедших жен и матерей, глумятся при них над мертвецами… Близится день. Улицы полны шумом, криками, стрельбой. Над Гельсингфорсом встает багровое солнце, солнце крови»508.

Главнокомандующий флотом вице-адмирал Адриан Иванович Непенин телеграфировал 4 марта Родзянко: «Балтийский флот как боевая сила сейчас не существует. Бунт почти на всех судах»509. В тот день с митинга на Соборной площади Кронштадта группа моряков пошла арестовывать Непенина и его штаб. Когда вице-адмирала вели через ворота Свеаборгского порта, из толпы раздались выстрелы. Непенин был убит. Правительство, «оплакивая Непенина (слова Гучкова), назначало новым командующим адмирала Андрея Семеновича Максимова, полностью солидаризировавшегося с восставшими моряками. Максимов заявил, что был революционером всю свою жизнь, ждал «этого часа освобождения и дождался, за что был удостоен титула «адмирала революции».

Альфреду Ноксу в Таврическом дворце офицеры жаловались на свое невыносимое положение. «Я на минутку встретился с Родзянко и высказал ему свои опасения в том, что события принимают такой оборот, что ставят под сомнение возможность продолжения войны. Он ответил: – Мой дорогой Нокс, вам не следует волноваться. Все идет нормально. Россия – большая страна, она может одновременно выдержать и войну, и революцию»510.

Действительно, начиналось все многообещающе. Пресса сообщала о многочисленных делегациях с фронта, которые появлялись в Госдуме. «Они сообщают, что настроение всех родов войск прекрасное. По волнующему всех вопросу о войне, все они единодушно заявляют:

– Ни пяди земли не уступим, мы немца не пустим!»511

Но победная эйфория проходила быстро. Армия, совершившая февральский переворот – и позицией высшего военного командования страны, и бунтом запасных батальонов в Петрограде, – оказалась не просто вовлечена в политику, она была в ее эпицентре. Что само по себе для армии смертельно опасно.

Мощнейший – после бунта в Петрограде – удар по армии был нанесен Петросоветом, принявшим «Приказ № 1». История его создания таковая. Первоначально 20–25 депутатов от солдат заявились 1 марта во Временный комитет Госдумы, где их встретил Энгельгардт. «Они единодушно заявили, что солдаты утратили доверие к офицерам, которые с первых минут революции покинули их и заняли неопределенную выжидательную позицию. Ввиду этого пославшие их части требуют издания правил об избрании офицеров, предоставления солдатам контроля над всеми хозяйственно-операционными частями и установления новых взаимоотношений между начальниками и нижними чинами. Я поспешил сообщить об этом Родзянко и Гучкову. Они самым категорическим образом протестовали против издания чего-либо подобного и поручили мне так или иначе спровадить прибывшую депутацию, успокоив ее заявлением, что в ближайшем будущем будет создана особая комиссия». Спровадил. Но вскоре явился развязного вида солдат, предложивший выработать новые правила воинской дисциплины совместно с Советом. Энгельгардт возразил, что ВКГД считал опубликование таких правил недопустимым. «Тем лучше, – ответил он мне, – сами напишем»512.

На первом общем собрании Совета с делегатами от воинских частей 1 марта «солдатский» вопрос оказался центральным. На ораторской трибуне, то есть на столе, рядом с простоявшим на нем весь день председательствующим Соколовым сменяли друг друга люди в шинелях. Заседание накалилось до предела, нагнетаемое слухами о якобы планируемом разоружении солдат, попытках загнать их в казармы, об угрожающем поведении офицеров, группировавшихся вокруг военной комиссии Временного комитета.

«Приказ» вышел из-под пера Соколова, о крайней мере внешне это действительно выглядело так. За столом сидел Соколов – плешь во всю голову, густая черная борода, приземистая фигура, рубашка с широким и открытым воротником. Его со всех сторон облепили сидевшие, стоявшие, наваливавшиеся солдаты и не то диктовали, не то подсказывали, что писать. Сам Соколов не только не гордился своим авторством «Приказа № 1», но и каждый раз, когда при нем заходила о том речь, решительно от такого авторства отказывался»513. И не без оснований.

По убеждению военных экспертов, Приказ № 1 «был как бы клином, вбитым в тело армии, после чего она раскололась на две части и стала быстро разлагаться»514. В нем говорилось о выборах ротных, батальонных и прочих комитетов, о выборах представителей солдат в Советы и подчинении приказам военной комиссии Государственной думы только в тех случаях, когда они не противоречат постановлениям Совета. Приказ фактически изымал все оружие в армии из ведения ее командного состава и передавал в распоряжении ротных и батальонных комитетов, отменял вставание во фронт и отдание чести вне строя, титулование командного состава благородиями, запрещал обращение на «ты» и устанавливал контроль солдатских комитетов над офицерами. Приказ, изданный по гарнизону Петроградского округа и моментально утвержденный Советом, был истолкован как применимый ко всем вооруженным силам – на фронте и в тылу. Власть правительства и офицерского корпуса над войсками в одночасье исчезла.

Станкевич полуоправдывал Совет в связи с изданием Приказа № 1: «Действительно, на фронте, куда он попал и где до его прихода все было спокойно и по-старому, он сыграл чрезвычайно плачевную роль. Но он был предназначен для Петрограда, где все уже было перевернуто вверх ногами и где, казалось, любая цена сходна, лишь бы начать приводить солдатчину в порядок… Несомненно, что в издании приказа № 1 значительную роль играло то обстоятельство, что война, как реальная забота, была чужда членам комитета, видевшим все лишь сквозь призму вопроса борьбы со старым правительством и опасавшимся неизвестного и таинственного фронта»515.

Приказ заработал быстро. 5 марта командующий 12-й армией Радко Дмитриевич Радко-Дмитриев жаловался Рузскому, что солдаты перестают подчиняться, ссылаясь «на какой-то приказ № 1 Петроградского комитета рабочих, который напечатан в газетах, и нижние чины его поняли как приказ, исходящий от установленной власти»516. Рузский направил в Петросовет делегацию, безуспешно пытавшуюся отменить Приказ № 1, и нажаловался Алексееву. В тот же день генерал-квартирмейстер Ставки Лукомский сообщил начальникам штабов фронтов, что Совет не имеет отношения к армии, а потому его приказы и распоряжения не действительны и обнародованию не подлежат517. Но солдаты так не думали.

Алексеев умолял Временное правительство: «Чтобы иметь возможность продолжать войну и не допустить позора России, необходимо новому правительству проявить свою власть и авторитет и устранить причины начинающейся разрухи. Правительству крайне необходимо срочно вполне определенно и твердо сказать, что армии никто не смеет касаться и что все распоряжения должны проводиться через Верховного главнокомандующего»518. Алексеев также считал недопустимым вносить изменения в уставы и военные распорядки без согласования с главкомом. Куда там! Не только Петросовет, но и Гучков имел свою повестку дня.

Он перебрался в дом военного министра на Мойке, который в армии называли «Довмин». Первый его приказ о вступлении в должность от 3 марта не предвещал серьезных перемен в армии, подчеркивая «необходимость полного соблюдения установившегося распорядка дня в работе всех главных и отдельных управлений, порядок делопроизводства, а равно дни и часы личных докладов у военного министра»519.

Но уже 5 марта в Довмине заработала Особая комиссия по реорганизации армии на демократических началах под руководством генерала от инфантерии Алексея Андреевича Поливанова. Как отмечал Лукомский, она состояла из «молодых офицеров Генерального штаба (прозванных «младотурками»), которые, желая выделиться и выдвинуться в период революции, начали проповедовать необходимость радикальной ломки «старых, отживших и нереволюционных» отношений между офицерами и солдатами; требовали введения всюду комитетов и комиссаров, уничтожения погон и проч. И среди более пожилых, и в генеральских чинах, накануне ярых монархистов, появилось много убежденных республиканцев. Их прозвали «мартовскими эсерами»520.

Входивший в комиссию генерал Половцов оставил описание первого заседания (да и всей работы) комиссии. «Рассаживаемся, – на одном конце стола Гучков, Поливанов, Мишлаевский и генералитет (Михневич, Аверьянов, Архангельский и проч.). На другом – под предводительством Пальчинского, младотурки Генерального штаба – (Якубович, Туманов, Энгельгардт, Гильбих, Туган-Барановский… Начинается с того, что Гучков вручает председательство Поливанову, который обращается к нам с речью о целях комиссии. Поднимается Энгельгардт и заявляет, что никакие реформы невозможны, пока не будут сменены некоторые начальники… Встает Пальчинский и говорит, что самый важный вопрос – это приказ № 1 Совета солдатских и рабочих депутатов. Зло сделано. Идти против течения невозможно; нужно канализировать. Начинаются бесконечные прения о титуловании, и «ты», и «вы» дисциплинарной власти, и особенно об отдании чести и о взаимном приветствовании»521.

В соответствии с рекомендациями комиссии Гучков подписал приказ военного министерства № 114. «Нижние чины» становились «солдатами», «ваши превосходительства» – «господами генералами». К солдатам следовало обращаться на «Вы», им разрешалось курить на улицах и в общественных местах, посещать клубы и собрания, а главное – участвовать в различных политических союзах и обществах. Таких прав у военнослужащих не было нигде, армия везде в мире была вне политики. Деникин писал: «Последствия были совершенно неожиданные для лиц, не знавших солдатской психологии… Солдатская масса, не вдумываясь нисколько в смысл этих мелких изменений устава, приняла их просто как освобождение от стеснительного регламента службы, быта или чинопочитания. Свобода, и кончено!»522

Подполковник Александр Иванович Верховский, который вскоре станет генералом и военным министром Временного правительства, записал в дневнике 5 марта: «Сейчас уже стало ясно: масса поняла революцию как освобождение от труда, от долга, как немедленное прекращение войны. Отдыха, хлеба и зрелищ. Это психология разбитого народа. Между тем сила армии – дисциплина, это труд, точное исполнение своих обязанностей, беспрекословное движение навстречу смерти… Между тем уже по первой вспышке видно, куда направляется главная волна революции. Освободиться от труда. Система дисциплины, дисциплинарные наказания, отдание чести – все это метод, чтобы приучить массу автоматически исполнять приказания. Без этого армия не существует. И вот именно сюда-то и направился удар. Все, кто были строги и требовательны, у кого служба шла отчетливо, все они – «старый режим»523.

Но в Петросовете первые решения военного министра вызвали недовольство как недостаточно демократичные. Было решено «отправить к военному министру делегацию» для переговоров о выборном начале офицерского состава, создании третейского суда для регулирования отношений между солдатами и офицерами, а также об издании приказа № 2, который был уже не только рожден в недрах Совета, но и разослан депешей по радиотелеграфу на фронт для «точного исполнения». Точно его исполнить было довольно затруднительно, потому что его невозможно было понять. Приказ № 2 вкратце гласил: «1. Приказ № 1 Совета Р. и С.Д. предложил всем воинским частям избрать соответственные… комитеты, но приказ не устанавливал, чтобы эти комитеты избирали офицеров… Все произведенные до настоящего времени выборы офицеров, утвержденные и поступившие на утверждение военного ведомства, должны остаться в силе».

Вечером 6 марта к Гучкову явилась делегация от Совета. Генерал Алексей Степанович Потапов, возглавлявший военную комиссию ВКГД, свидетельствовал: «Требование делегации Гучков признал для себя невозможным и несколько раз выходил, заявляя о сложении с себя звания министра. С его уходом я принимал председательствование, вырабатывалось соглашение, снова приглашался Гучков, и заседание закончилось воззванием, которое было подписано от Совдепа Скобелевым, от Комитета Госдумы мною и от правительства Гучковым… Воззвание аннулировало приказы № 1 и № 2, но военный министр дал обещание проведения в армии более реальных, чем он предполагал, реформ по введению новых правил взаимоотношений командного состава и солдат»524.

Для левых партий все офицеры были плоть от плоти старого режима. Большевик Шляпников писал: «Кадровое офицерство и генеральский состав в массе своей были крепко связаны с царским строем. Весь офицерский быт как в армии, так и в обществе был обеспечен различными привилегиями. Вся сумма этих привилегий в рядах армии превращала офицера из командира в полного господина над солдатами, а последних делала бесправными рабами»576.

Между тем российская армия была всесословной: не существовало «классового» различия между офицерами и солдатами. «Вынянченные денщиками, воспитанные на гроши, а то и на казенный счет в кадетских корпусах, с ранних лет впитавшие в себя впечатления постоянной нужды многоголовой штабс-капитанской семьи, наши кадровые офицеры стояли к народу, конечно, ближе, чем большинство радикальной городской интеллигенции»577, – писал Степун. В российской армии мирного времени было 30 тысяч офицеров. К осени 1917 года – 225 тысяч. Безвозвратные потери офицерского состава к этому времени достигали уже 60 тысяч человек. То есть война потребовала привлечения 300 тысяч офицеров, что окончательно уничтожило какие-либо сословные перегородки в офицерском корпусе.

«Нашего рядового офицера, с его нищенским материальным положением, никак нельзя было причислить к «буржуазии», – отмечал Головин. – Однако в Русской Армии существовало между офицерами и солдатами одно различие, которое не проявляется столь резко в армиях других государств. Русский офицер, в силу полученного им образования, являлся по отношению к солдату «интеллигентом»… Темные народные массы в каждом интеллигенте видели своего рода «барина»578.

Лукомский сокрушался: «С первых же дней революции левая печать обрушилась на них, изображая их как извергов, насильников, врагов народа, наемников Царской власти, опричников. Вся пропаганда в войсках была направлена к тому, чтобы дискредитировать офицеров, восстановить против них солдат. Все распоряжения Временного правительства сводились к уменьшению влияния офицеров на солдат, к лишению офицеров какой бы то ни было власти»579.

Настроения офицерства в тылу хорошо передают воспоминания полковника лейб-гвардии Финляндского полка Дмитрия Ивановича Ходнева: «Положение многих не выбранных на командные должности офицеров, в том числе и мое, было очень незавидное: мы должны были обязательно оставаться в батальоне и находились под угрозой перевода в стройроты – рядовыми; при полной анархии и безначалии, кои тогда царили в Петрограде, это могло случиться легко… В конце концов комитет учебной команды поставил у дверей моей квартиры пост дневального с винтовкой… За офицерами следили и ограничивали их свободу. Выходя из своей квартиры, я постоянно был опрашиваем: куда, к кому и для чего иду… Выходить из дому не хотелось: повсюду мерзость запустения, беспорядок, грязь, красные флаги, распущенные солдаты и матросы. Не тянуло и в родное собрание: наш чудесный двуцветный зал в стиле Александровского empire был обращен в грязный заплеванный сарай…

В витринах лучших магазинов («Аванцо», «Дациаро») были выставлены портреты «героя-революции» унтер-офицера Кирпичникова с георгиевским крестом на груди. Эту высшую награду, жалуемую за храбрость и мужество в боях с неприятелем, он заслужил в самом Петрограде, предательски убив из винтовки своего начальника, доблестного штабс-капитана Лашевича и выведя солдат на улицу, на сторону мятежников. И эту высшую для воина награду он получил от военного министра, члена Государственной думы А. И. Гучкова, по усиленному ходатайству министра юстиции, члена Государственной думы А. Ф. Керенского»580. В начале 1918 года Кирпичников будет расстрелян на Дону при попытке вступить в Добровольческую армию Корнилова – именно за этот свой «геройский поступок».

Выборы командиров ставили офицерство более чем двусмысленное положение. Вот как это выглядело глазами рядового – писателя Ивана Андреевича Арамилева (Зырянова): «Выбирали офицеров. Не знаю, кто инициатор этого приказа. С сегодняшнего дня армии как боевой единицы нет. Я лично чрезвычайно рад. Только я удивляюсь разуму теперешних правителей. Часть кадрового гвардейского офицерства совсем не показывается в казармы и занимает выжидательную позицию, втайне мечтая о восстановлении монархии. Часть сочувствует революции и искренне, но робко, пытается сблизиться с солдатской массой. Часть карьеристов и интриганов подленько заискивают перед солдатскими «вождями». Нужно было выбирать командиров из второй группы, но, к сожалению, в большинстве пролезли представители третьей»581.

Многие офицеры были вынуждены радикальным образом менять свою судьбу. «Ко мне в посольство пришли три офицера Литовского полка… Все трое пожелали вступить в британскую армию и были готовы служить рядовыми»582, – записал Нокс. Но многие уже были готовы организоваться и начать защищаться. В начале апреля среди офицеров Ставки появилась идея создания «Союза офицеров армии и флота», который взял бы под свой контроль уже шедший на фронте и в тылу процесс создания офицерских союзов. Алексеев одобрил идею созыва офицерского съезда.

Деникин расскажет Керенскому про офицеров: «В самые мрачные времена царского самодержавия опричники и жандармы не подвергали таким нравственным пыткам, такому издевательству тех, кто считался преступниками, как теперь офицеры, гибнущие за Родину, подвергаются со стороны темной массы, руководимой отбросами революции.

Их оскорбляют на каждом шагу. Их бьют. Да-да, бьют. Но они не придут к вам с жалобой. Им стыдно, смертельно стыдно. И одиноко, в углу землянки не один из них в слезах переживает свое горе… Неудивительно, что многие офицеры единственным выходом из своего положения считают смерть в бою»583.

Во фронтовых частях в первые дни после Февраля ситуация была более управляемая, чем в тылу. Генерал-лейтенант Николай Николаевич Шиллинг, командовавший 17-м армейским корпусом, подтверждал, что «вся окопная служба начала протекать так же, как и раньше, солдаты несли свои обязанности по-прежнему отлично: никакого своеволия или неисполнения своих обязанностей не замечалось… Солдат очень смущало, да и подтрунивали они частенько, что у них военный министр, как они говорили, штафирка, просто «господин» Гучков, да и как же это, недоумевали они, он, господин Гучков, будет бывать среди войск, а форма-то будет у него что ни на есть штатская; чудеса, говорили они у нас творятся, подождем, мол, что будет дальше»584.

Как отмечал Головин, «большая дисциплинированность войсковых частей, стоявших лицом к врагу, а также то боевое товарищество, которые установились в предшествующие годы между солдатами и офицерами, замедляло процесс разложения этих частей». Но это был вопрос времени. Разложение шло из ближнего тыла, который был свой для каждого из фронтов. В худшем состоянии оказались армии Северного фронта, которым после увольнения Рузского командовал генерал от кавалерии Абрам Михайлович Драгомиров. «Здесь особенно сильно сказывалась непосредственная близость Петрограда, главного очага разлагающей заразы»585. Особые опасения командования, как подтверждал Деникин, вызывало «состояние – не то автономное, не то полуанархическое – Балтийского флота и его баз – Гельсингфорса и Кронштадта, из которых второй служил вместе с тем и главной базой анархо-большевизма»586.

На Западном фронте Гучков немедленно сменил главнокомандующего Эверта, без должного восторга встретившего Февраль, на генерала Гурко. Фронт, тянувшийся между Десной и Припятью, представлял наибольшую стратегическую значимость как для России, так и для Германии. Но и там флюиды разложения стали проявляться, заносимые, правда, не из Петербурга, а из Москвы, второго по значимости революционного центра.

Юго-Западный фронт Брусилова простирался от Припяти до Молдавии. «Это операционные направления, не встречая в общем серьезных преград, выводили нас на фронт австрийских войск, боевые качества которых были много ниже германских; тыл Юго-Западного фронта был сравнительно устроен и богат»587. Именно здесь прославили свои имена Брусилов, Корнилов, Деникин, Каледин. Армии Юго-Западного фронта сохраняли боеспособность – «в Киеве, находившемся у них в тылу, дольше держался порядок»588.

На Румынском фронте, которым командовал генерал от инфантерии Дмитрий Григорьевич Щербачев, после неудачной кампании 1916 года российские войска закрепились по Дунаю, Серету и Карпатам. «Горный, непривычный для равнинного жителя театр войны угнетающе давит на психику войск; часто слышатся голоса «заберите нас с этих проклятых гор», – жаловался Щербачев. – Продовольственные затруднения, создавшиеся благодаря тому, что приходится базироваться на одну железнодорожную линию, усиливают это недовольство. То, что мы ведем борьбу на территории Румынии, истолковывается как борьба «за Румынию», что также не встречает сочувствия»589. Между нашими 4-й и 9-й армиями располагались румынские части, которые сохраняли высокий боевой дух, но были плохо обучены и крайне слабо снабжались своим правительством. Но с точки зрения боеспособности войска Румынского фронта оставались наиболее надежными.

Как и взаимодействовавшие с ним Черноморский флот и Дунайская флотилия. Адмирал Колчак, как писал Керенский, «быстро приспособился к новой ситуации и потому смог спасти Черноморский флот от тех кошмаров, которые выпали на долю Балтийского»590. Деникин отмечал, что «флот считался все же достаточно боеспособным, чтобы выполнить свою задачу – владения Черным морем, в частности блокаду турецкого и болгарского побережья и охрану морских путей к Кавказскому и Румынскому фронтам»591. Командовавший речными силами Дуная адмирал Дмитрий Всеволодович Ненюков уверял, что ему тоже «удалось сохранить видимость дисциплины и работы, когда повсюду уже был полный развал»592.

