Kitabı oxu: «Юрий Бондарев»

Name: Юрий Бондарев
Author: Вячеслав Огрызко
ISBN: 978-5-235-04837-9

Şrift:

* * *

Вместо предисловия
Неразгаданная скрытность

Юрий Бондарев – одна из вершин советской литературы. Он – зачинатель «лейтенантской прозы», его повесть «Батальоны просят огня» давно стала классикой. Романы «Горячий снег», «Тишина», «Берег», «Выбор» многократно переизданы и экранизированы. Много лет он входил в руководство Союза писателей России, а позже возглавлял его.

Но что известно о его жизни? Да почти ничего. Почитайте его включённые в пятый том автобиографий советских писателей (он вышел в 1988 году) записки. Пять страниц текста – но даже без перечисления этапов жизненного пути.

Чем было вызвано это желание писателя не касаться подробностей своей биографии? Может, Бондарев отличался излишней скромностью? Я бы так не сказал – он имел и тщеславие, и амбиции. Один только пример. Ещё в начале 80-х годов прошлого века он задумался о судьбе собственного архива и стал откладывать даже квитанции от почтовых переводов из журналов. И потом на протяжении многих лет к нему регулярно приезжали из Ленинграда сотрудники Пушкинского Дома – чтобы все накопленные квиточки, записочки, блокнотики вместе с рукописями переправить в Институт русской литературы, в архиве которого уже был создан фонд Бондарева.

К слову, очень долго ничего в печати не сообщал о себе и другой писатель военного поколения – Владимир Богомолов. Но он, правда, и не создавал в академических институтах свои фонды. Позже нашлось одно из объяснений многолетней скрытности Богомолова. Он ещё в 1944 году перешёл служить из системы Наркомата обороны в органы государственной безопасности, и, видимо, не все эпизоды, связанные с участием Богомолова в особых отделах армейских подразделений, подлежали рассекречиванию. Но Богомолов молчал не только о своей службе. Он никогда не рассказывал, почему до 1949 года носил фамилию Войтинский, что заставило его потом взять фамилию матери Богомолец и когда он стал подписываться Богомоловым. Какие-то вещи выяснились уже после его смерти (и то, подчеркну, не все).

А что было скрывать Бондареву? Почему он никогда не рассказывал о том, какой сложный и в чём-то трагический путь прошёл его отец? Кое-что можно было предположить только после чтения романа писателя «Тишина». Или другой вопрос: почему Бондарев, направленный незадолго до Победы в военное училище, не стал продолжать военную карьеру и демобилизовался? Как складывалась его творческая судьба, как родились его первые произведения? На эти вопросы, важные для любого писателя, ответов тоже нет.

Мне не раз приходилось встречаться с Юрием Бондаревым. Первый раз я беседовал с ним ещё в 1988 году, а последний – весной 2015 года. В каждую встречу я пытался задавать писателю вопросы биографического характера, но он почти всегда от них уклонялся. Ну не хотел Юрий Васильевич рассказывать о своём прошлом! И ничего поделать с ним было нельзя.

В какой-то момент я полез в архивы, а потом стал расспрашивать знакомых писателя. И мне многое открылось. Самое главное: Юрий Васильевич прожил очень долгую и интереснейшую жизнь, в которой было всё: война, любовь, предательство друзей, творческие взлёты и поражения, зависть коллег, травля идейных противников, – и ничто его не сломило. Такая судьба во многом поучительна. О ней не грех рассказать во всех подробностях.

А почему сам Бондарев очень многое о себе скрывал, остаётся только догадываться…

Родом из детства

Стало уже аксиомой: мы все родом из детства. Но что известно о детстве Юрия Бондарева? Очень и очень мало.

Сам Бондарев в разные годы опубликовал несколько автобиографичных текстов, но ни в одном из них никаких подробностей не привёл. «Родился в 1924 году на Урале, – написал он в горбачёвскую перестройку. – Детство провёл в Москве. После окончания средней школы ушёл на фронт» («Советские писатели. Автобиографии». Том V. М., 1988. С. 92). Кто были его родители и каким образом они попали в Москву, об этом писатель никогда особо не распространялся.

Биографы Бондарева – а их у него было немало, вспомним хотя бы Ивана Козлова, Юрия Идашкина и Владимира Коробова – тоже по поводу происхождения писателя и первых лет его жизни были не очень словоохотливы. То ли не имели на этот счёт подробной информации, то ли писатель сам когда-то запретил им углубляться в эту тему.

Помню, я как-то перешерстил все статьи критика Ивана Козлова, который сошёлся с Бондаревым ещё в конце 50-х годов прошлого века. В конце концов я наткнулся на его предисловие к двум повестям писателя, «Батальоны просят огня» и «Последние залпы», переизданным в Гослитиздате в начале 1966 года. Критик сообщил, что Бондарев родился 15 марта 1924 года на Южном Урале, в городе Орске, в семье народного следователя. Позже общавшийся много лет с Козловым другой критик, Борис Леонов, посоветовал мне поискать в архивах черновики этого предисловия. Но разве Козлов – классик, чтобы наброски к его статьям держать в главных архивохранилищах страны?

Как выяснилось, однако, Леонов знал, что рекомендовал. Козлов классиком не был, но многие материалы, которые он готовил в середине 60-х годов для однотомника Бондарева, сохранились в РГАЛИ в фонде издательства «Художественная литература». Так вот: когда критик написал заказанное ему предисловие, редактор содрогнулась – в нём была одна вода. Она потребовала, чтобы Козлов хотя бы немного рассказал о биографии своего героя. Тогда критик сделал несколько вставок к своему тексту. В частности, он сообщил, что Бондарев родился «в семье сотрудника ВЧК» (РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 9. Д. 200. Л. 5). Однако это уточнение издательское начальство в текст предисловия так и не вставило.

Впоследствии чуть больше, чем Козлов, рассказал об отце Бондарева другой критик – Владимир Коробов. В 1984 году он в своей монографии о писателе сообщил, что по отцу у его героя корни были уральские, крестьянские. «Василий Васильевич Бондарев, отец будущего писателя, – утверждал Коробов, – только начал крестьянствовать, как был призван на войну, Первую мировую; в девятнадцатом году, во время Гражданской, вступил в партию большевиков, активно участвовал в становлении Советской власти на Урале. Работал народным следователем, а потом, получив юридическое образование, в коллегии адвокатов. Жизнь и работа складывались так, что все двадцатые и начало тридцатых годов прошли в постоянных разъездах и переездах. Уже с сыном на руках Бондаревы колесили по Оренбуржью, Южному Уралу, Средней Азии. Путь в Москву (в конце 1931 года) пролегал через Ташкент» (Коробов В. Юрий Бондарев. М., 1984. С. 21–22).

Но всё ли Коробов сообщил об отце Бондарева? Сдаётся, что он многое по каким-то причинам утаил. Что я могу добавить? Пока не очень многое. Прежде всего назову год рождения Василия Бондарева: 1896-й. И место: село Новомихайловка Оренбургской губернии.

А дальше-то что было? Все биографы Бондарева всегда подчёркивали только одно, что отец писателя работал (или всё-таки служил) народным следователем. Такие должности действительно одно время существовали. Впервые их ввели ещё в 1918 году, но положение о них было принято лишь осенью 1922 года. Каждый народный следователь закреплялся за конкретным следственным участком, имел при себе секретаря и рассыльного и при содействии милиции вёл предварительное следствие. Однако в 1928 году институт народных следователей упразднили, а все их полномочия отошли к органам прокуратуры.

Должен признаться, что мне пока ни в одном архиве не удалось выявить ни одного документа, в котором бы рассказывалось об отце Бондарева как народном следователе. Одно время я много общался с историком Олегом Капчинским, работающим на кафедре теории, истории государства и права в Академии труда и социальных отношений. Так вот, он давно занимается двумя темами: историей ВЧК и исследованием взаимоотношений спецслужб с отечественным кинематографом. И в одной из бесед Капчинский сказал мне, что ему не раз попадались документы, в которых Василий Бондарев фигурировал как сотрудник информотделения Орского отдела то ли ВЧК, то ли уже ОГПУ. Правда, он не мог вспомнить, в какие конкретно годы отец Бондарева работал в спецслужбах: до или после назначения его народным следователем. Остаются открытыми и другие вопросы: с какой должности Василий Бондарев в конце 1931 года отбыл из Ташкента в Москву и куда его в столице определили? Вряд ли ему предложили место рядового адвоката. Работавший одно время в аппарате Союза писателей России под началом Юрия Бондарева прозаик Борис Шереметьев как-то признался мне, что лично видел документы, в которых отец писателя значился как бывший военный прокурор.

Сам Бондарев ниаких воспоминаний о своём отце не оставил (во всяком случае, мне они не попадались). Есть только одна его небольшая миниатюра из цикла «Мгновения», которая так и называется: «Отец». Но это – чистая лирика. Бондарев рассказал, как весной 1936 года двенадцатилетним мальчишкой вдруг по-другому посмотрел на отца. «Мне бросилось в глаза: он оказался невысокого роста, короткий пиджак, некрасив, брюки, нелепо поднятые над щиколотками, подчёркивали величину довольно стоптанных старомодных ботинок, а новый галстук, с булавкой, выглядел словно бы ненужным украшением бедняка. Неужели это мой отец? Лицо его всегда выражало доброту, уверенную мужественность, а не усталое равнодушие, оно раньше никогда не было таким немолодым, таким негероически-безрадостным».

Но, заметьте, писатель не проронил в этой миниатюре ни слова о том, кем же был его отец.

Не очень много Бондарев и его первые биографы рассказали и о матери писателя. Её звали Клавдия Иосифовна, в девичестве она носила фамилию Гришаенко. Коробов выяснил лишь, что отец Клавдии Иосифовны родом был из Полтавы и какое-то время работал на железной дороге. А где и когда мать писателя встретила Василия Бондарева и вышла за него замуж, пока остаётся неизвестным.

Итак: 15 марта 1924 года в семье Бондаревых родился первенец. Уже на склоне лет писатель в беседе с нижегородским литературоведом Валерием Сдобняковым рассказал о том, что осталось в его памяти о проведённом в Орске на берегу Урала раннем детстве: «До сих пор ясно помню знойный полдень, июль, горячий песок обжигает пятки, Урал блещет, сверкает, как расплавленное серебро, он весь в фонтанах искр, в радужных брызгах купающихся, повсюду ликующий детский смех, радостные крики – воскресный день на сказочной реке, куда мама привезла меня порезвиться в прибрежном песке и, конечно, в воде. Помню несказанное наслаждение барахтаться и кувыркаться на мелководье, куда допускала меня мама, наблюдая за мной с берега. Я упирался ручонками в дно, бултыхал ногами, изображая плавание взрослых и, ожидая одобрения, смеясь, смотрел на маму, следившую за мной счастливыми, порой тревожными глазами. Это был детский рай…» («Литературная Россия». 2011. 22 октября).

Кое-что Бондарев успел перед смертью поведать о своих первых годах в Орске и журналисту из газеты «Правда» Виктору Кожемяко (журналист привёл слова писателя уже после его смерти). «Я, – рассказывал Бондарев журналисту, – родился на Урале, в городе Орске. Хорошо помню знойный день, залитую солнцем реку Урал и себя, барахтающегося в первозданно чистой воде, где над донной галькой мелькали тёмные спины пескарей. Мне было тогда года три. И хорошо помню дом с резными наличниками, стоявший на бугре у самого берега» («Правда». 2020. № 34. 15–18 мая).

Вскоре после смерти Бондарева Кожемяко вспомнил ещё один рассказ писателя из его детства. Приведу и его: «Мой отец был народным следователем, всю свою молодость ездил по южным уральским степям. С отцом ездили мать и я. Любовь к степи, жаркому запаху трав, безграничному простору синевы, к полыхающим в ночи звёздам, к утренней росе, печальным осенним закатам, к случайным дорожным встречам не остывает во мне до сих пор» («Правда». 2020. № 34).

В 1927 году Василий Бондарев был переведён в Ташкент. Но какую должность он занял на новом месте, пока выяснить не удалось. Точно известно, что почти сразу после переезда в Ташкент его жена родила второго ребёнка – дочь Элеонору.

В Центральной Азии Бондаревы провели почти четыре года. Но их сын это время почти не запомнил. Только в 2005 году поведал журналисту Владимиру Винникову: «И был жаркий, с арыками и карагачами, Ташкент, – где я прожил до шести лет» («Завтра». 2005. 1 ноября).

В 1931 году Василий Бондарев был вызван в Москву, но кто именно и для чего его позвали в столицу, до сих пор остаётся тайной. Пока неясно и то, какую ему в советской столице предложили работу (внучка писателя Вера не исключает, что её прадед имел отношение к спецслужбам). Жильё Бондаревым выделили в Замоскворечье, в Большом Спасоболвановском (ныне 1-м Новокузнецком) переулке, 4, в доме, который когда-то принадлежал конфетной фабрике. Они получили две комнаты в коммуналке, рассчитанной на шесть семей, с общим коридором и общей кухней. Все соседи оказались тоже приезжими – правда, они перебрались в Москву из близлежащих к столице губерний.

Добавлю: когда уже Бондаревы крепко осели в Замоскворечье, мать Юрия перевезла в Москву из Полтавы своего отца – деда Иосифа, как его звал маленький Юрий. Этому дедушке приспособили небольшой уголок в одной из комнат, который от других помещений был отделён шифоньером.

В ту пору самого Юрия более всего тянуло на Яузу пускать кораблики и в голубятню. История района его тогда не интересовала. Он не сильно задумывался о том, что по соседству с его домом в течение многих десятилетий находился храм Спаса Преображения, который власть закрыла прямо перед переводом отца в Москву (снова он открылся только в 1992 году). Вообще в семье Бондаревых тогда не были приняты разговоры о прошлом и о вере – все предпочитали грезить светлым будущим.

В 1936 году Клавдия Бондарева родила третьего ребёнка – сына Евгения. Проблем в доме, естественно, прибавилось. А она ведь ещё продолжала работать в детском саду. Поэтому часть забот легла на плечи старшего сына Юрия. Он стал отвечать за походы в булочную и молочную. На него также повесили переноску со двора в квартиру дров и доставку воды. Но стоило появиться свободной минутке, как парень сломя голову бежал на улицу или на Яузу.

Его увлечения в 1984 году подробно перечислил критик Владимир Коробов: «гимнастика в школьном зале до закрытия, футбол и волейбол на всех площадках и до полного обалдения, купание в Канаве, Яузе и Москве-реке до синих цыпок, велосипед (чаще всего чужой) до поры, когда уже и с зажжённой фарой ничего не видно; и страшные истории, рассказанные в сарае, и киношка (куда надо попасть без билета) про войну, и тайные папироски за липой на заднем двору, и поиск челюскинцев по репродуктору, и праздничные колонны демонстрантов (пристроиться и вместе с ними прошагать), и первая личная тайна – конопатая девчонка из соседнего двора» (Коробов В. Юрий Бондарев. М., 1984. С. 11).

Замоскворечье стало для Бондарева во второй половине тридцатых годов самым родным уголком. Позже герой его романа «Горячий снег» – командир огневого взвода Николай Кузнецов скажет: «…ни за что я своё Замоскворечье не променяю, сидишь зимним вечером, в комнате тепло, голландка топится, снег падает за окном, а ты читаешь под лампой, а мама на кухне что-то делает». В слова Кузнецова Бондарев вложил свои чувства конца 30-х годов.

Другим очень близким для него уголком перед войной стала деревенька Чемша на берегу реки Белая. Там жил его дядя Фёдор Гришаенко (мамин брат). У дяди подрастал свой сорванец – Сашка, который был на полтора года старше Юрия. С ним Бондарев во второй половине 1930-х годов проводил каждое лето: вместе рыбачили, бегали за местными девками, бузили.

А интересовала ли Бондарева тогда, в школьную пору, литература? Уже в 1979 году он в интервью критику Юрию Идашкину признался: «Но в 9-м классе литературу невзлюбил: то, что нас заставляли делать с образами классических героев, очень напоминало прозекторскую» (журнал «В мире книг». 1979. № 2. С. 61). Правда, это не помешало ему перед войной поучаствовать в выпуске школьного юмористического журнала.

Ещё несколько важных добавлений. В Москве Бондарев учился в школе № 516 (она располагалась на Лужниковской улице, которую впоследствии переименовали в улицу Бахрушина). Там его в сороковом году приняли в комсомол. После девятого класса он, по одной из версий, переехал в Ташкент. Одно время я был уверен в том, что Бондарев перебрался к отцу, который, видимо, вновь получил назначение в Центральную Азию. Но я ошибался. 3 апреля 1951 года Бондарев, впервые подав документы в Союз писателей, сообщил, что в Москве он окончил 9 классов. «Затем по состоянию здоровья я уехал к родственникам в Ташкент, там окончил 10-й класс». А занимался он, добавлю, в ташкентской школе № 157. Впрочем, по другой версии, в Ташкенте Бондарев учился первую военную осень.

Как бы то ни было, в июне 1941 года Юрий Бондарев вернулся в Москву. Но для чего: для летнего отдыха или для получения аттестата? Это до сих пор остаётся неясным.

Отдыха в любом случае не получилось – вскоре началась война.

«Всё сверкало, всё скрипело»

В конце июня 1941 года Бондарев и многие другие московские подростки были вызваны в райкомы комсомола. Ребятам предложили отправиться на рытьё окопов.

«Нас, – вспоминал Бондарев за три года до смерти, – послали под Смоленск и под Рославль. Всё было почти по-военному; всех разбили по взводам, расселили в крестьянских избах. Определили дневную норму: на каждого три кубометра земли» (Волгоградская правда. 2017. 14 марта). Уточню: местечко, где Бондарев рыл окопы, называлось Заячья Горка.

В самом конце июля немцы прорвали севернее Рославля нашу оборону. Занятые на рытье окопов московские подростки чуть не оказались в окружении. Начальство едва успело посадить ребятишек в последний поезд на Москву.

Вернувшись в столицу, Бондарев прямо с Киевского вокзала помчался к себе домой, в Замоскворечье. Но там он никого из родных не застал. Мать, бабушка, сестра и младший брат уехали в эвакуацию в Казахстан, в городок Мартук. Где в тот момент находился его отец, Юрий Васильевич в 2017 году журналистам не уточнил.

Ещё раньше, в 2009 году, писатель в беседе с публицистом Александром Арцибашевым рассказал, что отыскал уехавших из Москвы мать, сестру и брата в Мартуке: «Там были угольные шахты. Чтобы поддержать семью, летом устроился в местный колхоз. В аккурат уборка хлебов. Мужицких руков не хватало. Работал на лобогрейке, которую тянули две лошади. Меня поставили отгребать скошенную пшеницу. Ох, и тяжела работа! Вздохнуть свободно было некогда. На арбах возили скопы на зерноток, где их скирдовали, а потом молотили. По осени выдали четыре мешка пшеницы» («Наш современник». 2009. № 3. С. 245).

Но всё ли Бондарев рассказал в этих интервью? Ничего не запамятовал, ничего не перепутал? Он ведь так и не пояснил, когда и где закончил школу: в Москве в мае 1941 года или в первую военную зиму в Ташкенте. К тому же в беседе с Арцибашевым обнаружилась как минимум одна неточность. Писатель сообщил: «В марте 1942 года призвали на службу». Но по обнародованным Минобороны документам его призвали не в марте, а в августе 1942 года. Это сейчас несколько месяцев кажутся мелочью, но в войну был другой счёт. А до призыва Бондарев сначала работал на шахте в Казахстане, а потом в школе. К слову: на шахте тогда директорствовала его родная тётя, мамина сестра Мария Гришаенко.

Я нашёл в разных архивах несколько вариантов автобиографии Бондарева и собственноручно заполненные им листки по учёту кадров. В них свой первый военный год писатель осветил по-разному.

Сравним три документа. Первый – это автобиография, написанная Бондаревым 29 сентября 1955 года при поступлении на киносценарные курсы. Читаем: «В 1941 г. в июле месяце находился на оборонных работах на подступах к Москве, в Смоленской области. После окончания работ я поехал к семье, эвакуированной в Среднюю Азию. 10-ый класс заканчивал в Ташкенте» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 26. Д. 10. Л. 3).

Второй документ – это автобиография Бондарева, датированная уже 6 октября 1964 года. Она писалась для Комитета по Ленинским премиям. Писатель в ней также указал, что десятый класс заканчивал в эвакуации в Ташкенте (РГАЛИ Ф. 2916. Оп. 2. Д. 161. Л. 26).