Кавказской армией после отбытия великого князя Николая Николаевича командовал другой Николай Николаевич – генерал от инфантерии Юденич. Его подчиненный генерал-майор Евгений Васильевич Масловский утверждал: «Генерал Юденич был полон активности, обладал высоким гражданским мужеством, широтой военного взгляда, способностью к правильной оценке обстановки и упорством в достижении цели… Кавказская армия могла смело ожидать новой кампании, чтобы окончательно уничтожить турецкое военное могущество»593. Будущий маршал СССР Иван Христофорович Баграмян утверждал, что «общее состояние войск противника на Кавказском фронте в сравнении с нашим было значительно хуже, так как голод, холод и различные эпидемии вызывали большие потери в их личном составе. Настоящим бичом турецкой армии стало массовое дезертирство аскеров»594.

Однако уровень боеготовности всех без исключения фронтовых частей день ото дня снижался. Разладилось снабжение армии, что следовало ожидать, учитывая бедственное состояние экономики и транспорта. Гурко жаловался: «В первые месяцы революции снабжение не просто ухудшилось, но даже совершенно прекратилось»595.

Вносили свой вклад новые демократические институты в армии. Лукомский, уехавший из Ставки в конце марта, чтобы возглавить 11-й армейский корпус со штабом в Везенберге, делился впечатлениями: «Я ежедневно получал донесения от начальников дивизий, рисовавших положение в самых мрачных красках, указывавших, что образовавшиеся в частях войск комитеты решительно во все вмешиваются; занятий части войск производить не хотели; дисциплинарную власть начальствующие лица применять не могли; комитеты стремились получить в свое распоряжение все экономические суммы частей войск… Вся выходящая в Петрограде пропагандная литература в виде всевозможных воззваний, листков и проч. уже на следующий день после выхода была в частях моего корпуса»596.

Фронт охватила эпидемия братания, которую поддерживало и германское командование, и противники войны внутри страны. Сообщение с Рижского фронта: «По всему поведению немецких солдат было видно, что первые вести о русской революции в окопах противника были приняты восторженно, с горячими надеждами на близкий мир. С 5 марта утра на снегу уже запестрели на синей бумаге германские прокламации: «Солдаты. В Петрограде революция… Русский народ. Проснись. Отверзи очи. Вся беда от Англии и т. д. и т. д…» Немцы буквально зачарованы нашей революцией»597.

Нокс изучил этот вопрос и пришел в ужас: «Немцы направляли на встречу с русскими специально проинструктированных в их Генеральном штабе людей. Немецкие посетители, уходя с русских позиций, прихватывали с собой хлеб и фотографии русских укреплений. Русский крестьянин во время ответного визита рассказывал все, что он знал о своих войсках, и возвращался к себе счастливым и пьяным»598.

Войтинский замечал, что «по ту сторону фронта братания ни в малейшей степени не ломали «проклятой дисциплины казармы-тюрьмы». Ломка происходила лишь с одной стороны, разбивалась, дезорганизовывалась лишь та армия, которая должна была защищать российскую революцию. Солдат-окопник чувствовал, что заключить мир – дело нелегкое. А «братание» – это было просто, близко, доступно. Вышел за проволоку – и «братайся». Не будет больше стрельбы, не будет больше опасности быть убитым или раненым. Начальство мешает братаниям? Значит, оно-то и затягивает войну»599.

Разложению фронта способствовали и приходившие из тыловых гарнизонов пополнения. Капитан Левицкий, воевавший на Кавказском фронте, утверждал: «Они часто приходили без офицеров, разогнав или перебив их в пути. Это было не что иное, как разбойничьи банды, с явно грабительскими замашками, вкусившие уже прелесть лозунга «Грабь награбленное»600.

В конце марта в Ставке появился министр земледелия Шингарев и заявил, что в связи с продовольственным кризисом с довольствия нужно снять не менее миллиона ртов. Уже 5 апреля Гучков подписал приказ об увольнении из внутренних округов солдат старше 40 лет на сельхозработы, а 10 апреля – вообще всех солдат старше 43 лет, в том числе – с фронта. Деникин считал, что тем самым началась фактическая демобилизация армии, что имело катастрофические последствия: «Никакая нормировка не могла уже остановить стихийного стремления уволенных вернуться домой, и массы их, хлынувшие на станции железных дорог, надолго расстроили транспорт. Некоторые полки, сформированные из запасных батальонов, потеряли большую часть своего состава; войсковые тылы – обозы, транспорты расстроились совершенно: солдаты, не дожидаясь смены, оставляли имущество и лошадей на произвол судьбы; имущество расхищалось, лошади гибли»601.

Дезертиры составляли порой до 60 % выдвигавшихся на фронт маршевых частей. «Этот уход шел многими путями, – пояснял Головин. – Уходили под предлогом болезней, причем солдатские толпы штыками заставляли врачей эвакуационных пунктов выдавать им свидетельства об увольнении. Уходили под предлогом участия в солдатских комитетах, чисто фиктивных командировок. Наконец, просто дезертировали». До революции средняя заболеваемость в армии составляла 100 тысяч человек в месяц, после – без всяких эпидемий – 225 тысяч. Число солдат, явно или замаскированно дезертировавших, превышает с февраля по октябрь более двух миллионов военнослужащих. По существу говоря, это была своего рода фактическая демобилизация армии»602.

Алексеев 16 апреля информировал Гучкова: «Дезертирство не прекращается… Дисциплина в армии падает с каждым днем все больше и больше; виновные в нарушении воинского долга относятся к грозящим им уголовным карам с полным равнодушием, основанным, по-видимому, на ожидаемой безнаказанности… Авторитет офицеров и начальников пал, и нет сил восстановить его… В армии развивается пацифическое настроение»603.

Какова была военная стратегия Временного правительства? Большого значения это не имело. Как писал Деникин, «всякая стратегия этого периода, какова бы она ни была, разбивалась о солдатскую стихию. Ибо от Петрограда до Дуная и до Диалы быстро распространялось, росло и ширилось разложение армии»604.

Нельзя сказать, что Временное правительство совсем не отдавало себе отчета о складывавшейся ситуации. Вот мнение генерала Гурко: «Они понимали, что разложение армии означает только одно – победу Германии и конец нынешнего свободного состояния страны. С другой стороны, им было ясно, что восстановление армии снова отдаст страну в руки высшего военного руководства, чего они боялись даже больше, чем германского нашествия, поскольку это означало бы несомненное устранение от власти демагогов»605.

Первым серьезным испытанием новой, революционной армии стало немецкое наступление в конце марта в районе деревни Стоход – в 25 верстах к северу от железной дороги Ковель-Сарны. Удар был ограниченный, но суровый. Пресса сообщала: «Германская атака была подготовлена сильным артиллерийским огнем и газовыми волнами… В итоге наши потери определяются в 20–25 тысяч человек, причем, согласно германскому сообщению, противником было взято в плен полтораста офицеров и 9500 солдат»606. Начался разбор полетов.

«Ставка и буржуазная печать пытались взвалить на новые революционные порядки ответственность за неудачу, – замечал Войтинский. – А солдаты говорили об измене начальства, уверяли, что генералы продали неприятелю планы позиций»607. 7 апреля в полусотне километров от германских позиций начался Съезд делегатов Западного фронта, председателем которого избрали большевика (!) поручика Бориса Павловича Позерна – в недалеком прошлом московского адвоката с хорошо подвешенным языком. Он напрямую обвинил в случившем на Стоходе высшее командование, организовав обращение 25 живых свидетелей генеральского предательства.

Немцы даже не подумали развивать свое наступление, а германская пресса не спешила трубить о победах. С чего бы так? Главное, что на протяжении 1917 года спасало российскую армию от разгрома, – самоограничение Берлина, который предпочел беречь и без того ограниченные силы и просто ждать саморазложения России, лишь слегка подталкивая ее к миру ограниченными военными ударами. Людендорф считал «своей обязанностью следовать указаниям имперского канцлера, чтобы не явиться помехой реально появившимся надеждам на мир. В дальнейшем верховное командование запретило предпринимать какие-либо операции на Восточном фронте… В апреле, мае и начале июня наше общее военное положение не было столь блестящим, чтобы мы могли стремиться к усиленным боевым действиям на Восточном фронте. Правительство опасалось также, что наш переход в наступление может приостановить развал России»608. Немецкое командование боялось спугнуть удачу.

Экономика свободного падения

Вопрос о том, как смена режима может повлиять на российскую экономику, похоже, вообще никого не волновал. Собравшийся 2 марта Совет съездов представителей торговли и промышленности призвал «забыть о партийной и социальной розни, которая может быть сейчас на пользу только врагам народа, теснее сплотиться вокруг Временного комитета Государственной думы и предоставить в его распоряжение все свои силы»609. Олигархи поддержали революцию. По решению властей были резко снижены цены на продовольствие, газеты сообщали, что масло продавалось по 1 рублю вместо трех, а яйца по 40 копеек вместо 2 рублей 20 копеек. Продовольствия хватит ненадолго.

Какова была социально-экономическая программа новой российской власти? Поразительно, но у общественных деятелей, уже несколько лет претендовавших на то, чтобы стать правительством, никакой программы не оказалось. В опубликованной 5 марта первой декларации Временного правительства, где определялись приоритеты его работы, не было ни слова не об экономике, не о социальной политике, не о земельном вопросе. Инициатива выдвижения социально-экономических вопросов исходила в основном от Петросовета. И общее направление мысли было в сторону резкого усиления госрегулирования, то есть – прочь от рынка.

Соломон Меерович Шварц (Моносзон), меньшевик, в 1917 году издававший журнал «Страхование рабочих и социальная политика», а затем выпустивший исследование об экономической политики Временного правительства, справедливо замечал: «Идея государственного регулирования народного хозяйства становится почти с первых дней революции основной общей идеей экономической политики, выдвигавшейся главным образом меньшевиками, поддерживавшейся эсерами, встречавшей часть глухое, частью открытое сопротивление предпринимательских организаций и буржуазных партий и, с другой стороны, наталкивавшейся на растущее сопротивление большевиков»610. Партия Ленина считала, что надо не усиливать регулирование, а устанавливать советскую власть.

Не было стратегии (или хотя бы обсуждения) путей расширения производства, зато появилось множество планов перераспределения. Конфискации начались уже 12 марта. Земли, леса, реки, озера, находившиеся в распоряжении кабинета императора, и все его доходы признавались госсобственностью и передавались в ведение министерства земледелия. Недра земель, рудники, заводы, прииски, принадлежавшие кабинету, переходили министерству торговли и промышленности. Те же меры были распространены на удельные земли императорской фамилии. 16 марта Временное правительство объявило государственной собственностью уже все земли, имущество, предприятия и капиталы дома Романовых611.

Соображения о необходимости экономической стратегии впервые прозвучали только на созванном в конце марта Всероссийском совещании Советов рабочих и солдатских депутатов, где единогласно была принята резолюция «О хозяйственном положении страны». Временному правительству «для предотвращения неминуемой катастрофы» предлагалось: «1) Планомерно регулировать всю хозяйственную жизнь страны, организовав все производства, обмен, передвижение и потребление под непосредственным контролем государства. 2) Отчуждить всю сверхприбыль в пользу нации и ограничить все виды капиталистического дохода строго определенными нормами. Рабочему же классу должны быть обеспечены достойные условия существования и труда, которые и дадут ему возможность проявить максимум напряженного и интенсивного труда для спасения страны»612. Доклад об этой резолюции Временное правительство заслушало 7 апреля, но не нашло в себе силу взять на себя решение столь всеобъемлющей задачи.

Впрочем, никакой системы государственного регулирования создано не было. Экономическая политика Временного правительства как таковая отсутствовала. Началась стремительная экономическая деградация.

Сначала страна просто не работала, потому что все бастовали. 5 марта Петросовет принял решение прекратить всеобщую политическую стачку, признав «возможным ныне же приступить к возобновлению работ в петроградском районе с тем, чтобы по первому сигналу вновь прекратить начатые работы». 9 марта Совет констатировал, что, «за небольшими исключениями, рабочий класс столицы проявил поразительную дисциплину, вернувшись к станкам с такой же солидарностью, с какой он оставил их несколько дней тому назад, чтобы подать сигнал к великой революции». Но на ряде предприятий забастовки продолжались, коль скоро «старая власть еще полностью не рухнула», война не закончилась, а 8-часовой рабочий день еще не введен.

10 марта Совет еще раз призвал вернуться к станкам. После этого работа вроде как началась. Но, постановив восстановить работы, Совет одновременно призвал пролетариат быть готовыми «по первому сигналу снова бросить», а пока – «вырабатывать экономические требования». «Как позвано, так и услышано, так рабочие и вернулись: не к станкам, а больше – хулиганить, – писал Александр Исаевич Солженицын. – Редко где работа началась по-настоящему, но и там собирались на митинги, требовали оплатить им полностью дни революции и вообще повысить оплату. Где волынили, не становились к станкам, где работали попустя руки, зато на каждом заводе измысливали свои новые требования, а пуще всего не подчинялись мастерам, оскорбляли их и даже вывозили на тачках. Или требовали уволить директора. И такое пошло дикое: что мастера теперь должны быть не по званию своему, а самими рабочими выбраны, хоть из рабочих же. Но это уже был – конец всякого завода».

Такая же участь ждала и инженерно-технический персонал. «В эти недели инженеры попали так же, как и офицеры в первые недели революции, – только не было у них револьверов и шашек, которые бы отобрать, а такая же подсечная немочь лишила их всего обычного образа правления и права: они не могли расставлять рабочих, направлять, указывать, а каждый раз в виде ласковой просьбы: исполнят рабочие – хорошо, а не исполнят – ничего не поделаешь. Пока в Петрограде еще только готовились хоронить жертв революции – а на петроградских заводах вот убили двух инженеров (и с десяток избили)»613.

В сводке министерства торговли и промышленности за март говорилось об «обезглавливании» предприятий по всей стране: «Рабочими, служащими, различными революционными организациями удаляются нежелательные руководители и ответственные лица – управляющие, мастера, технический персонал, администрация, заведующие отдельными отраслями производства. Причины удаления самые разнообразные – обвинения политические, экономические и личного характера…»614

Круг протестующих постоянно рос. Абрам Гоц, которому чаще других приходилось общаться от имени Петросовета с забастовщиками в столице, жаловался Чернову:

– Все принялись бастовать напропалую, прачки бастуют уже несколько недель, приказчики, конторщики, бухгалтера, муниципальные, торговые служащие – часто с докторами во главе, – портовые рабочие, пароходная прислуга.

Сам Чернов констатировал: «В любой отрасли промышленные забастовки грозили стать перманентными. Со своей стороны предприниматели вопияли о ненасытности рабочих. Грозили локаутами и порой пробовали к ним переходить. Им в ответ росли протестующие вопли рабочих о накоплениях во всех отраслях индустрии, военных прибылях. Взаимная ненависть обоих сторон разгоралась и предвещала пожар гражданской войны, которой никакими заклятиями никто остановить был бы не в силах»615.

Практически на всех предприятиях развернулась борьба за 8-часовой рабочий день. Первым, как ни странно, откликнулся… Гучков, который, казалось бы, должен был быть заинтересован в повышении выпуска оборонной продукции (можете себе представить меры по сокращению рабочего дня в разгар Великой Отечественной войны?!) «Несмотря на военное время, Гучков немедленно ввел на всех государственных оборонных предприятиях 8-часовой рабочий день, – восхищался Керенский. – В результате его инициативы этот распорядок стал нормой и на промышленных предприятиях всего частного сектора»616.

По предложению министра торговли и промышленности Коновалова 10 марта между Петросоветом и обществом фабрикантов и заводчиков, желавших любой ценой сохранить свои предприятия на ходу, было заключено соглашение: «1) Впредь до издания закона о нормировке рабочего дня вводится на всех фабриках и заводах восьмичасовой рабочий день (8 часов действительно труда) во всех сменах, причем накануне воскресенья работы производятся 7 часов; сокращение часов работы не изменяет размера заработка и сверхурочные работы допускаются лишь с согласия фабрично-заводских комитетов. 2) Фабрично-заводские комитеты (советы старост) избираются на основе всеобщего и т. д. избирательного права». Для разрешения конфликтов создавалась «центральная камера», составленная «в равном числе из представителей совета рабочих и солдатских депутатов и общества фабрикантов и заводчиков»617. Формально соглашение касалось Петрограда, но вскоре распространилось на всю страну.

В Москве, где Общество фабрикантов и заводчиков сопротивлялось введению 8-часового рабочего дня, он появлялся явочным порядком, а 18 марта эта практика была санкционирована задним числом решением Моссовета. Та же волна прокатилась по всей России, принимая где-то петербургскую, где-то московскую форму: либо заключалось соглашение с предпринимательскими организациями, либо 8-часовой рабочий день вводился явочным «революционным» порядком и санкционировался актом местного Совета618. Бубликов подметил, что «лозунг восьмичасового дня в России был понят довольно своеобразно. Например в Царицыне его истолковали так, что в него должен входить и один час на обед, и 15 минут отдыха в каждом часе работы. Иначе говоря, получается вместо восьмичасового 5½-часовой рабочий день. Все конторщики и служащие заводской «администрации» потребовали себе уже прямо шестичасового дня. Углекопы-забойщики стали работать по четыре-пять часов в день, а число выходов на работу понизили кое-где до четырех в неделю. «Чего мне стараться? С меня довольно зарабатывать. Да и водки не купишь. Так на что деньги?» Сухой закон никто не отменял.

Восприняв «европейский» 8-часовой рабочий день, Россия и не думала о введении европейского числа праздников. «Праздники остались русские. Отпали, правда, царские дни, но зато прибавились разные революционные праздники, да митинги, да комитеты (все всегда в рабочее время). Но и без этих добавочных прогулов число праздничных дней в России грандиозно – более 100 в год. Всякие Ильины, Николины дни, «престолы», Параскевы-Пятницы, родительские субботы и т. д. В этом году к ним относились с особой бережностью: Ильин день всюду праздновался, даже там, где о нем прежде забывали»619.

На промышленных предприятиях начал устанавливаться рабочий контроль. Уже 7 марта трудящиеся крупнейшего оборонного завода «Арсенал» приняли решение: «Всякое распоряжение администрации, касающееся внутренних распорядков завода, должно получить санкцию коллектива»620. О требованиях рабочих можно составить впечатление по материалам совместной Государственной комиссии по улучшению материального положения железнодорожных служащих, мастеров и рабочих, которая заработает под руководством Плеханова. Рисуя ужасающую картину «критического материального положения», трудящиеся настаивали на удвоении и утроении зарплаты, индексации жалованья для компенсации инфляции, дополнительной оплате за работу в праздничные дни, введении месячного отпуска, согласования увольнений с профсоюзом621.

Свои порядки стали устанавливать повсеместно возникшие в марте фабрично-заводские комитеты, официально легализованные 23 апреля. Они быстро обрастали аппаратом, на крупных предприятиях в них работали комиссии и секции: продовольственные, милицейские, культурно-просветительные, хозяйственные, даже приемные, которые ведали вопросами найма трудящихся. Фабзавкомы диктовали размер зарплаты, давали добро на сверхурочные работы, предоставляли отпуска622.

Творчество на местах

Важнейшей миссией МВД под руководством Львова стала реформа управления на местах. Прежняя власть одномоментно устранялась, где-то явочным порядком, где-то в реализацию циркулярной телеграммы премьера от 5 марта председателям губернских земских управ: «Придавая самое серьезное значение в целях устроения порядка внутри страны и для успеха обороны государства обеспечению безостановочной деятельности всех правительственных и общественных учреждений, Временное правительство признало необходимым устранить губернатора и вице-губернатора от исполнения обязанностей». 7 марта Львов говорил: «Временное правительство сместило старых губернаторов, а назначать никого не будет. В местах выберут… Будущее принадлежит народу, явившему в эти исторические дни свой гений»667.

Революционное творчество масс, которое наблюдалось в столице, не менее ярко проявилось и на местах. Известный историк Степан Борисович Веселовский описывал в дневнике процесс становления новой власти в Москве: «Дума превратилась в дом сумасшедших, оставшись без надзирателя. Тут штаб-квартира повстанцев и образующегося московского правительства. Расхаживают и бегают люди в военной форме, темные личности и всякий сброд. На лицах у них недоумение, растерянность и даже испуг»668.

В Нижнем Новгороде самостийно организовался Исполнительный комитет, решивший арестовать губернатора, вице-губернаторов, всех сотрудников администрации и правоохранителей. Под радостные крики толпы с губернаторского дома был сбит царский герб и на его место водружен красный флаг. Тот же сценарий в Екатеринбурге – толпа овладевает городом, разоружает полицейских и с пением революционных песен идет освобождать заключенных из тюрьмы. В Иркутске Комитет общественных организаций изначально возглавил вышедший из тюрьмы Церетели, который взял на себя отстранение генерал-губернатора Александра Ивановича Пильца и других представителей администрации, роспуск полиции.