Третий документ датирован осенью 1950 года. Собираясь принять участие во Втором всесоюзном совещании молодых писателей, Бондарев заполнил кучу разных анкет и, кроме того, написал новый вариант своей автобиографии. «В начале войны, – рассказал он о себе, – был на оборонных работах в Смоленской области. В период с октября 1941 г. по август 1942 г. работал в селе Вознесенском Чкаловской области. Работал в колхозе, учителем в средней школе, затем откатчиком и забойщиком на шахте „Мартук-уголь“. В августе 1942 г. призван в армию» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 35. Д. 140. Л. 2). Про окончание Бондаревым школы в Ташкенте в этом документе ничего не сказано.

После сравнения трёх автобиографических текстов возникает вопрос: так Бондарев сразу после возвращения с рытья окопов уехал к эвакуированной матери в Мартук и находился там до самого призыва в армию или всё же сначала вернулся в Ташкент, чтобы получить аттестат, и только после этого выехал в Мартук, откуда потом ушёл в армию?

Кое-какие ответы я нашёл в автобиографии, которую Бондарев собственноручно написал 3 апреля 1951 года для Союза советских писателей. «После окончания ‹оборонных› работ, – сообщил писатель, – я вернулся в Москву и поехал к семье, которая была эвакуирована в Казахстан, село Вознесенское. В Москве оставался отец. В селе Вознесенском Мартукского района Чкаловской области я работал в колхозе „Заветы Ильича“, на шахте „Мартукуголь“, затем – учителем в средней школе, преподавал военное дело и физкультуру».

Всё это Бондарев тогда же, в 1951-м, отразил и в личном листке по учёту кадров. Приведу фрагмент из заполненного им 21-го пункта «Выполняемая работа с начала трудовой деятельности»:

«август 1941 – октябрь 1941 – работал в колхозе „Заветы Ильича“, Чкаловская обл., Мартукский район, село Вознесенское.
октябрь 1941 г. – декабрь 1941 г. – откатчик и забойщик на шахте „Мартукуголь“, Чкаловская обл., Мартукский р-н.
декабрь 1941 г. – август 1942 г. – преподаватель физкультуры и военного дела, Вознесенская средняя школа».

Тут только одна неточность: Мартукский район на тот момент граничил с Чкаловской (позже Оренбургской) областью, но входил в состав Актюбинской. Но в этот листок по учёту кадров никак не вписалась учёба в ташкентской школе № 157. А эта учёба была – писатель сам это подтвердил в более позднее время. В годы, которые сейчас называют застойными, он несколько раз выдвигался на Государственные премии и в связи с этим регулярно заполнял листки по учёту кадров и заново писал автобиографию. И вот что он сообщил о себе 28 октября 1975 года: «Десятый ‹класс› заканчивал во время войны, эвакуированный вместе с семьёй в Среднюю Азию (Ташкент), затем – Казахстан (Мартук)» (РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 3. Д. 98. Л. 34). Спустя семь лет, 15 декабря 1982 года он в листке учёта кадров в графе «Трудовая деятельность» заполнил: «1941 – средняя школа № 157, учащийся, г. Ташкент» (РГАЛИ. Ф. 2916. Оп. 4. Д. 195. Л. 12 об.).

В августе 1942 года Мартукский райвоенкомат призвал Бондарева в армию и направил его во Второе Бердичевское пехотное училище. Что это было за учебное заведение? Его создали зимой 1940 года на Украине, в городе Славута, поэтому именовали сначала Славутским училищем. Через полгода с небольшим командование перевело его в Бердичев. Когда началась война, училище передислоцировали сначала в Тамбов, а затем в Чкалов, где тогда размещался также штаб Южно-Уральского военного округа. Но в Чкалове условия для жизни и занятий курсантов отсутствовали. Начальство вынуждено было разместить ребят в четырёх бараках, каждый из которых вмещал пятьсот человек. Спали курсанты на трёхъярусных нарах. В училище были страшные недокомплекты учебных винтовок, станковых и ручных пулемётов, миномётов. Поэтому летом 1942 года командование перевело его в Актюбинск, где остались пустыми казармы переброшенной на фронт 101-й стрелковой бригады.

Главной задачей пехотного училища было ускоренное обучение курсантов, подготовка из них младших командиров, и прежде всего командиров взводов для стрелковых полков. Но до сих пор неясно, в каком качестве Бондарев находился в военном училище: в качестве курсанта или солдата из роты обслуживания. Документы на этот счёт исследователям до сих пор недоступны. Бытует версия, что осенью 1942 года ситуация на фронте из-за немецкого наступления на Сталинград резко обострилась, нашим войскам стало остро не хватать живой силы, поэтому часть курсантов, учившихся в Актюбинске, командование оторвало от занятий и направило в военно-формировочные лагеря под Тамбов, откуда была только одна дорога – на фронт. Но, по другим данным, даже в конце труднейшего сорок второго года военное начальство курсантами не разбрасывалось. Да, оно всё больше сокращало сроки обучения ребят в училищах, но всех их отправляло на фронт уже как минимум младшими лейтенантами и командирами взводов. А Бондарев получил только сержантскую должность командира расчёта 82-миллиметровых миномётов, но не стрелкового отделения.

Сразу скажу: я не собираюсь из этого делать какие-то глобальные выводы и кого-то в чём-то подозревать. Я считаю, что в войну нужны были и солдаты-пехотинцы, и сержанты-артиллеристы, и курсанты, и лейтенанты – командиры взводов. Все несли свою службу. Всем приходилось несладко. И все как могли приближали Победу. Но точность всё-таки никогда не была лишней. И почему писатель избегал детализировать армейскую часть своей биографии, какие у него имелись мотивы, пока остаётся неясным.

После тамбовских лагерей Бондарев был направлен в 308-й стрелковый полк 98-й дивизии. Она была сформирована осенью 1941 года на Дальнем Востоке и первое время обороняла наши дальневосточные границы. Но в середине лета 1942 года, когда немцы начали новое наступление, её срочно перебросили на Дон. Самые тяжёлые бои тогда завязались в районе Клетской, там 98-я дивизия понесла большие потери, и её вывели в резерв под Тамбов. На тот момент соединением командовал полковник Иван Серёгин. Вновь на фронт дивизию направили в начале зимы 1942 года. 11 декабря она высадилась на перегоне Верхние Липки – Лог, далее последовал двухсоткилометровый марш, а уже 18 декабря доукомплектованная дивизия вступила в первый бой на южном фланге Сталинградской битвы.

Спустя годы Бондарев кратко изложил свой боевой путь в автобиографии, в том варианте, который он представил чиновникам, отбиравшим и утверждавшим участников Второго всесоюзного совещания молодых писателей. 30 сентября 1950 года он сообщил: «Воевал на Сталинградском фронте в составе 98 стрелковой дивизии 308 стрелкового полка. В декабре месяце контужен и получил обморожение. После госпиталя (Ст‹арая› Рачейка, Куйбышевской области) направлен в 23 Киевско-Житомирскую стр‹елковую› дивизию 89 стр‹елковый› полк. В ноябре 1943 г. ранен, пролежал в госпитале до января 1944 г. Затем в рядах 121 Рыльской-Киевской Краснознамённой дивизии участвовал в боях за освобождение Левобережной Украины, Польши, дошёл до границы с Чехословакией. В конце 1944 г. послан в Чкаловское училище зенитной артиллерии им. Орджоникидзе. После окончания училища в декабре 1945 года со званием „младший лейтенант“ уволен в запас по ранению.

Награждён 2-мя медалями „За отвагу“, медалями „За оборону Сталинграда“, „За победу над Германией“.

В члены ВКП(б) вступил в 1944 г. на фронте» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 35. Д. 140. Л. 2–2 об.).

Но вернусь к тому, как Бондарев в декабре 1942 года попал на фронт. Уже в 2011 году он рассказывал литератору из Нижнего Новгорода Валерию Сдобнякову, как сложился его первый день: «Мой первый день на фронте – это железный скрип снега под ногами, встречный ледяной ветер, ожигающий до колючей боли лицо, почти срывающий с головы ушанку, одеревеневшие пальцы в рукавицах, ошпаривающее свирепым холодом железо нашего орудия. И первая ночь – подобие сна на снегу, на ветру, под горящими в косматых кругах сталинградскими звёздами в чёрном небе. Тогда мы были молоды, полны надежды и веры, и нами владело неисчезающее чувство: скорее, скорее на передовую! И было потом первое утро войны, когда в кромешном аду перемешались небо и земля, орудия и танки, неузнаваемые лица солдат и пикирующие „Юнкерсы“» («Литературная Россия». 2011. 22 октября).

В одном из первых же боёв под Котельниковом Бондарева контузило. Правда, Владимир Коробов в своей монографии утверждал, что его героя тогда ранило осколком в левую ногу. Он, писал критик, «пролежит несколько чесов на тридцатиградусном морозе в ожидании санитаров, обмороженного, его отвезут в медсанбат, оттуда в полевой госпиталь для тяжелораненых в Старую Рачейку, станцию в Куйбышевской области» (Коробов В. Юрий Бондарев. С. 28).

Другой биограф писателя, Татьяна Синицкая, писала, будто в боях под Котельниковом Бондарев был «контужен, получил обморожение и лёгкое ранение в спину» (сеть «Дзен». Синицкая Т. «Мы научились согревать…». 2020. 1 апреля).

А что рассказывал сам писатель? Читаем его «Мгновения»: «Нет, я никогда не забуду жестокие холода под Сталинградом, когда всё сверкало, всё скрипело, всё металлически звенело от мороза: снег под валенками, под колёсами орудий, толсто заиндевевшие ремни и портупеи на шинелях. Мы своим дыханием пытались согреть примерзавшие к оружию руки, но это не помогало. Потом мы научились согревать руки о горячие стреляные гильзы. Мы стреляли по танкам и лишь согревались в бою и хотели боя, потому что лежать в снегу в мелком выдолбленном окопе возле накалённого холодом орудия было невыносимо».

Однако подробности первых боёв под Котельниковом Бондарев не сообщил. Только в 2009 году он кое-что согласился поведать публицисту Александру Арцибашеву. По его словам, стояли крепкие морозы: «Из наспех перевязанной ноги сочится кровь. Кругом степь – ни души. В азарте наступления все ушли вперёд, а меня подтащили к стоявшему в поле разбитому трактору и оставили одного, сказав, что скоро вернутся. Вот уже и сумерки – никого нет. На мне телогрейка и шинель. Озяб. Достал флажку со спиртом, подаренную наводчиком, сделал несколько глотков. Вроде согрелся. Не знал, что алкоголь только усиливает кровоток. Боли не чувствовал. Одна мысль в голове: „Не замёрзнуть бы“. На небе высыпали крупные оледеневшие звёзды. Стал впадать в забытьё, перед глазами поплыли круги, какие-то видения… Всю ночь пролежал на снегу. Обморозил лицо, руки. Впоследствии кожа сходила пластами» (Наш современник. 2009. № 3. С. 246).

Так что всё-таки произошло с Бондаревым в декабре 1942 года? Весной 2024 года Министерство обороны рассекретило несколько хранящихся в Центральном архиве ведомства документов о советских писателях и разместило на сайте в мультимедийном историко-познавательном разделе «Живые книги о главном. Правда войны в произведениях писателей-фронтовиков». Так вот, в этом разделе указано, что Бондарев получил контузию и обморожение пальцев обеих стоп и был госпитализирован. Минобороны даже привело на интернет-сайте подлинник карточки учёта раненых и больных. Из нее следует, что 28 декабря 1942 года Бондарев попал в эвакогоспиталь 3632, а 24 февраля 1943-го был переведён в эвакогоспиталь 3275, который располагался на станции Старая Рачейка в Куйбышевской области (под него власти отдали помещения Дома отдыха имени Чапаева и сельской больницы).

После лечения Бондарева сначала демобилизовали. Этот факт был зафиксирован в картотеке раненых, которая велась в эвакогоспитале 3275. Приказ вышел 18 июня 1943 года, но потом его отменили, и Бондарев отправился в 89-й стрелковый полк 23-й стрелковой дивизии Воронежского фронта, который уже в середине осени был преобразован в 1-й Украинский фронт. В полку его назначили командиром уже 76-миллиметрового противотанкового орудия. Из своего орудия он палил по фашистам близ Сум и за это был в первый раз представлен к медали «За отвагу».

Правда, награда нашла Бондарева лишь в конце осени 1943 года. 14 ноября вышел приказ по 89-му полку. В нём было сказано: наградить… Далее цитирую текст приказа:

«1. Командира орудия 76 м/м пушки гвардии сержанта Бондарева Юрия Васильевича за то, что он в боях в районе села Боромля, Сумской области с 13 по 17 августа 1943 года, следуя в боевых порядках нашей пехоты, метким огнём своего орудия уничтожил три огневых точки, одну автомашину, одну противотанковую пушку и 20 солдат и офицеров противника.
1924 года рождения, член ВЛКСМ с 1942 года, русский, призван в РККА Актюбинским городским Военным комиссариатом. Домашний адрес: город Москва, Большая Спасская улица, Болвановский переулок, дом 14, квартира № 2».

В этот приказ закрались несколько неточностей. Одна из них: Бондарева призвал в армию не Актюбинский горвоенкомат, а Мартукский. Вторая описка касалась номера дома, в котором семья Бондаревых жила до войны: 4, а не 14.

В сентябре 1943 года войска Воронежского фронта полностью освободили Сумщину и вышли к Днепру. Дальше предстояло форсирование Днепра. Но для успешного наступления необходимо было захватить и удержать хотя бы несколько клочков земли на правом берегу Днепра. Частям 23-й стрелковой дивизии было приказано создать плацдарм на Каневском участке.

Операция началась 26 сентября. По некоторым данным, расчёт орудия, которым командовал сержант Бондарев, высадился на правом берегу Днепра одним из первых. О том, с чем тогда столкнулись наши бойцы, отчасти можно представить по сохранившемуся в Центральном архиве Министерства обороны журналу боевых действий 23-й дивизии (ЦАМО. Ф. 1096. Оп. 1. Д. 5). Читаем:

«26.9.43.
Боевое распоряжение от 26.9.43
23 сд приказано форсировать р. Днепр с задачей захватить Селище и дальше наступать в направлении выс‹от› 175.9, 137.8, 2.32.8, 131.5 с ближайшей задачей овладеть рубежом: Бобрица (исх) Ситники.
27.28. 9.43. Части выполнили поставленную задачу.
29.9.43. Боевое распоряжение
23 сд с 1845, 1593 ИПТАП, дивизионом 83 ГМП при поддержке 334 ОГМД до ввода в бой 3 гв. стр. МК наступать в направлении Студенец, Куриловка, Казаровка с ближайшей задачей овладеть рубежом: Зай Скаты выс. 223, 8, Студенец
30.9.43 Боевое распоряжение
23 сд с прежними средствами удаления с утра 30.9.43 наступает в направлении Студенец.
Ближайшая задача овладеть: выс. 223, 8, Студенец и войти на рубеже: Зай Скаты выс. 223, 8, Студенец.
1.10.43 Боевое распоряжение
Составлено о проведённом наступлении 117 и 225 от 30.9.43, где отмечены существенные недостатки в ведении наступления.
2.10.43 Боевое распоряжение
Командир дивизии решил:
С наступлением темноты ввести в бой прибывшее пополнение и к исходу дня 2.10.43 выйти на рубеж Справа – горизонтально Южнее буквы „Д“ ‹нрзб› „дача“.
Слева – вост. часть оврага у моста – вост. окр. Демице.
Справа – 30 сд (стрелковая дивизия. – В. О.)».

Каневский плацдарм 23-я дивизия удерживала почти месяц. Её заменили другими частями лишь 22 октября. А потом началось новое наступление. В ноябре Бондарев со своим орудием попал возле Житомира в окружение. Его тогда ранило, но однополчане своего командира не бросили. Его смогли вытащить и отправить под Киев в посёлок Загальцы в госпиталь. Там в палате он и узнал, что за бои на Сумщине награждён медалью «За отвагу».

Вновь в строй Бондарев встал в январе 1944 года. Правда, в старую, ставшую уже родной часть его не вернули – он получил назначение в 297-й артиллерийский полк 121-й стрелковой дивизии. Начались бои за освобождение Западной Украины. Бондарев вступил в партию и вскоре снова отличился. 30 марта он отразил танковую контратаку фашистов, и его представили к очередной награде.

Приказ о вручении Бондареву второй медали «За отвагу» был подписан командиром полка 21 июня 1944 года. Наградить, говорилось в приказе:

«3. Командира орудия 4-й батареи – гвардии старшего сержанта БОНДАРЕВА Юрия Васильевича за то, что 30 марта 1944 года противник, стремясь вернуть г. Каменец-Подольск, перешёл в контратаку при поддержке танков. Тов. БОНДАРЕВ встретил немецкие танки и пехоту огнём своего орудия с открытой ОП. Один танк был подбит и пехота рассеяна. Контратака противника была отбита.
1920 года рождения, член ВКП(б), русский. Призван в РККА Актюбинским РВК Казахской ССР. Домашний адрес: г. Москва, Большой Спасо-Богатовский переулок, дом 4, кв. 2».

В спешке, правда, начальство спутало год рождения Бондарева: он появился на свет не в 1920-м, а в 1924-м году. Ошиблось оно и в домашнем адресе Бондарева – переулок, как уже говорилось, назывался Большой Спасо-Болвановский.

Со своим полком Бондарев вошёл в Польшу и почти дошёл до Чехословакии. Однако в ноябре 1944 года его отозвали в штаб и направили доучиваться в военное училище, но уже не в Актюбинск, а в Чкалов, и не на командира стрелкового взвода, а на офицера-артиллериста.

В Чкалове Бондарев узнал о Победе. Естественно, его радости не было предела. Он, как и все курсанты, ликовал. Но буквально через несколько дней ему сообщили, что уже после официальной капитуляции гитлеровских войск в Австрии погиб его двоюродный брат Александр Гришаенко, с которым он в детстве вместе рыбачил на реке Белая у маминой родни.

В Чкалове Бондарев проучился до декабря 1945 года. После окончания училища его собирались направить на Дальний Восток, но он распорядился своей судьбой по-другому и, сославшись на имевшееся ранение, демобилизовался в звании младшего лейтенанта. Военная карьера оказалась ему неинтересна.

Годы в литинституте

Бывший фронтовик вернулся к родителям в Москву и стал искать себе место в мирной жизни. Какими были эти поиски? Есть несколько версий. Одну из них в середине 60-х годов привёл критик Иван Козлов. Он тогда по заданию Гослитиздата писал вступительную статью к готовившемуся переизданию двух повестей Бондарева – «Батальоны просят огня» и «Последние залпы», – но перемудрил по части теории, и редакторы попросили его заменить неудавшиеся куски с анализом бондаревских текстов на простые и внятные рассказы о судьбе героя. Выполняя задание издателей, критик встретился с писателем, порасспросил его о прошлом и потом набросал следующую вставку к предисловию: «В 1945 году Бондарев думал о Горном институте ‹…› Гражданской специальности у Бондарева не было. Помышлял о Горном институте, об авиационно-технологическом и даже начал заниматься на подготовительном отделении последнего. Но душа влеклась не к технике, а к искусству, и он поступил в институт кинематографии, а оттуда в 1946 году ‹перевёлся› в Литературный институт им. Горького» (РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 9. Д. 200. Л. 9).

Но всё ли Козлов изложил верно? Ничего ли не перепутал? Кстати, а что сам Бондарев рассказывал о своём послевоенном вхождении в мирную жизнь? Увы, развёрнутых описаний на эту тему писатель не оставил. Но кое-что он всё-таки поведал в конце 1967 года начинающей киносценаристке Рене Шейко, которая одно время крутилась в московских кинокругах. Бондарев признался ей:

«После фронта мне непреодолимо хотелось стать шофёром, может быть, потому, что всю войну служил в артиллерии на конной тяге и очень завидовал всяческим колёсам. Я поступил на шофёрские курсы. Но вскоре узнал, что есть в Москве институт ВГИК, который готовит людей, как мне казалось тогда, почти фантастических профессий – актёров, сценаристов, кинорежиссёров. И я попробовал рискнуть поступить туда. В это время один товарищ, прочитавший тетрадку моих военных рассказов, посоветовал мне подать заявление в Литературный институт имени Горького. И это решило мою судьбу. Так я попал в творческий семинар Константина Георгиевича Паустовского» («Литературная газета». 1967. 5 декабря).

Подведём предварительные итоги. Из черновиков критика Ивана Козлова к литературному портрету Бондарева и полузабытого интервью писателя следуют как минимум три вещи. Первое: бывший фронтовик после демобилизации поступил на шофёрские курсы. Второе: летом 1946 года он был принят во ВГИК. И третье: в том же году Бондарев, не дождавшись начала занятий во ВГИКе, перебрался в Литинститут.

Но что из перечисленного подтверждается документально? Только факт зачисления в 1946 году в Литинститут. Никаких материалов, которые указывали бы на поступление Бондарева на шофёрские курсы и во ВГИК, пока ни в одном архиве выявить не удалось. Возможно, он ни на курсы, ни во ВГИК никакие документы и не подавал, а только собирался. Правда, в нескольких листках по учёту кадров, заполнявшихся им в середине 60-х годов, я нашёл запись о пребывании его с января по лето 1946 года в Московском авиационно-технологическом институте. Бывший фронтовик занимался на подготовительном отделении, но почему его потом не зачислили на первый курс, выяснить не удалось (впрочем, нельзя исключать, что он сам бросил этот институт, предпочтя заняться литературным трудом).

Вернусь к интервью, которое Бондарев дал в 1967 году Рене Шейко. Из него следовало, что пробовать писать бывший фронтовик стал ещё в военном училище, и, когда демобилизовался, уже имел тетрадку с военными рассказами. Подчеркну: именно с военными. Бондарев сказал, что один товарищ посоветовал ему с этой тетрадкой отправиться в Литинститут.

Здесь всё верно, ничего не перепутано. (Жаль, правда, что Бондарев не упомянул фамилию и круг занятий своего товарища, указавшего ему дорогу в Литинститут.)

Чем это подтверждается? Косвенно – сохранившимися набросками Ивана Козлова к его вступительной статье. Он пишет, что до поступления в Литинститут у Бондарева уже имелись один рассказ и одна повесть. Героем рассказа был фронтовик, потерявший на войне обе ноги (с ним автор лежал в одном госпитале), но и в таком состоянии его не оставляло мужество. А в повести шла речь о солдате, который, придя с фронта домой, узнал об изменах любимой девушки.

Но есть и более убедительные доказательства того, что Бондарев пришёл летом 1946 года в приёмную комиссию Литинститута не с пустыми руками. В архивах сохранилась рецензия на первые его вещи (их, кстати, было не две, а три). Подготовил отзыв бывший эмигрант Александр Дроздов: он в то время был правой рукой у только что назначенного главным редактором журнала «Новый мир» Константина Симонова, но ещё подрабатывал и в Литинституте. И отзыв этот был вообще-то не в пользу Бондарева. Дроздова смутила не недостаточная выписанность бондаревских героев – ему не понравился уклон бывшего артиллериста в Леонида Андреева, творчество которого всегда вызывало у советских литначальников большие сомнения.

«Во всех рассказах Юрия Бондарева, – написал Дроздов 15 июня 1946 года в своём отзыве, – живёт чувство обречённости несчастью, мир его героев страшен и тяжёл, они не видят выхода из своих страданий. В первом рассказе боец, изуродованный войною, калека, лежит в госпитале и, по его ощущениям, нет ему возврата домой. Ни к матери, ни к любимой девушке. Кому он нужен? Его томят тяжёлые сны, и маниакальная идея владеет им: выброситься из окна. Довольно сильно описано, как этот калека забирается на подоконник. И ужас перед самоубийством.

Второй рассказ – о фронтовике, вернувшемся в опустошённый дом, где он никого не находит из семьи.

Третий – о девушке, которая любит другого, недостойного.

Смысл: страдание пришло в мир. Нагнетание страдальческих чувств в рассказах проведено назойливо, и самый отбор слов направлен к этой единственной цели. „Он ощущал себя невероятно опустошённым, с невыразимым чувством тоски и обиды, словно кто-то отнял у него святое чувство меры. Ему хотелось обнять руками фонарь, прислониться лбом к его холоду и заплакать“ („Он вернулся“). „Девушка поворачивает лицо к молодому человеку с обиженным внутренним огнём в больших глазах“ („Однажды вечером“).

Это уже что-то от леонид-андреевщины в её нарицательном смысле – что, впрочем, и отвечает намерениям молодого автора. Литературные способности у него несомненно есть, но они направлены в ложную сторону» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 1. Д. 1208. Л. 130).

Этот отзыв чуть не поставил крест на дальнейшей творческой судьбе Бондарева. Ну кому в Литинституте нужен был человек с декадентским, скажем так, душком?! Тем более что преподавательский состав института хорошо помнил, из-за чего в вузе в 1944 году произошла чистка и директора Гавриила Федосеева заменили на автора «Цемента» Фёдора Гладкова. Напомню: в институте в разгар войны уличили в «антисоветской деятельности» ученика Виктора Шкловского Аркадия Белинкова, который проповедовал непонятные многим чиновникам теории ОПОЯЗа, и только заступничество Алексея Толстого спасло этого студента от смертной казни (расстрел ему заменили восемью годами лагеря).

Кто отстоял Бондарева и добился его зачисления в 1946 году в Литинститут, до сих пор неизвестно. Правда, уже в нулевые годы критик Бенедикт Сарнов сообщил, что в 1946 году в институт ещё до сдачи вступительных экзаменов, сразу после рассмотрения творческих работ приняли всего трёх человек – Бондарева, Тендрякова и его. Об этом он узнал от своего отца, которого попросил выяснить итоги творческого конкурса, поскольку боялся зайти в Литинститут.

Сам Бондарев много лет везде и всюду утверждал, что его приняли исключительно благодаря Константину Паустовскому. Даже в одном из последних интервью – весной 2014 года – писатель говорил о роли Паустовского в его зачислении в Литинститут. «Поступая в Литинститут, – рассказывал Бондарев киноведу Алексею Коленскому, – показал секретарю приёмной комиссии несколько стихов. Очень умная девица попалась: прочитала, сложила листочки пополам, порвала и бросила в корзину. Сказала: „Юра, забудьте про это!“ К счастью, на рассказы обратил внимание Паустовский, зачислил на свой семинар – без экзаменов» (Культура. 2014. 12 марта).

Но Бондарева то ли память подвела, то ли он по каким-то причинам не захотел сказать всей правды. На первом курсе его консультировал не Паустовский, а другой советский классик – Фёдор Гладков. К слову, в 1946 году этот писатель был не просто преподавателем, он занимал пост директора Литинститута, и порядки при нём там царили похлеще, чем в солдатской казарме.

«Человек совсем неплохой, но, увы, непомерных амбиций, пытавшийся тягаться с самим Горьким, – рассказывал о нём критик (и, кстати, одногодок Бондарева) Андрей Турков, – он завёл в Литинституте свои порядки, порой граничившие с самодурством (например, велел убрать портреты Маяковского и Шолохова). В частности, вместо того чтобы просто, как то надлежало, вновь зачислить в студенты вернувшихся с фронта, таких как я, стал тому препятствовать: дескать, ещё надо выяснить, достойны ли они учиться в „его“ институте, не новое ли это „потерянное поколение“, наподобие того, о котором много писала западноевропейская литература после Первой мировой войны!» (Воспоминания о Литинституте. Кн. 1. М., 2008. С. 515).

Осенью 1946 года, кроме упомянутых Бондарева, Тендрякова и Сарнова, в Литинститут были приняты также Эдуард Асадов, Владимир Бушин, Виктор Гончаров, Григорий Поженян, Владимир Солоухин, Григорий Фридман (потом он взял себе псевдоним Бакланов), Семён Шуртаков…

К слову, Фридман вскоре стал лучшим другом Бондарева. У них оказалось много общего. Оба воевали в артиллерии, оба неровно дышали к технике (Фридман перед войной учился в авиационном техникуме, а Бондарев, напомню, всю весну 1946 года провёл на подготовительных курсах авиационно-технического института). Что ещё интересно? Так совпало, что летом 1946 года Бондарев и Фридман по отдельности проходили через сито Дроздова. Но если в рассказах Бондарева Дроздов уловил душок «леонид-андреевщины», то главы из романа Фридмана «Три года» ему не понравились натурализмом (по его мнению, молодой автор «охотней обращался к пережиткам, чем жизни»). В общем, с первого захода Фридман творческий конкурс не прошёл. И только после вторичного рассмотрения и обсуждения его рукописи Дроздов сказал, что принять Фридмана можно только в том случае, «если останется свободная вакансия». Ну а потом Бондарев и Фридман оказались в семинаре Фёдора Гладкова.

Я уже приводил фрагмент воспоминаний критика Андрея Туркова с рассказом о том, как Гладков относился к бывшим фронтовикам. Он опасался их самостоятельности. Ведь многие бывшие солдаты и офицеры не собирались подчиняться институтской дисциплине, могли позволить себе и выпивки в самых неожиданных местах, и неблагозвучную лексику, и ругань начальства.

Особенно много хлопот дирекции Литинституа доставлял бывший диверсант Григорий Поженян. Его в войну представляли к званию Героя Советского Союза, но, как впоследствии рассказывал адмирал Ф. Октябрьский, военный совет флота вынужден был отозвать документы, поскольку в ходе Эльтигенского десанта Поженян выбросил за борт политработника. А уже в институте бывший диверсант, как выяснилось, хранил несданный боевой пистолет.

5 ноября 1946 года Гладков потребовал провести с первокурсниками собрание и осудить Поженяна и попавших под его влияние Солоухина, Бушина и Ларина. Я нашёл в архиве протокол того собрания, приведу фрагмент:

«Присутствовало 19 человек (студенты)
Ведёт собрание парторг т. Годенко
Слово предоставляется секретарю партийной организации института т. Соловкину
1. т. Соловкин говорит о случае нарушения студенческой дисциплины, о факте хулиганства, совершённом группой студентов института (Поженян – Фофанова Лариса и др.). Такая безответственность студентов может превратить ин‹ститу›т в „шарашкину фабрику“. т. Соловкин призывает коллектив к критическому обсуждению студенческой дисциплины. Вопрос посещения, особенно по основам марксизма-ленинизма, является серьёзным вопросом, отражающимся на общей успеваемости. Удивление вызывает т. Солоухин, который всегда считался положительным товарищем и его участие является, вероятно, простой случайностью. Руководством института факты нарушения дисциплины воспринимаются с большим беспокойством. т. Соловкин призывает осудить явления непосещения и недисциплинированности. У нас нет неполитического искусства, а тем наиболее в литературе. Активисты – прошу от вас и серьёзности.
2. Выступает директор института т. Гладков. Он говорит – это не случайность (вечеринка и каждое проявление определённых нравов и стремлений). Есть люди, которые уродливо проявляют свой „задор“, вплоть до хулиганств и грубости. т. Поженян своим отношением к учёбе обрёк себя на исключение. Мы поверили Поженяну при поступлении, а он не оправдал себя ни как орденоносец, ни как человек. Солоухин, как, попал случайно. Прежде всего необходимо держать честь института и студента на должной высоте…» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 2. Д. 886, лл.1–1 об).

Из студентов наибольшую активность на собрании проявили Михаил Годенко, Григорий Фридман (Бакланов) и Бенедикт Сарнов. Но каждый из них вёл свою линию. Скажем, Годенко негодовал по поводу своего однокурсника Владимира Бушина («Сегодняшнее поведение т. Бушина требует серьёзного обсуждения»). Фридман просил пересмотреть решение об исключении Ларина, призывая проявлять «больше внимания друг к другу». А Сарнов хотел, чтобы начальство заменило доцента Витошкина на другого, который лучше бы разбирался в литпроцессе.

Бондарев, судя по протоколам, предпочёл на собрании отмолчаться, и Поженян этого не забыл. Может, поэтому он впоследствии отзывался о писателе лишь в негативном ключе.

Поступая в Литинститут, Бондарев собирался продолжить военную тему. Но Гладков, давно уже ориентировавшийся исключительно на Агитпроп ЦК, знал, что эта тема вызывали у верхов весьма болезненную реакцию и за нее легко можно было оказаться в ряду неугодных авторов. Неслучайно он настраивал своих студентов писать о мирном времени. И Бондарев с Фридманом упорствовать не стали – они нашли новые темы.

В целом Гладков был доволен этими двумя своими учениками. Подводя итоги их первого года обучения, он обоим выдал положительные характеристики. У Бондарева старый мастер отметил наблюдательность, вдумчивость и склонность к обобщению. «Если он ещё недостаточно свободно владеет литературной техникой, а бедность словаря мешают ему быть экономным в слове, – отметил Гладков, – его хорошее знание жизни и людей, чтение и работа над собой дают основание полагать, что он добьётся больших успехов. Это политически зрелый человек и в своих рассказах и в выступлениях обнаруживает широкую осведомлённость во всех областях советской действительности и всегда требователен к идеологической ясности в своих рассказах и в произведениях товарищей. Это один из самых строгих и принципиальных критиков. Его последний рассказ „Ранней весной“ вполне литературен, хотя в некоторых местах и требует внимательной доработки. Он рекомендован для напечатания в альманахе» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 1. Д. 1208. Л. 129).

Признал Гладков наличие таланта и у Фридмана. Но к нему он отнёсся более критически («Герои его рефлексируют и бредят ‹…› Ему нужно много работать и научиться находить нужные темы»).

Но вообще-то из всего курса тогдашнее литинститутское начальство более всего ценило Бондарева и Шуртакова. Давая в мае 1947 года информацию об итоговом заседании кафедры советской литературы и творчества (её тогда возглавлял критик Григорий Бровман), «Литературная газета» привела мнение преподавателей: «Хорошие рассказы о жизни современной колхозной деревни написали Бондарев и Шуртаков» («Литературная газета». 1947. Май).

К слову, вузовское руководство тогда ещё не предполагало, что часть первокурсников из числа бывших фронтовиков, объединившись с некоторыми студентами более старших курсов, выступят против Гладкова. В числе закопёрщиков оказался, в частности, Фридман-Бакланов. Он потом рассказывал: «Вообще Гладков имел виды на наш курс: фронтовики. И на отчётно-выборном партийном собрании он подходил к каждому из нас, дышал в ухо: надо избрать в партком представителя райкома. И указывал в президиум. Там уже сидели, привезена была на трон мужеподобная баба. И вот она станет секретарём парткома института. Нам это не понравилось, жив ещё был в нас вольный дух. Мы не избрали в партком ни её, ни его. Ректор – не член парткома, такого быть не могло. И Гладков подал в отставку. Шофёр передавал его слова: „Вместо адреса студенты поднесли мне пощёчину…“» (Бакланов Г. Жизнь, подаренная дважды. М., 1999. С. 100).

Правда, Бакланов умолчал о том, какое участие в тех событиях принял его тогдашний лучший друг Бондарев, с которым их позже развели идейные споры.

Но не надо думать, что вся учёба в Литинституте сводилась к обсуждению рукописей студентов на семинарах известных писателей и критиков. Программа вуза включала в себя и много других предметов, в частности таких, как история советской литературы и теория литературы. Какие-то курсы вёл ученик знаменитого Валерьяна Переверзева – Геннадий Поспелов. Он написал несколько учебников, в которых Бондарев мало что понял. Уже спустя годы он, работая в редакции «Литературной газеты», рассказывал коллегам на «летучке», как непросто ему было учиться что в школе, что в институте. Приведу фрагмент стенограммы редакционного совещания от 31 мая 1960 года:

«Преподавание литературы. У меня также возникла мысль об этом. Гоголя я, извините, до сих пор не понял и не особенно люблю, потому что в школе мне когда-то говорили: Манилов – продукт того-то, Чичиков – продукт того-то. Толстого я только в институте понял. Тургенева до сих пор переварить не могу. Был у нас такой учебник – Поспелова. Я, помню, пытался на уроке рассказать то, что прочитал в статье Писарева. „Садитесь, Бондарев, двойка. Нужно вот так – как в учебнике“» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 4. Д. 2533. Л. 61).

Сразу после ухода Гладкова из Литинститута встал вопрос: кому передать его учеников. Семинары прозы тогда в этом вузе вели Николай Замошкин, Валентин Катаев, Владимир Лидин, Константин Паустовский, Константин Федин… До сих пор неизвестно, сами студенты, занимавшиеся у Гладкова, выбрали себе новых руководителей или за них всё решило начальство. Мы знаем лишь итог: Бондарев и Фридман оказались в семинаре Паустовского. К Паустовскому перешёл и другой ученик Гладкова – Семён Шуртаков, но он в круг Бондарева – Фридмана не вписался.

Впоследствии про семинары Паустовского были сложены легенды. Один из учеников мастера – Михаил Коршунов – рассказывал:

«Почти все наши были с ранениями, контузиями, много пережившие, убивавшие сами и посылавшие на смерть других. Володя Тендряков, Юра Бондарев, опалённые сталинградским огнём. У Юзека Дика не было кистей обеих рук… Боря Балтер, Лёва Кривенко, Оля Кожухова, Гриша Бакланов. Да, будущая „лейтенантская проза“… У всех биографии по-своему непростые. Константин Георгиевич это понимал. К себе в семинар он мог принять по одной-двум фразам. У меня, например, одна-единственная была фраза в рассказе „Живее“ ‹…› и Константин Георгиевич меня взял».

А за что Паустовский приветил Бондарева и Бакланова?

К сожалению, пока не удалось разыскать дневники семинарских занятий Паустовского. Не исключено, что они были уничтожены или сгнили в каких-нибудь сырых подвалах. Но кое-что донёс до нас Бондарев. В новелле «Мастер» он писал: «Слушая Паустовского на семинарах, мы впервые понимали, что творчество писателя, его путь – это не бетонированная дорога с удручающей и лёгкой прямизной, это не левады самодовольства, не честолюбивый литературный нимб, не эстрадные аплодисменты, не удовольствия жизни. А это – „сладкая каторга“ человека, судьбой и талантом каждодневно прикованного к столу. Это мужество и напряжение всех физических и душевных сил».

Прозанимавшись с Бондаревым год, Паустовский убедился, какой это яркий талант, но ещё требовавший, как любой другой бриллиант, серьёзной огранки. В конце второго курса он дал о своем ученике следующий отзыв: «Бондарев пишет непритязательно, неторопливо, простым языком. Хорошо пишет о детях. Бондарев – добрый писатель, как бы всегда приветливо улыбающийся своим любимым героям. Во всём, написанном Бондаревым, чувствуется мягкость, понимание человеческих радостей и страданий. Недостатком Бондарева является некоторая приглушённость, бескрасочность его прозы» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 1. Д. 1208. Л. 128).

О другом своём ученике, Фридмане (Бакланове), Паустовский высказался более сдержанно. Он не отрицал, что Фридман по-своему интересен, но его смущало, что тот пытался в свои вещи вместить всё, что уже узнал – не утруждая себя отбором фактов и впечатлений. «Способный и думающий автор, – отметил мастер о Фридмане весной 1948 года, – старается включить в одну повесть чуть ли не весь свой жизненный материал. Это очень отягощает повесть и затягивает, а порой и совсем останавливает действие» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 1. Д. 2451. Л. 75).

По принятым в Литинституте правилам, все студенты после второго курса должны были пройти летнюю практику. Подразумевалось, что будущие литературные работники месяц-два должны провести в глубинке, окунуться в жизнь провинции и набрать материал если не для новых повестей, то как минимум для газетных очерков. Уже 31 мая 1948 года остававшийся за директора Литинститута Василий Сидорин направил в Союз писателей СССР список из девяти студентов, которых предполагалось направить в регионы на практику. Среди этих студентов был и однокурсник Бондарева – Владимир Солоухин. Сидорин и завкафедрой советской литературы и творчества Григорий Бровман выдали ему следующую характеристику: «В. Солоухин творчески одарённый человек. По отзыву В. А. Луговского и П. Г. Антокольского является способным поэтом. Печатается в „Комсомольской правде“ и альманахе „Молодая гвардия“» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 15. Д. 946. Л. 235).

Но Солоухин не хотел ехать на практику абы куда. 4 июня 1948 года он попросил Сидорина дать «творческую командировку в район г. Шуша – оз‹еро› Севан. Это мне необходимо для сбора материалов на поэму, которую я задумал и заготовки которой у меня уже частично имеются» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 15. Д. 946. Л. 239). Еще он попросил Сидорина помочь с финансированием поездки.