Из Астрахани городской голова Лихов, ставший председателем Исполнительного комитета, 4 марта информировал правительство: «Комитет при содействии войск в интересах общественной безопасности сместил губернатора, вице-губернатора, полицмейстера, закрыл жандармское управление, подвергнув всех личному задержанию, также председателя астраханской народно-монархической партии Тихоновича-Савицкого и других лиц. Полиция заменена милицией и войсковыми частями, поступившими в распоряжение Исполнительного комитета»669. И так далее.

Система регионального управления стала предметом непрерывных импульсивных реформ и творческой импровизации масс. Поскольку никакой собственной кадровой обоймы у правительства не было, первоначально управление губерниями, уездами и городами временно возлагалось на председателей губернских и уездных земских управ или городские головы, которые автоматически получили статус комиссаров Временного правительства. 19 марта Временное правительство приняло постановление об уничтожении в уездах института земских начальников. Их административные функции переходили к уездным комиссарам, а судебные – к временным судьям, назначаемым губернскими комиссарами по согласованию с министерством юстиции670.

Настроениям масс такое решение не отвечало. Бубликов указывал: «Было упущено из вида, что эти «выборные» по закону должности на деле в подавляющем числе случаев были замещены или прямо по назначению губернаторов, или такими «земскими» людьми, которые для губернского «начальства» были заведомо «приемлемы», т. е. попросту более или менее реакционны. В результате чиновники 1-го сорта были заменены такими же чиновниками, но только 2-го сорта»671. В Петроград пошли протесты со всей страны. В докладе Временному комитету Госдумы его отдела «сношений с провинцией» говорилось, что назначение комиссарами председателей губернских и уездных управ вызвало «общее недовольство». Церетели назвал правительственных комиссаров «черносотенцами». Кроме того, как-то подзабыли и то, что в значительной части территории страны, включая Сибирь и Дальний Восток, вообще не было земств, а значит, и председателей управ.

Правительство пошло «навстречу желаниям населения» и предложило «назначать в качестве комиссаров Временного правительства тех людей из местных жителей, которых выбирали или рекомендовали местные общественные комитеты». На конец марта, по сведениям МВД, из 55 первоначально назначенных правительством губернских комиссаров только 23 сохранили за собой должность председателей губернских земских управ, а из 439 уездных комиссаров – лишь 177 остались председателями земских управ672.

Князь Львов 15 апреля направил губернским комиссарам телеграмму, в которой им поручалось общее руководство управлением губернией с возложением на них прав и обязанностей губернатора, «поскольку они не отменены происшедшими в государственном строе изменениями»673. Комиссары, таким образом, должны были осуществлять представительно-административную власть, ранее разделенную между губернатором и предводителем дворянства.

Для дальнейшего продвижения реформ при МВД 23 марта было созвано Особое совещание для разработки новой схемы управления губерниями, в котором возникло 17 комиссий, проведших 129 заседаний. Совещание явно не спешило. Только 19 сентября будет внесена какая-то ясность – с принятием «Положения о губернских и уездных комиссарах». Они назначались МВД, председательствовали во всех присутствиях и должны были действовать в единении с комитетами общественных организаций.

При этом Особое совещание буквально фонтанировало инициативами в области реформирования городского и земского самоуправления. Причины и поводы спешить были: эти органы были «цензовыми», и вопрос об их ликвидации встал немедленно. Временное правительство сперва предлагало их не трогать, обещая в самые короткие сроки принять закон об их переизбрании на демократических началах. Уже 6 марта кабинет озаботился «установлением норм, обеспечивающих всем гражданам равное, на основе всеобщего избирательного права, участие в выборах органов местного самоуправления». Следует заметить, что в то время всеобщего избирательного права не было еще нигде в мире. Так, даже в самых передовых западных демократиях женщины, например, получат право голоса только на конце 1920-х – начале 1930-х годов.

Но народ не ждал самого передового избирательного законодательства. По настоянию Советов наиболее «реакционные» городские думы были распущены. Некоторые гордумы в целях самосохранения включали в свой состав представителей общественных организаций, в том числе и самих Советов674. 15 апреля были изданы «Временные правила о производстве выборов гласных городских дум», воплотившие в жизнь принцип всеобщего избирательного права. Пассивным и активным избирательным правом пользовались все граждане без различия пола и национальности, достигшие 20-летнего возраста. Ценз проживания не устанавливался. Выборы должны были проводиться по пропорциональной системе: голосовали за партийные списки. Военные могли голосовать по месту нахождения гарнизона.

«Биржевые Ведомости» от 4 мая восторгались: «Районные думы уже органически существуют в Петрограде, но с новыми выборами нынешний их состав уступит место избранным по более совершенной системе. В выборах нынешнего состава районных дум участвовала самая незначительная часть населения. Избирателей по новому избирательному закону в Петрограде насчитывается до 2 000 000»675. В мае-июне будут приняты законы «О производстве выборов уездных и губернских земских гласных», «О волостном местном управлении», «Об изменении действующего положения о губернских и уездных земских учреждений», об учреждении земств там, где их раньше не было.

Что это означало на практике для земства и его органов? Бубликов не скрывал разочарования: «Земства и города… усиленно «демократизировались», но, к сожалению, заполнялись при этом людьми, весьма мало пригодными для реальной работы, зато весьма склонными к неудержимой раздаче земских и городских средств без всякого соображения с их доходным бюджетом. Началось разрушение культурной работы десятилетий, работы, которой с полным основанием гордилась Россия и которой удивлялись иностранцы. Ненавистный царскому правительству земский «третий элемент» частью разогнан, частью разбежался сам»676.

Земство на практике было просто похоронено. Мельников, много лет возглавлявший Губернскую земскую управу в Казани, писал: «Это были действительно похороны: Временное правительство князя Г. Е. Львова взмахом пера отменило существовавший закон о земских выборах, призвав к участию в земских собраниях «всех, всех, всех». Иными словами, в условиях того времени Временное правительство отдавало местную жизнь не заботам земщины, а на растерзание отребьев населения и политических проходимцев. Если не ошибаюсь, нигде в Европейской России земские собрания по новым правилам либо не успели сформироваться, либо не приступили к работе»677.

Василий Васильевич Татаринов – многолетний уездный предводитель дворянства и глава земства Каширы – замечал, что «никому из должностных лиц уезда не приходило в голову выступать против революции или бороться с ней. Поголовное устранение их от дел не оправдывалось необходимостью даже с точки зрения социалистов, тем более что у них не имелось людей для их замены, Последующий Исполнительный комитет был завален делами, заседал и день и ночь, но он занимался всем, чем угодно, кроме текущих дел управления. Освободившееся после нас место так и осталось незанятым, и в этом лежала одна из главных причин последующей анархии и связанных с ней ужасов…»678

Впервые создавались всесословные земства в волостях, о чем давно мечтала либеральная общественность, но против чего категорически выступало крестьянство: прежние волостные органы, которые упразднялись, были чисто крестьянскими679. Впрочем, все эти правовые установления для управления сельскими территориями большой роли не играли. «Фактически деревня управлялась, если только можно применить это слово к состоянию анархии, чрезвычайно пестрым сплетением революционных и бытовых организаций, в виде крестьянских съездов, продовольственных и земельных комитетов, «народных советов», сельских сходов и т. д. А над всем этим доминировала зачастую еще одна самобытная организация – дезертиров»680.

Все вышеперечисленные органы, судьбой которых занималось Временное правительство, не имели на местах реальной власти, которая оказывалась в руках общественных комитетов и Советов, на которые правительство не имело никакого влияния.

Еще до назначения комиссаров самочинно стали создаваться самодеятельные органы местного самоуправления, среди которых за первенство боролись разного рода общественные исполнительные комитеты (ОИК) и Советы. И, надо сказать, перевес был поначалу не на стороне Советов, которые к середине марта возникли только в 42 городах. Мельгунов подтверждал: «Главенствующей формой были объединенные «Комитеты общественных организаций», выявившиеся в провинции в весьма разнообразных комбинациях. В этих комитетах имели своих представителей и Советы в качестве самостоятельных организаций (подчас раздельных – рабочих и солдатских)»681. Органы местного самоуправления назывались по-разному – Комитет общественной безопасности, Комитет общественного порядка, Комитет революционного порядка и т. д. Подавляющее большинство из них возникло в первую неделю после Февральской революции.

Князь Львов усмотрел в этих комитетах «зародыш местного демократического самоуправления, подготовляющего население к будущим реформам. В этих комитетах я вижу фундамент, на котором должно держаться местное самоуправление до создания новых его органов. Комиссары Временного правительства, посылаемые на места, имеют своей задачей не становиться поверх создавшихся органов в качестве высшей инстанции, но лишь служить посредствующим звеном между ними и центральной властью и облегчить процесс их организации и оформления»682. Милюков замечал: «Такая санкция власти, разумеется, еще усилила и оправдала продукты «революционного правотворчества». Власть на местах вообще исчезла, как исчезли жандармы и полицейские в Петрограде»683.

Способы формирования комитетов определял случай. Как они возникали? «Обычно с получением известий из столицы вопрос о власти начинали решать в узком кругу руководители дум и земств. Затем в этот процесс включались представители различных организаций и учреждений, рабочие, солдаты, офицеры, и под их давлением первоначальные проекты менялись в пользу демократии». Мысли о какой-то регламентации их создания не возникло684.

В Самаре Комитет безопасности 1 марта сформировал действовавший городской голова, но уже через день в него вошли представители кооперативов, общества книгопечатников, технического союза, делегаты Совета, воинских частей и политических партий. В Киеве в Комитет входили представители от Городского и Земского союзов, националистических организаций и партий. Иногда комитеты создавались прямо на митингах – так было в Петрозаводске, Якутске, Самарканде, Асхабаде.

Меньшевик Денике обобщал: «Эти комитеты не образовывались по какому-либо выборному началу, и члены их никого, кроме самих себя, не представляли. Можно сказать, что в них входили все, кто этого хотел. Это были люди из интеллигенции, главным образом кадеты, беспартийные либеральных и демократических тенденций и те же социалисты, которые были активны в Советах. Вначале комитеты принимали решения, например, рекомендовали назначения, которые формально проводились комиссаром Временного правительства, бывшим в некоторых случаях в то же время председателем Комитета общественной безопасности»685.

На уездном уровне с некоторой задержкой происходило то же: в комитетах были представлены все слои населения, организации, учреждения, профсоюзы, кооперативы, партии. В Кашире глазами Татаринова это выглядело так: «Большинство прохожих направлялись к зданию Земской управы, и до моего слуха долетели слова:

– В управе заседает революционный комитет.

Никакого комитета в Управе не оказалось… я застал человек 50 всякого сброда. Называю их этим именем вовсе не потому, чтобы хотел оттенить пренебрежительное к ним отношение. Я хочу только сказать, что собравшиеся вовсе не были объединены общей мыслью и общей волею. Все они были очень довольны, проникнуты сознанием своего значения и страшно выросли в своих глазах»686.

У ОИКов первоначально были довольно широкие функции: «Они устраняли старую администрацию, разоружали полицейских и жандармов, брали на себя охрану общественного порядка, вводили контроль за функционированием всех других организаций и учреждений… Некоторые комитеты издавали газеты и журналы, при комитетах действовали всевозможные комиссии, культурно-просветительские общества, лекторские группы, кадры агитаторов и пропагандистов… Уездные исполнительные комитеты конфисковывали и распределяли между крестьянами сенокосные угодья и пастбища, расторгали временные договоры, устанавливали новые, более подходящие для крестьян условия аренды земли, вторгались в пользование лесными угодьями».

В течение марта – первой половины апреля процесс создания ОИК прошел почти по всем волостям – их в стране насчитывалось 9 тысяч – и селам. Судя по множеству обрывочных сведений, первоначально комитеты в волостях и деревнях формировались по всесословному принципу, но довольно быстро крестьянство устремилось к более привычной для него форме организации: из комитетов стали выводить старост, учителей, агрономов и помещиков.

Волостные комитеты отличались особой активностью и радикализмом, легко выходя за любые рамки действовавшего законодательства. Крестьянство быстро пришло к выводу, что комитет выступает распорядителем земельных угодий, находятся ли они в общинном владении, принадлежат ли крестьянам, помещику, купцу, казне, церкви. Комитеты также сочли себя вправе распоряжаться и продовольственными запасами на территории волости, устанавливать цены на хлеб687.

Претендовали они и на судебные функции. В инструкцию волостным и сельским комитетам в Тамбовской губернии был внесен пункт: «сельский исполнительный комитет принимает все, от него зависящее, склонить к мирному разрешению вопроса враждующими…» Матрос Сорокин объяснял важность нововведения: «Суд для крестьян являлся потребностью, ибо некоторые, считавшие себя обиженными царскими судами, будь то суд волостной, и теперь хотели восстановить истину… Теперь с падением старого режима, когда должна существовать только правда, и они хотели этого справедливого суда и наконец разрешения семейных скандалов: невестку со свекром и свекровью или наоборот, брата с братом, деверя с невесткой и невестку с деверем, так и вплоть до супружеских распрей и разводов»688.

Однако век исполнительных комитетов оказался недолог. «В своей быстротечной жизни ОИК пережили крутой подъем весной 1917 г., резкий спад к июню и полосу медленного умирания в июле – августе 1917 г.», – пишет их историк Г. А. Герасименко. Летом трудно было найти нормально действовавший губернский исполнительный комитет. Повсеместно фиксировались «перебои в работе, абсентеизм членов, ослабление интереса со стороны масс к их занятиям, резкий спад их деятельности». Полноценная кампания по ликвидации ОИК развернулась в связи с реформированием городских дум и земского самоуправления на выборных началах689.

Почему власть в виде ОИКов, которые представляли собой институты прямой демократии, не прижилась? Во-первых, они сразу превратились в многолюдные собрания, в число их участников стремились попасть все, кто был настроен активно и чего-то хотел: многие пожелали стать новой властью. В Киеве комитет, начавший работу в составе 12 человек, к середине апреля насчитывал уже 262. В Москве его численность выросла с первоначальных 171 до 528 к концу апреля. В Курской губернии идея народного представительства развилась до инициативы создания Губернского народного совета, куда должны были входить представители всех возможных организаций, и общее число участников достигло 4 тысяч человек, которые в мае собрались в зале Дворянского собрания. «Огромный зал едва вмещал съехавшихся со всех уездов делегатов. Высокие хоры, тянувшиеся вокруг всего зала, были переполнены губернской и уездной публикой. И полились неискусные, наивные, иной раз и курьезные речи «не навыкших» к таким выступлениям представителей крестьянства, рабочих, солдат. Надо было слишком много усилий, напряжения воли, выдержки и такта для руководства общими собраниями, чтобы эти собрания не приобрели характера митингов или волостных и фабричных сходок, чтобы дать им деловое направление, сделав их работу планомерной и продуктивной»690. Но, естественно, никаких усилий и напряжения воли не могло быть приложено в принципе.

Во-вторых, подавляющему большинству вступивших в ОИКи бессмысленное времяпрепровождение в их стенах быстро надоело, в то время как их состав продолжал пополняться возвращавшимися в родные края бывшими политическими изгнанниками, демобилизовавшимися и дезертирами. Комитеты быстро вошли в полосу нескончаемых перевыборов и реорганизаций, их руководство менялось, как в калейдоскопе. Однако настоящим бичом стал абсентеизм: люди просто престали посещать заседания.

В-третьих, существование ОИКов не вызывало энтузиазма ни у Временного правительства, ни у Советов. Комитеты по своим политическим настроениям были заметно левее правительства, но заметно правее Советов. Ни правительство, ни Советы не проявили никакого интереса к тому, чтобы ОИКи обрели общенациональный центр. Более того, Временное правительство лишило их средств к существованию, направляя финансирование через институт комиссаров Временного правительства691.

Повсеместно центральным звеном местного управления уже с конца весны – начала лета 1917 года становились Советы рабочих и солдатских депутатов, сеть которых уже опутывала всю страну. «Именно от них требовали и ожидали чудес, – писал Денике. – Комитеты общественной безопасности скоро сошли на нет, лица, назначенные Временным правительством, не пользовались авторитетом. Большинство населения считало властью только Советы и обращалось к ним со всеми своими нуждами»692.

Петросовет был не только фактически центральным органом для всех Советов (до июня), но и местным советом, который занимался всем, что происходило на предприятиях, улицах, торговых точках и в казармах столицы. При этом он был организацией классовой – рабочие и солдатские депутаты – и чисто социалистической. На местах Советы далеко не всегда носили классовый характер. В некоторых из них были кадетские фракции, в Харькове кадет был председателем Совета. В Ставрополе он носил «всесословный характер» и включал «мещанских депутатов». В Москве в Совет первоначально входили депутаты от инженеров, врачей, адвокатов и студенческих организаций. При этом большевики поначалу повсеместно располагали незначительными фракциями693.

Везде большая роль в Советах принадлежала человеку с ружьем. «Вся страна кишела солдатами. Гарнизоны Киева, Гельсингфорса, Тифлиса не уступали по численности петроградскому; в Саратове, Самаре, Тамбове, Омске стояло по 70–80 тысяч солдат; в Ярославле, Екатеринославе, Екатеринбурге – по 60 тысяч; в целом ряде городов по 50, 40 и 30 тысяч. Советское представительство было в разных местах организовано по-разному, но везде ставило войска в привилегированное положение. Политически этим высказывалось стремление самих рабочих пойти как можно больше навстречу солдатам… В результате военные имели во многих Советах совершенно подавляющее большинство…»694 – замечал Троцкий.

Функции Советов на местах были необъятными. Наживин свидетельствовал: «О пресловутых Советах действительно стали поговаривать все больше и больше. И нельзя было иначе: они верховодили уже всей жизнью. В одну минуту наш Владимирский Совет, например, решал сложнейшие юридические дела: арестовывал, освобождал ранее арестованных, выносил головоломные обязательные постановления и, говорили, решал даже дела бракоразводные»695. В Казани служащие сумасшедшего дома сместили всех докторов и выбрали новых из собственной среды. Комиссар правительства, он же председатель губернской земской управы был бессилен, и только Совет смог вернуть врачей на место696.

Но, конечно, Советы, не располагавшие ни организованностью, ни опытом, ни финансами, оказались в качестве местной власти малосостоятельными. Деникин писал: «Бытописатель русской смуты едва ли почерпнет поучительные примеры из лоскутной деятельности этих учреждений, где невежество, бесхозяйственность провинциальный эгоизм, вопиющее нарушение самых элементарных свобод и права прикрывались «волею революционной демократии». Местные Советы рабочих и солдатских депутатов усвоили себе все навыки ушедшего абсолютизма, с той только разницей, что худшие представители прежней власти все же чувствовали над собой иногда карающую десницу, тогда как Советы были абсолютно безответственны»697.

А как же думы, которые существовали во всех городах и стали переизбираться в соответствии с самым демократическим законодательством? «Казалось бы, новые думы, которые отличались от Советов большей полнотой представительства, должны были пользоваться большим авторитетом. К тому же как общественно-правовые учреждения думы имели огромное преимущество официальной государственной поддержки. Милиция, продовольствие, городской транспорт, народное образование официально находились в ведении дум. У Советов как «частных» учреждений не было ни бюджета, ни прав. И тем не менее власть оставалась в руках Советов. Думы представляли по существу муниципальные комиссии при Советах»698.

Примечательно, что и в Советах, и в думах главенствующее положение занимали эсеры и меньшевики, которым думы были более по душе. Но авторитет Советов был безусловен, и не случайно, что лучшие свои кадры эти партии вынуждены были направлять именно в советские органы.

Пространство еще недавно единой страны в результате реформ регионального и местного управления было разорвано. Михаил Михайлович Пришвин записал в дневник 20 мая: «Каждая волость превращается в самостоятельную республику, где что хотят, то и делают, совершенно не считаясь с распоряжением правительства и постановлений других волостей и уезда»699.

Можно было восторгаться гением народов, возрождением стародавних соборной или вечевой традиций, но машина местной администрации в России перестала функционировать. Керенский был в ужасе от содеянного: «Огромные пространства страны попали в руки абсолютно неизвестных людей!»700

Окраины и национальный вопрос

Последовательный либерализм был предложен и в сфере межнациональных отношений. «Временное правительство признало, что свободная демократическая Россия не может оставаться централизованным государством, и немедленно осуществило практические меры для отказа от политики угнетения, которую проводил старый режим в отношении нерусских народов империи»701, – писал Керенский.

Законом, подписанным 20 марта, отменялись национальные и вероисповедные ограничения, связанные со свободой передвижения и жительства (имело отношение прежде всего к еврейской черте оседлости), правами собственности; занятием ремеслами, торговлей и предпринимательством; участием в торгово-промышленных обществах; наймом прислуги; поступлением на госслужбу и участием в выборах; зачислением в учебные заведения; исполнением обязанностей опекунов, попечителей, присяжных поверенных; употреблением языков в частных обществах и учебных заведениях702.

Февральская революция вызвала на окраинах восторг. Но не только. Одним из первых непредвиденных результатов стало появление националистических движений на окраинах. Во главе них шла коренная интеллигенция, которая стремительно радикализировалась, переходя от формул культурно-национальной автономии к сепаратистским требованиям.