Бондарев определился со своими планами чуть позже. 19 июня 1948 года он сообщил дирекции Литинститута:

«Я работаю над повестью из жизни нефтяников. Начальные главы повести уже написаны. Для того, чтобы собрать дополнительный материал, чтоб узнать жизнь, быт и работу нефтяников глубже, я прошу направить меня на июль – август месяц в район 2-го Баку (Ишимбаево).
Я состою в семинаре К. Г. Паустовского. Там читал несколько рассказов из жизни шахтёров. Участники семинара и его руководитель дали положительную оценку» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 15. Д. 882. Л. 26).

Дальше всё пошло по общей схеме. Сидорин и Бровман тут же подписали Бондареву краткую положительную характеристику. А 2 июля 1948 года своё решение вынес и секретариат Союза писателей СССР: студенту Литинститута выделили на поездку из средств Литфонда тысячу рублей старыми деньгами. Кстати, одновременно писательское начальство оформило творческие командировки Поженяну в Севастополь и Льву Кривенко (он, как и Бондарев, занимался у Паустовского) в Курск. Кривенко заканчивал повесть из трёх частей: в первой рассказывал о фронте, во второй – о госпитале и в третьей – о послевоенной колхозной жизни в Курской области.

Вообще-то с летними практиками студентов Литинститута не всё обстояло гладко. Расскажу такой случай. Весной 1948 года политуправление военно-морского флота попросило отправить нескольких питомцев творческого вуза на военные корабли, но дирекция вуза эту просьбу проигнорировала. Адмиралы были удивлены. Сидорин с Бровманом в своей объяснительной заявили: «Мы не можем посылать студентов на практику вопреки их желанию» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 15. Д. 882. Л. 20). После этого Сидорина и Бровмана вызвали на ковёр – литначальство сделало им строгое внушение. Оно указало на «отсутствие должной политико-воспитательной работы среди студентов, в связи с чем дирекция оказалась на поводу отсталых настроений и ошибочных взглядов студентов на творческую работу» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 15. Д. 882. Л. 15). Не тогда ли критик Бровман попал на заметку соответствующим органам?

Что касается Бондарева, то он летом 1948 года не ограничился одной поездкой на бакинские нефтепромыслы. 20 сентября 1948 года он письменно доложил Бровману о результатах своей летней практики. «С 13 ‹июля› по 17 августа, – сообщил он, – я находился в Приуралье, в районе 2-го Баку, в рыболовецкой артели и в тайге. В течение этого времени приходилось встречаться с людьми самых разнообразных профессий – от рыбака до нефтяника – и был набран материал. На основе подобранного материала сейчас работаю над повестью о девушке-враче и над рассказом о рыбаке» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 1. Д. 1208. Л. 133).

Повесть, однако, не получилась. Не во всём удался и рассказ.

Тем временем в институте стала сгущаться атмосфера. В вуз зачастили различные комиссии, началось деление на «чистых» и «нечистых». Одним из первых пострадал упомянутый завкафедрой советской литературы и творчества Григорий Бровман, обвиненный в ненужном эстетстве и в прививании студенчеству снобизма. Критик был уволен, а затем из института изгнали другого мастера, Павла Антокольского. Как раз тогда в разных сферах советской жизни разворачивалась борьба с «буржуазным космополитизмом», носителями которого обычно объявляли людей с еврейскими и вообще «подозрительными» фамилиями. Блюстители идейной чистоты подбирались уже и к Паустовскому. Страх тогда охватил многих студентов, но Бондарев был уверен, что лично его начавшиеся гонения не затронут. Он ведь состоял в партии, имел боевые медали, в декадентских настроениях не замечался, да и в своих рассказах не богемой восторгался, а писал про обыкновенных людей.

Старался не лезть в большую политику и наставник Бондарева Паустовский. Он большую часть времени на своих семинарах тратил на объяснение деталей и учил студентов оттачивать фразы. Много позже Бондарев вспоминал уроки учителя в своей новелле «Мастер»: «Слушая Паустовского на семинарах, мы впервые понимали, что творчество писателя, его путь – это не бетонированная дорога с удручающей и легкой прямизной, это не лавры самодовольства, не честолюбивый литературный нимб, не эстрадные аплодисменты, не удовольствия жизни. А это – „сладкая каторга“ человека, судьбой и талантом каждодневно прикованного к столу. Это нечастые находки и горчайшие сомнения, это труд и труд и вечная охота за неуловимым словом. Это мужество и напряжение всех физических и душевных сил. И мы понимали, что писатель – человек, который всей мощью своих усилий, опыта, ценой своих радостей и страданий должен совершить чудо – чудо, которое совершает женщина, рождая ребенка, – написать рассказ, повесть, роман, пьесу, то есть сотворить жизнь; родить героя с неповторимым лицом, характером, страстями – значит вложить в книгу самого себя без остатка, до опустошения».

К слову, рассказ «Река» Паустовский позже порекомендовал Фёдору Панфёрову, и он в феврале 1950 года был напечатан в журнале «Октябрь» (перед этим рассказ Бондарева «В пути» опубликовал журнал «Смена», что стало первой публикацией начинающего писателя).

После третьего курса Бондарев вновь отправился, как тогда говорилось, познавать жизнь. Отчитываясь перед кафедрой творчества за проведённые каникулы, он 21 сентября 1949 года сообщил: «В течение июля и августа месяца я был в творческой командировке в районе подмосковного бассейна, в Калуге, в Туле, на шахтах Саратовугля. В результате поездки был набран свежий материал для повести о шахтёрах, которую я пишу. Я изучал жизнь шахтёров от забоя до молодёжного общежития. Меня интересовала молодёжь шахт, комсомольская работа в забое, быт молодёжи. На новом материале я написал 2 главы повести и рассказ о молодых врубмашинистах» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 1. Д. 1208. Л. 131).

Добавлю: в переработанном виде рассказ Бондарева о врубмашинистах (имелись в виду операторы механизмов, работавших на шахтах) «Свежий ветер» потом напечатал в журнале «Октябрь» Фёдор Панфёров. Правда, специалисты нашли в описаниях работы врубмашиниста много ошибок.

Вернувшись после каникул в институт, Бондарев обнаружил много перемен. В вузе появилась масса новых начальников. Так, инстанции прислали в институт нового заместителя директора – Василия Смирнова. А завкафедрой литературного мастерства вместо Бровмана стала Вера Смирнова. Нельзя сказать, что это были совсем неизвестные в писательских кругах люди. Смирнов жил в Ярославле и писал в основном о крестьянстве. Литературный генералитет ценил его за написанную перед войной повесть «Сыновья». А руководству Агитпропа ЦК ВКП(б) понравилась напечатанная в 1947 году в ленинградском журнале «Звезда» смирновская вещь «Открытие мира». Но Смирнов сам нуждался в хорошем образовании – университет он так и не окончил, хотя в конце 30-х годов кое-чего нахватался как заочник на первом курсе Литинститута. Однако для инстанций было важно другое: Смирнов всегда следовал партийным установкам.

Смирнов сам понимал свою уязвимость, но был согласен с тем, что Литинститут следовало реформировать. 1 сентября 1949 года он сообщил генсекретарю Союза советских писателей Александру Фадееву: «Я немного познакомился с Литературным институтом (программа, студенты, состав преподавателей) и только теперь понял всю важность, правильность и своевременность решения секретариата Союза по творческой кафедре. Что касается моей кандидатуры – то по-прежнему опасаюсь, что у меня маловато знаний» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 43. Д. 47. Л. 67).

К своим новым обязанностям Смирнов приступил 16 сентября. Первым делом он стал знакомиться со студентами: с кем-то лично, а с кем-то по представленным на кафедру литературного мастерства рукописям. Судя по всему, ему сразу приглянулись литературные опыты четверокурсника Бондарева. Похоже, Смирнов настолько впечатлился некоторыми вещами этого студента, что даже решил пробить их в печать. В тот момент он был связан лишь с редакцией ленинградского журнала «Звезда», которая напечатала его повесть «Сыновья века» – и послал туда рассказ Бондарева «Наступление».

Но в данном случае рекомендация Смирнова не сработала – ленинградцы присланную рукопись забраковали. 15 ноября 1949 года ответственный секретарь «Звезды» Дмитрий Левоневский и редактор отдела прозы журнала Анатолий Кучеров сообщили Смирнову: «Несколько слов о рассказе Вашего студента – Юрия Бондарева: рассказ свидетельствует о способностях автора, но мы не можем его опубликовать. Автор пытается передать чувства перед наступлениями двух своих героев и отчасти их передал. Но оба героя Бондарева изображены скорее зрителями событий. В рассказе нет поступков и дел. Он – лишь описание, далеко не всегда удачное» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 1. Д. 1208. Л. 126).

Более милосердным к Бондареву оказался московский журнал «Смена». Как уже говорилось, там в 1949 году напечатали его рассказ «В пути» (о том, как два выпускника института едут по распределению на работу и в дороге между молодым парнем и девушкой возникает чувство любви).

А дальше одна трагедия наложилась на другую. Сначала погиб младший брат Бондарева Евгений: его сбила возле дома машина (мальчишке было всего тринадцать лет). Затем арестовали отца – а за что, никто из правоохранителей не объяснил. Напомним, Бондарев был членом партии. В партбюро хотели, чтобы студент отказался от отца, но Бондарев на это не пошёл. Райкомовцы стали грозить ему исключением из партии и института, но за молодого автора заступилась дирекция вуза. Новый замдиректора Смирнов, хоть и побаивался, как бы ему не влетело, разбрасываться талантами не желал. А Бондарев за последний год в творческом плане сильно вырос. Это признавал весь преподавательский состав института.

14 мая 1950 года Паустовский, разбирая новые вещи своего студента, подчеркнул: «Бондарев – один из интересных молодых писателей, лирик. Последняя его вещь несколько слабее прежних из-за того же „греха“, которому поддался Фридман – желание шить свою вещь к готовым литературным шаблонам» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 1. Д. 1209. Л. 125).

Кстати, когда Паустовский узнал об аресте отца своего любимого ученика, он в отличие от других преподавателей Литинститута не стал сводить общение со студентом только к вопросам, касавшимся учёбы, а наоборот, ещё больше приблизил его к себе. Бондарев зачастил к своему наставнику домой. И сколько всего учитель и ученик тогда переговорили и обсудили!

Тот же Паустовский взял на себя миссию некоего посредника. Он понимал, что во всех редакциях Бондареву указали бы на дверь, зная об аресте его отца. Поэтому старый мастер сам позвонил в «Октябрь» Фёдору Панфёрову и убедил его, что Бондарев – это талант, нуждавшийся в поддержке. Почему Паустовский обратился именно к Панфёрову, а не, скажем, к Вадиму Кожевникову из «Знамени»? Он знал, что Кожевников, несмотря на свои связи в Агитпропе ЦК, был трусоват и из-за Бондарева вряд ли стал бы рисковать. Другое дело Панфёров – его в писательских кругах ругали за частые пьяные загулы и многое другое, но пьянки не сковывали советского классика в выборе авторов и тем для своего журнала. К тому же у него имелась надежная «крыша» – второй в стране человек Георгий Маленков, не раз выручавший писателя из разных переделок.

Когда подошло лето, перед Бондаревым, как и другими студентами Литинститута, вновь встал вопрос: куда отправиться на практику? Юлия Друнина попросила, чтобы ей выписали творческую командировку в Омскую область, Виктор Гончаров рвался на Кубань, Владимир Тендряков попросил денег на поездку в Киров.

А Бондарев? 2 июня 1950 года он написал в Комиссию по работе с молодыми авторами при Союзе советских писателей: «Прошу предоставить мне творческую командировку в город Подольск. Командировка мне необходима для завершения работы над повестью о молодёжи. Повесть будет закончена к зиме этого года. Командировка мне необходима с 15 июня» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 15. Д. 1170. Л. 32). Никто из писательского начальства возражать не стал, Бондареву даже выдали на поездку тысячу рублей.

Отчёт ученик Паустовского представил 14 сентября, доложив: «С 17 июля по 17 августа 1950 г. я был в творческой командировке в гор. Подольске. Мне необходимо было собрать дополнительный материал для повести о молодёжи „Шахта № 5“. Повесть запланирована в журнале „Октябрь“. В результате командировки я написал 2 главы – об училище, где действует и работает один из героев повести» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 15. Д. 1164. Л. 34).

Уточню: у Бондарева в то время действительно сложились очень хорошие отношения с редакцией журнала «Октябрь». Ему, безусловно, повезло: во-первых, его под свою опеку взял сам главный редактор этого издания Панфёров. Во-вторых, в журнале с его текстами стала работать один из лучших стилистов Ольга Румянцева.

Однако полностью подчинить себе «угольный» материал Бондарев не смог. Он потом попробовал вычленить из первого варианта повести рассказ «Свежий ветер», и Панфёров включил его в декабрьский номер журнала за 1950 год. Но включил не потому, что Бондарев создал сильную вещь. Он купился на актуальную тему: секретарь райкома партии поставил цель вывести отстающую шахту в передовики. Но рассказ оказался полон неточностей. Уже после того, как «Свежий ветер» появился в «Октябре», в редакцию «Литературной газеты» обратился лауреат Сталинской премии, кандидат технических наук И. Файбисович. «Как только в рассказе ‹Бондарева› речь идёт о технике, – сообщил он, – сейчас же начинается путаница» (РГАЛИ. Ф. 634. Оп. 3. Д. 319. Л. 7). Файбисович утверждал, что автор так и не понял специфику работы машиниста врубовой машины и многое исказил.

Паустовский не знал о фактических неточностях в новых рассказах своего ученика. Но от него не укрылось другое: Бондарев толком ещё не расписался и потому пока нетвёрдо стоял на ногах. В конце 1950 года он сообщил: «Читал на семинаре два рассказа „Наступление“ и „Лена“. Рассказы хорошие, написаны Бондаревым с присущим ему (в меру его авторских сил) мастерством, но всё же не в полную силу. Бондарев умеет и может писать лучше. Сейчас Бондарев готовит книгу своих рассказов для печати. На семинарах Бондарев активен. Высказывания его всегда интересны» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 1. Д. 1209. Л. 124).

Но доделывать оба рассказа времени уже не было. Кафедра требовала скорейшего предоставления рукописи диплома. До защиты оставалось чуть больше двух месяцев, за которые предстояло собрать кучу характеристик и отзывов. Какие-то документы досдавались в последние дни – буквально накануне защиты диплома. Скажем, Паустовский отзыв на работу своего ученика занёс на кафедру лишь 2 апреля 1951 года. Но какой это был отзыв! Читаем:

«В работах Юрия Бондарева, актуальных по теме, ценным качеством являются непосредственность и искренность автора, свежесть его ощущений и беспокойство мысли. Этим своим качествам Бондарев изменял очень редко, охотно признавал свои ошибки и к ним не возвращался.
Юрий Бондарев – безусловно одарённый молодой писатель. Пишет он много, но это не „легкописание“. Работы Бондарева являются плодами напряжённой работы мысли и пера.
Язык у Бондарева большей частью чистый и образный. Особенно хороши у Бондарева описания природы, которую он знает и любит.
Рассказы Бондарева психологичны, но без излишнего нажима. Бондарев знает и любит детей и подростков. Ранний его рассказ „Поздним вечером“, написанный о детях, сразу же обнаруживает в Бондареве непосредственного и эмоционального автора» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 1. Д. 1209. Л. 1).

Скажем два слова о дипломниках Литинститута 1951 года. Всего на защиту тогда выходило 40 студентов – почти все они были из набора 1946 года. Понятно, что многие выпускники дрожали. Они знали, что в предыдущем, 1950-м году, из 29 студентов шесть человек так и не защитились, их работы были признаны слабыми, и им дали отсрочку на год для переписывания дипломов. Кстати, в 1950 году государственную экзаменационную комиссию возглавлял Константин Симонов, а он скидок никому не делал.

В 1951 году председателем госэкзаменационной комиссии (ГЭК) начальство вместо Симонова утвердило заместителя директора Литинститута по творческой части Василия Смирнова. Но студенты больше всего боялись не Смирнова, а двух других членов ГЭКа – нового директора историка-обществоведа Петра Фатеева и литературоведа Павла Новицкого, которые вполне могли прикопаться к любому студенту в идейном плане. В 1950 году Новицкий чуть не зарубил диплом поэта Владимира Корнилова, а Фатеев – поэта Константина Левина.

Первый день защиты дипломов был назначен на 6 апреля. В тот день через госкомиссию предстояло пройти шестерым выпускникам: Юрию Бондареву, Евгению Винокурову, Михаилу Годенко, Григорию Фридману и двум албанцам – Фатмиру Гьяте и Лазарю Силичи.

Первым на экзекуцию отправился Бондарев. Я нашёл в архиве протокол обсуждения его диплома. Этот документ начинается с описки: «1. Бондарев Юрий Васильевич – сборник стихов. Работа выполнена под руководством К. Г. Паустовского. При консультации В. А. Смирнова, В. В. Смирновой» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 2. Д. 28. Л. 51).

Секретарь комиссии явно ошибся: диплом Бондарев защищал не стихами, а прозой. Но описка символическая. Вспомним: Бондарев, когда в 1946 году поступал, принёс в приёмную комиссию свои поэтические опыты, но их сразу отвергли и приняли его в институт по рассказам.

Ещё меня заинтересовали две ссылки в протоколе: на Василия Смирнова и Веру Смирнову. Во-первых, раньше я никогда не слышал о том, что они консультировали Бондарева. И во-вторых: а что именно консультировали эти два писателя, в чём конкретно они помогли Бондареву? Я полез в архивы. Фонда Василия Смирнова нигде обнаружить не удалось, но в РГАЛИ оказался фонд Веры Смирновой, и в нём сохранились два письма Бондарева своей наставнице.

«Я всегда чувствовал с Вашей стороны, – писал Бондарев Вере Смирновой уже в январе 1964 года, – самое доброе и материнское внимание – помните наши разговоры о литературе, когда Вы редактировали первую мою студенческую книжку рассказов? Я запомнил и Ваши добрые слова на обсуждении военной прозы. Ваше отношение ко мне напоминает отношение К. Паустовского – я ощущаю искренность, любовь к литературе, к слову, к добру, без чего и я не могу жить» (РГАЛИ. Ф. 2847. Оп. 1. Д. 49. Л. 1).

И всё-таки: в чём именно выразилось консультирование Смирновых? Это пока неясно. Можно только предположить, что, скорее всего, они давали советы общего порядка. Напомню: Василий Смирнов на тот момент был заместителем директора Литинститута по творчеству, а Вера Смирнова заведовала кафедрой литературного мастерства.

Когда началась защита, Бондареву дали десять минут для того, чтобы представить госкомиссии свой диплом. Потом последовали вопросы, один из которых задал Паустовский. Мастера интересовало, почему Бондарев не включил в диплом рассказ «Наступление». Что на это ответил выпускник Литинститута, неизвестно: его ответ в протокол не попал. Скорее всего, Бондарев уклонился от честного объяснения. Ведь о чём было «Наступление»? О войне. А обращение недавних фронтовиков к военному материалу тогда, напомним, не приветствовалось.

Когда вопросы закончились, председательствовавший на защите Василий Смирнов попросил высказаться руководителя Бондарева Паустовского. Мастер был краток. Читаем протокол:

«На заседании ГЭК выступил руководитель по диплому К. Г. Паустовский, отметивший бесспорную одарённость Ю. Бондарева как писателя, его критическое отношение к себе. Характерным качеством Ю. Бондарева К. Г. Паустовский считает эмоциональность его рассказов, особенно детских. Ю. Бондареву свойственны беспокойство мысли, стремление к выразительности, чистота языка. Пишет он много, но напряжённо, рассказы его психологичны. Имеющиеся недостатки искупаются в целом достоинствами рассказов и относятся главным образом к языку и композиции» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 2. Д. 28. Л. 51 об.).

Мнение Паустовского разделяла и вся госкомиссия. Тем не менее замдиректора Литинститута счёл нужным поднять вопрос об идейности рассказов Бондарева. «В. А. Смирнов, – запротоколировала сотрудница вуза, – обратил внимание дипломанта на необходимость большей идейной насыщенности и глубины в его творчестве» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 2. Д. 28. Л. 51 об.). А стоило ли Смирнову делать подобное замечание? Разве Бондарев давал поводы для обвинений в безыдейности или в его студенческих работах хотя бы раз находилась идейная крамола? Нет. Просто Смирнов перестраховывался. Он знал, что у Бондарева посадили отца, и продолжал опасаться, как бы из-за этого руководство института не затаскали по инстанциям. К слову, годом ранее к институтскому начальству уже возникали претензии подобного рода. Правда, тогда цеплялись не к арестованным родственникам, а к самим студентам, заподозренным в нелояльности; в частности, ряд бдительных сотрудников требовали от дирекции не допускать к защите дипломов студентов Владимира Корнилова и Константина Левина. Обоих выпускников спас от исключения остававшийся в институте на хозяйстве Василий Сидорин, и в инстанциях ему это заступничество не простилось. Его так и не утвердили директором, а руководителем вуза был назначен историк-комиссар Пётр Фатеев, на дух не принимавший никакого свободомыслия.

Но, похоже, в госкомиссии все всё поняли и никто не стал развивать брошенный Смирновым упрёк Бондареву по поводу недостаточной идейной насыщенности рассказов. Диплом выпускника был оценён на «отлично», но госкомиссия этим не ограничилась. Она занесла в протокол дополнительный пункт: «3. Отметить, что Бондарев Ю. В. – бесспорно одарённый писатель, которому институт помог отточить своё мастерство» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 2. Д. 28. Л. 51 об.).

Такой же записи в протокол – об одарённости – в первый день защиты дипломов удостоился ещё поэт Евгений Винокуров, занимавшийся в семинаре Евгения Долматовского.

Добавлю, что из учеников Паустовского в тот день защищался с тремя рассказами ещё Григорий Фридман (Бакланов). Правда, у него оказались не два, как у Бондарева, консультанта, а три: уже известные нам Василий и Вера Смирновы и прозаик Владимир Лидин. Вся госкомиссия также оценила работу Фридмана на «отлично». Но третий пункт об особой одарённости выпускника она в протокол вносить не стала.

Позже о прошедшей защите рассказала одна из учениц Паустовского – Ольга Кожухова: «Под сводами, где читал свои стихи величайший поэт современности В. Маяковский, где в учёбе выросла целая плеяда советских поэтов, раздался спокойный голос первого из защищающих сегодня дипломы – прозаика Юрия Бондарева… Бондарев в качестве диплома представил рассказы из сборника.

– Юрий Бондарев – талантливый молодой писатель со своей темой и своеобразной манерой письма, – говорит его руководитель, писатель К. Г. Паустовский.

Высоко оценивает творчество Бондарева и писатель В. А. Смирнов.

– Если молодой прозаик будет упорно и настойчиво работать и дальше, он сможет стать одним из мастеров короткого рассказа, – говорит Смирнов» (Смена. 1951. № 10).

Защита дипломов продолжилась 13, 17 и 24 апреля и 28 июня 1951 года. Из учеников Паустовского обсуждались ещё два человека: Семён Шуртаков (он в качестве диплома представил свою повесть «Наступление продолжать») и Михаил Коршунов. Но если Шуртаков получил оценку «отлично», то Коршунов – «хорошо». Забегая вперёд, скажу, что в 1952 году на защиту диплома из учеников Паустовского вышел Борис Бедный, а в 1953 – Борис Балтер. Если же вспоминать прежние годы, то в 1951 году под руководством Паустовского свои дипломные работы выполнили Ольга Кожухова, очеркист Анатолий Злобин и рассказчица Лариса Левчик, тогда же вышедшая замуж за своего однокурсника – поэта Василия Фёдорова.

Из других выпускников 1951 года стоит отметить Инну Гофф, Владимира Солоухина, Владимира Тендрякова и Бенедикта Сарнова. Все они получили отличные оценки, а Солоухин и Тендряков ещё были выделены как наиболее талантливые литераторы. (Добавлю, что Гофф и Тендряков занимались в семинаре Валентина Катаева.)

Если кому из сокурсников Бондарева в 1951 году и не повезло, то в первую очередь молодому критику Владимиру Бушину. Он получил оценку «посредственно». Сам критик в своих мемуарах утверждал, что ему всё подпортил консультант по линии кафедры Андрей Турков, у которого якобы пошёл на поводу руководитель его диплома Александр Макаров. Турков, как утверждал Бушин, не мог простить коллеге его активного участия в общественной жизни института. Однако из сохранившегося протокола защиты диплома видно, что претензии к Бушину были не только у Макарова. Его сильно ругал и Иван Серёгин. «Для работы Бушина В., – отметил на защите Серёгин, – характерно смешение важного и наивного, излишняя дидактичность при отсутствии доказательности его положений» (РГАЛИ. Ф. 632. Оп. 2. Д. 28. Л. 62 об.). К слову, Бушин потом долго мстил за эту тройку и Туркову с Макаровым, и всем своим однокурсникам, включая Бакланова, Бондарева, Солоухина и Тендрякова.

После защиты дипломов выпускникам Литинститута предстояло сдать ещё два госэкзамена. 4 июня 1951 года они продемонстрировали свои познания в области марксизма-ленинизма. Бондареву достался билет № 5. Он должен был рассказать о борьбе большевиков против ликвидаторов и отзовистов в годы столыпинской реакции (так тогда власть характеризовала период правления великого патриота России). Его ответ всех устроил и ему поставили «отлично». Меньше повезло друзьям Бондарева – Фридману (Бакланову) и Тендрякову. Фридман запнулся, когда его спросили, как Сталин разоблачал буржуазные аграрные теории, и поэтому получил на балл меньше. А Тендряков не смог во всех деталях живописать сотрудничество Ленина со Сталиным в начале двадцатого столетия, и тоже получил всего лишь «четвёрку».

Через три недели, 25 июня, выпускники Литинститута сдавали госэкзамен уже по русской и советской литературе. Бондарев вытащил билет № 13 с тремя темами: стихи Исаковского о родине и Сталине, «Герой нашего времени» Лермонтова и «„Задонщина“: товарищ Сталин о Дмитрии Донском». Он обо всём рассказал весьма внятно и без запинки. Фридману же и тут пришлось довольствоваться «четвёркой» (ему достались вопросы о Чехове, Горьком и сатирическом журнале Крылова).

Потом последовало нечто вроде бала с вручением дипломов. «Литгазета» это событие отметила «подвалом» Александра Макарова. «Из окончивших институт прозаиков, – писал этот критик в своей статье „Выпускники“, – наиболее сложившимся творчески нам кажется Юрий Бондарев. Он работает в жанре рассказа, и это особенно отрадно – молодые писатели мало жалуют эту форму, требующую терпения, труда, умения писать коротко. Некоторые из рассказов Бондарева печатались в журналах „Огонёк“, „Октябрь“. В них слышен очень свежий и чистый лирический голос» («Литературная газета». 1951. 12 июля).

Казалось бы, перед такими круглыми отличниками, как Бондарев, немедленно должны были распахнуться все двери. Но всё оказалось сложнее. Где надо, там не забыли об аресте отца молодого писателя, и из-за этого Бондарева долго нигде в штат не брали. Молодому писателю пытался помочь Паустовский – но он в те годы сам находился у властей под подозрением.

Сейчас я бы отметил другое: послевоенный Литинститут сформировал целую плеяду блестящих писателей. Они очень долго не просто приятельствовали друг с другом, а крепко дружили. Спустя десятилетия многие отношения, увы, распались, однако у всех осталась любовь к своим наставникам. Я в разгар горбачёвской перестройки спрашивал Бондарева, изменилось ли его отношение к Паустовскому. И писатель ответил: «Каждый должен ценить своих учителей и быть им благодарным до конца дней. Я пишу в иной манере, чем Паустовский. Но Константин Георгиевич привил мне самое главное – любовь к глаголу, к эпитету, к каторжному труду за писательским столом» (Легко ли быть молодым… / Автор-составитель В. Огрызко. М., 1988. С. 67).

«Очень незрелый, но растущий автор»

Ещё на пятом курсе Юрий Бондарев узнал, что весной 1951 года в Москве пройдёт Второе всесоюзное совещание молодых писателей. По большому счёту это совещание ему было не сильно-то и нужно. Всё или почти всё нужное в плане творческой учёбы молодой прозаик и так получил в Литинституте. Зря что ли три с лишним года с ним возился руководитель семинара Константин Паустовский?

Но старшие товарищи объяснили Бондареву, для чего ему нужно было попасть на это совещание. Отнюдь не ради того, чтобы профессионалы ещё раз поискали в его рассказах «блох» – всесоюзное совещание могло решить две задачи. Во-первых, появлялись шансы найти там своего издателя. На совещание обещали прибыть редакторы из «Советского писателя», «Молодой гвардии», Воениздата и других издательств. Бондарев уже давно мечтал о выходе первой книги. Она означала бы его признание в литературном мире и, главное, – сулила большие деньги, в которых бывший фронтовик, обременённый семьёй, всерьез нуждался. Во-вторых, самых сильных участников совещания обещали принять в Союз писателей, а Бондарев более других нуждался в корочке этого союза.

Напомню: у него ещё в 1949 году арестовали отца (а в 1950-м дали срок – восемь лет лагерей по статье 58–10, но за что именно, до сих пор остаётся тайной). Молодой литератор догадывался, что с такой анкетой ему после института сложно будет куда-либо устроиться. Перспективы перед ним открывались не самые лучшие: или после защиты диплома идти в дворники, или сесть на шею жене, но тогда его могли бы привлечь к уголовной ответственности по статье «тунеядство». Корочка члена Союза писателей автоматически давала статус работающего, но обычно в этот Союз принимали по уже вышедшим книгам. Журнальные публикации, как правило, не учитывались.

Впервые о собственной книге Бондарев задумался сразу по окончании четвёртого курса – летом 1950 года. Он составил из одиннадцати рассказов сборничек и сунулся с ним в издательство «Советский писатель». Издатели отдали его рукопись на суд Сарры Бабенышевой, которая тогда работала в аппарате Союза советских писателей консультантом комиссии по литературной критике.

Почему «совписовцы» в качестве рецензента избрали именно эту литфункционерку, а не кого-либо другого? На этом настояла имевшая вес в писательских кругах Вера Смирнова, которая к тому времени уже неплохо знала Бондарева и искренне хотела ему как-то помочь. По её мнению, Бабенышева имела немалый литературный вкус и была предрасположена к работе с молодыми дарованиями. «Ценнейшее качество С. Бабенышевой как критика, – писала Смирнова уже в 1957 году, – уменье и желанье поддержать всё то новое, молодое, талантливое, что появляется в нашей литературе, дать „путёвку в жизнь“ молодому писателя» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 41. Д. 32. Л. 41).

Бабенышева сразу сказала, что Бондарев человек не без способностей и выделила три его рассказа: «Лена», «На острове» и «Река». Но она была убеждена, что своей потенциал он до конца ещё не раскрыл и может добиться большего. Критик высказала замечание, что молодой автор слишком увлёкся бессюжетными вещами и портретными зарисовками встреченных им людей – вместо глубокого художественного осмысления происходивших в стране процессов. А два рассказа – «День рождения» и «Ранней весной» – Бабенышева и вовсе признала неудачей студента Литинститута (первый – из-за отсутствия динамики). Поэтому она предложила автору всю рукопись заново перелопатить, чем Бондарев, собственно, и занимался весь последний семестр в институте. На совещании молодых писателей он надеялся все-таки получить от издателей договор на этот сборник.

Кстати, попасть на совещание оказалось не так-то просто – надо было представить кучу рекомендаций и справок. Одно поручительство молодому автору дал Константин Паустовский. Это было вполне объяснимо – ведь Бондарев учился у него в Литинституте, и кому, как не учителю, продвигать своего ученика?

«Бондарев, – написал Паустовский, – очень серьёзный, думающий и одарённый писатель. Ему удаются небольшие рассказы – очень живые, проникнутые теплотой и искренним доброжелательством к людям, особенно к детям. Новый его рассказ „Река“ – интересен по замыслу, но очень затянут. В этом рассказе как бы соединены легко отделяющиеся друг от друга два рассказа – один, состоящий из прекрасного пейзажа и сильных ситуаций, и второй, составленный из необязательных и ненужных частностей. Всё, что является в прозе „отходом производства“, застряло в тексте этого рассказа. Люди, существующие в этом рассказе Бондарева, оставляют читателя равнодушным, может быть в силу того, что это всё люди с какой-то „упорядоченной“ психикой. Вместе с тем в рассказе есть меткие образы и точные детали» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 35. Д. 140. Л. 4).

Другую рекомендацию Бондареву дал главный редактор журнала «Октябрь» Фёдор Панфёров. «Редакция журнала „Октябрь“, – написал он литгенералитету, – просит ССП (Союз советских писателей. – В. О.) СССР направить на совещание молодых писателей молодого писателя Юрия БОНДАРЕВА. Тов. БОНДАРЕВ является членом литературного объединения при журнале „Октябрь“. Он печатается в ряде журналов. Его рассказ напечатан в журнале „Октябрь“. Ю. Бондарев растущий, талантливый автор рассказов на современные темы» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 35. Д. 140. Л. 4).

Заполняя перед совещанием анкету, Бондарев признался, что его переполняют различные замыслы. Отвечая на вопрос «Над чем работаете?», он сообщил: «Над сборником рассказов и над повестью о шахтёрах „Шахта № 5“» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 35. Д. 140. Л. 1).

На совещании Бондарев попал в семинар сталинского лауреата Павла Нилина. Почему именно к этому писателю? Возможно, из-за упоминания в анкете повести о шахтёрах. Ведь Нилин тоже свой путь в литературу начинал с романа о шахтёрах Донбасса «Человек идёт в гору», который он потом переработал в киносценарий «Большая жизнь». Впрочем, свои главные вещи – повести «Испытательный срок» и «Жестокость» – этот прозаик написал позже.

По некоторым данным, Нилин в целом поддержал Бондарева на совещании, хотя и без особого энтузиазма. Поддержала его тогда и критик Галина Колесникова. Она потом сказала: «Действительно это человек, который будет писать, у него есть чутьё слова, умение хорошо подметить, нарисовать» (папка с личным делом члена Союза писателей Бондарева, которая ещё ждёт своей передачи в архив. Л. 28). Точно известно, что, несмотря на добрые отзывы целого ряда мастеров, Бондарев в число официальных «звёзд» этого совещания не попал. Когда литначальство отбирало по итогам молодёжного творческого форума десять самых перспективных авторов, чтобы представить их тогдашнему первому секретарю ЦК комсомола Николаю Михайлову, любимого ученика Паустовского проигнорировали. Но не потому, что у кого-то были претензии к его рассказам, – чиновники боялись направить на встречу с главным комсомольцем страны человека, чей отец находился в заключении.

Сразу после совещания Паустовский стал нажимать на Бондарева, чтобы его ученик не тянул с подачей документов в Союз писателей. Он сам накануне защиты дипломов в Литинституте дал своему воспитаннику первую рекомендацию. 2 апреля 1951 года старый мастер написал в Комиссию по приёму:

«Юрий Бондарев в течение нескольких лет был слушателем руководимого мною семинара прозы при Литературном Институте имени Горького. Это дало мне возможность хорошо познакомиться с Бондаревым как с молодым писателем и человеком.
Я считаю Ю. Бондарева одарённым молодым писателем, который, безусловно, займёт заметное место в нашей советской литературе. Порукой тому – его искренность, непосредственность, свежесть ощущений, непрерывная работа над собой. Язык Бондарева прост и, за небольшим исключением, чист и образен. Темы его вещей (рассказов) актуальны. Особенно удаются Бондареву описания нашей природы, которую автор знает и любит» (папка с личным делом Бондарева. Л. 22).

Вторую рекомендацию Бондареву прямо на второй день после защиты им в Литинституте диплома, 7 апреля, дал Василий Смирнов. Читаем:

«Рекомендую принять кандидатом в члены ССП тов. Бондарева Юрия, автора ряда рассказов, напечатанных в „Октябре“, „Огоньке“, „Смене“ и др. журналах за последние годы.
Творчество Юрия Бондарева было положительно оценено на Втором всесоюзном совещании молодых авторов. Писатели, участвовавшие в обсуждении рассказов Бондарева (семинар П. Нилина) единодушно высказались за выдвижение кандидатуры молодого одарённого автора в Союз. Я присоединяюсь к мнению товарищей и считаю, что Юрий Бондарев, автор глубоко-познавательных рассказов „Наступление“, „Поздним вечером“, „На косе“, „День рождения“ и др. – может быть по праву принят кандидатом в члены ССП.
У нас так мало товарищей, серьёзно работавших в этом жанре (рассказ), что было бы совершенно несправедливо не принять в Союз писателей молодого, безусловно талантливого автора, каким является Юрий Бондарев, подготовивший сейчас свою первую книгу рассказов» (та же папка. Л. 26).

Важное уточнение: Смирнов предлагал на том этапе принять Бондарева лишь кандидатом в члены Союза писателей, а между кандидатством и полноценным членством существовала огромная дистанция. Кстати, прохождение кандидатской ступени было обязательным в КПСС (тогда ещё ВКП(б)), а в Союзе всё зависело от степени талантливости человека. В кандидатах начальство оставляло, как правило, лишь тех авторов, чьи произведения ещё не давали повода говорить о несомненной талантливости. Но талант Бондарева был очевиден – видимо, литначальников в данном случае опять смущал факт нахождения отца соискателя в лагере.

К слову: в предложенном Бондареву в апреле 1951 года для заполнения личном листке по учёту кадров графа о судимости ближайших родственников отсутствовала. Но в той анкете был 37-й пункт «Семейное положение в момент заполнения личного листка». Бондарев в этом пункте указал следующий состав своей семьи: «Жена, мать и сестра». На Валентине Никитичне Мосиной он женился годом раньше, а вскоре она окончила институт и устроилась библиографом в Ленинскую библиотеку. Про отца молодой прозаик по понятным причинам не упомянул.

Казалось бы, после двух рекомендаций не последних в советской литературе людей – Паустовского и Василия Смирнова – вопрос о приёме Бондарева должна была на ближайшем же заседании рассмотреть Комиссия по приёму в Союз писателей. Но дело именно этого выпускника Литинститута почему-то стало тормозиться.

Бондареву намекнули, что вопрос упёрся в отсутствие у него изданных книг (хотя истинной причиной опять-таки был находящийся в лагере отец). Тогда он решил вернуться к этой теме и, наспех что-то поправив в старой рукописи, вновь сунулся в «Советский писатель» и вновь напоролся на Бабенышеву, которая в тот момент сидела без работы (из аппарата Союза писателей её уволили, как рассказывала Лидия Чуковская, за то, «что она пыталась заступаться за „безродных космополитов“» (Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. М., 2007. С. 186).

У критикессы оказалась отличная память. Получив новый вариант рукописи Бондарева, она пришла в изумление – ведь в ней ничего нового не появилось. Бондарев слегка отредактировал несколько текстов и совсем убрал из своей рукописи два самых неудачных рассказа. Впрочем, Бабенышева в своем новом положении не стала привередничать. 20 сентября 1951 года она в своём заключении отметила, что основа для первой книги имелась и издательству стоило бы прикрепить к Бондареву редактора. По её мнению, лучше всего у молодого автора получился рассказ «Поздним вечером». Отметила она и рассказ «Свежий ветер». Эта вещь понравилась ей многопроблемностью, из неё, как ей казалось, мог вырасти интересный роман. Кстати, Бабенышева считала, что на этой стадии рукопись Бондарева для редактирования следовало бы передать Вере Смирновой, поскольку та уже давно была погружена в материал.

Мнения Бабенышевой оказалось достаточным, чтобы вопрос о приёме Бондарева в Союз писателей рассмотрела ещё одна комиссия этой организации – по работе с молодыми писателями. Лишь 19 октября 1951 года её ответсекретарь, поэт Василий Кулёмин сообщил, что он тоже за приём Бондарева, но пока только в качестве кандидата. «Очень радостно, – подчеркнул он в своём заключении, – что автор внимательно изучает нашу жизнь, умеет подмечать в ней новое, типическое. В настоящее время он работает над сборником рассказов и повестью о шахтёрах».

По существовавшим тогда правилам после предоставления всех рекомендаций и заключений различных комиссий публикации соискателя корочки члена Союза писателей отправлялись на отзыв двум или трём членам приёмной комиссии. В случае с Бондаревым было решено ограничиться одним рецензентом, которым стала бывшая жена генсекретаря Союза писателей Александра Фадеева Валерия Герасимова. Она похвалила Бондарева за выбор правильных тем: «Рассказы Ю. Бондарева „Река“, „Свежий ветер“, „На острове“ посвящены теме труда советского человека, его мужественной борьбе с природой („Гена“), его новаторским исканиям („Свежий ветер“)». Но её смутила непроработанность некоторых сюжетов и невыписанность ряда героев. Особенно много замечаний Герасимова высказала по поводу рассказа «Гена»: «Не совсем убедительно нарисованы обстоятельства гибели плота и чудесного спасения геолога Кедрина молодой девушкой доктором Аней».