Впрочем, ранней весной 1917 года – за исключением поляков и финнов – никто еще не требовал политической независимости. На первом этапе основными были культурно-автономистские планы. Но постепенно стали набирать силу идеи федерализации страны – в основном благодаря пропаганде эсеров, в программе которых эта идея занимала центральное место. Против федерализации последовательно выступали кадеты, полагая, что это приведет к распаду страны или, в лучшем случае, к образованию аморфной конфедерации. Кокошкин доказывал, что федерирование по национальному признаку не только нецелесообразно, ни и практически невозможно из-за серьезной разницы в численности отдельных народов, так и неопределенности территории, которую они занимали. Территориальную автономию кадеты допускали лишь для Польши и Финляндии703.

Большевики до поры тоже не были федералистами. Сталин в статье «Против федерализма», опубликованной в «Правде» 28 марта, предлагал ориентироваться на унитарное государство, к рамках которого допускал политическую автономию «для областей, отличающихся известным национальным составом и остающихся в рамках целого»704. Однако к маю Ленин пришел к идее «федерации народов»: «Великороссы предлагают братский союз всем народам в составлении общего государства по добровольному согласию каждого отдельного народа»705. И их полного права на самоопределение: «Чем свободнее будет Россия, чем решительнее признает наша республика свободу отделения невеликорусских наций, тем сильнее потянутся к союзу с нами другие нации, тем меньше будет трений, тем реже будут случаи действительного отделения, тем короче то время, на которое некоторые из наций отделятся, тем теснее и прочнее – в конечном счете – братский союз пролетарски-крестьянской республики с республиками какой угодно иной нации»706.

Временное правительство не спешило идти навстречу национальным чаяниям, откладывая решение любых вопросов, связанных со статусом отдельных регионов, до Учредительного собрания, превращая тем самым радикальных лидеров национальных движений в своих врагов.

Отрезанным ломтем считалась Польша. Милюков писал: «Временное правительство сразу стало на определенную точку зрения полной независимости объединенной из трех частей этнографической Польши. Ввиду германско-австрийской оккупации русской Польши революционная власть не могла, конечно, осуществить свое намерение непосредственно. Вместо манифеста о независимости Польши пришлось издать воззвание к полякам, которое говорило не точным юридическим языком, а… словами одушевленного и горячего призыва – бороться за общее дело, «плечом к плечу и рука с рукой за нашу и вашу свободу, как гласили старые польские знамена 30-х годов»707.

Петросовет солидаризировался с правительством, заявив 14 марта, что «Польша имеет право быть совершенно независимой в государственно-международном отношении», желал «успеха в предстоящей борьбе за водворение в независимой Польше демократического республиканского строя»708. О том, что Польша, остававшаяся частью России, находилась под оккупацией, ни слова. Ленин был за немедленное и безусловное предоставление Польше независимости709.

Февральская революция создала принципиально новую обстановку внутри Польши для Юзефа Пилсудского и других лидеров, ранее добивавшихся восстановления польской государственности в борьбе с Россией и в союзе с Берлином и Веной. Леон Василевский, один из ближайших сподвижников Пилсудского, подтверждал: «Россия как самая главная сила в наших политических расчетах, этот наш самый большой враг, на длительное время сходила с арены. В этот период можно было не принимать в расчет непосредственную опасность со стороны русских, и теперь необходимо было повернуть всю нашу энергию против двух других оккупантов»710. Пилсудский даже подумывал о том, чтобы перебраться в Россию, где открывались гораздо более благоприятные перспективы создания польских боевых формирований, чем на оккупированной немцами территории Польши.

Финляндию отпускать новая российская власть не собиралась, предлагая формулу самой широкой автономии. 5 марта на большом митинге в Гельсингфорсе прозвучала декларация с требованием восстановления свободы и прав Финляндии и созыва Сейма. Временное правительство отреагировало актом от 7 марта, заявив о восстановлении основных законов, прав и преимуществ, которыми пользовались граждане Великого княжества Финляндского по его конституции; подтвердило сохранение внутренней самостоятельности финского народа, прав его национальной культуры и языка, созвало на сессию депутатов Сейма711.

На следующий день Сейм выступил с обращением: «Да сохранятся и обновятся вполне свободная Россия и свободная Финляндия»712. 13 марта было сформировано новое финляндское правительство, сразу же признанное Петроградом. Министром Финляндии во Временном правительстве был назначен кадет Федор Измайлович Родичев, который курировал финские дела до апреля, когда Карл Энкель получил назначение на пост министра-статс-секретаря713. 16 марта в Гельсингфорсе появился Керенский:

– Я приехал сюда не только для того, чтобы принести финляндскому народу весть о его свободе, которую ему дал русский свободный крестьянин, рабочий, солдат (рукоплескания). Отныне, товарищи, прочь всякое сомнение714.

Бунин посетил «очень большое собрание на открытии выставки финских картин»: «Старались, чтобы народу на открытии было как можно больше, и собрался «весь Петербург» во главе с некоторыми новыми министрами, знаменитыми думскими депутатами, и все просто умоляли финнов послать к черту Россию и жить на собственной воле: не умею иначе определить тот восторг, с которым говорились речи финнам по поводу «зари свободы, засиявшей над Финляндией»715.

Дальше началось перетягивание каната, принявшее форму противоборства разных концепций отношений Петрограда и Гельсингфорса. Юридическая комиссия Кокошкина полагала, что Временному правительству как носителю верховной власти в России принадлежала и верховная власть в Финляндии, будущее которой полномочно определить только Учредительное собрание. Финский профессор Германсон выступил с «теорией компенсации»: поскольку на место императора – носителя неограниченной власти – пришло Временное правительство с властью ограниченной, то Финляндия должна получить компенсацию в виде двустороннего договора, который бы гарантировал ей полную внутреннюю автономию. Другой профессор – Рафаэль Эрлих – шел еще дальше, уверяя, что император обладал верховной властью как Великий князь Финляндский, а коль скоро монархия исчезла, верховная власть должна перейти к государственным органам Финляндии. Для определения характера отношений Финляндии с новой Россией создавался конституционный комитет под руководством Столберга, который сразу начал осуществлять зондажи на предмет обретения полной независимости716. Ну а затем с финской стороны начались односторонние шаги в этом направлении.

Съезд финляндской социал-демократической партии принял резолюцию, требующую «отторжения Финляндии от России и образования независимой республики. Согласно этой резолюции, Россия не вправе в мирное время держать войска на территории Финляндии и иметь здесь укрепления»717. Начали создаваться серьезные затруднения по расквартированию, питанию и снабжению войск718. При этом 1800 финских добровольцев – 27-й егерский батальон – проходили обучение военному делу в Германии для борьбы с Россией719. 6 июля Сейм большинством голосов социал-демократов примет закон о переходе к нему, после отречения «великого князя финляндского», верховной власти, оставляя Временному правительству лишь внешние сношения, военное законодательство и военное управление. Петроград ответил на это роспуском Сейма.

Прибалтика была театром боевых действий или его ближним тылом. Литва – большей частью оккупирована немцами, против которых были сконцентрированы крупные группировки российских войск, особенно в районе Риги, где размещался штаб командующего 12-й армией генерала Радко-Дмитриева»720.

Национальное движение не заставило себя ждать. Уже 4 марта в Риге собрание представителей латышских общественных организаций приняло постановление: «Учитывая хозяйственные, культурные, национальные и исторические особенности Латвии, она должна быть неделимой и автономной провинцией, в которую войдут 4 уезда Лифляндской, 7 уездов Курляндской губернии и Латгалия. Управлять Латвией должен Сейм, который будут выбирать все жители путем всеобщих, равных, прямых, тайных и пропорциональных выборов без различий сословий, национальностей, вероисповедания и пола и который будет ведать всеми делами, за исключением денежной системы, армии, флота и железных дорог». Собрание высказалось за то, чтобы все госслужащие знали латышский язык721.

Двенадцатого марта в Вольмаре собрались 450 человек, объявивших себя Южно-Видземским земским съездом, который признал необходимым «объединить в одно административное целое все населенные латышами земли Лифляндской, Витебской и Курляндской губерний под общим названием «Латвия»; «Латвия» должна быть автономной и нерасчлененной провинцией России с широкими правами самоопределения»722. Съезд предложил также провести принудительную продажу дворянских усадеб (в основном принадлежавших немецким баронам) и «обеспечить безземельных латышей землей, главным образом за счет крупновладельческих и других хозяйств, размеры которых не соответствуют рациональному использованию земель».

Большинство латышских социал-демократов на момент революции оказались не в Латвии. Их ЦК начал свою работу в Москве, там же стала выходить и латышская газета «Социал-демократ». В Петрограде Петр Иванович Стучка возобновил выход газеты «Циня» («Борьба»). В Риге и других городах Латвии рабочие и солдатские Советы существовали отдельно друг от друга: армейские массы и их Советы состояли из русских, рабочие – из латышей723.

Особую силу представляли латышские стрелки, которые «были призваны к жизни самодержавием, чтобы использовать для войны ненависть парцельных крестьян и батраков против лифляндских баронов»724. Их численность превышала 40 тысяч человек, собранных в 8 действующих полков и один запасной. Уже весной латышские стрелки были сторонниками большевиков, а затем окажутся их едва ли не главной ударной силой.

В Эстляндии во главе автономистского движения оказались лидеры Союза городов. 9 марта была создана «Эстонская лига», и уже в середине марта во Временное правительство поступило «Положение о временном устройстве административного управления и местного самоуправления Эстонского края». Предлагалось образовать из Эстляндской и севера Лифляндской губерний Эстонский край во главе с комиссаром Временного правительства, при котором действовал бы совет из избираемых представителей уездов и городов, ведающий всеми местными делами. Делопроизводство – на эстонском725. Национальные чувства дальше только росли, причем основным фактором их усиления стало… разложение частей российской армии. Побывавший в Эстляндской губернии известный юрист и публицист Изгоев (Арон Соломонович Ланде) замечал, что «эстонское население стало прямо панически бояться русской армии, своей защитницы. Слонявшиеся толпы солдат с расстегнутыми воротами рубах, с шинелями внакидку, поплевывающих вокруг себя неизменными семечками, наводили страх…»726

Но наибольшие проблемы для новой российской власти возникли в регионе, который после Гражданской войны станет Украиной. На этой территории перед войной жили 35,2 млн человек. Из них украинцы составляли 60 %, русские – более 30 %, евреи – 6 %, поляки – 1,2 %. Там находились крупнейшие промышленные центры – Донбасс, Харьков, Николаев, – которые давали 71 % российской добычи угля, 58 % выплавки стали727.

Но центром политической жизни и национальных устремлений был Киев. Уже 3 марта там возник Совет объединенных общественных организаций во главе с кадетом Стародомским. Началось формирование Совета рабочих депутатов на базе местной рабочей группы ВПК. С военными они не сразу объединились, там поначалу окажется аж три Совета военнослужащих: солдат, офицеров и юнкеров.

Прошли первые демонстрации, где красные флаги сразу соседствовали с желто-голубыми, а лозунги демократии с призывами к украинской автономии. И сразу же возникает Украинская Центральная рада (УЦР), объявившая себя высшим законодательным органом Украины и потребовавшая политической власти и самостийности. 14 марта в Киев прибыл профессор Михаил Сергеевич Грушевский, признанный авторитет национального движения, ранее заочно избранный председателем Рады. В ее составе лидирующие позиции занимали представители либерального Товарищества украинских поступовцев (ТУП) и трех соцпартий – Украинской социал-демократической рабочей партии (УСДРП), Украинской партии эсеров (УПСР) и Украинской партии социалистов-самостийников (УПСС).

Не отставали украинцы и в других городах страны, и на фронте. 12 марта Зинаида Гиппиус в Петрограде не без удивления записывает в дневнике: «Тут, кстати, под окнами у нас стотысячная процессия с лимонно-голубыми знаменами: украинцы. И весьма выразительные надписи: «федеративная республика» и «самостийность»728. 17 марта «Русские ведомости» сообщали: «В ряде собраний украинских офицеров, солдат, юнкеров, военных врачей и военных чиновников постановлено сформировать добровольцев из лиц, свободных от военной службы, в Украинский полк всех родов оружия»729.

Активный член Рады Шаповал писал: «Это было благословенное время! Свобода его было главным условием развития украинского движения. Мы раскачали всю Украину съездами, собраниями, универсалами, манифестациями! Организации росли как грибы после дождя, люди суетились, агитировали, организовывались»730. 19 марта в Киеве прошла 100-тысячная манифестация под лозунгами автономии и федеративной российской республики. Известный писатель Владимир Галактионович Короленко 24 марта записывает в дневнике: «Вчера (23-го) было собрание («вече») украинцев. Всякий национализм имеет нечто отрицательное, даже и защитный национализм слишком легко переходит в агрессивный. В украинском есть еще и привкус национализма романтического и бутафорского. Среди черных сюртуков и кафтанов мелькали «червоны жупаны», в которые нарядились распорядители»731.

С 5 по 7 апреля в Киеве прошел Украинский национальный конгресс, на котором тайным голосованием Грушевский подтвердил свои полномочия председателя УЦР и возглавил ее исполнительный комитет – Малую Раду. К этому времени Центральная рада имела свои организации во многих губерниях, уездах и ряде волостей Малороссии, представительства при штабах Юго-Западного и Румынского фронтов и их армий. Газета «Раннее Утро» сообщала 8 апреля: «В Ставке генерал Алексеев дал согласие на сформирование двух украинских бригад. Военный министр Гучков подтвердил заявление Алексеева. Сообщение об этом вызвало энтузиазм на украинском конгрессе. Вынесенное в зал знамя с портретом Тараса Шевченко вызвало взрыв восторга среди присутствующих… На украинском конгрессе заговорили о необходимости иметь свою армию и монету, что украинцы имели до 1654 г.»732 Решительно против национальных формирований выступили советские органы, «киевский Совет рабочих и солдатских депутатов в середине апреля в резких и возмущенных выражениях охарактеризовал явление украинизации как простое дезертирство и шкурничество и большинством 264 голосов против 4 потребовал отмены образования украинских полков»733.

Временное правительство готово был идти навстречу чувствам украинцев, поддерживая расширение преподавания украинского языка, литературы, истории, географии в школах и вузах, рассматривая при этом русский в качестве обязательного для изучения в школах общегосударственного языка. Но украинизация системы образования опережала намерения Петрограда. В начале апреля прошел украинский педагогический съезд. «В резолюции о средней школе говорится, что обучение украинскому языку, истории и литературе обязательно во всех школах Украины, даже в частных, – сообщала пресса. – В школах, где ученики в большинстве украинцы, в течение двух лет вводится целиком украинское преподавание… По требованию значительного меньшинства русских создаются русские параллельные классы в украинских гимназиях. Резолюция о нижней школе признает необходимым украинизацию одноклассных школ с начала нового учебного года; русский язык в качестве предмета изучения преподается с третьего года обучения… Решено обратиться с призывом к профессорам высших школ Украины, владеющим украинским языком, читать лекции на украинском языке»734.

Руководители Рады Грушевский и Владимир Кириллович Винниченко занимали поначалу относительно умеренную позицию, заявляя, что не намеревались полностью порывать с Россией и готовы были к автономии в составе федеративной России735. Временное правительство не хотело ничего предрешать до Учредительного собрания. Тем более что на территории будущей Украины сталкивалось множество претендовавших на лидерство политических сил, имевших самое разное представление о ее будущем, которые сдерживали и уравновешивали друг друга. Американский консул в Одессе Рей описал первомайскую демонстрацию в Одессе: «В рядах демонстрантов сторонников единой демократической России сменяли радетели независимой Украины под двухцветным знаменем и Молдавии – под трехцветным; под стягом с имперским орлом проследовал взвод казаков»736.

Этим спектр политических сил вовсе не исчерпывался. Еще в конце марта возник гуляйпольский Крестьянский союз, лидер которого анархо-коммунист Нестор Иванович Махно выступал как против правительственного обмана с Учредительным собранием, так и против национализма Центральной рады, уверяя, что перед рабочими и крестьянами стоят более важные задачи: «готовиться к переходу всех земель фабрик и заводов в общественное достояние как основы, на началах которых трудящиеся должны строить новую жизнь»737.

В самом украинстве было несколько течений. В телеграмме, направленной в дипмиссии стран с активными украинскими диаспорами – США, Франция, Швеция – глава МИДа Терещенко называл три основных: «Одно действует в союзе с большевиками и под влиянием австрийской ориентации выдвигает самые крайние лозунги. Однако против него заметна во многих украинских центрах сильная реакция умеренных украинцев, отстаивающих культурное самоопределение Украины, но в разумных пределах. Правительство считает правильным опираться на эти элементы. Можно отметить, что к ним мы пока причисляем даже Грушевского. Третье течение еще резче выступает против дезорганизующих попыток крайних украинофилов»738.

Украинская карта была одной из основных, которую разыгрывали против России Германия и Австрия. «Новое время» писало: «Превращение малороссов в украинцев, стыдящихся своего русского происхождения, презирающих свою тысячелетнюю культуру и якобы стремящихся к благодеяниям немецкой западной культуры, – это плоды немецкой работы за последние двадцать лет»739. Сразу же с начала войны – в августе 1914 года – во Львове усилиями австро-венгерского правительства был создан «Союз освобождения (визволения) Украины». Позднее его штаб-квартира переместилась в Вену, а затем – в Берлин. Союз призывал «правительства Австро-Венгрии, Германии, Турции, Болгарии, Швеции и других стран помочь в борьбе с «московским варварством». Издавались массовыми тиражами книги, газеты и журналы практически на всех европейских языках, даже на эсперанто»740.

Огромная работа велась с военнопленными. В Германии для военных-украинцев были созданы три специальных лагеря, где находились свыше 50 тысяч человек, еще около 30 тысяч – в двух лагерях на территории Австро-Венгрии741. Терновский контрразведывательный пункт в начале мая 1917 года сообщал в ГРУ Генштаба: «Из обычных при возвращении военнопленных расспросов оказалось, что с украинцами в отличие от других военнопленных обращались совершенно иначе. Они не терпели никаких лишений, имели газеты на родном языке, пользовались свободой в передвижении». Цель – «иметь в их лице верных последователей своей идеи создания оторванной от России, но преданной Германии Украины». Основным центром обработки украинцев выступал Раштаттский лагерь. Идеологической доминантой была ненависть «к кацапам и московщине».

Согласившихся сотрудничать с неприятелем украинцев записывали в подразделение «Сiчь», на форме ее бойцов были нашиты желто-голубые шевроны. Готовились и кадры спецпропагандистов – народных трибунов, журналистов. Российский поверенный в Берне сообщал в июле, что численность созданных в Раштатте украинских батальонов составляла 10–13 тысяч человек, и они уже выдвигались на фронт. По замыслу немецких стратегов, они должны были не столько участвовать в боевых действиях, сколько участвовать в братании, разлагая армию742.

Но все же успехи политики Центральных держав на украинском направлении были пока ограниченными: «Рада продолжала относиться настороженно к германским планам на Востоке и не оставляла надежды разрешить украинскую проблему в рамках общероссийской федерации»743.

Гораздо более спокойной была ситуация в будущей Белоруссии, а тогда в Минской, Могилевской, Витебской, Гродненской и частично Виленской губерниях, имевших общее население порядка 7,5 млн человек. Четверть этой территории с населением в 3 млн человек была занята немецкими войсками, на оставшейся части были сосредоточены 2-я, 3-я и 10-я российские армии и тыловые подразделения Западного фронта. В Минске и других городах располагались крупные гарнизоны, запасные части, штабные учреждения, ремонтные мастерские. Здесь же скопились массы беженцев.

Собрание делегатов промышленных предприятий, железной дороги и служащих Земсоюза 4 марта конституировалось в Совет рабочих депутатов и выбрало Временный исполнительный комитет во главе с Позерном. Впрочем, белорусские большевики и меньшевики состояли тогда в одной партии с явным преобладанием последних744. «Ни о каком влиянии на «социал-демократические массы»… не могло быть и речи, по той простой причине, что такие массы в это время просто не существовали»745, – свидетельствовал один из лидеров Совета Вацлав Янович Солский (Паньский). Только в июле большевики Минска во главе с Александром Федоровичем Мясниковым и Позерном порвут с меньшевиками и оформятся как «самостоятельная организация последовательной социал-демократии». Летом порвут с «объединенчеством» большевики в Витебске, Полоцке, Бобруйске, Слуцке, во многих частях Западного фронта746. Собственно белорусского национального движения в Западной области не было. Активность проявлял еврейский Бунд и польские партии, создавшие Польское социалистическое объединение, собиравшее в Минске многочисленные митинги и издававшее собственную газету на польском языке.

Сложнее в Бессарабии. Это был многонациональный район, в котором, по последней российской переписи, население состояло на 47,6 % из молдаван, на 19,6 % – украинцев, 11,8 % – евреев, 8,1 % – русских, 5,3 % – болгар, 3,1 % – немцев747. Бессарабия оказалась ближайшим тылом Румынского фронта, до предела насыщенным запасными частями и тыловыми учреждениями. Только в мае пройдет Съезд Советов Румынского фронта, Черноморского флота и Одесской области (РУМЧЕРОДа); Советов рабочих и солдатских депутатов Кишинева, Бендер, Бельц, избравший Исполком Советов Бессарабии.

Национальная линия проявилась раньше. В конце марта собралось Общество молдаван, и в Петроград ушло послание с выражением поддержки Временному правительству и надежды на то, что «при новом порядке и перемене обстоятельств жизни в России молдаване Бессарабии будут пользоваться всеми гражданскими и национальными правами». Общество молдаван стало костяком созданной в апреле Молдавской национальной партии. Позднее она объединится с Молдавской прогрессивной партией, часть которой была за присоединение к Румынии748. В апреле национальную линию продолжат съезд учителей, а затем съезд священников, который потребовал «автономии Молдавской церкви и возрождения Митрополии Молдовы» (в августе Синод РПЦ повысит Кишиневскую и Хотинскую архиепископию до митрополии).

Ускорение процессам автономизации придала Украинская Центральная рада, которая заявила о включении Бессарабской губернии в состав Украины. В ответ 13 июня группа кишиневских интеллигентов и политиков собралась в редакции газеты «Cuvint Moldovenese» и решила, что «необходимо создание Центрального комитета либо Краевого Совета»749. В июле в Кишиневе из числа представителей войсковых национальных комитетов был создан Центральный военно-исполнительный комитет, стоявший на национальной позиции. Он, помимо прочего, организовал массовые протесты солдат-молдаван в Киеве, которые заставили УЦР умерить свои аппетиты.

Закавказье, население которого к началу войны составляло 6,7 млн человек, состояло административно из Бакинской, Елизаветпольской, Кутаисской, Тифлисской. Эриванской губерний, Батумской и Карской областей, Закатальского и Сухумского округов. Города Закавказья выступали ближайшим тылом русско-турецкого фронта. В одном Тифлисе дислоцировалось 100 тысяч военнослужащих. В Закавказье накануне революции не было значимых национальных движений. В целом народы Южного Кавказа проявляли лояльность, тем более что в регионе действовали законы военного времени и проявления оппозиционности пресекались. И существовала всеобщая уверенность, что победа над Турцией – вопрос месяцев. Как это всегда бывало в прежние времена.

С отъездом наместника Кавказа великого князя Николая Николаевича губернаторы царского правительства продержались до 13–14 марта. После этого Временное правительство назначило для управления регионом Особый Закавказский комитет из членов Государственной думы, в который вошли кадеты Харламов, Переверзев, Пападжанов, мусаватист Джафаров, социал-федералист Абашидзе. Однако повсеместно им противостояли куда более влиятельные Советы и национальные организации.

В Тифлисе третьего марта собрание районов и предприятий Тифлиса под председательством авторитетного меньшевика Ноя Николаевича Жордания постановило создать Совет рабочих депутатов. После отъезда наместника его дворец был незамедлительно оккупирован Советом, вместо георгиевского штандарта над ним взвился красный флаг. Заявили о себе и земгоровские деятели. Вскоре по губерниям было объявлено: «В Тифлисе окончательно организовался Исполнительный комитет в составе представителей Совета рабочих депутатов, гласных думы, прогрессивных и демократических партий и принял обязанности и административные функции по городу»750.

Председатель Тифлисского Совета Жордания занял позицию полной лояльности Временному правительству и не был до времени и инициатором выдвижения национальных целей: «Практическая постановка национального вопроса повлечет борьбу между нациями, следствием чего будет реакция. Вокруг этого вопроса должно произойти соглашение между всеми национальностями, и это будет наилучшей порукой успеха в Учредительном собрании»751.

На армян, лояльных России и имевших давние исторические счеты с Турцией, Петроград делал основную ставку в закавказских раскладах, что не прошло незамеченным также в Османской империи. Именно этим объясняется чудовищная резня, устроенная армянам на турецкой территории в 1915 году.

В 1917 году в российской армии служили 150 тысяч армян, из них 35 тысяч – на Кавказском фронте. И именно армяне-военнослужащие стали главной движущей силой возбуждения национальных чувств, причем во многом для решения задач укрепления обороноспособности России. В Тифлисе был организован беспартийный Армянский Военный союз, заявивший культурно-просветительские цели. Затем его отделения стали возникать в самых разных регионах страны – в Туркестанском крае, на Северном Кавказе.

В июле стало известно, что «правительство разрешило сформировать армянские полки и бригаду и что для сформирования этих полков военное начальство обещает выделить из запасных частей 6000 воинов-армян с условием пополнять дезертирами-армянами до бригадного состава». Полковой и ротные комитеты 2-го Армянского стрелкового «ударного» полка заявили о готовности «беспрекословно исполнять приказания Военного Армянского Союза как органа, стоящего на почве деятельности Временного правительства… Мы, сыны многострадальной революционной Армении, вполне убеждены, что только под крыльями Великой революционной демократии можно осуществить революционно-демократические идеи родной нации»752.

Центром революционного движения в Закавказье стал полиэтничный и промышленный Баку, где 3 марта толпа заняла здание Городской думы и был образован временный Исполнительный комитет общественных организаций из представителей Гордумы, Военно-промышленного комитета, Биржевого комитета, формируемого Совета.

Национальные требования и там не заставили себя ждать. 9 марта на праздновании новруз байрама ораторы подчеркивали, что программа Временного правительства «как нельзя больше удовлетворяет требованиям шариата»753. Программа азербайджанского национального движения была впервые сформулирована на I Общекавказском мусульманском съезде, который проходил в Баку 15–20 апреля, лидером партии Мусават Мамедом Эммином Расулзаде. «Сама история на примере Тамерлана, Чингисхана, Александра Македонского и римских императоров свидетельствует о том, что никакая сила, кроме свободно выраженного желания составить государственный союз, не может создать прочного единения между отдельными национальностями, входящими в государство»754. По его предложению съезд наиболее приемлемой формой государственного устройства России назвал «демократическую республику на территориально-федеративных началах».

Расулзаде выходил за рамки популярной в то время концепции единой тюркской нации. «Тюрко-татарские нации имеют общие корни. Вместе с тем неопровержим и тот факт, что они говорят на отдельных диалектах и отличаются своими особенностями. У поволжских татар сегодня имеется собственная литература, печать, свои писатели и поэты. Узбеки также имеют свою богатую литературу. Начинает развиваться казахская и киргизская пресса. Ни один из этих народов не согласится отказаться от своей сущности. Азербайджанские тюрки также не откажутся от своего языка, литературы и обычаев»755.

Идеи национально-территориальной автономии Азербайджана разделяли Мусават и Тюркская партия федералистов, которые в июне объединились и образовали Тюркскую демократическую партию федералистов – Мусават. Она стала политическим авангардом национального движения, а к осени обогнала по популярности все другие партии даже в многонациональном Баку.

Большую проблему в Закавказье создало исчезновение дисциплины в армии, что крайне негативно сказывалось на взаимоотношении российского воинства с местным населением. Старик, глядя большими печальными глазами на капитана Левицкого, говорил:

– Тяжело вам теперь, после отречения вашего падишаха. Да и нам нелегко. Раньше ваши аскеры если и брали, то спрашивали, а иногда и платили. А теперь… – старик безнадежно махнул рукой. – Грабят, уводят скот, насилуют женщин. В соседнем селе есть убитые, так как они не хотели давать на поругание жен. Вот какими стали ваши аскеры756.

Вразнос пошло и местное население. «Новое Время» 14 мая писало: «Проснулся старый обычай кровной мести, и по туземным селам идет резня. Под боком культурного центра, Баку, воюют два селения. Есть убитые и раненые»757.

В многоплеменной Средней Азии ни один из народов не имел еще выраженной национальной идентичности: узбеки, казахи, таджики, киргизы, туркмены считали себя мусульманами в первую очередь и подданными царя, хана или эмира – во вторую. Идею национальности с правом на самоопределение всем этим народам большевикам еще предстояло привить. Пока же Туркестанское генерал-губернаторство составляли Закаспийская, Самаркандская, Сыр-Дарьинская, Ферганская и Семиреченская области. В Степной край (современный Казахстан с поправками) входили Семипалатинская, Акмолинская, Тургайская и Уральская области. Управление там до революции осуществляли военный генерал-губернатор, областные военные губернаторы, уездные начальники. Местное самоуправление было представлено волостными управителями, сельскими старшинами, аксакалами. Бухарский эмират и Хивинское ханство – чтобы не портить отношения с Лондоном, протестовавшим против их вхождения в Россию – считались ее вассальными областями.

Судьбы Туркестана решались в краевом центре – Ташкенте. Генерал-губернатор Александр Николаевич Куропаткин, к которому 3 марта явилась делегация жителей Ташкента, ответил ей, что ни о какой революции не знает и будет выполнять распоряжения новой власти, когда получит соответствующее указание от императора. Опубликованных актов об отречении оказалось достаточно. На следующий день, признав Временное правительство «вполне законным», он предписал «всем подчиненным мне лицам и учреждениям в точности исполнять все распоряжения, исходящие от соответствующих органов нового правительства»758.

Главными субъектами среднеазиатской политики выступали солдаты городских гарнизонов и русский пролетариат Ташкента. Они, как и везде, начали создавать Советы. Во всех пяти областях Туркестанского края какое-то время сохранялся прежний аппарат под руководством военного генерал-губернатора, чинам которого пришлось стремительно мимикрировать, заявляя себя сторонниками новой власти и Советов. Военного министра Гучкова эта ситуация устраивала, и он переутвердил Куропаткина в его должности. Но это абсолютно не устраивало ни местные Советы, ни Петросовет. 31 марта приказом Исполкома Ташкентского Совета Куропаткин был освобожден от должности и взят под домашний арест. Временное правительство за него заступилось, и 7 апреля Куропаткин ретировался в столицу759.

Туркестанский (Ташкентский) исполнительный комитет, который претендовал на всю полноту власти, возглавил городской голова Николай Гурьевич Малицкий, в его состав вошли и представители прежней администрации, и гласные думы, и делегаты от рабочих и солдат. Однако уже через месяц после своего создания он обратился «с воззванием к населению области, что, ввиду трений с Ташкентским Советом и Сырь-Дарьинским комитетом, он просит Временное правительство об увольнении. «Дальнейшая жизнь области представляет длительное состояние беспорядков и мятежа»760.

Хивинский хан и бухарский эмир телеграммами от 8 и 10 марта поспешили заверить Временное правительство в своей верности новой власти. И в Хиве, и в Бухаре тоже возникли и исполнительные комитеты, и Советы, но состояли они исключительно из русских, что вызвало к жизни движение коренного населения за предоставление политических прав.

Движение джадидов (от арабского слова «новый»), которое до революции ратовало за внедрение европейского светского образования, теперь, напротив, развернуло мусульманское знамя. В Ташкенте возникла организация «Шуро-Исламия» (Совет исламистов), распространявшая свое влияние на другие города Центральной Азии761.

Центральные державы подбрасывали поленья в костер национальных и религиозных разногласий в мусульманских регионах России. Главком Британской империи фельдмаршал Уильям Робертсон информировал российскую Ставку: «Нашими противниками, пользующимися временной дезорганизацией среди русских войск, ведется усиленная пан-туранская промагометанская пропаганда на Кавказе»762. Турецкое правительство прикладывало немалые усилия, чтобы найти поддержку в войне в вечно недовольной Грузии и среди мусульман. Некоторые основания для подобных планов были. Азербайджанские мусаватисты были против войны с братской Турцией. В рядах грузинской социал-федералистской партии нашлись сторонники идеи автономии Грузии под турецким протекторатом. Усилия Турции в этом направлении поддерживались и Германией.

Известным немецким археологом и дипломатом Максом фон Оппенхаймом был разработан «Меморандум о революционизации колониальных областей наших врагов». Предлагалось поднять мусульманский мир на джихад против Англии и Франции, а также России, где фон Оппенхайм насчитал 19 млн мусульман, или 11 % всего населения. Главная роль отводилась Оттоманской империи, глава которой носил титул халифа и действительно призвал к священной войне против христианских завоевателей и колонизаторов. Немцы размещали российских военнопленных-мусульман в Вайнбергском лагере. «Абсолютное большинство из них составляли татары, среди остальных – башкиры, казахи, узбеки и др. Воздействовав на них всевозможными агитационными средствами, немецкие власти планировали создать добровольческие военные формирования с целью их последующего присоединения к турецкой армии. Рассматривался и другой вариант использования добровольцев: отправить их на фронт для ведения агитации по привлечению к джихаду соотечественников, воевавших на стороне Антанты»763. Но из этих планов мало что вышло.

Мусульмане России не подлежали призыву. Но многие из них записались в армию добровольцами. После революции «во всех городах, округах и армиях создавались мусульманские воинские организации, которые по преимуществу занимались тем, что знакомили солдат-мусульман, в большинстве своем очень плохо или совсем не владевших русским языком, со смыслом происходивших перемен, ближайшими задачами и готовили их к выборам в Учредительное собрание». 27–30 апреля в Москве прошла конференция военных-мусульман, на которой был создан Временный Всероссийский мусульманский военный Совет (в июле он потеряет слово «Временный»)764.

В Москве 1 мая открылся Всероссийский мусульманский съезд в составе «около 800 представителей населяющих Россию мусульманских народностей… Съездом посылаются приветствия борющимся за свободу бухарскому и хивинскому народам, владикавказскому съезду горских племен Кавказа и др.». Пресса особенно подчеркивала участие в съезде раскрепощенных женщин Востока: «На настоящий съезд прибыло около ста делегаток со всех концов России. Тут находятся представительницы Крыма, кавказских мусульманок, киргизов, Сибири и других областей и губерний страны. Среди всей массы делегаток – почти три четверти учащихся в высших учебных заведениях или оканчивающих таковые… Присутствуют также почти все члены-мусульмане всех четырех Гос. дум.»765.

На съезде выявились два основных течения в общероссийском мусульманском движении. Лагерь унитаристов возглавлял осетинский меньшевик Ахмед Тембулатович Цаликов. Он доказывал, что демократическая Россия может стать надежной союзницей исламского мира и помочь его возрождению. Для этого необходимо сохранить «единство, целостность и могущество России», а мусульмане должны добиваться увеличения своего влияния на Российское государство. Во главе федералистов был Расулзаде, видевший будущее человечества в форме свободной федерации наций. «Россия должна стать таким зданием, в котором каждая нация имела бы принадлежащую ей собственную квартиру». Глава мусаватистов предлагал создать национально-территориальные автономии для Азербайджана, Туркестана, Киргизии. 7 мая большинством голосов была принята резолюция, предложенная Расулзаде766. Но при выборах Всероссийского мусульманского совета (ВМС) унитаристы получили большинство голосов, председателем его Исполкома стал Цаликов. Это оттолкнуло от ВМС федералистов, которые сосредоточились на работе в своих регионах. II Всероссийский мусульманский съезд в Казани был проигнорирован азербайджанцами, туркестанцами и крымскими татарами.

Делегация Исполкома ВМС вела переговоры с Временным правительством и ЦИКом Совета о включении представителей мусульман в состав Временного правительства, что могло бы расширить его политическую базу. Предлагались кандидатуры Цаликова и Ибн Ахтямова. Министры обещали. Но передумали767.

На I Всероссийском мусульманском военном съезде, прошедшем 17–26 июля в той же Казани, постановили формировать особые воинские части на фронте и в тыловых городах с исламским населением. Но соответствующее обращение съезда надолго затерялось в канцеляриях Временного правительства.

Впрочем, мусульманские части существовали в армии и раньше и хорошо себя зарекомендовали на фронте. Они были дисциплинированными, мотивированными и меньше других подвержены разложению. Резак Бек Хан Хаджиев – первый хивинец и туркмен, получивший в России высшее военное образование, офицер Текинского полка – рассказывал о том, что влекло его земляков на поля боев Первой мировой: «Было бы ошибочно думать, что текинец шел в ряды армии потому, что он любил Россию или царя, или за веру. Ни о России, ни о царе туркмену никто ничего не говорил и никогда не старался научить его любить их. Особенно религиозным туркмен тоже никогда не был. Пошли туркмены потому, что Сердар их, честный и храбрый русский офицер, приказал им идти за ним, сказав: «Россия в опасности, нам надо идти и бороться в рядах русской армии за ее честь…» В дивизион поступали люди, искавшие подвига и удали, поклонники храбрых, жаждавших приключений и, наконец, желавшие научиться военному искусству. Это были сыновья ханов, сердаров, знатных туркменов, которые хотели продолжать удалую жизнь отцов»768.

Николай профессионально оценивал поведение военнопленных российской армии разных национальностей в немецком плену: «Поляки дрались неохотно, так же легко перебегали, особенно после оккупации Польши, и делились своими знаниями, так как к войне были равнодушны. То же относилось и к литовцам. Упорными, способными к сопротивлению, враждебными к немцам и замкнутыми, если не обманщиками, были латыши и эстонцы. С чисто военной точки зрения оба эти народа давали наряду с Сибирью лучших русских солдат. Магометане верно сражались на российской стороне»769.

Патриотическим порывом была проникнута после Февраля и значительная часть евреев – меньшинства и этнического, и религиозного. Принятие 20 марта Постановления «Об отмене всех вероисповедных и национальных ограничений» с особым воодушевлением было встречено еврейским населением страны и не вызвало серьезных протестов остальных. Солженицын отмечал, что «объявление еврейского равноправия не вызвало ни одного погрома»770. Теперь евреи наконец-то могли свободно сказать все, что они думали о Российской империи, и устремиться на штурм политических вершин.

Американский методистский пастор Симонс, до этого 10 лет проживший в российской столице, расскажет комиссии сената США: «Вскоре после мартовской революции 1917 г. повсюду были видны группы евреев, стоявших на скамьях, ящиках из-под мыла и т. д. и ораторствовавших. Существовало ограничение права жительства евреев в Петрограде; но после революции они слетелись целыми стаями, и большинство агитаторов оказывалось евреями»771. США и Великобритания всячески поддерживали боевой дух российских евреев. Американская еврейская община добилась от правительства США заявления о поддержке идеи создания еврейской республики в Палестине после победы в мировой войне и ее освобождения от турок772.

Адвокат Оскар Осипович Грузенберг в «Речи» за 25 марта утверждал: «Если дореволюционная российская государственность была чудовищно-громадной тюрьмой… то самая зловонная, жестокая камера, камера-застенок, была отведена для нас, шестимиллионного еврейского народа». Звучали призывы к поддержке Временного правительства: «Наша родина! Наше отечество! И они в беде. Со всей страстью станем защищать нашу землю… Не было для нас со времени защиты Храма подвига такого святого»773.

Большинство евреев стояло на оборонческих позициях. Даже на Всероссийской сионистской конференции, прошедшей в Петрограде в мае, ее делегаты от действующей армии поддержали войну до победного конца. «Со всей силой возмущения мы протестуем против безответственных попыток внести дезорганизацию и смуту в дух единой и мощной российской армии»774. Одновременно конференция отвергла предложения лидеров сионистов – публициста Владимира Евгеньевича Жаботинского и героя русско-японской войны Иосифовича Вольфовича Трумпельдора – о формировании в армии отдельных еврейских частей. Хотя в русской армии служило тогда полмиллиона евреев775.

Деникин утверждал, что «только одна национальность не требовала самоопределения в смысле несения военной службы – это еврейская. И каждый раз, когда откуда-нибудь вносилось предложение – в ответ на жалобы евреев – организовать особые еврейские полки, это предложение вызывало бурю негодования в среде евреев и в левых кругах и именовалось злостной провокацией»776. Евреи проявляли лояльность новой российской власти и на оккупированных немцами территориях. Николай – не без лукавства – утверждал: «Хотя в политическом и религиозном отношении им жилось лучше под властью немцев, нежели под властью русских, симпатии их находились больше на русской стороне»777.

Еврейская община впервые обрела полноценные гражданские права. Но ее проблемы перешли в иную плоскость. Правовые акты изменили положение евреев в стране как раз в тот момент, когда любые правовые нормы переставали действовать. Сама еврейская община, во многом выступавшая существенным социальным регулятором, оказалась расколотой, традиционные нормы перестали действовать. Генерал Половцов писал: «Гучков хочет для наведения порядка привлечь на свою сторону евреев и для этой цели приглашает одного видного еврея, но, оказывается, еврейская молодежь вырвалась совершенно из рук старых благоразумных евреев, и с ней ничего не поделаешь. Печально»778. Политически еврейская молодежь (и не только) оказалась в рядах левых партий, прежде всего – меньшевиков, и их было непропорционально много среди наиболее радикальных борцов с Временным правительством – большевиков и анархистов.

Никуда не исчез и бытовой антисемитизм. Наживин отмечал, как в Москве «не по дням, а по часам явно усиливалась антисемитская пропаганда, которая находила самый живой отклик в революционно-голодных хвостах перед пустеющими булочными, перед кинематографами, перед «урнами».

– Ишь, сволота! – говорили республиканцы. – Везде пролезли. Ишь, автомобилей-то нахватали, величаются. Небось ни одного жида в хвостах не видно. Ну, погодите, доберемся!779

Говорят, во время штурма Зимнего на стене одного дома можно было прочесть: «Долой жида Керенского, да здравствует Троцкий!»