Но в целом Герасимова не отказала Бондареву в таланте. Её вывод был таким: «Но в общем в рассказах Ю. Бондарева много свежести и авторской наблюдательности. Написаны они скупо, без нетрудных литературных „красот“, композиционно слаженно». Правда, литкомиссарша осталась недовольна малым количеством присланных ей на отзыв работ. Но, с другой стороны, с каких пор степень талантливости автора определялась объёмом, а не качеством рукописей?

Пока Герасимова писала свой отзыв, стало известно, что в издательстве «Советский писатель» рукопись первого сборника Бондарева всё-таки отклонили. На этом настоял Иван Карабутенко. Он нашёл подходящими к печати лишь три рассказа, но этого ему показалось мало. Карабутенко безапелляционно заявил: пусть автор сначала пополнит рукопись новыми вещами, тогда и начнётся разговор о целесообразности выпуска его дебютного сборника.

В общем, до приёмной комиссии Союза писателей (она тогда называлась несколько иначе – приёмочной) дело Бондарева дошло 21 декабря 1951 года. Обычно на этом этапе редко кто из мастеров погружался в анализ текстов обсуждавшихся кандидатов. Литфункционеры, как правило, вели разговоры на абстрактные темы и потом дружно голосовали. Но тут начался предметный разбор публикаций и рукописей Бондарева. Особую активность проявили Александр Яшин, Фёдор Гладков и Галина Колесникова.

Я бы особо выделил выступление Яшина. Он остановился на рассказе Бондарева «Перед наступлением» и назвал его лучшим в представленной молодым автором подборке. Этот рассказ был написан на фронтовом материале, что тогда, подчеркнем еще раз, не приветствовалось. А Бондарев вдруг нарушил табу и сразу заслужил благодарность бывшего фронтового политрука и свежеиспечённого сталинского лауреата Яшина.

«Я читал рассказы Бондарева, – признался Яшин на заседании приёмочной комиссии. – Рассказ „Перед наступлением“, в нём говорится, что лейтенант разведчик вызван в штаб за пакетом в канун наступления. Рассказ очень поэтический, ничего особенного не происходит, но когда лейтенант приезжает в штаб, все его ощущения, поведение бойцов-разведчиков передают атмосферу перед наступлением очень тонко и убедительно, Особенно мне понравилось, как очень тактично и деликатно передано ощущение, что Сталин приезжает в штаб. Ночью на крыльце штаба мелькают огоньки трубки, и хотя никто не говорит, что это наверняка Сталин, может быть приехал командир дивизии, но у всех ощущение, что приехал Сталин. Этот рассказ мне понравился больше».

Кстати, Яшин не отмахивался и от других рассказов Бондарева. Он, в частности, отметил рассказ «Свежий ветер». Но за что? Только за тему: секретарь райкома партии лично взялся вывести отстающую шахту в передовики. Но понравилось ли Яшину художественное исполнение актуальной темы? Нет. Он честно признался: «Рассказ на среднем уровне».

Судя по сохранившейся стенограмме заседания приёмочной комиссии, на котором обсуждался вопрос о Бондареве, накануне заседания в высоких кабинетах Союза писателей вокруг бывшего выпускника Литинститута возник ожесточённый спор. Видимо, близкие к Паустовскому люди убеждали литначальство, что Бондарева следовало принять в Союз без какого-либо кандидатства – за безусловный талант. Скорее всего, на этом настаивал Фёдор Панфёров. А некоторые литфункционеры, зная о сидевшем в лагере отце Бондарева, похоже, не хотели допускать молодого автора даже до кандидатства – как бы чего не вышло. До самого заседания консолидированная позиция литературного генералитета так и не была выработана.

На самом заседании были высказаны два мнения. Первое озвучил бывший директор Литинститута Фёдор Гладков. Он признал наличие у Бондарева таланта («Я могу сказать, что это молодой человек, который писать будет, может быть, даже неплохо, у него есть дарование»). Но что-то удерживало Гладкова от того, чтобы оказать своему бывшему ученику безусловную поддержку («Надо предупредить, чтобы он работал над собой. Это человек, который требует внимания к себе, и его надо воспитывать»). В конце концов маститый писатель с трудом выдавил из себя: «Может быть, принять в кандидаты». То есть он до последнего сомневался, стоило ли делать Бондарева даже кандидатом.

К этому склонялся и Александр Штейн. Он заметил, что Бондарев только пару лет как стал печататься: «Может быть, рановато?» Другое мнение имел Яшин. «У меня, – признался он, – было такое ощущение, что в кандидаты его принять безусловно можно – в члены Союза пока рано».

На том приёмочная комиссия и порешила. После голосования Яшин пригласил Бондарева на само заседание, чтобы объявить ему вердикт. Гладков не удержался и проворчал: «Совет от нас, стариков – прислушивайтесь к критике. Даже критика, которая неприятна, может быть даже несправедлива, будит мысль писателя, вызывает в нём самокритику. Это очень важно для писателя».

А кто бы с этим спорил? Тут Гладков, безусловно, был прав.

После получения статуса кандидата в члены Союза писателей СССР Бондареву предложили заполнить личную карточку. В ней существовал 32-й пункт, в котором надо было указать место работы. Бондарев 7 января 1952 года сообщил, что он «внештатный литературный консультант при журнале „Октябрь“». Так Панфёров помог молодому автору в очередной раз.

Чьи конкретно рукописи Бондарев рецензировал в «Октябре», выяснить не удалось. Имел ли он в 1952–1953 годах в журнале серьёзный вес, тоже пока неясно. Но точно известно, что работа молодого литератора в редакции не сводилась в ту пору только к литконсультациям. Уже после смерти Панфёрова Бондарев рассказывал, что его постоянно приглашали на собрания творческого актива и литконсультантов журнала. И самые интересные заседания проходили после поездок главреда в Поволжье. Панфёров на этих посиделках сначала делился впечатлениями об увиденном, а потом огорошивал всех неожиданными идеями. «Он, – вспоминал Бондарев, – ставил перед нами вопросы» («Литгазета». 1960. 13 сентября). Главред «Октября» как бы учил творческую молодёжь реальной жизни.

Забегая вперёд, скажу, что Панфёров и впоследствии продолжал следить за творческой судьбой Бондарева и по мере возможностей участвовал в его продвижении. Почему это было очень важно? Поскольку отец Бондарева продолжал сидеть в лагере, к молодому писателю правоохранители проявляли повышенное внимание, выискивая всё, к чему можно придраться. Одно время они видели в Бондареве потенциального тунеядца, а тогда за тунеядство легко можно было схлопотать срок. До какого-то момента у выпускника Литинститута существовали отговорки: мол, он только получил диплом и занимался поисками работы. Но на поиски работы после института по закону отводилось не более полугода. Бондарев рассчитывал, что с обретением корочки члена Союза писателей ему пойдёт начисление трудового стажа. А его приняли лишь кандидатом. Тут его и выручил Панфёров, заключив с ним официальный договор на выполнение обязанностей внештатного консультанта.

Пока я не нашёл в архивах никаких материалов, которые давали бы представление о том, чем конкретно занимался Бондарев как внештатный консультант «Октября». Скорей всего, рецензировал «самотёк» и получал за это небольшие деньги.

В 1952 году у него родилась первая дочь Елена. В связи с этим в семье существенно выросли расходы. А где было взять дополнительные средства? Бондарев мог рассчитывать только на гонорары. Ему позарез нужна была книга, точнее, даже не сама книга, а издательский аванс, который мог составить старыми деньгами 12–15 тысяч рублей, а то и больше.

Бондарев быстро пересоставил свой первый сборник и добавил в него наспех написанную повесть «В одном взводе» о жизни курсантов военного училища. Издатели попросили ознакомиться с новым вариантом рукописи двух опытных писателей – Александра Бека и Веру Смирнову. Первым свой отзыв представил Бек. 5 апреля 1952 года он дал заключение, что Бондарев «очень незрелый, но растущий автор» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 17. Д. 233. Л. 185). Особенно его смутила повесть «В одном взводе» («Искусственность, надуманность сюжета режет ухо»). Тем не менее Бек сказал, что издавать книгу Бондарева надо, правда, не сию секунду, а через годик – после серьёзных доработок.

Своё мнение оказалось у Веры Смирновой. Она потребовала «вытравить» из рукописи Бондарева эпигонские следы Горького и Паустовского. «Бондарев настолько робок, – заметила Смирнова, – по-ученически несмел в преодолении своих, может быть и хороших, учителей» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 17. Д. 233. Л. 196). По ее мнению, рукописи Бондарева чего-то не хватало. Она высказала идею: не добавить ли в неё какие-нибудь вещи злободневного порядка. А ещё ей не понравилось, что молодой автор собирался открыть свою книгу рассказом «Река». Заглавная вещь, как ей казалось, должна была быть другой.

Позицию издателей предстояло определить редактору Кире Ивановой. Она, не полагаясь только на мнения рецензентов, сама перечитала все вещи Бондарева и подготовила пятистраничное редзаключение. «В новом варианте рукописи, – констатировала Иванова, – 12 рассказов. Они написаны на различные темы современности: о труде шахтёра „Свежий ветер“, „Самое дорогое“, „День рождения“); о детях („Поздним вечером“, „На острове“). В двух рассказах даны эпизоды Отечественной войны („Наступление“, „Незабываемое“). В новом рассказе „В одном взводе“ рисуется жизнь курсантов военной школы – воспитание характера коллектива» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 17. Д. 233. Л. 170).

К удачам Бондарева Иванова отнесла пять рассказов: «Радуга», «Свежий ветер», «Незабываемое», «Поздним вечером» и «В одном взводе» (хотя Александр Бек последний разнёс в пух и прах). Особенно она отметила «Свежий ветер». Но, думается, в данном случае редактор лукавила – это была далеко не лучшая вещь молодого автора. Но она рассказывала о секретаре райкома партии, который взял неформальное шефство над начальником шахты. А это – то, чего требовала от писателей и издателей власть. Выведенный молодым автором образ партийца многое спасал и делал перспективной всю рукопись.

Не приняла же Иванова четыре рассказа. В редзаключении она отметила: «Наиболее неудачными рассказами в сборнике считаю: „Река“, „Дальний рейс“, „На острове“, „Однажды ночью“. В них автор вырывает своих героев из окружающей действительности, как-то обособляет их. Поступки, действия, побуждения действующих лиц не всегда обоснованы и мотивированы. Герои рассказов много говорят, мечтают и мало действуют» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 17. Д. 233. Л. 170).

Суммируя все впечатления, Иванова 16 мая 1952 года заявила, что из рукописи в 12 авторских листов пока для издания набирались тексты на восемь-девять листов. Её вывод был таким: «Следует заключить с автором соглашение, выделить редактора-консультанта для творческой помощи и довести рассказы до печати» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 17. Д. 233. Л. 172).

Начальство, ознакомившись с редзаключением, тут же предложило Ивановой лично взяться за окончательную редактуру текстов Бондарева. Но она отказалась, у неё и так работы было выше крыши: все силы забирал новый роман Василия Гроссмана. Вместо себя Иванова выдвинула Веру Смирнову, которая знала Бондарева с его студенческих лет и имела представление, как можно было вытянуть рукопись молодого автора.

Не дожидаясь выхода первой книги, Бондарев продолжал штурмовать журналы – ведь надо же было на что-то жить и кормить семью. Но из «толстяков» его охотно печатал лишь один «Октябрь», где к нему благоволил главред Фёдор Панфёров. Правда, не всегда было понятно, что старый мастер находил в тогдашних рассказах Бондарева. В них отсутствовали значимые темы, герои мало чем выделялись на общем фоне, да и социальности не хватало. А за рассказ Бондарева «Инженеры» редакцию «Октября» даже как-то отругала газета «Известия».

Критик Николай Жданов обвинил автора в уходе от изображения подлинной жизни. Он писал: «Характерен в отношении рассказ Юрия Бондарева „Инженеры“ – о том, как поссорились, а затем помирились муж и жена – инженеры. Для того чтобы создалась видимость конфликта, автор взял в качестве героя откровенного мещанина, полагающего, что жена должна главную свою обязанность видеть в заботах о муже, создании домашнего уюта, семейного очага. А жена прилежно работает в лаборатории, так прилежно, что забывает в день рождения мужа прийти пораньше домой. Муж изрекает тривиальнейшее: „Мы не сходимся характерами“ и покидает супругу, но затем, узнав, что она добилась заметного успеха в работе, идёт на мировую. Вот и весь рассказ. Будь герой хоть немножко посовременнее, а героиня – повнимательнее к мужу, и рассказ попросту не мог бы состояться. В этом произведении нет и следа самостоятельного и серьёзного авторского раздумья над жизнью. Писатель взял готовую, давно „освоенную“ идею и начал иллюстрировать её в банальном сюжете. Получилось, как и следовало ожидать, произведение примитивное, серое, лишённое свежести, новизны, поэзии» («Известия». 1953. 22 августа).

Позже публикации Бондарева в периодике изучил критик Игорь Золотусский. Он не стал столь категорично судить молодого автора, как это в своё время сделал Николай Жданов. Но и не смог найти, за что Бондарева стоило бы похвалить. «Рассказы, – отметил Золотусский, – были ясные и, как водится, со счастливыми концами ‹…› Он пробовал на случайной натуре» («Знамя». 1962. № 2. С. 210).

Трудное пробивание первой книги в печать тянулось больше года и сдвинулось с места – как и многое другое в советском обществе, – уже после смерти Сталина. В печать книгу Бондарева «На большой реке» издатели подписали 21 марта 1953 года (но без рассказа «В одном взводе» о курсантах). В выходных данных её редактором была указана Вера Смирнова. Позже, в январе 1964 года, Бондарев писал ей: «…помните наши разговоры о литературе, когда Вы редактировали первую мою студенческую книжку рассказов?» (РГАЛИ. Ф. 2847. Оп. 1. Д. 49. Л. 1).

Итак: в дебютный сборник Бондарева вошли одиннадцать рассказов молодого автора. Не все они оказались равноценными. Скажем, Юрий Нагибин уже в 1955 году выделил из всей книги только три вещи: «На большой реке», «Инженеры» (тот, который в «Известиях» разругал Жданов) и «Радуга». Он утверждал: «Лучший рассказ – „На большой реке“: о юной девушке-враче, отправившейся в далёкие края, в таёжную геологическую партию. Девушка с честью выходит из трудного испытания, она открывается читателю как сильный, верный характер, как чистая душа. Этот рассказ написан уверенно и зрело, он целен и убедителен» (папка с личным делом Бондарева. Л. 11).

Но прав ли был Нагибин? Я бы с ним поспорил. Мне в первой книге писателя ближе другой рассказ, «Незабываемое», построенный на военном материале и посвящённый медсестре полка, в котором воевал писатель – Лене Строчковой.

А вообще самую точную оценку ранним вещам Бондарева дал Владимир Амлинский. Правда, он это сделал уже в юбилейный для писателя год, когда тот отмечал своё 50-летие. Критик напомнил:

«До военных своих повестей Ю. Бондарев был автором рассказов, носивших следы мастерской Паустовского: с его вниманием к атмосфере, к тщательной отобранности эпитета, к осязаемой вещности предмета, пейзажу и, конечно, к человеческому чувству, до поры скрытому, осторожному, целомудренно невыявленному. В рассказах Ю. Бондарева ощущались и вкус и достаточная пластическая свобода, пожалуй, им не хватало подлинного самовыражения. Рассказчик рассказывал, а не открывался, не исповедовался, не прикасался к какому-то главному опыту своей жизни, к какому-то главному переживанию, хотя событийно оно и присутствовало…
Писатель мало говорил о войне, ещё меньше о войне и о себе. Мир, увиденный в мимолётных переживаниях, встречах, поездках и командировках, как это часто бывает, казался более лёгким для освоения, чем мир обожжённый и выстраданный, исполненный самых сильных и потому особенно трудных для передачи переживаний» («Новый мир». 1974. № 1. С. 261).

После выхода сборника «На большой реке» можно было уже подумать и о переводе Бондарева из кандидатов в члены Союза писателей. Но в этот момент возникли проблемы у одного из его покровителей – Фёдора Панфёрова. Советского классика обвинили в частом пьянстве, зазнайстве и «перегибах» и уволили из журнала «Октябрь». В писательских кругах говорили, будто Панфёров пострадал всё-таки не за пьянки, а за близость к одному из бывших сподвижников Сталина – Георгию Маленкову. Мол, новое руководство страны во глве с Хрущёвым, увольняя Панфёрова, тем самым посылало знак Маленкову, что тому тоже следовало бы задуматься об отставке. Но, по другой версии, всё было сложнее. После смерти Сталина Кремль захотел многое обновить, в том числе и Союз писателей, и решил сменить часть литгенералитета, поэтому Панферов и был убран со сцены.

В 1954 году наконец из лагеря был выпущен отец Бондарева, но домой он вернулся с туберкулёзом. За его лечение взялась жена однокурсника писателя Михаила Коршунова – замечательный врач Виктория Терехова.

К вопросу о переходе из кандидатов в члены Союза писателей Бондарев вернулся весной 1955 года. 12 апреля он подал соответствующее заявление. «В 1951 году меня приняли кандидатом в члены Союза советских писателей, – напомнил молодой автор. – После этого в течение 1952–1955 г. у меня вышли 2 книги рассказов: сборник „На большой реке“ (Советский писатель, 1953 г.) и небольшой сборник „Незабываемое“ (Воениздат, 1954 г.). Кроме этого, был напечатан ряд рассказов в журналах ‹…› В настоящее время я закончил для издательства „Советский писатель“ повесть „Юность командиров“, рассказывающую о послевоенной армии, об офицерском училище. Прошу принять меня в члены Союза советских писателей и прошу бюро секции прозы поддержать меня в этом».

На этот раз собирать новые рекомендации Бодареву не понадобилось. Его книги и журнальные публикации литфункционеры передали на рецензирование Владимиру Немцову и Юрию Нагибину. Однако Нагибин к представленным вещам Бондарева отнёсся сдержанно. «Автор, несомненно, талантлив, – согласился он, – внимателен к жизни, пишет не „на тему“, а из внутренней потребности». Но требовательному Нагибину этого было мало. Поэтому он честно дал понять, что прежде чем решать вопрос о переводе Бондарева из кандидатов в члены Союза писателей, следовало бы дождаться выхода новой книги соискателя.

Приёмная комиссия рассмотрела дело Бондарева 27 июня 1955 года. На ней выступил второй рецензент Немцов, который присоединился к мнению Нагибина: подождать публикации новой повести молодого автора. К такому же выводу склонялся Моргулис.

Переломила ситуацию Вера Смирнова. Она резонно спросила: к чему формальности? Её поддержала Маргарита Алигер: мол, раз дело уже дошло до приёмной комиссии, нечего затягивать решение вопроса («Не будем же буквоедами. Вопрос уже поставлен, мы знаем, что человек работает, и нет никаких оснований откладывать этот вопрос до осени»). Соломоново решение предложил Всеволод Иванов. «Мы можем его принять, – сказал он, – а до Президиума ‹Московской писательской организации› прочесть его новую повесть». Правда, старый мастер не пояснил, какое заседание Президиума он имел в виду: ближайшее или одно из…

Судьба Бондарева решилась не на ближайшем, а на одном из заседаний Президиума, которое состоялось только через полгода – 21 ноября 1955 года. Вёл тот Президиум Константин Федин. Евгений Долматовский попытался уколоть приёмную комиссию: мол, зачем она подсунула Президиуму автора с ещё не вышедшей книгой об армии. Но Федин полемики не допустил. Проглотив реплику Долматовского, он сразу предложил подвести итоги. Цитирую протокол: «К. А. Федин. Я буду голосовать. Кто за то, чтобы перевести т. Бондарева из кандидатов в члены ССП? Кто против? Нет. Кто воздержался? Двое. Принимается решение при двух воздержавшихся». Но имена воздержавшихся в протокол не попали.

Ну а проанонсированная в приёмной комиссии и на заседании президиума столичной писорганизации книга Бондарева «Юность командиров» вышла уже весной 1956 года в издательстве «Советский писатель».