Россия расслаивалась по национальным квартирам. Генерал Андрей Евгеньевич Снесарев, командовавший 159-й пехотной дивизией, 13 апреля писал жене: «Родина… Страшнее всего и больнее всего то, что о ней теперь меньше всего думают, все готовы отдать другим из ее великого, потом и кровью скованного достояния: юг – украинцам, Армению – Турции, Галицию – Австрии, проливы – Турции… идите, собирайте, вы, другие, может быть, и вам что-либо нужно: у нас есть еще Кавказ, Сибирь, Туркестан, Финляндия, впрочем, мы ее уже отдали. Свободы – хорошо, рассредоточение власти – прекрасно, форма правления – которую выберет народ, но зачем рвать на клочки, зачем загораживать и тащить по прутьям гнездо?»780

Глава 3
Общественные скрепы

Социология русской революции (по Питириму Сорокину)

Никогда Русь не сквернилась таким количеством злодеяний, лжи, предательства, низости, безумия, как в год революции.

Александр Изгоев

В «Апокалипсисе нашего времени» Розанов писал: «Русь слиняла в два дня. Самое большее – в три. Даже «Новое Время» нельзя было закрыть так скоро, как закрылась Русь. Поразительно, что она разом рассыпалась вся, до подробностей, до частностей. И, собственно, подобного потрясения никогда не бывало, не исключая «Великого переселения народов». Там была – эпоха, «два или три века». Здесь – три дня, кажется даже два. Не осталось Царства, не осталось Церкви, не осталось войска и не осталось рабочего класса. Что же осталось-то? Странным образом – буквально ничего»781.

Если и преувеличение, то не слишком большое. Российская революция – с точки зрения протекания социальных процессов и динамики общественных настроений – была стремительной, как все революции, имела свои особенности, но не была уникальной. Это хорошо показал наш выдающийся социолог Питирим Александрович Сорокин, который составит славу Гарварду после того, как Ленин выкинет его из страны. В «Социологии революции» Сорокин проанализировал феномен всех крупных революций, начиная с Древнего Египта, Греции и Рима, кончая Английской, Французской и Русской революциями. Они демонстрировали удивительное сходство по своим причинам, параметрам, поведенческим моделям, последствиям. Они похожи прежде всего потому, что в революционные эпохи живут, революции делают люди, природа и психология которых не сильно меняются по прошествии веков.

Революции, по убеждению Сорокина, вызываются и сопровождаются изменениями в поведении, которые в революционную эпоху отличаются массовостью, быстротой и резкостью, специфическими проявлениями. «Как будто какой-то электрический ток проходит по членам общества и ведет к моментальному «угасанию», «отскакиванию» множества рефлексов, соблюдавшихся десятилетиями; и наоборот – к моментальной «прививке» множества новых норм поведения: религиозных, правовых, эстетических, моральных, политических, профессиональных и т. д…» Причинами этого Сорокин считал «такие обстоятельства, которые вызывали сильнейшее ущемление какого-либо безусловного рефлекса или ряда безусловных рефлексов у массы людей (например, рост голода и нужды; война как детерминатор, ущемлявший рефлексы самосохранения лиц, и особенно неудачная война, вместе с первым ущемлявшая рефлексы группового самосохранения)»782. Можно оспаривать справедливость теории (мне она представляется чрезмерно детерминистской и механистической), но обнаруженные Сорокиным на ее основе проявления поведения людей в революционные эпохи легко обнаруживаются в событиях 1917 года.

Эти проявления социолог называл «деформацией рефлексов»: речевых, повиновения и властвования, трудовых, собственности, половых, морально-правовых. Все это в России было. Не в последнюю очередь эта деформация облегчалась тем, что наиболее активной силой революции выступала молодежь, чьи жизненные принципы были, мягко говоря, в процессе формирования. «Во главе общественной жизни России в это время стояли большей частью мальчики и девочки не старше призывного возраста и нисколько не затруднялись новизной своего положения у кормила государственного корабля – напротив!»783 – подтверждал Наживин.

Сорокин писал, что «общим фактором дезорганизации и примитивизации всей душевной жизни служит явление неспособности революционного общества правильно принимать окружающую его обстановку, отрыв от реальности и исключительный иллюзионизм… Общество, вступающее в революцию, верит в возможность осуществления самых несбыточных фантазий и самых утопических целей»784.

Многие отмечали эйфорию, восторг от «самой солнечной, самой праздничной, самой бескровной революции» (хотя не все были от нее в восторге). Гиппиус изложит свои ощущения в стихотворной форме:

 
Пойдем на весенние улицы,
Пойдем в золотую метель.
Там солнце со снегом целуется
И льет огнерадостный хмель.
Еще не изжито проклятие,
Позор небывалой войны.
Дерзайте! Поможет нам снять его
Свобода великой страны785.
 

Очень похожими были впечатления Алексея Николаевича Толстого. «Первого марта. Это был тихий, беловатый, едва затуманенный день… Я не мог отделаться от одного впечатления: все казались мне страшно притихшими в тот день, все точно затаили дыхание, несмотря на шум, крики, радость. Казалось, все точно чувствовали, как в этот день совершается большее, чем свержение старого строя, больше, чем революция, – в этот день наступал новый век. И мы первые вошли в него. Это чувствовалось без слов, – слова в тот день казались пошлыми: наступал новый век последнего освобождения, совершенной свободы, когда не только земля и небо станут равны для всех, но сама душа человеческая выйдет наконец на волю из всех своих темных, затхлых застенков»786.

Максим Горький писал своему прославленному французскому коллеге: «Поздравим друг друга, дорогой Ромен Роллан, от всего сердца поздравим друг друга: Россия перестала быть источником реакции; русский народ вступил в брачный союз со свободой, и я надеюсь, что этот союз даст жизнь многим великим душам, которые прославят человечество»787. Сам Сорокин фиксировал в дневнике: «И в Москве, и в Петербурге население радуется и веселится, как на Пасху. Все буквально приветствуют новый режим и Республику. «Свобода! Священная свобода!» – кричат повсюду и везде поют песни. «Чудесная революция! Революция без крови, чистая, как одеяние безгрешных ангелов!» Последнее сравнение я слышал в толпе студентов, демонстрирующих по улицам»788.

Молодого (тогда) писателя Арамилева Февраль застал в шинели вольноопределяющегося на вокзале Смоленска: «Худощавый студент с копной рыжих волос на голове взбирается на подножку вагона. Толпа плотно окружает его. Красные знамена качаются над головами в воздухе.

– Граждане! Товарищи! Великие дни! В Петрограде революция. Царь отрекся от престола… Вот телеграмма! Граждане! Мы должны…

Голос, молодой и звенящий, щедро кидает в толпу цепкие, здоровые, не слыханные в этом городке слова. И слова опьяняют, электризуют. Сотни глоток, сливаясь с паровозным гудками, кричат по-военному:

– Урра! Да здравствует!

Кого-то качают на руках».

«На каждой станции митинги. Всюду ликующие толпы народа. Газет невозможно достать. Ликование толпы напоминает первые недели войны. Но там было совсем иное. Сейчас что-то захватывающее, неказенное, выходящее из самых недр. Заново родились люди. Вежливы, предупредительны. Появились новые незнакомые слова. Дышится легко, свободно. Надолго ли?»789 Вскоре выяснится: ненадолго.

Сорокин отмечал неизменную «манию величия», которая охватывает революционные массы и их вождей. «Возьмите революционные речи, брошюры, статьи: каждый ничтожный шаг, делаемый революционерами, они преподносят как «открытие» новой эры, «новой страницы истории»790. Это было в полном объеме. «Размах русской революции, желающей охватить весь мир (меньшего истинная революция желать не может, исполнится это желание или нет – гадать не нам), таков: она лелеет надежду поднять мировой циклон, который донесет в заметенные снегом страны – теплый ветер и нежный запах апельсинных рощ; увлажнит саленные солнцем степи юга – прохладным северным дождем…»791 – умилялся Александр Александрович Блок.

Маяковский писал в стихотворении «Наш марш»:

 
Бейте в площади бунтов топот!
Выше, гордых голов гряда!
Мы разливом второго потопа
Перемоем миров города.
 

Деформация речевых рефлексов в революционные эпохи проявляется в том, что «язык людей развязывается». Его «перестают держать за зубами». Начинаются речи, и без конца речи. Митинги и собрания, заседания и демонстрации. Широкая река газет, брошюр, листовок, плакатов, афиш затопляет страну… «свобода слова и печати» – обычное требование революций»792.

Митинги и шествия шли нескончаемо. Наблюдательный датский дипломат Хеннинг Кейлер оставил немало ярких зарисовок революционной России: «Поначалу им просто доставляло удовольствие ходить в толпе. Для русских совершенно новым ощущением было проходить десятками тысяч по проспектам, не опасаясь казацких нагаек в конце улицы. Я видел более сотни этих народных и солдатских шествий с белыми, красными или черными флагами, но, по сути, все они были одинаковы: мимо беспрерывно проплывали лица, голубые глаза без всякого выражения, люди, поглощенные вегетативной радостью движения. В их чертах было что-то животное, точно это взрослые впали в детство или, наоборот, их сознание, как у маленьких детей, еще не пробудилось… Во главе колонны демонстрантов всегда шли музыканты – у русских не принято маршировать без духового оркестра. По любому поводу играли и пели «Марсельезу», но не по-французски – так она не совпала бы с ритмом русского шага, нет, «Марсельеза» стала русским гимном»793.

Никто из пишущих не обошел вниманием двухмиллионное шествие на похоронах жертв революции 23 марта. Вот Горький: «В этом парадном шествии сотен тысяч людей впервые и почти осязательно чувствовалось – да, русский народ совершил революцию, он воскрес из мертвых и ныне приобщается к великому делу мира – строению новых и все более свободных форм жизни! Огромное счастие дожить до такого дня!»794

Для выдающегося колориста Бенуа самым шокирующим было впервые увидеть красные гробы. «Самым жутким моментом был тот, когда появились (на Кадетской линии) вслед за черными знаменами первые два гроба, обтянутых ярко-красным сукном… Гробы как-то потеряли свой смысл «ларцов упокоения», символ примиряющего конца. Алый цвет сообщал им особенную живость или гальванизированность…»795

Бунина тоже покорил вид Марсового поля, «на котором только что совершили, как некое традиционное жертвоприношение революции, комедию похорон будто бы павших за свободу героев. Что нужды, что это было, собственно, издевательство над мертвыми, что они были лишены честного христианского погребения, заколочены в гроба почему-то красные и противоестественно закопаны в самом центре города живых!»796

О чем шла речь на митингах? Обо всем и ни о чем.

Самыми популярными терминами стали «народ», «свобода» и «воля». Немного уступало им понятие «демократии», которое было главным в интеллигентских кругах, но не обязательно в народных массах, которым оно казалось слишком сложным. «Слова: Россия, родина, отечество – стали почти неприличными и из употребления на митингах были совершенно изъяты. Можно было «спасать революции», но «спасать Россию» – это было уже нечто контрреволюционное»797, – подметил Бубликов.

«Язык, молчавший ранее или не затрагивавший многих «святынь», теперь начинает «поносить», «бичевать», «обличать», – пишет Сорокин. – Он начинает призывать к низвержению… «богов и святынь» (религию, церковь, собственность, мораль и т. д.). «Долой!» – вот монотонное резюме этих многочисленных призывов»798. Бунин вообще утверждал, что «образовался совсем новый, особый язык, «сплошь состоящий из высокопарнейших восклицаний вперемешку с самой площадной бранью по адресу «грязных остатков издыхающей тирании…». Все это повторяется потому прежде всего, что одна из самых отличительных черт революций – бешеная жажда игры, лицедейства, позы, балагана. В человеке просыпается обезьяна»799.

Распространение рефлексов подражания Сорокин видел в том, что «тысячи ораторов в своих речах стереотипно повторяли термины и выражения их лидеров, часто не понимая их смысла, коверкая иностранные слова и произнося в целом речи, представлявшие собой набор фраз без смысла и содержания, но состоящие из выражений, стереотипно повторявших «образы»800. Бердяев писал в июне: «Слишком индивидуальная мысль уже сейчас будет признана контрреволюционной. Революционными называют лишь трафаретные мысли, лишь стадные мысли… Нравственный шантаж уже дал свои плоды, он фактически почти упразднил свободу слова, лишил слово его самоценности»801.

Наживин наблюдал, как «и в деревнях, и в городе, и всюду с жадностью невероятной в первые ряды очень быстро протискалось все самое ограниченное, тупое, все озлобленное и мстительное, все самоуверенное и горластое, и заполнило собой все, и закружилось в бесконечной карусели чужих автомобилей и занозистых, но совершенно пустых речей»802.

Деформацию реакций властвования и повиновения в России Сорокин описал следующим образом: «Царь пал. В России все другие власти «светили его светом…» Вслед за угасанием рефлексов повиновения к царю и его агентам быстро погасли рефлексы повиновения солдат офицерам и генералам, рабочих – руководителям фабрик и предпринимателям, крестьян – дворянам, помещикам, представителям городского и земского самоуправления, вообще – подчиненных – властвующим». Пал авторитет, но исчезло и принуждение. Единственные тормоза, поставленные Советами и Временным правительством, состояли в «уговаривании» в воззваниях, в апелляции к совести, к «революционному сознанию», к «защите революции и родины». Вдобавок и они были двусмысленны; не столько тормозили, сколько растормаживали»803.

Деформация инстинктов повиновения наложилась на российскую бунтарскую традицию. Как только начальство утратило способность приказывать, население утратило способность повиноваться. «Надеяться на то, что революция в России может пройти, если так можно выразиться, в более культурных формах, чем проходили в других странах, не было ни малейших оснований в силу присущих русскому народу свойств, заставляющих его находить известную прелесть в самом процессе разрушения»804, – философски замечал Сергей Шидловский.

1.Завадский С. В. На пути к революции: из архива моей памяти; на великом изломе: Отчет гражданина о пережитом в 1916–1917 годах. М., 2017. С. 159.
2.Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. М., 2012. С. 336.
3.Статистический ежегодник России. 1914 г. Пг., 1915. С. 57; Статистический ежегодник на 1914 г. СПб., 1914. С. 5–6; Отчет о состоянии народного здравия и врачебной помощи в России за 1913 год. Пг., 1915. С. 1, 66–67, 98–99; Население России в ХХ веке: Исторические очерки. М., 2000. С. 13.
4.Население России в ХХ веке. С. 13.
5.Сорокин П. Социология революции. М., 2005. С. 413.
6.Каррер д’Анкосс Э. Николай II: расстрелянная преемственность. М., 2006. С. 29.
7.Вишневский А. Серп и рубль: консервативная модернизация в СССР. М., 1998. С. 12, 13.
8.Рашин А. Г. Население России за 100 лет (1811–1913 гг.). Статистические очерки. М., 1956. С. 293, 295.
9.Мельгунов С. П. Легенда о сепаратном мире. Канун революции. М., 2006. С. 567.
10.Хорькова Е. П. История предпринимательства и меценатства в России. М., 1998. С. 356–357.
11.Чернов В. М. Перед бурей. Мн., 2004. С. 215.
12.Валентинов Н. Недорисованный портрет… М., 1993. С. 104.
13.Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 26. С. 6, 22; Т. 49. С. 13.
14.Там же. Т. 30. С. 235.
15.Урланис Б. История военный потерь. СПб. – М., 1998. С. 146–149, Головин Н. Н. Россия в первой мировой войне. М., 2006. С. 174.
16.Francis D. R. Russia from the American Embassy. April, 1916 – November, 1918. N.Y., 1921. P. 87.
17.Катков Г. Февральская революция. М., 2006. С. 215.
18.Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. С. 337, 336.
19.Половцов П. А. Дни затмения. Записки Главнокомандующего Петроградского военного округа генерала Половцова в 1917 году. М., 2016. С. 53–54.
20.Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 35–36.
21.Черчилль У. Мировой кризис. Восточный фронт. М., 2014. С. 324.
22.Дневники императора Николая II. М., 1992. С. 625.
23.Николаев А. Б., Поливанов О. Л. К вопросу об организации власти в феврале-марте 1917 г. // 1917 год в судьбах России и мира. Февральская революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1997. С. 131.
24.Локкарт Р. Б. Агония Российской империи. Воспоминания офицера британской разведки. М., 2016. С. 184, 185.
25.Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. Мемуары. М., 1993. С. 136.
26.Керенский А. Ф. Русская революция 1917. М., 2005. С. 11.
27.Мельников Н. А. 19 лет на земской службе // «Русский архив». История Отечества в cвидетельствах и документах XVIII–XX вв. Вып. 17. М., 2008. С. 294–295.
28.Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. М., 1990. С. 79.
29.Красный архив. № 2 (21). 1927. С. 6–7.
30.Набоков В. Д. Временное правительство (Воспоминания). М., 1991. С. 52.
31.Цит. по: Думова Н. Г. Кадетская партия в период 1-й мировой войны и Февральской революции. М., 1988. С. 72.
32.Рид Дж. Избранное. Кн. 1. Десять дней, которые потрясли мир. Восставшая Мексика. М., 1987. С. 76.
33.Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. М., 1990. С. 440–441.
34.Воля России. 1921. 15 марта.
35.Набоков В. Д. Временное правительство. С. 72.
36.Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. М., 1997. С. 178.
37.Из следственных дел Н. В. Некрасова 1921, 1931 и 1939 гг. // Вопросы истории. № 11–12. 1998. С. 20.
38.Тыркова-Вильямс А. На путях к свободе. М., 2007. С. 373, 376.
39.Набоков В. Д. Временное правительство. С. 55.
40.Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 251.
41.Чернов В. Рождение революционной России. Прага, 1934. С. 333.
42.Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. С. 443.
43.Шидловский С. И. Воспоминания // Страна гибнет сегодня. Воспоминания о Февральской революции. М., 1991. С. 121.
44.Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. С. 444, 445–446.
45.Милюков П. Н. История второй русской революции. М., 2001. С. 43.
46.Цит. по: Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Восстание в Петрограде. М., 1967. С. 235.
47.Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. С. 456–457.
48.Последние новости. 1927. 12 марта.
49.Революционное движение в России после свержения самодержавия. М., 1957. С. 402.
50.Страна гибнет сегодня. С. 15.
51.Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 260.
52.Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. С. 488.
53.Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. СПб., 2000. С. 330.
54.Набоков В. Д. Временное правительство. С. 39.
55.Локкарт Р. Б. Агония Российской империи. Воспоминания офицера британской разведки. М., 2016. С. 183.
56.Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 256.
57.Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. С. 478, 487.
58.Милюков П. Н. Из тайников моей памяти. М., 2015. С. 879–880.
59.Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 144.
60.ГА РФ. Ф.6. Оп.2. Д.120. Л.1.
61.Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 262.
62.Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 46.
63.Суханов Н. Записки о революции. Кн. 1. С. 213.
64.Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. М., 1990. С. 268.
65.Мельников Н. А. 19 лет на земской службе. С. 295–296.
66.Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. М., 2012. С. 208.
67.История политических партий России. М., 1994. С. 111.
68.Васильев А. Т. Охрана: русская секретная полиция // «Охранка»: Воспоминания руководителей охранных отделений. Т. 2. М., 2004. С. 454.
69.Курлов П. Г. Гибель императорской России. М., 1992. С. 188.
70.Спиридович А. И. Великая война и февральская революция. Мн., 2004. С. 85.
71.Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. С. 498.
72.Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 266.
73.Шляпников А. Семнадцатый год. Кн. 1. С. 228.
74.Известия. 1917. 3 марта. № 4.
75.Керенский А. Ф. Дневник политика. М., 2007. С. 87.
76.Токарев Ю. С. Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в марте-апреле 1917 г. Л., 1976. С. 97.
77.Известия. 1917. 3 марта. № 4.
78.Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 267–268.
79.Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 49.
80.Революционное движение в России после свержения самодержавия. С. 419–420
81.Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 46.
82.Каррер д’Анкосс Э. Николай II: расстрелянная преемственность. М., 2006. С. 321.
83.Военный дневник великого князя Андрея Владимировича Романова (1914–1917). М., 2008. С. 266.
84.Милюков П. Н. Из тайников моей памяти. С. 862.
85.Известия. 1917. 5 марта. № 6.
86.Милюков П. Н. Из тайников моей памяти. С. 864.
87.Ломоносов Ю. В. Воспоминания о Мартовской революции 1917 г. С. 263–265.
88.Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 36. С. 3.
89.Скобелев М. Гибель царизма // Огонек. 1927. № 11.
90.Иорданский Н. И. Военное восстание 27 февраля // Молодая гвардия. 1928. № 2. С. 169.
91.Известия петроградских журналистов. 1917. 27 февраля.
92.Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 139, 162.
93.Каюров Ю. Шесть дней Февральской революции // Пролетарская революция. 1923. № 1. С. 167; О дате манифеста ЦК РСДРП «Ко всем гражданам» // Исторический архив. 1956. № 5. С. 148; Минц И. И. История Великого Октября. Т. 1. С. 544; Лонгли Д. Некоторые нерешенные вопросы истории Февральской революции 1917 г. С. 234.
94.Известия. 1917. 28 февраля. Прибавление к № 1.
95.Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 412.
96.Шляпников А. Семнадцатый год. Кн. 1. М. – Пг., 1923. C.146.
97.Суханов Н. Н. Записки о революции. Кн. 1. Пг., 1919. С. 99.
98.Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 162.
99.Там же. С. 163.
100.Мстиславский С. Пять дней. М., 1922. С. 17–18.
101.Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. Ломоносов Ю. В. Воспоминания о Мартовской революции 1917 г. М., 1994. С. 229–230.
102.Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 254, 255.
103.Шляпников А. Семнадцатый год. Кн. 1. С. 220, 217.
104.Церетели И. Кризис власти. Воспоминания лидера меньшевиков, депутата II Государственной думы. 1917–1918. М., 2007. С. 111.
105.Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. Ломоносов Ю. В. Воспоминания о Мартовской революции 1917 г. С. 46.
106.Бердяев Н. А. Падение священного русского государства: Публицистика 1914–1922. М., 2007. С. 513.
107.Керенский А. Ф. Русская революция 1917. С. 112.
108.Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 280–281.
109.Набоков В. Д. Временное правительство. С. 41.
110.Бубликов А. А. Русская революция. Впечатления и мысли очевидца и участника. М., 2016. С. 68–69, 74.
111.Локкарт Р. Б. Агония Российской империи. С. 183.
112.Гурко В. Война и революция в России. Мемуары командующего Западным фронтом. 1914–1917. М., 2007. С. 337.
113.Врангель П. Н. Записки. Ноябрь 1916 – ноябрь 1920. Мн., 2002. С. 24.
114.Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 327.
115.Керенский А. Ф. Русская революция 1917. С. 168–169.
116.Для очистки совести (фр.).
117.Набоков В. Д. До и после Временного правительства. СПб., 2015. С. 272–273.
118.Милюков П. Н. Из тайников моей памяти. С. 884.
119.Francis D. R. Russia from the American Embassy. April, 1916 – November, 1918. N.Y., 1921. P. 87.
120.Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 169.
121.Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 118.
122.Чернов В. М. Перед бурей. Мн., 2004. С. 336–337.
123.Francis D. R. Russia from the American Embassy. P. 102, 88.
124.Локкарт Р. Б. Агония Российской империи. С. 183, 184, 185, 186.
125.Набоков В. Д. Временное правительство. С. 36, 37.
126.Вертинский А. Н. Дорогой длинною… М., 2004. С. 87.
127.Воспоминания товарища обер-прокурора Священного Синода князя Н. Д. Жевахова. СПб., 2014. С. 398.
128.Бенуа А. Н. Дневник 1916–1918 гг. М., 2006. С. 139.
129.Таганцев Н. Н. Из моих воспоминаний // 1917 год в судьбах России и мира. С. 246–247.
130.Завадский С. В. На пути к революции: из архива моей памяти; на великом изломе: Отчет гражданина о пережитом в 1916–1917 годах. М., 2017. С. 172, 184–186.
131.Бенуа А. Н. Дневник 1916–1918. С. 142.
132.Набоков В. Д. Временное правительство. С. 48.
133.Суханов Н. Н. Записки о революции. Т. 3. Кн. 6. М., 1992. С. 250.
134.Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Кн. 1. Т. 1. М., 2015. С. 269.
135.Бубликов А. А. Русская революция. С. 111.
136.Набоков В. Д. Временное правительство. С. 50.
137.Бубликов А. А. Русская революция. С. 111.
138.Набоков В. Д. Временное правительство. С. 54.
139.Там же. С. 51.
140.Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. 238.
141.Милюков П. Н. Воспоминания. С. 296.
142.Набоков В. Д. Временное правительство. С. 45.
143.Ломоносов Ю. В. Воспоминания о Мартовской революции 1917 г. С. 259–260.
144.Бубликов А. А. Русская революция. С. 65, 110–111.
145.Локкарт Р. Б. Агония Российской империи. С. 182.
146.Керенский А. Ф. Русская революция 1917. С. 106.
147.Набоков В. Д. Временное правительство. С. 78.
148.Набоков В. Д. Временное правительство. С. 33; Милюков П. Н. Из тайников моей памяти. С. 882.
149.Тыркова-Вильямс А. На путях к свободе. М., 2007. С. 251, 236.
150.Бенуа А. Н. Дневник 1916–1918 гг. С. 163.
151.Первая мировая война в оценке современников: власть и российское общество. 1914–1918. Т. 3. М., 2014. С. 461.
152.Адмирал Колчак. Протоколы допроса (Протоколы заседаний чрезвычайной следственной комиссии по делу Колчака). СПб., 2014. С. 83.
153.Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М. – Пг., 1923. С. 370–371.
154.Бенуа А. Н. Дневник 1916–1918 гг. С. 131.
155.Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 344–345.
156.Войтинский В. С. 1917-й. Год поражений и побед. М., 1999. С. 52.
157.Церетели И. Кризис власти. С. 64.
158.Чернов В. М. Перед бурей. С. 318, 319.
159.Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1918. С. 40–41.
160.Суханов Н. Записки о революции. Т. 1. Пг., 1919. С. 44.
161.Николаевский Б. Меньшевики в первые дни революции // Фельштинский Ю. Г., Чернявский Г. И. Меньшевики в революции: Статьи и воспоминания социал-демократических деятелей. М., 2016. С. 229.
162.Политические партии России. Конец XIX – первая треть ХХ века. М., 1996. С. 599.
163.Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 122.
164.Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1918. С. 41.
165.Политические партии России. Конец XIX – первая треть ХХ века. С. 74–75.
166.Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1918. С. 41.
167.Суханов Н. Записки о революции. Т. 1. Кн. 1–2. М., 1991. С. 182–183.
168.Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1918. С. 41.
169.Никитин Б. В. Роковые годы. Новые показания участника. М., 2007. С. 203.
170.Суханов Н. Записки о революции. Т. 1. Кн. 1–2. С. 184.
171.Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1918. С. 41.
172.Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 381.
173.Николаевский Б. Меньшевики в первые дни революции. С. 228–229.
174.Гиппиус З. Дневники. Мн., 2004. С. 115.
175.Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1918. С. 41.
176.Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 427.
177.Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 322.
178.Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1918. С. 41.
179.Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 64, 95.
180.Краснов П. Н. Атаман: Воспоминания. М., 2006. С. 323–324.
181.Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 347–348.
230.Колоницкий Б. И. «Демократия» как идентификация: к изучению политического сознания Февральской революции // 1917 год в судьбах России и мира. С. 114.
231.Бердяев Н. А. Падение священного русского государства. С. 544.
232.Колоницкий Б. И. «Демократия» как идентификация. С. 109–113.
233.Бердяев Н. А. Падение священного русского государства. С. 550–551.
234.Кара-Мурза С. Г. Партии в 1917 году. От Февраля к Октябрю // Политические партии в революционных революциях в начале ХХ в. М., 2005. С. 297.
235.Бубликов А. А. Русская революция. С. 79.
236.Чернов В. М. Перед бурей. С. 335.
237.Цит. по: Кирьянов Ю. И. Правые партии в России накануне и в февральские дни 1917 г.: причины кризиса и краха // 1917 год в судьбах России и мира. С. 87.
238.Падение царского режима. Т. 6. М. – Л., 1926. С. 195.
239.Солженицын А. И. Двести лет вместе. Ч. II. М., 2002. С. 33.
240.Утро России. 1917. 3 марта. №. 60.
241.Русский инвалид. 1917. 9 марта. № 59.
242.Бубликов А. А. Русская революция. С. 66.
243.Чернов В. М. Перед бурей. С. 335.
244.Кокошкин Ф. Ф. Избранное. М., 2010. С. 504–505.
245.Там же. С. 492.
246.Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 378–379.
247.Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. М., 2012. С. 209.
248.Цит. по: Шелохаев В. В. Кадеты и революция в России // Политические партии в революционных революциях в начале ХХ в. С. 420.
249.Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 83.
250.Новоселова Е. Дама против Ленина // Российская газета. 2017. 21 апреля. № 86.
251.Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 322.
252.Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 330.
253.Политические партии России. Конец XIX – первая треть ХХ века. С. 622, 623, 624.
254.Сыпченко А. В. Трудовая народно-социалистическая партия в 1917–1922 гг. // Политические партии в революционных революциях в начале ХХ в. С. 494, 492.
255.Матонин Е. Яков Блюмкин. М., 2016. С. 32; Чернов В. М. Перед бурей. С. 321.
256.Сорокин П. А. Дальняя дорога. Автобиография. С. 15.
257.Партия социалистов-революционеров. Документы и материалы. Т. 3. Ч. 2. М., 2000. С. 215.
258.День. 1917. 7 марта. № 2.
259.Суханов Н. Записки о революции. Т. 1. Кн. 1–2. С. 289–290.
260.Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 236.
261.Там же. С. 235.
262.Гиппиус З. Дневники. С. 141.
263.Сорокин П. А. Дальняя дорога. Автобиография. С. 17–18.
264.Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. М., 1997. С. 234, 133, 230.
265.Николаевский Б. Меньшевики в первые дни революции. С. 217–218.
266.Денике Ю. Меньшевики в 1917 году. С. 210.
267.1917: Частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова. М., 2005. С. 208.
268.Милюков П. Н. Из тайников моей памяти. С. 909.
269.Волобуев О. В. Меньшевики в условиях кризиса правительственной коалиции осенью 1917 г. // Политические партии в революционных революциях в начале ХХ в. С. 306.
270.Ланде Л. Состояние партийной организации к моменту октябрьского переворота // Фельштинский Ю. Г., Чернявский Г. И. Меньшевики в революции. С. 235–236.
271.1917: Частные свидетельства о революции в письмах Луначарского и Мартова. С. 207.
272.Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 122–123.
273.Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 231.
274.Церетели И. Кризис власти. С. 237.
275.Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 68–69, 84.
276.Эврич П. Русские анархисты. 1905–1917. М., 2006. С. 130–133, 136–137.
277.Раскольников Ф. Ф. Кронштадт и Питер в 1917 году. М. – Л., 1925. С. 258.
278.Эврич П. Русские анархисты. С. 143–144, 147.
279.Луначарский А., Радек К., Троцкий Л. Силуэты. Политические портреты. М., 1991. С. 48.
280.Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 6. С. 127, 141; Т. 8. С. 403.
281.Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 41. С. 6.
282.Потресов А. Н. Посмертный сборник произведений. Париж, 1937. С. 301.
283.Луначарский А. В. Революционные силуэты. М., 1923. С. 12.
284.Валентинов Н. Недорисованный портрет. М., 1993. С. 56.
285.Куприн А. И. Ленин – моментальная фотография.
286.Новоселова Е. Дама против Ленина // Российская газета. 2017. 21 апреля. № 86.
287.Третий очередной съезд Российской социал-демократической рабочей партии 1905 года: Полный текст протоколов. М., 1924. С. 519.
288.Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 30. С. 310–311.
289.Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 13. С. 371, 376.
290.Башарова Ю. Ленинский путь // Родина. 2017. № 5. С. 16–20.
291.Цит. по: Политическая история: Россия – СССР – Российская Федерация. Т. 1. М., 1996. С. 566.
292.Бердяев Н. А. Собрание сочинений. Париж, 1990. Т. 4. С. 30.
293.Вернадский Г. Ленин – красный диктатор. М., 1998. С. 298.
294.Рассел Б. Практика и теория большевизма. М., 1991. С. 17.
295.Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 48. С. 44.
296.Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 26. С. 354.
297.Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 30. С. 328.
298.Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 399.
299.Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 1, 6.
300.Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31. С. 7.
301.Данилкин Л. Ленин. Пантократор солнечных пылинок. М., 2017. С. 491.
302.Николаевский Б. Меньшевики в первые дни революции. С. 230–231.
303.Раскольников Ф. Ф. Кронштадт и Питер в 1917 году. С. 14–15.
304.Первый легальный ПК большевиков в 1917 г. М. – Л., 1927. С. Х.
305.Там же. С. 14–15.
306.Протоколы и резолюции Бюро ЦК РСДРП(б) (март 1917 г.) // Вопросы истории КПСС. 1962. № 3. С. 137.
307.Первый легальный ПК большевиков в 1917 г. С. 18–19.
308.Суханов Н. Записки о революции. Кн. 2. Берлин-Пб. – М., 1922. С. 89–90.
309.Данилкин Л. Ленин. С. 491.
310.Правда. 1917. 5 марта. № 1.
311.Шляпников А. Семнадцатый год. Кн. 2. С. 116.
312.Суханов Н. Записки о революции. Кн. 2. С. 242.
313.Шляпников А. Семнадцатый год. Кн. 2. С. 171.
314.Протоколы и резолюции Бюро ЦК РСДРП(б) (март 1917 г.). С. 142.
340.Арендт Х. О революции. М., 2011. С. 227.
341.Цит. по: Фирсов Л. С. Николай II: Пленник самодержавия. М., 2010. С. С 436.
342.Набоков В. Д. Временное правительство. (Воспоминания). М., 1991. С. 17–18.
343.См.: Иоффе Г. З. Крах российской контрреволюции. Л., 1977. С. 53–54; Пушкарева И. М. Февральская буржуазно-демократическая революция 1917 г. в России. М., 1982. С. 211.
344.Набоков В. Д. Временное правительство. С. 20.
345.Там же. С. 21.
346.Шульгин В. В. Годы. Дни. 1920 год. М., 1990. С. 543.
347.ГА РФ. Ф.668. Оп. 1. Д. 131. Л. 1.
348.Нольде Б. Э. Далекое и близкое. Исторические очерки. Париж, 1930. С. 145.
349.Набоков В. Д. Временное правительство. С. 21.
350.Кроуфорд Р. и Д. Михаил и Наталья. Жизнь и любовь последнего русского императора. М., 2008. С. 457.
351.Набоков В. Д. Временное правительство. С. 21.
352.Палеолог М. Царская Россия накануне революции. М. – Пг., 1923. С. 369.
353.Милюков П. Россия на переломе. Т. 1. Париж, 1927. С. 47.
354.Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. М., 1990. С. 267.
355.Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Кн. 1. Т. 1. М., 2015. С. 166.
356.Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. М., 2006. С. 458.
357.Сорокин П. А. Социология революции. М., 2005. С. 82.
358.Набоков В. Д. Временное правительство. С. 28.
359.Демин В. А. Верхняя палата Российской империи. 1906–1917. М., 2006. С. 120–122; Смирнов А. Ф. Государственная дума Российской империи 1906–1917 гг. М., 1998. С. 590–591.
360.Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 454.
361.Глинка Я. В. Одиннадцать лет в Государственной думе. 1906–1917: Дневники и воспоминания. М., 2001. С. 184.
362.ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2103. Л. 1 (Хрусталев В. М. Последние дни Великой династии. М., 2013. С. 289).
363.Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. Ломоносов Ю. В. Воспоминания о Мартовской революции 1917 г. М., 1994. С. 34–35.
364.Николаев А. Б., Поливанов О. Л. К вопросу об организации власти в феврале – марте 1917 г. // 1917 год в судьбах России и мира. Февральская революция: от новых источников к новому освещению. М., 1997. С. 140–141.
365.Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 36.
366.Церетели И. Кризис власти. Воспоминания лидера меньшевиков, депутата II Государственной думы. 1917–1918. М., 2007. С. 118.
367.Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 214–215.
368.Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. М., 1997. С. 210–211.
369.Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. М., 1999. С. 159
370.Кокошкин Ф. Ф. Избранное. М., 2010. С. 517.
371.Набоков В. Д. Временное правительство. С. 76.
372.Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 159–161.
373.Церетели И. Кризис власти. С. 236.
374.Нокс А. Вместе с русской армией. Дневник военного атташе. 1914–1917. М., 2014. С. 587.
375.Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 359.
376.Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. Мемуары. М., 1993. С. 158.
377.Сорокин П. А. Дальняя дорога. Автобиография // Великая русская революция глазами интеллектуалов. М., 2015. С. 13, 16.
378.Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 159.
379.Пайпс Р. Русская революция. Ч. 1. М., 1994. С. 351.
380.Крыжановский С. Е. Заметки русского консерватора // Вопросы истории. 1997. № 4. С. 121.
381.Эндрейн Ч. Ф. Сравнительный анализ политических систем. М., 2000. С. 115, 116–117.
382.Ильин И. А. Наши задачи: Историческая судьба и будущее России. Статьи 1948–1954 гг. Т. 1. М., 1992. С. 152.
383.Милюков П. Н. История второй русской революции. М., 2001. С. 56–57.
384.Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 156.
385.Церетели И. Кризис власти. С. 48–49.
386.Брешко-Брешковская Е. Скрытые корни русской революции. Отречение великой революционерки. 1873–1920. М., 2006. С. 276.
387.Солженицын А. И. Наконец-то революция: Из «Красного Колеса». М. – Екатеринбург, 2008. С. 563.
388.Никитин Б. В. Роковые годы. Новые показания участника. М., 2007. С. 58.
389.Сорокин П. А. Дальняя дорога. Автобиография. С. 17.
390.Цит. по: 1917. М., 2007. С. 73.
391.Бубликов А. А. Русская революция. Впечатления и мысли очевидца и участника. М., 2016. С. 70.