«Убрать из сценария мрачное»

Первые отношения с кино у Юрия Бондарева возникли, видимо, в конце лета или начале осени 1955 года. Он тогда только закончил работу по последним замечаниям редактора издательства «Советский писатель» Клавдии Ивановой над своей первой большой вещью на армейскую тему – повестью «Юность командиров». У молодого автора возникла пауза, оставалось решить, чем её заполнить: отдыхом на море или сбором материалов для нового произведения, может быть, даже романа. Конечно, отдых был бы предпочтительней, но это когда карманы переполнены монетами. А если в кармане ни шиша? А на твоём содержании жена, дочь, да и мать с недавно выпущенным из лагерей отцом нуждались в материальной поддержке… И тут Бондареву весьма кстати кто-то сообщил, что при кинематографическом главке Министерства культуры функционировали какие-то сценарные мастерские, где слушателям вроде бы выплачивали небольшие деньжата.

Я подозреваю, что этим «кем-то» был лучший в то время друг писателя – Григорий Фридман-Бакланов. Он, как выяснилось, стал обивать пороги киноорганизаций ещё с пятьдесят четвёртого года, а то и раньше. Ему доходчиво объяснили, что без имени и связей шансов сразу найти понимание на «Мосфильме» у него нет, но можно попытаться пролезть в мир кино через сценарный отдел Минкультуры, который отбирал перспективные сценарии и рассовывал их по периферийным киностудиям. Недолго думая, Бакланов попробовал предложить в этот отдел свои вещи о современной деревне: мол, чем чёрт не шутит. Но его ждал полный облом: в июне 1955 года редактор Семёнова доложила руководству, что уже долгое время ничего не может принять от этого автора. «В журнале „Партийная жизнь“, – рассказала Семёнова 21 июня на заседании редсовета сценарной студии, – напечатали рассказ Бакланова, который является перепевом старого и напоминает Ардаматского» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 21. Д. 754. Л. 137). Речь шла о какой-то простенькой вещи писателя Василия Ардаматского, посвящённой колхозной деревне (о подвигах разведчиков он стал писать позднее). Начальник сценарной студии Василий Дулгеров тут же приказал Семёновой: «Так и скажите Бакланову, что его тема совпадает с темой Ардаматского и поэтому мы заниматься ею не будем». Но Бакланов оказался настойчив. Не получив одобрения на экранизацию одного своего рассказа о деревне, он стал просить, чтоб его определили в сценарную мастерскую и там дали возможность или дошлифовать старую вещь, или написать новую.

Пример Бакланова оказался заразителен для Бондарева. 29 сентября 1955 года он тоже подал в эту мастерскую своё заявление. «В этом году, – сообщил молодой автор, – я закончил большую повесть о послевоенной армии „Юность командиров“, которая выйдет, очевидно, в начале 1956 г. В настоящее время я задумал написать сценарий о нашей молодёжи. Прошу зачислить меня на курсы сценаристов» (РГАЛИ. Ф. 2378. Оп. 26. Д. 10. Л. 4).

К этому заявлению Бондарев приложил свою краткую автобиографию. Он писал:

«Родился в 1924 г. в гор. Орске Чкаловской области.
В 1931 г. семья переезжает в Москву, где я поступил учиться в 516 среднюю школу.
В 1941 г. в июле месяце находился на оборонных работах на подступах к Москве, в Смоленской области. После окончания работ я поехал к семье, эвакуированной в Среднюю Азию. 10-й класс заканчивал в Ташкенте. Затем в селе Вознесенском Мартукского района Чкаловской области работал в колхозе, на шахте Мартукуголь, некоторое время работал учителем в школе, преподавал военное дело и физкультуру.
В августе 1942 г. был призван в армию и послан учиться во 2-ое БПУ (Бердичевское пехотное училище, которое на тот момент дислоцировалось в Актюбинске. – В. О.]. В октябре месяце училище было направлено на Сталинградский фронт. Я был зачислен в 98 г.д. 308 с.п. В декабре месяце контужен и обморожен. С февраля 1943 г. по апрель месяц лежал в госпитале на ст. Старая Рачейка Куйбышевской области. После выздоровления служил в 23 Киевско-Житомирской дивизии 89 с. полку. В ноябре 1943 г. был ранен и пролежал в госпитале до января 1944 г. Затем направлен в 121 Рыльско-Киевскую Краснознаменную дивизию, 297 артполк, в котором пробыл до октября 1944 г. Затем был послан в Чкаловское училище зенитной артиллерии им. Орджоникидзе, которое окончил в декабре 1945 г. По ранениям был демобилизован, уволен в запас со званием „младший лейтенант“.
В члены ВКП(б) вступил в 1944 г. в рядах Рыльско-Киевской Краснознаменной дивизии. До этого с 1940 г. был в комсомоле» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 26. Д. 10. Л. 3).

Чем и как занимался Бондарев в сценарных мастерских, в точности неизвестно. Я до сих пор ни в одном архиве не нашёл документы, которые определяли бы регламент их работы. Нигде нет точной информации о составе слушателей и преподавателей этих курсов, сроках продолжительности учёбы, какие предметы там изучались и т. д. Пока я установил одно: примерно в то же время на эти курсы были зачислены Юлия Друнина, Юрий Трифонов, Борис Васильев, Александр Нолле (Кулешов), которого молва выдавала за незаконнорожденного сына Александра Блока, будущий классик молдавской литературы Ион Друцэ… Их всех разбросали по разным мастерам. Скажем, Алексей Каплер взял к себе Друнину и Нолле, Трифонов попал к Евгению Габриловичу, на Васильева положил глаз Николай Погодин, а Бондарев и Бакланов получили направление в группу Марии Смирновой.

Смирнова действительно была большим мастером. Правда, сейчас её мало кто знает, а зря. Ведь ей мы обязаны единственной прижизненной экранизацией вещей великого русского художника слова Андрея Платонова. В 1930 году она написала по рассказу гения русской литературы «Песчаная учительница» сценарий фильма «Айна». Уже после войны Марк Донской снял по сценарию Смирновой фильм «Сельская учительница», за который они вместе получили Сталинскую премию первой степени. Очень душевную картину по другому её сценарию – «Полюшко-поле» – сделала в середине 1950-х годов Вера Строева. А на момент знакомства с Бондаревым Смирнова мучилась над экранизацией повести Николая Атарова о первой любви.

Работа в мастерских начиналась, видимо, с обсуждения заявок. Потом слушатели должны были написать либретто. Это сейчас слово «либретто» имеет два значения: первое – словесный текст большого музыкально-вокального произведения, и второе – сценарий балетного спектакля. А в 50-е годы прошлого века под либретто нередко понимали также некий эскиз повести. Авторы одобренных либретто могли рассчитывать на заключение договора по созданию уже литературного сценария. А там могла замаячить перспектива прикрепления к студиям и конкретным режиссёрам.

Так вот, за два с половиной месяца занятий в мастерской Смирновой Бондарев написал либретто «История одного инженера» (этот текст объёмом 26 страниц хранится в РГАЛИ, ф. 2372, оп. 21, д. 445), а его друг Бакланов – «Степь да степь». Смирнова была довольна своими учениками и предложила обсудить их работы на редколлегии сценарной студии Минкультуры.

Бондарев с Баклановым думали, что всё будет как на защите дипломов в Литинституте: чиновники по примеру литинститутской профессуры начнут цепляться к мелочам и вылавливать в текстах блох. Однако все карты спутал популярный в кругах киношников сценарист Евгений Помещиков (по его сценарию Иван Пырьев в 1947 году снял «Сказание о земле Сибирской»). Придя 11 февраля 1956 года на редколлегию, он предложил не наводить тень на плетень, а сразу принять решение. Два представленных либретто, заявил Помещиков, «являются важным доводом для заключения с т.т. Бондаревым и Баклановым договора на сценарий. Устраивать многократные обсуждения излишне» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 21. Д. 755. Л. 42). С Помещиковым согласился Евгений Габрилович. И Бондарев с Баклановым немедленно получили авансы под создание уже полноценных литературных сценариев.

А вскоре состоялся ХХ съезд партии. По тогдашним неписанным правилам все предприятия должны были одобрить принятые в Кремле решения и составить планы по реализации съездовских установок. Сценарная студия не стала исключением. Начальник этого подразделения Василий Дулгеров лично призвал коллег мобилизовать писателей на сочинение нужных сценариев, а в пример он поставил работу с Юрием Бондаревым. Дулгеров рассказал на редсовете: «Возьмём, например, договор с тов. Бондаревым на сценарий „История одного инженера“. Это тема о пути советского человека-специалиста. Здесь затрагиваются вопросы производительности труда. А вопросам производительности труда на XX съезде партии было уделено большое внимание. Мы должны понять, что проблемы эти для нас не публицистического характера, а художественного» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 21. Д. 756. Л. 28).

Тут же подсуетился и заместитель Дулгерова Илларион Барашко (он когда-то был распорядителем музея подарков, присланных со всего мира Сталину на 70-летие вождя). Его интересовало, можно ли под это дело подверстать либретто Григория Бакланова «Степь да степь». Дулгеров безапелляционно (и безграмотно) отрезал: нет. «В либретто „Степь да степь“ Г. Бакланова неправильно определена тема, что это сценарий о трёх поколениях. Это не основа трёх поколений – воспитание нашего общества».

Первый вариант литсценария «История одного инженера» Бондарев представил чиновникам в мае 1956 года. Вокруг него сразу в сценарной студии Минкультуры разгорелись жаркие споры. На редколлегии сценарной студии столкнулись две точки зрения. Первую озвучил Евгений Габрилович. В целом положительно отнесясь к работе молодого автора, он тем не менее разругал его за традиционную сюжетную конструкцию, традиционность фабулы и традиционных героев. Другое мнение высказал тогдашний классик Николай Погодин. Он тоже признался, что в целом ему представленный на обсуждение сценарий симпатичен, но он не понял, для чего «История» писалась. «В сценарии есть правда жизни, нужно только чётко определиться – ради чего всё это делается. Нам сейчас нужен Дон Кихот, в хорошем смысле этого слова, а не человек, который за звёздочкой поехал куда-то» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 21. Д. 755. Л. 113).

Дальше понеслось: редколлегия стала выяснять за автора, на чём всё-таки в сценарии должен держаться основной конфликт. У Бондарева весь драматический стержень выстраивался вокруг отношений главного героя, инженера Вадима Свиридова, с Ритой. Всё остальное было только фоном. Но редактор Семёнова хотела эту вещь социально заострить, сделать центральным другой конфликт, производственный, и всё выстроить вокруг спора, стоило ли в маленьком посёлке закрывать шахту или следовало вдохнуть в эту шахту новую жизнь. На производственный момент напирал и Габрилович: «Драматичнее должна быть сцена завала шахты. Катастрофу нужно сделать страшнее».

И только редактор Нина Беляева полностью была на стороне Бондарева («В сценарии я ощущаю умный и хороший подтекст»). Она буквально умоляла корифеев – Габриловича и Погодина – не портить замысел молодого автора, не призывать его к масштабности, а позволить ему сосредоточиться на истории одной любви, которая, однако, могла определить судьбу всей маленькой шахты, которая ничего не значила в угольной отрасли, но её закрытие обрекало целый район даже не на угасание, а на верную смерть. Во многом благодаря настойчивости Беляевой редколлегия постановила: «Принять сценарий как основу будущего фильма и выплатить автору второй аванс» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 21. Д. 755. Л. 118).

На устранение замечаний у Бондарева ушло чуть больше двух недель. Смирнова считала, что «Историю» уже можно предлагать студиям и режиссёрам. Дулгеров в принципе не возражал, но хотел подстраховаться. Выступая 8 июня 1956 года на совещании редакторов студии, он сказал: «Бондарев представил новый вариант сценария, который редактировала М. Н. Смирнова. Дать т. Погодину на отзыв и после отзыва Погодина, если он сообщит, что учтены все замечания, послать на ознакомление Чекину» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 21. Д. 756. Л. 125).

Выполнил ли Погодин просьбу Дулгерова и, если да, то как он отозвался о работе Бондарева – этого выяснить пока не удалось. Также остаётся неизвестной реакция Чекина, который в 1956 году возглавлял сценарный отдел «Мосфильма» и организовывал рассылку одобренных сценариев по режиссёрам. Скорее всего, летом сценарий Бондарева лежал без движения и им никто не занимался. Все – и в сценарной студии, и на «Мосфильме» – отдыхали. Осень же началась с обсуждения на редсовете работы второго ученика Смирновой – Бакланова. Она называлась уже не «Степь да степь», а «Зятья», но поднимала всё те же проблемы подъёма целины.

К слову, Бакланову на редсовете 29 сентября досталось больше дифирамбов, нежели его другу Бондареву. Габрилович буквально умолял молодого автора: «Я прошу тов. Бакланова посвятить сценарию три месяца, и ‹будет› сделано первоклассное произведение» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 21. Д. 755. Л. 231). Бакланов под конец обсуждения не сдержался и пустил слезу: «Тронут». И тут же добавил: «Я не драматург, и всё, что здесь есть драматургического – от М. Н. Смирновой» (Там же. Л. 235).

Однако ни одна киностудия по разным причинам интереса к «Зятьям» Бакланова не проявила. Бондареву тут повезло чуть больше – ему пришёл вызов из Казахстана. Там как раз Юрий Победоносцев заканчивал съёмки фильма о первоцелинниках «Берёзы в степи», и ему подыскивали новые темы, а угольная проблематика Казахстан интересовала не меньше, чем подъём целины. Правда, Бондарева сразу попросили подумать над другим названием – так появилась «Цена человека».

Но роман с Алма-Атой у писателя не получился. Уже 13 сентября 1957 года он, вернувшись в Москву, доложил редсовету сценарного отдела Минкультуры СССР: «Когда я был в Алма-Ате и представил на студию свой сценарий, они приняли его, но с предложениями убрать пьянку и главного героя сделать казахом. Мне не понравилось последнее предложение – делать героя казахом. Хотя я и прожил в Алма-Ате год, но всё же я не мог написать о казахе. Затем ‹режиссёр› Победоносцев отказался снимать картину там (в Алма-Ате. – В. О.), намучившись с постановкой картины „Берёзы в степи“. Директор Алма-Атинской киностудии тов. Семёнов говорил, что сценарий закрепили за их студией. Но из-за недоброжелательного отношения к ней местных товарищей я решил переделать сценарий для другой студии и убрал казахский колорит. Я предложил это Н. В. Беляевой, и она со мной согласилась. Я изменил врача Григорьеву: раньше она была казашкой. Несколько изменил образ Гончаренко. Убрал теневые стороны» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 21. Д. 759. Л. 237).

И тут в сценарном отделе разразился грандиозный скандал. На бедного Бондарева набросились почти все редакторы отдела: как писатель посмел поссориться с Алма-Атинской студией и сделать всех героев русскими? Николай Соловьёв возмутился тем, что в сценарии сменились акценты: если в первом варианте рассказывалась история жизни сильного человека Вадима Свиридова, то теперь главной фигурой стал какой-то пройдоха и пьяница Гончаренко. Не устроили его и новые интонации в сценарии. Другой редактор – Семёнова – ему поддакнула: мол, автор перегнул палку в показе бедствий: «В сценарии есть перебор в том, что дети мёрзнут, телята мёрзнут, нет угля и из-за этого происходят все бедствия». Она также считала, что поселковая шахта, оборудованная по последнему слову техники, просто обязана была помочь землякам. Подлила масла в огонь Белова, потребовавшая переделать линию Риты. Туда же клонила и редактор Елена Магат («История борьбы и победы – это Вадим», – утверждала она, хотя Бондарев писал вовсе не о битве Вадима с косностью и мракобесием).

Писатель был растерян. «Может быть, – заикнулся он, – мне показать большую шахту» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 21. Д. 759. Л. 243). Но ему сказали: поздно переходить на другие масштабы. Потребовали только «снять мрачное», против чего он, в принципе, не возражал. Но оставались другие вопросы: кому после изъятия «тёмных мест» предлагать сценарий, на каких ориентироваться режиссёров? Да, был звонок с Урала, к «Истории одного инженера» проявил интерес директор Свердловской киностудии В. Пястолов. Но чиновники решили, что сначала Бондарев должен убрать мрак, а уже потом определяться со студией и режиссёром.

Бондарев скис. «Я постараюсь сценарий переделать, – вяло пообещал он. – Но мне самое трудное изменить интонацию вещи. Мне надо дать и радость» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 21. Д. 759. Л. 243). Однако с радостью что-то не получилось. Автор за два месяца кое-что в сценарии подправил, но несильно. Следующее обсуждение его работы было запланировано на 14 ноября 1957 года, но писатель на редсовет не явился. Через знакомых он передал: если у редакторов есть желание что-то исправить, пусть сами и вносят правки, но без него.

Бондарева можно было понять. Пока в чиновничьих кабинетах бодались, он закончил повесть о войне «Батальоны просят огня». И она получилась во много раз сильнее, чем его сценарий. Писателю уже было неинтересно возвращаться к себе раннему, и он доверился судьбе.

А вот чиновники из сценарного отдела Минкультуры не на шутку разозлились. «Бондарев не сделал того основного, – возмутилась Беляева, – что ‹было ему› предложено». В новом варианте, негодовала она, сценарий очень разбух. Положение попыталась спасти Белова. «Если бы был режиссёр, – робко заметила она, – тогда можно было бы работать». Но на Белову сразу все зашикали – мол, хватит молодого автора баловать и идти у него на поводу. Короче, сценарный отдел наложил табу на передачу сценария Бондарева какой-либо киностудии и отказался прикреплять к нему режиссёра.

Добавлю: писателю вся эта история была, видимо, очень неприятна. Он никогда не рассказывал о ней в своих интервью. Бондарев вообще до конца жизни умалчивал о своей учёбе в сценарных мастерских, занятиях у М. Н. Смирновой и обсуждении своего первого сценария в больших кабинетах с участием таких корифеев кино, как Евгений Габрилович и Николай Погодин.

А что стало со сценариями других слушателей? Практически то же самое, что и с работой Бондарева. Скажем, «Зятья» Бакланова долго лежали без движения. Писатель взялся потом за либретто «Место жизни» («Земляки»). «Он (Бакланов. – В. О.), – напомнила летом 1958 года начальству редактор Нина Беляева, – сделал первый сценарий, но судьба его трудная, пока он не поставлен» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 21. Д. 760. Л. 110). А в новом его либретто руководство не устроили герои. «Наших товарищей, – доложила Беляева, – смущает то, что в либретто взяты главными героями инструктора обкома ‹партии›». Услышав такое, главный редактор журнала «Знамя» Вадим Кожевников предложил компромисс: убрать из либретто всех инструкторов обкома, а с Баклановым заключить договор на продолжение работы над сценарием. Но доводка текста ничего не дала. Правда, впоследствии к первому сценарию Бакланова обратился режиссёр Иосиф Хейфиц и выпустил в 1961 году фильм «Горизонт», но он событием не стал.

Не был запущен в производство и сценарий Юрия Трифонова «Олег Купренин» («Утренний город»), хотя начальство сразу признало талант автора. «Я по руке товарища Трифонова вижу, – призналась 31 января 1957 ода на редсовете сценарной студии Минкультуры редактор Семёнова, – что входит в кино новый интересный автор» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 21. Д. 759. Л. 57). Также не запустился со сценарием «Ранняя черешня» Ион Друцэ.

Не дошёл до съёмок и сценарий Юлии Друниной «Вера» (во втором варианте – «Солдаты милосердия»). Но Друнина хотя бы обрела во время учёбы в сценарных мастерских личное счастье – в неё влюбился её наставник Алексей Каплер. Друнина какое-то время сдерживалась, а потом и её накрыли чувства. Они несколько лет пытались скрывать свой роман, и только в 1960 года Друнина окончательно ушла к Каплеру от поэта Николая Старшинова.

Запуститься в производство смог лишь Борис Васильев. В 1958 году по его сценарию режиссёр Рафаил Гольдин снял на Свердловской киностудии фильм «Очередной рейс». В какой-то момент в министерских кругах пришли к выводу, что подготовку сценаристов следовало поменять. И в 1960 году были созданы качественно новые мастерские, которые назвали Высшими сценарными курсами. Для этих курсов, рассчитанных на два года обучения, были разработаны специальные программы: первый год слушателям предстояло изучать теорию, а второй – писать сценарии. А первым директором курсов стал бывший подполковник НКВД Михаил Маклярский. Первый набор составил 30 человек, которых распределили в шесть мастерских (кстати, отбором занимался Каплер). И это переформатирование курсов вскоре дало свои плоды.

К слову, буквально через несколько месяцев после создания курсов начальство организовало двухчасовую встречу первых слушателей с Бондаревым и Баклановым. Открывая встречу, Бондарев признался: «Я и Бакланов не ветераны в кино, мы только начинаем работать, и наболевшие вопросы у нас во весь рост ещё не возникли, но какое-то отношение к кино у нас создалось» (РГАЛИ. Ф. 3173. Оп. 1. Д. 16. Л. 2).