392.Мягкой воли (фр.).
393.Набоков В. Д. Временное правительство. С. 40.
394.Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. М., 1971. С. 381–382.
395.Никитин Б. В. Роковые годы. С. 56.
396.Административно-территориальное устройство России. История и современность / Под ред. Е. М. Смирнова. М., 2003. С. 164–165.
397.Бубликов А. А. Русская революция. С. 71.
398.Набоков В. Д. Временное правительство. С. 40–41.
399.Таганцев Н. Н. Из моих воспоминаний // 1917 год в судьбах России и мира. С. 245.
400.Васильев А. Т. Охрана: русская секретная полиция // «Охранка»: Воспоминания руководителей охранных отделений. Т. 2. М., 2004. С. 477.
401.Линдер И. Б., Чуркин С. А. Спецслужбы России за 1000 лет. М., 2010. С. 521–522.
402.Васильев А. Т. Охрана: русская секретная полиция. С. 483.
403.Заварзин П. П. Жандармы и революционеры // «Охранка»: Воспоминания руководителей охранных отделений. Т. 2. С. 138.
404.Васильев А. Т. Охрана: русская секретная полиция. С. 515.
405.Никитин Б. В. Роковые годы. С. 68.
406.Васильев А. Т. Охрана: русская секретная полиция. С. 515.
407.Никитин Б. В. Роковые годы. Новые показания участника. М., 2007. С. 41–42, 50.
408.Николаи В. Тайные силы. М., 2015. С. 455.
409.Никитин Б. В. Роковые годы. Новые показания участника. М., 2007. С. 86, 87.
410.Николаи В. Тайные силы. М., 2015. С. 455.
411.Никитин Б. В. Роковые годы. Новые показания участника. М., 2007. С. 44–49, 61–63.
412.Нокс А. Вместе с русской армией. Дневник военного атташе. 1914–1917. М., 2014. С. 548, 549.
413.Таганцев Н. Н. Из моих воспоминаний. С. 246–247.
414.Тютюкин С. В. Александр Керенский. Страницы политической биографии (1905–1917 гг.). М., 2012. С. 131.
415.Завадский С. В. На пути к революции: из архива моей памяти. На великом изломе: Отчет гражданина о пережитом в 1916–1917 годах. М., 2017. С. 208.
416.Падение царского режима. Т. 1–7. М. – Л., 1924–1927.
417.Завадский С. В. На пути к революции. С. 227, 233.
418.Глобачев К. И. Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения. М., 2009. С. 156.
419.Завадский С. В. На пути к революции. С. 252.
420.Административно-территориальное устройство России. История и современность. С. 165.
421.Таганцев Н. Н. Из моих воспоминаний. С. 248, 249.
422.Завадский С. В. На пути к революции. С. 192–194, 196–198.
423.Солженицын А. И. Наконец-то революция: Из «Красного Колеса». М. – Екатеринбург, 2008. С. 563–564.
424.Завадский С. В. На пути к революции. С. 188–189, 209.
425.Биржевые ведомости. Вечерний выпуск. 1917. 18 марта. № 16143.
426.Воейков В. Н. С царем и без царя: Воспоминания последнего дворцового коменданта Государя императора Николая II. М., 1995. С. 302–303.
427.Горький А. М. Несвоевременные мысли. Заметки о революции и культуре. Рассказы. М., 1991. С. XII
428.Завадский С. В. На пути к революции. С. 225.
429.Карабчевский Н. П. Что глаза мои видели. Т. 1. Революция в России. Берлин, 1921. С. 118–122.
430.Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Протоколы заседаний Исполнительного комитета и Бюро И. К. М. – Л., 1925. С. 9.
431.Дубенский Д. Н. Как произошел переворот в России // Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев. Документы. Л., 1927. С. 74.
432.Мордвинов А. А. Из пережитого. Воспоминания флигель-адъютанта императора Николая II. Т., 2. М., 2014. С. 149.
433.Тихменев Н. М. Последний приезд Николая II в Могилев // Отречение Николая II. С. 208–209.
434.Дневники императрицы Марии Федоровны (1914–1920, 1923 годы). М., 2006. С. 176.
435.Дубенский Д. Н. Как произошел переворот в России. С. 75.
436.Фирсов Л. С. Николай II. C. 429.
437.Красный архив. 1927. № 3 (22). С. 53–54.
438.Журнал заседаний Временного правительства. Т. 1. М., 2001. С. 34.
439.Ден Ю. А. Подлинная царица. М., 2009. С. 165.
440.Палей О., княгиня. Воспоминания о России. М., 2005. С. 44–45.
441.Воспоминания великой княгини Марии Павловны. М., 2004. С. 259.
442.Красный архив. 1927. № 3 (22). С. 54–55.
443.Красный архив. 1926. № 3 (16). С. 48.
444.Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Протоколы заседаний Исполнительного комитета и Бюро И. К. С. 16–17.
445.Цит. по: Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Восстание в Петрограде. С. 373–374.
446.Набоков В. Д. Временное правительство. С. 32–33.
447.Бубликов А. А. Русская революция. С. 84.
448.Хрусталев В. М. Последние дни Великой династии. М., 2013. С. 287.
449.Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. М., 2012. С. 329.
450.Журналы заседаний Временного правительства. Т. 1. С. 53.
451.Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году. Протоколы и материалы. М., 1991. С. 205.
452.Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. С. 330, 331.
453.Первая мировая война в оценке современников: Власть и российское общество. Т. 1. М., 2014. С. 459.
454.Дневники императрицы Марии Федоровны. С. 177.
455.Бубликов А. А. Русская революция. С. 86, 88.
456.Дубенский Д. Н. Как произошел переворот в России. С. 77–79.
457.Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. С. 331–332.
458.Дневники Николая II и императрицы Александры Федоровны. Т. I. М., 2008. С. 341.
459.Ден Ю. А. Подлинная царица. С. 167.
460.Волков А. А. Около царской семьи. М, 1993. С. 68.
461.Новое время. 1922. 17 марта. № 268.
462.История государственной охраны России. Собственная Его Императорского Величества охрана. 1881–1917. М., 2006. С. 432.
463.Ден Ю. А. Подлинная царица. С. 168.
464.Жильяр П. При дворе Николая II. Воспоминания наставника цесаревича Алексея. М., 2006. С. 152.
465.Фирсов Л. С. Николай II. С. 441.
466.Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Протоколы заседаний Исполнительного комитета и Бюро И. К… 29–33.
467.Волков А. А. Около царской семьи. С. 70.
468.Нарышкина Е. А. Мои воспоминания. Под властью трех царей. М., 2014. С. 384.
469.Волков А. А. Около царской семьи. М., 1993. С. 70.
470.Жильяр П. При дворе Николая II.С. 152–153.
471.Ден Ю. А. Подлинная царица. С. 174–175.
472.Дневники Николая II и императрицы Александры Федоровны. Т. I. С. 367.
473.Биржевые ведомости. Вечерний выпуск. 1917. 18 марта. № 16143.
474.Баронесса Софья Буксгевден. Жизнь и трагедия Александры Федоровны, императрицы России. Воспоминания фрейлины. М., 2012. С. 282.
475.Жильяр П. При дворе Николая II. С. 157.
476.Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 230–232.
477.Ден Ю. А. Подлинная царица. С. 192.
478.Керенский А. Ф. Дневник политика. М., 2007. С. 90, 91.
479.Дневники Николая II и императрицы Александры Федоровны. Т. I. С. 430.
480.Баронесса Софья Буксгевден. Жизнь и трагедия Александры Федоровны. С. 286.
481.Фирсов Л. С. Николай II. С. 442.
482.Баронесса Софья Буксгевден. Жизнь и трагедия Александры Федоровны. С. 290.
483.Фрейлина Ее Величества. «Дневник» и воспоминания Анны Вырубовой. М., 1990. С. 208.
484.Фирсов Л. С. Николай II. С. 450.
485.Горький А. М. Несвоевременные мысли. С. XIII.
486.Раннее Утро. 1917. 1 апреля. № 73.
487.Баронесса Софья Буксгевден. Жизнь и трагедия Александры Федоровны. С. 286.
488.Нарышкина Е. А. Мои воспоминания. С. 388.
489.Розанов В. В. Собрание сочинений. Т. 7. М., 2012. С. 28.
490.Цит. по: Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 412.
491.Зайончковский А. М. Первая мировая война. М., 2014. С. 392.
492.Масловский Е. В. Великая война на Кавказском фронте. 1914–1917 гг. М., 2015. С. 410.
493.Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. М., 2005. С. 425.
494.Гофман М. Главный противник – Россия. М., 2015. С. 427.
495.Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. С. 430.
496.Джунковский В. Ф. Воспоминания (1915–1917). Т. 3. М., 2015. С. 446
497.Деникин А. Путь русского офицера. М., 2002. С. 142.
498.Джунковский В. Ф. Воспоминания (1915–1917). Т. 3. С. 447.
499.Врангель П. Н. На трех войнах. М., 2013. С. 106.
500.Цит. по: Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 96.
501.Красный архив. 1927. № 3 (22). С. 46.
502.Цит. по: Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 133.
503.Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 36.
504.Фомин Б. В. Первые месяцы после Февральской революции в запасном батальоне Лейб-гвардии Измайловского полка // 1917 год в судьбах России и мира. С. 294, 303.
505.Княгиня Ольга Палей. Воспоминания о России. С. 42.
506.Ходнев Д. Февральская революция и запасной батальон лейб-гвардии Финляндского полка // 1917 год в судьбах России и мира. С. 273–274.
507.Красный балтиец. 1920. № 1. С. 34.
508.Граф Г. К. Революция и флот. Балтийский флот в 1917–1918 гг. М., 2017. С. 21, 22.
509.Цит. по: Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 122.
510.Нокс А. Вместе с русской армией. С. 511.
511.Биржевые ведомости. Вечерний выпуск. 1917. 13 марта. № 16133.
512.Энгельгардт Б. А. Революционные дни // Общее дело. 1921. 16 марта.
513.Бенуа А. Н. Дневник 1916–1918 гг. М., 2006. С. 170–171.
514.Мартынов Е. И. Царская армия в февральском перевороте. Л., 1927. С. 212.
515.Станкевич В. Б. Воспоминания. 1914–1919. С. 49–50.
516.Революционное движение в русской армии. 27 февраля – 24 октября 1917 г. Сборник документов. М., 1968. С. 26.
517.Революционное движение в России после свержения самодержавия. М., 1957. С. 620.
518.Красный архив. 1927. № 3 (22). С. 51–52.
519.Сенин А. С. Александр Иванович Гучков. М., 1996. С. 112.
520.Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. С. 334.
521.Половцов П. А. Дни затмения. Записки Главнокомандующего Петроградского военного округа генерала Половцова в 1917 году. М., 2016. С. 41–42.
522.Деникин А. Путь русского офицера. С. 144.
523.Верховский А. И. Россия на Голгофе (Из походного дневника 1914–1918 г.) Пг., 1918. С. 69.
524.Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 413–415.
576.Шляпников А. Семнадцатый год. Кн. 3. М. – Л., 1927. С. 83.
577.Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. С. 413.
578.Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. М., 2011. С. 75
579.Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. С. 340.
580.Ходнев Д. Февральская революция и запасной батальон Лейб-Гвардии Финляндского полка. С. 283–285.
581.Арамилев В. В. В дыму войны: Записки вольноопределяющегося. 1914–1917 годы. М., 2015. С. 221.
582.Нокс А. Вместе с русской армией. С. 548.
583.Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 520.
584.Шиллинг Н. Н. Из моих воспоминаний с 3 марта 1917 г. по 1 января 1919 г. // 1917 год в судьбах России и мира. С. 329.
585.Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 64.
586.Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 285.
587.Там же. С. 291.
588.Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 64.
589.Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Кн. 1. С. 368.
590.Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 195.
591.Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 295.
592.Ненюков Д. В. От Мировой до Гражданской войны. Воспоминания. 1914–1920. М., 2014. С. 252.
593.Масловский Е. В. Великая война на Кавказском фронте. 1914–1917 гг. С. 405, 398.
594.Баграмян И. Х. Мои воспоминания. Ереван, 1980. С. 45.
595.Гурко В. Война и революция в России. С. 364.
596.Лукомский А. С. Очерки из моей жизни. Воспоминания. С. 337, 338.
597.Биржевые ведомости. Вечерний выпуск. 1917. 29 марта. № 16159.
598.Нокс А. Вместе с русской армией. С. 539.
599.Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 101.
600.Левицкий В. А. На Кавказском фронте Первой мировой. Воспоминания капитана 155-го пехотного Кубанского полка. 1914–1917. М., 2014. С. 520.
601.Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 284–285.
602.Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 гг. Т. 1. С. 69, 70, 71.
603.Шляпников А. Семнадцатый год. Кн. 3. С. 74–75.
604.Деникин А. И. Очерки Русской Смуты. Кн. 1. Т. 1. М., С. 295.
605.Гурко В. Война и революция в России. С. 365.
606.Русские Ведомости. 1917. 28 марта. № 69.
607.Войтинский В. С. 1917-й. Год побед и поражений. С. 49.
608.Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. С. 431.
609.Известия Комитета петроградских журналистов. 1917. 3 марта. № 8.
610.Шварц С. Материалы о развитии программ экономической политики в 1917–1918 годах // Фельштинский Ю. Г., Чернявский Г. И. Меньшевики в революции: Статьи и воспоминания социал-демократических деятелей. М., 2016. С. 327.
611.Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 354.
612.Всероссийское совещание Советов рабочих и солдатских депутатов. 29 марта – 3 апреля 1917 г. М. – Л., 1927. С. 305–306.
613.Солженицын А. И. Наконец-то революция: Из «Красного Колеса». С. 625, 624.
614.Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 386–387.
615.Чернов В. М. Перед бурей. Мн., 2004. С. 328, 329.
616.Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 157.
617.Известия. 1917. 11 марта. № 12.
618.Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 г. С. 477.
619.Бубликов А. А. Русская революция. С. 105–106.
620.Революционное движение в России после свержения самодержавия. С. 468.
621.Розенберг У. Государственная администрация и проблема управления в Февральской революции // 1917 год в судьбах России и мира. С. 126–127.
622.Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 384.
667.Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 61.
668.Веселовский С. Б. Страницы из дневника 1917–1923 // Великая русская революция глазами интеллектуалов. М., 2015. С. 221.
669.Борьба за власть Советов в Астраханском крае. Сборник документов. Ч. 1. Астрахань, 1958. С. 60–61.
670.Административно-территориальное устройство России. История и современность. С. 163.
671.Бубликов А. А. Русская революция. С. 70–71.
672.Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 468; Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 159.
673.Административно-территориальное устройство России. История и современность. С. 163.
674.Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 165.
675.Биржевые ведомости. Вечерний выпуск. 1917. 4 мая. № 16217.
676.Бубликов А. А. Русская революция. С. 77.
677.Мельников Н. А. 19 лет на земской службе // «Российский архив»: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв. Вып. 17. М., 2008. С. 416.
678.«Оставшись без царя во главе управления, мужик оказался без царя в голове»: Воспоминания В. В. Татаринова // Россия 1917 года в эго-документах. Воспоминания. М., 2015. С. 35.
679.Административно-территориальное устройство России. История и современность. С. 163–164.
680.Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 250.
681.Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 465–466.
682.Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 61.
683.Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 288.
684.Герасименко Г. А. Общественные исполнительные комитеты в революции 1917 г. // 1917 год в судьбах России и мира. С. 146–147.
685.Денике Ю. Меньшевики в 1917 году // Фельштинский Ю. Г., Чернявский Г. И. Меньшевики в революции. С. 200–201.
686.«Оставшись без царя во главе управления, мужик оказался без царя в голове»: Воспоминания В. В. Татаринова. С. 35.
687.Герасименко Г. А. Общественные исполнительные комитеты в революции 1917 г. С. 147–148, 150, 151, 153, 154.
688.Сорокин Ф. Д. Тамбовская губерния. Усманский уезд (период с марта по октябрь 1917 г.) // 1917 год в судьбах России и мира.
  С. 378.
689.Герасименко Г. А. Общественные исполнительные комитеты в революции 1917 г. С. 145, 156.
690.Оловянников С. Провинция 1917 г. Народная власть в Курской губернии // 1917 год в судьбах России и мира. С. 369–370.
691.Герасименко Г. А. Общественные исполнительные комитеты в революции 1917 г. // С. 155, 150.
692.Денике Ю. Меньшевики в 1917 году. С. 212.
693.Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 466.
694.Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 224.
695.Наживин И. В. Записки о революции. С. 78.
696.Денике Ю. Меньшевики в 1917 году. М., 2016. С. 202.
697.Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 248.
698.Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 358.
699.Пришвин М. М. Дневники 1914–1917 // Великая русская революция глазами интеллектуалов. С. 72.
700.Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 159.
701.Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 158.
702.Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 57.
703.Первая мировая война и судьбы европейской цивилизации / Под ред. Л. С. Белоусова, А. С. Маныкина. М., 2014. С. 236–237.
704.Сталин И. В. Сочинения. Т. 3. С. 23–28.
705.Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 40–41.
706.Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32. С. 7.
707.Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 58–59.
708.Известия. 1917. 15 марта. № 16.
709.Ленин В. И. ПСС. Т. 31. С. 392.
710.Наленч Д., Наленч Т. Юзеф Пилсудский. Легенды и факты. М., 1990. С. 78.
711.Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 355.
712.Революционное движение в России после свержения самодержавия. С. 731.
713.Юссила Ю., Хентиля С., Невакиви Ю. Политическая история Финляндии. 1809–1995. М., 1998. С. 100.
714.Керенский А. Ф. Дневник политика. М., 2007. С. 89.
715.Бунин И. А. Окаянные дни: Повести. Рассказы. Воспоминания. М., 2006. С. 101.
716.Юссила Ю., Хентиля С., Невакиви Ю. Политическая история Финляндии. С. 103.
717.Русская воля. 1917. 8 июня. № 140.
718.Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 243.
719.Маннергейм К. Г. Мемуары. М., 1999. С. 85.
720.Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. С. 196.
721.Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 265.
722.Русские Ведомости. 1917. 18 марта. № 62.
723.Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 266–268.
724.Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1. С. 409.
725.Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 275.
726.Изгоев А. С. Пять лет в Советской России. Обрывки воспоминаний и заметки // Великая русская революция глазами интеллектуалов. С. 144–145.
727.История Украинской ССР. Т. I. К., 1953. С. 696.
728.Гиппиус З. Дневники. Мн., 2004. С. 127.
729.Русские Ведомости. 1917. 17 марта. № 61.
730.Цит. по: Верстюк В. Ф. Февральская революция и украинское национально-освободительное движение. С. 186.
731.Короленко В. Г. Дневник. 1917–1921 // Великая русская революция глазами интеллектуалов. С. 125.
732.Раннее Утро. 1917. 8 апреля. № 77.
733.Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 456.
734.Раннее Утро. 1917. 8 апреля. № 77.
735.Грушевський М. Звiдки пiшло украiнство i до чого воно йде. К., 1917. С. 14.
736.Листиков С. В. США и революционная Россия в 1917 году: к вопросу об альтернативах американской политики от Февраля к Октябрю. М., 2006. С. 70.
737.Махно Н. И. Азбука анархиста. М., 2005. С. 34.
738.Рудницкий А. Об «украинском вопросе» в годы Первой мировой войны // Международная жизнь. 2015. Спецвыпуск «История без купюр». С. 108.
739.Новое время. 1917. 6 февраля.
740.Рудницкий А. Об «украинском вопросе» в годы Первой мировой войны. С. 104.
741.Минц И. И. История Великого Октября. Т. 3. М., 1973. С. 550.
742.Рудницкий А. Об «украинском вопросе» в годы Первой мировой войны. С. 108, 111.
743.Федюшин О. Украинская революция. 1917–1918. М., 2007. С. 60.
744.Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 252–253, 256.
745.Солский В. 1917 год в Западной области и на Западном фронте. Мн., 2004. С. 38.
746.Великая Октябрьская социалистическая революция в Белоруссии. Документы и материалы. Т. 1. Мн., 1957. С. 479, 888.
747.Афтенюк С. Я. и др. Революционное движение в 1917 году и установление Советской власти в Молдавии. Кишинев, 1964. С. 98.
748.Стати В. История Молдовы. Кишинев, 2003. С. 265–267.
749.Лучинский П. Молдова и молдоване. Кишинев, 2007. С. 193.
750.Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. М., 1971. С. 296, 277, 280, 283, 284.
751.Жордания Н. За два года. Тифлис, 1919. С. 6.
752.Армяне в Первой мировой войне (1914–1918 гг.). М., 2014. С. 118, 121, 123, 127–128.
753.Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 297.
754.Цит. по: Балаев А. Мамед Эммин Расулзаде (1884–1955). М., 2009. С. 51.
755.Балаев А. Создание Азербайджанской демократической республики. М., 2008. С. 18, 19.
756.Левицкий В. А. На Кавказском фронте Первой мировой. С. 542.
757.Новое время. 1917. 14 мая. № 14777.
758.Цит. по: Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 298–299…
759.Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 302–308; Шушкова М. Е. Деятельность А. Н. Куропаткина на посту генерал-губернатора Туркестана в годы Первой мировой войны // Россия в года Первой мировой войны, 1914–1918. С. 362.
760.Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 245.
761.Бурджалов Э. Н. Вторая русская революция. Москва. Фронт. Периферия. С. 311–312.
762.Армяне в Первой мировой войне (1914–1918 гг.). С. 127.
763.Гилязов И. А. Российские солдаты-мусульмане в германском плену (1914–1918 гг.) // Россия в годы Первой мировой войны, 1914–1918. С. 327, 328.
764.Исхаков С. М. Февральская революция и российские мусульмане // 1917 год в судьбах России и мира. С. 194.
765.Утро России. 1917. 2 мая. № 109.
766.Балаев А. Мамед Эммин Расулзаде (1884–1955). С. 54–61.
767.Исхаков С. М. Февральская революция и российские мусульмане. С. 196–197.
768.Хаджиев Р. Жизнь и смерть генерала Корнилова. М., 2014. С. 12, 11.
769.Николаи В. Тайные силы. С. 449, 451.
770.Солженицын А. И. Двести лет вместе. Ч. II. М., 2002. С. 33.
771.Цит. по: Солженицын А. И. Двести лет вместе. Ч. II. М., 2002. С. 39.
772.Айрапетов О. Р. Участие Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917). 1917 год. С. 196.
773.Цит. по: Солженицын А. И. Двести лет вместе. Ч. II. С. 31.
774.Биржевые ведомости. Вечерний выпуск. 1917. 31 мая. № 16259.
775.Вихнович В. Л. 2000 лет вместе: евреи России. СПб., 2007. С. 169.
776.Деникин А. И. Очерки русской смуты. Кн. 1. Т. 1. С. 455.
777.Николаи В. Тайные силы. С. 445.
778.Половцов П. А. Дни затмения. С. 55.
779.Наживин И. В. Записки о революции. С. 60.
780.Снесарева М. Г. Генерал А. Е. Снесарев. Письма с фронта. 1914–1917 гг. С. 594.
781.Розанов В. В. Собрание сочинений. Т. 7. М., 2012. С. 29.
782.Сорокин П. А. Социология революции. М., 2005. С. 50, 53.
783.Наживин И. В. Записки о революции. М., 2016. С. 67–68.
784.Сорокин П. А. Социология революции. С. 176.
785.Гиппиус З. Сочинения: Стихотворения, проза. Л., 1991. С. 192–193.
786.Толстой А. Н. Полное собрание сочинений. Т. 13. М., 1949. С. 7.
787.Роллан Р. Собрание сочинений. Т. XVIII. Л., 1935. С. 131.
788.Сорокин П. А. Дальняя дорога. Автобиография // Великая русская революция глазами интеллектуалов. М., 2015. С. 13–14.
789.Арамилев В. В. В дыму войны: Записки вольноопределяющегося. 1914–1917 годы. М., 2015. С. 216, 217.
790.Сорокин П. А. Социология революции. М., 2005. С. 180–181.
791.Блок А. А. Интеллигенция и революция // Великая русская революция глазами интеллектуалов. С. 54.
792.Сорокин П. А. Социология революции. С. 61–62.
793.Кейлер Х. Красный сад. Приключения в Советской России. Свияжск, 2011. С. 12.
794.Горький А. М. Несвоевременные мысли. Заметки о революции и культуре. Рассказы. М., 1991. С. 51.
795.Бенуа А. Н. Дневник 1916–1918 гг. М., 2006. С. 225, 226.
796.Бунин И. А. Окаянные дни: Повести. Рассказы. Воспоминания. М., 2006. С. 100.
797.Бубликов А. А. Русская революция. Впечатления и мысли очевидца и участника. М., 2016. С. 79.
798.Сорокин П. А. Социология революции. М., 2005. С. 62.
799.Бунин И. А. Окаянные дни. С. 80.
800.Сорокин П. А. Социология революции. С. 174, 175.
801.Бердяев Н. А. Падение священного русского государства: Публицистика 1914–1922. М., 2007. С. 550–551.
802.Наживин И. В. Записки о революции. С. 42–43.
803.Сорокин П. А. Социология революции. С. 77–79.
804.Шидловский С. И. Воспоминания. Ч. I. Берлин, 1923. С. 9.

Pulsuz fraqment bitdi.