Что же касается дальнейшей киношной судьбы Бондарева, то весной 1959 года киностудия «Мосфильм» предложила экранизировать его повесть «Последние залпы». Режиссёром был назначен Леон Сааков. Во время съёмок этого фильма всему миру стало известно о 49-дневном дрейфе в Тихом океане баржи с четырьмя советскими солдатами. С подачи главного редактора газеты «Известия» Алексея Аджубея Кремль дал указание сделать о подвиге наших воинов качественный фильм. Сценарий руководство поручило написать трём литинститутским друзьям: Григорию Бакланову, Юрию Бондареву и Владимиру Тендрякову. На первом этапе режиссёром картины был утверждён Михаил Ромм, но затем за дело взялся Генрих Габай. Фильм «49 дней» вышел на экраны в 1962 году.

Сам Бондарев в конце 1960 года стал одним из инициаторов создания на «Мосфильме» нового творческого объединения писателей и киноработников. Потом он подтянул в это объединение и Григория Бакланова, и Юрия Трифонова, и некоторых других писателей, с которыми в конце 1955 – начале 1956 года занимался в сценарных мастерских.

Кстати, Бондарев на одном из первых заседаний худсовета этого объединения, 9 февраля 1961 года, пообещал к декабрю представить сценарий о лётчиках-испытателях. Он собирался списать главного героя с легендарного Марка Галлая. Однако летом его попытался вернуть в свою орбиту Леон Сааков: режиссёр включил писателя в группу по созданию сценария фильма об архитекторах «Моё и твоё». Но Бондарева новые планы Саакова, только что закончившего снимать фильм по его повести «Последние залпы», не впечатлили. В его голове уже крутились мысли, связанные с романом «Тишина».

Преодоление страха

В Литинституте Бондарев приобрёл неплохой опыт рассказчика, но ему не хотелось замыкаться только в одном жанре. Несколько раз он подступался к повестям. Сначала у него появилась идея повести о послевоенных инженерах «Шахта № 5». Бондарев опирался на воспоминания о своей недолгой работе откатчиком в первую военную осень на Южном Урале, на стыке административных в ту пору границ России и Казахстана и на те впечатления, которые приобрёл во время студенческих поездок в Подмосковный угольный бассейн. Однако именно эта повесть у него почему-то не пошла. Возможно, не хватало понимания, как делались такого рода вещи, а может, он просто взялся не за свой материал.

На последнем курсе института Бондарев вдруг переменил тему, обратившись к курсантской жизни. Это ему оказалось ближе. Бондарев ведь сам дважды попадал в военное училище: первый раз осенью 1942 года и второй – в конце 1944 года. Заканчивая Литинститут и собираясь вступить в Союз писателей, он 3 апреля 1951 года в своей автобиографии написал: «Сейчас пишу повесть „Курсанты“ о жизни послевоенного училища» (папка с личным делом Бондарева. Л. 19).

Впоследствии писатель признался, что эта повесть «была попыткой познать „сладость и горечь“ нового жанра, попыткой преодолеть в себе робость и страх перед неощутимым и как бы скрытым потёмками концом работы, перед задуманными персонажами, которые, мнилось, неспособны так долго жить на страницах книги» (Бондарев Ю. Взгляд в биографию. М., 1971. С. 4).

Первый вариант повести Бондарев набросал к весне 1952 года и включил его в рукопись своего дебютного сборника, который отнёс в издательство «Советский писатель». На тот момент у этой вещи появилось новое название – «В одном взводе». Её прочитал автор знаменитого романа «Волоколамское шоссе» об обороне Москвы в первую военную зиму Александр Бек, но ему ничего не понравилось. Весь тот вариант повести крутился вокруг проступка курсанта Бориса Блинова. «Искусственность, – заявил Бек, – надуманность сюжета режет ухо» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 17. Д. 233. Л. 185). Так что в первую книгу Бондарева «На большой реке» повесть о курсантах не попала.

Но молодой автор в этот раз не отказался от прежних заготовок, как это было с набросками к повести «Шахта № 5». Он попробовал добить её и в итоге повесть разрослась у него до романа объёмом 29 печатных листов. В романе один из героев, Блинов, превратился в Брянцева. Этому варианту писатель дал название «Юность командиров».

Весной 1954 года Бондарев отнёс свои рукописи сразу в два места: в редакцию журнала «Октябрь» и в издательство «Советский писатель». Почему именно туда? Всё просто. В «Октябре» к нему благосклонно относились и главный редактор Фёдор Панфёров, и заведующая отделом прозы Ольга Румянцева. Бондарев ещё с литинститутских лет стал для них своим. Они лелеяли и пестовали его не меньше, чем Паустовский. Всегда привечала его в «Октябре» и одна из редактрис – Цецилия Дмитриева.

К слову, именно в «Октябре» Бондарев в своё время впервые столкнулся с другим бывшим фронтовиком и начинающим прозаиком – Владимиром Богомоловым. Они даже недолго вместе посещали литобъединение при «Октябре». У них оказалось немало общего: оба смотрели на мир в чём-то одинаково, оба ненавидели фальшь в литературе. Нечужие Бондареву люди работали и в «Советском писателе». И более всех там к нему хорошо относилась редактор Кира Иванова, которая была известна тем, что вела почти все рукописи Василия Гроссмана.

Однако мечты об «Октябре» Бондареву вскоре пришлось оставить. Там Кремль, как уже говорилось, сменил редактора. Панфёрова уволили, и на его место пришёл бывший председатель Комитета по делам искусств Михаил Храпченко, который сразу же стал гнуть свою линию и отодвигать в сторону всех любимчиков предшественника.

В «Совписе» же Иванова встретила Бондарева весьма приветливо. Но переступить существовавшие тогда правила она не могла и полученную рукопись отправила на рецензирование трём литераторам: Николаю Атарову, Алексею Мусатову и Константину Буковскому. Самым именитым из этой троицы был Мусатов, которому ещё в 1950 году присудили Сталинскую премию за детскую повесть «Стожары». Начальство его всегда держало при себе (он много лет, в частности, руководил в Союзе писателей детской секцией). Атаров тоже всегда крутился вокруг начальства и на тот момент занимал важный пост в «Литгазете», из-за чего перед ним лебезили все графоманы. Правда, в отличие от Мусатова, Атаров иной раз мог позволить себе отругать охранителей и вступиться за либералов. А очеркиста Константина Буковского, писавшего в основном про сельское хозяйство, сейчас знают только как отца диссидента, которого Брежнев в своё время обменял на чилийского коммуниста Луиса Корвалана.

Отзыв Атарова на первую повесть Бондарева со временем затерялся, а вот рецензии Мусатова и Буковского сохранились. И тот и другой в один голос сразу заявили, что рукопись Бондарева весьма перспективна. «Роман интересен по своей теме, – признал Мусатов в своём отзыве 3 мая 1954 года, – в нём есть живой, свежий материал, нащупаны острые и значительные конфликты» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 18. Д. 209. Л. 7).

А самое главное – этот материал не был выдуман. Бондарев почти всё взял из реальной жизни. Как и герои его вещи, он успел побывать на фронте, получил ранение, а затем направление в военное училище. На его глазах молодые офицеры очень быстро сходились, ибо у них было много общего – и прежде всего фронт, – но так же нередко и расходились: иногда по карьерным соображениям, но чаще из-за того, что не поделили девушку.

Но и у Мусатова, и у Буковского по ходу чтения рукописи Бондарева возникло немало вопросов. Оба пришли к выводу, что роман оказался сильно растянутым и вообще нуждался, скажем так, в доводке. «В целом, – заключил Мусатов, – роман требует ещё большой и серьёзной доработки. Надо произвести решительное его сокращение, отбросить всё лишнее и ненужное, углубить и разработать намеченные конфликты, продумать композицию произведения и в первую очередь сделать живыми и убедительными характеры положительных героев романа» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 18. Д. 209. Л. 7).

В таком же ключе высказался и Буковский. Его вывод был таким: «Повесть в основном написана. Характеры очерчены, надо только их выписать более тонким пером» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 18. Д. 209. Л. 12).

Второй вариант своей вещи Бондарев представил в издательство через полгода. На этот раз начальство отдало рукопись на прочтение одному Буковскому. Критик признал, что автор проделал немалую работу. Во-первых, объём рукописи сократился с 29 до 25 печатных листов. А главное – «очистился язык, меньше стало примитивизмов». Но это вовсе не означало, что вещь состоялась. «Автор, – сурово отметил 16 ноября 1954 года Буковский, – не внял нашему совету. Это его право. Он может предлагать вместо повести в двенадцать листов роман на двадцать пять или тридцать. Но основы для такого романа у автора нет» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 18. Д. 209. Л. 16).

К тому времени у Бондарева наладились отношения и с редакцией журнала «Знамя»: именно туда после увольнения из «Октября» Панфёрова перешла хорошо ему знакомая Цецилия Дмитриева. Правда, в «Знамени» она мало на что влияла, но постаралась, чтобы рукопись Бондарева передали на рецензирование разбиравшемуся в военных вещах литературоведу. Таковым оказался член редколлегии журнала, легендарный генерал Пётр Вершигора.

К слову, до сих пор непонятно, кем же был этот человек: талантливым актёром и кинорежиссёром, искусным разведчиком, выполнявшим личные задания Сталина, или опытным партизанским командиром. Известно только, что после войны он преподавал в Академии Генерального штаба и его весьма ценил наш генералитет. Хорошим ли был Вершигора писателем? Тут однозначно тоже не ответить. Он, несомненно, чувствовал слово, а лучшей его книгой стала повесть «Люди с чистой совестью». Правда, в своё время она чем-то не понравилась Сталину, и генерал надолго оказался в опале. Только после смерти вождя Вадим Кожевников включил Вершигору в редколлегию своего журнала «Знамя».

В архиве сохранились короткие заключения Вершигоры на отобранные в журнале к публикации рукописи. Я приведу некоторые из них. 31 января 1955 года он заметил по поводу очерка Елены Ржевской «В последние дни». «За. Рукопись была интересней (по сравнению с отредактированным материалом. – В. О.). Замечания на полях» (РГАЛИ. Ф. 618. Оп. 16. Д. 202. Л. 8). В тот же день Вершигора одобрил и цикл стихов Семёна Гудзенко «Моё поколение» («Читал. За. К сожалению, нет самых интересных стихов этого цикла. Почему?»). Понравилась ему и подборка Вероники Тушновой «О твоём счастье». 3 февраля 1955 года Вершигора пометил: «Хорошие стихи. За. Умно. Сердечно и метко». Положительно оценил он и стихи Бориса Слуцкого.

Но какие-то вещи вызывали у Вершигоры раздражение. Скажем, его разозлил мемуар Веры Смирновой. «По-моему, – написал он, – статья путанна. Что-то автор хочет сказать, а что – и не поймёшь. Я бы воздержался для прояснения мыслей автора» (РГАЛИ. Ф. 618. Оп. 16. Д. 202. Л. 14). Не вызвали восторга у Вершигоры и стихи Алигер. «Милая М‹аргарита› Осиповна что-то не похожа на себя, – отметил он 28 февраля 1955 года. – Заметки на полях, а чувства никакого нет» (РГАЛИ. Ф. 618. Оп. 16. Д. 202. Л. 26).

Вот к такому взыскательному судье в начале 1955 года попала рукопись Юрия Бондарева, которая, к слову, насчитывала 617 (!) страниц. Прочитанным Вершигора остался недоволен, и заключение его было резко отрицательным. Цитирую:

«Тема и сюжет романа Ю. Б‹ондарева› заслуживает одобрения. Показ формирования мл. командира и офицера Советской Армии – дело благородное. Автор знает жизнь военного уч‹или›ща. Намечены характеры.
К сожалению, лит. исполнение подвело. Хорошая тема и сюжет для небольшой повести, размазанная на сотни страниц, привела не просто к длиннотам (авторские отступления иногда на несколько страниц), описательным главам, но и к потере чувства меры и времени. Это совершенно убило вещь. Задуманное хорошо и во многом интересное произведение стало скучным, тягучим, литературным по самому сюжету и характерам. Простыми купюрами и редакцией стиля тут делу не поможешь.
В таком виде роман печатать нельзя.
Если бы автор переписал его заново (раза 2–3), изложив этот же сюжет и характеры на 4–5 печатных листах, могло бы получиться.
Сейчас не получилось.
После 2 съезда ‹писателей› такие произведения не имеют права на публикацию» (РГАЛИ. Ф. 618. Оп. 16. Д. 202. Л. 18).

После Вершигоры рукопись Бондарева прочитал критик Иосиф Гринберг. Он, конечно, не был столь резок. После той травли, которую ему устроила пишущая братия в конце 1940-х годов как «космополиту», эстет Гринберг уже высказывался очень осторожно, предпочитая обтекаемые формулировки. Тем не менее и он оценил роман молодого автора как творческую неудачу. После этого Бондареву продолжать отстаивать первоначальные идеи смысла не имело. Надо было садиться за стол и всё переписывать заново. Так появился вариант, ужатый до двадцати печатных листов.

Теперь переработанная рукопись попала в «Знамени» уже к Александру Крону, чьи пьесы «Глубокая разведка», «Офицер флота» и «Кандидат партии» тогда ставились в лучших театрах страны. Не знаю, известно ли ему было, как оценил предыдущий вариант «Юности командиров» Вершигора, но его мнение не сильно отличалось от выводов генерала.

Заключение Крона было таким: «Автор – одарённый человек, он умеет видеть и слышать, но рукопись ещё очень сыра, композиционно не слажена, полна натяжек, белые нитки торчат отовсюду. Живая логика характеров нередко нарушается автором в угоду понятой сюжетности или надуманному претенциозному обороту» (РГАЛИ. Ф. 618. Оп. 16. Д. 217. Л. 38).

Под заключением стояла дата: 3 мая 1955 года.

Крон не исключал, что руководители «Знамени» могли бы тут же предложить ему довести рукопись Бондареву до ума, но он не собирался в это погружаться. Поэтому свой отзыв писатель закончил так: «Однако редактурой повесть‹Бондарева› не дотянуть. Автор должен учиться, ему надо помочь, и он должен находиться в поле „Знамени“».

Но чему именно следовало Бондареву поучиться, Крон уточнять не стал. А молодой автор, видимо, хотел услышать конкретику – и не только для абстрактного будущего. Он, похоже, ещё не терял надежды найти какие-то компромиссы с Кроном и редакцией и добиться публикации своей вещи в журнале. На одном из экземпляров рецензии Крона осталась помета, которую сделала сотрудница «Знамени» Цецилия Дмитриева: «Автор (Бондарев. – В. О.) придёт с рукописью ‹повести› для беседы с А. Кроном в понедельник 16.V. 1955 г.» (РГАЛИ. Ф. 618. Оп. 16. Д. 217. Л. 201). Но чем завершилась встреча Бондарева с Кроном, выяснить пока не удалось. Видимо, каждый остался при своём мнении.

Тем временем с новым вариантом повести Бондарева начали работать в издательстве «Советский писатель». Свой новый отзыв туда принёс Буковский. Он с удовлетворением отметил, что на сей раз автор услышал его и отсёк ненужные главы и сократил количество персонажей в своей вещи и одновременно более чётко расставил акценты. В повести вместо пяти или шести линий в качестве главной остались две: одна – борьба двух школ воспитания офицеров: старой, когда ставка делалась на муштру (её олицетворял майор Градусов), и новой, призывавшей к сознательной дисциплине (она воплотилась в образе капитана Мельниченко). Вторая – столкновение двух курсантов-фронтовиков: Алексея Дмитриева и Бориса Брянцева, которые в военном училище из друзей превратились в соперников и даже врагов.

Буковский констатировал, что теперь повесть уже готова для редакторской работы. Он предлагал дальнейшую работу провести по части сокращения первых глав, отказа от мест, подчёркивавших аскетизм Мельниченко, и изъятия фигуры майора Сельского. Эту дальнейшую работу издательское начальство возложило на старшего редактора Киру Иванову. Она к предложениям Буковского 27 мая 1955 года добавила несколько своих замечаний. Во-первых, ей показался неудачным образ Вали. Во-вторых, она не поняла, для чего автор написал последние семь страниц повести, где всё зачем-то разжевал. И третье: её смутил «пересол» в изображении быта курсантской жизни, особенно яд в подколках героев и тяжеловатый юмор, может, и допустимый в казарме, но неприемлемый в высокой литературе.

Совместная работа редактора и автора, видимо, продолжалась всё лето. Сбросив с себя это ярмо, Бондарев решил сменить пахоту в литературе на кино и собрался на киносценарные курсы Министерства культуры. Подавая документы, писатель 29 сентября признался: «В этом году я закончил большую повесть о послевоенной армии „Юность командиров“, которая выйдет, очевидно, в начале 1956 г.» (РГАЛИ. Ф. 2372. Оп. 26. Д. 10. Л. 4).

В то время Иванова вносила в рукопись Бондарева последние правки. 28 ноября 1955 года она доложила начальству, что вместе с писателем всё довела до ума. «Основная работа шла по линии углубления характеров Дмитриева, Брянцева, – сообщила Иванова. – Более чётко, обоснованно показаны теперь эгоизм Брянцева, его тщеславие, желание стать первым для себя» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 18. Д. 209. Л. 24). Бондарев, отметила Иванова, сделал конфликт между Дмитриевым и Брянцевым острее, и одновременно более человечным стал образ майора Градусова. Кроме того, автор согласился изъять из окончательного варианта линию любви Мельниченко к Нине и главу поездки Дмитриева в Ленинград. Согласился Бондарев и чуть смягчить финал («в нём звучал некий воинственный налёт, носивший некоторый оттенок подготовки к ‹новой› войне, которой не избежать»).

Этот окончательный вариант Бондарев хотел увидеть напечатанным также в журнале «Знамя», где к нему помимо Цецилии Дмитриевой успел привязаться один из замов Кожевникова – критик Александр Макаров. Но тут возникло новое препятствие. В «Знамени» график публикаций был расписан вплоть до лета 1956 года, убрать кого-то из уже утверждённых планов и вставить Бондарева было нереально. А засылать в июльский или августовский номер смысла уже не имело: к тому времени «Юность командиров» должен был выпустить отдельной книгой «Советский писатель». Единственное, что удалось сделать Бондареву, это договориться о публикациях фрагментов повести в журнале «Смена» и газете «Вечерняя Москва» (в «Смене» ему помогла однокашница по Литинституту фронтовичка Ольга Кожухова).

Добавлю: «Знамя», несмотря ни на что, совсем от Бондарева не отказалось. Журнал, как и просил его Крон, оставил писателя в поле своего внимания. Правда, больше десяти лет редакция лишь наблюдала за ним, а в печать запустила лишь в 1969 году – с романом «Горячий снег».

В прессе «Юность командиров» прошла почти незамеченной. На неё откликнулся, кажется, лишь один Бенедикт Сарнов, и то не потому, что увидел в этой повести что-то исключительное, а потому, что эту вещь написал его сокурсник (Сарнов вместе с Бондаревым в своё время учился в Литинституте, и оба входили в число любимцев Паустовского). Конечно, ему бросилось в глаза несовершенство бондаревской книги, но критик смог подобрать и добрые слова. «„Юность командиров“, – утверждал он, – книга, написанная размашисто, с широким жизненным фоном, с переплетением сложных человеческих судеб» («Комсомольская правда». 1956. 14 ноября).

Тут следует отметить, что в «Юности командиров» Бондарев сделал заявку на будущее. Молодой писатель чётко выразил недовольство своего поколения тем, как в литературе и искусстве освещалась недавно законченная война, в которой участвовали его одногодки. Помните такого персонажа по фамилии Дроздов? После просмотра одного из фильмов он заявил приятелям: «Всё пригладили и прилизали ‹…› Представляю, как лет через двадцать-тридцать люди будут смотреть эту картину и удивляться: неужели такая игрушечная была война? Сплошное „ура“ и раскрашенная картинка для детей. Стоило герою бросить гранату на высотку, как немцы разбежались с быстротой страусов. Разве так было? Немцы дрались до последнего, а мы всё-таки брали высотки ‹…› Война – это пот и кровь. А герой – это работяга. Это бы только не забывать» (Бондарев Ю. Собрание сочинений. Т. 1. М., 1984. С. 361).

Бондарев устами Дроздова, по сути, делал заявку на «лейтенантскую прозу».

Позже писатель не раз признавался, что в процессе работы над повестью «Юность командиров» прошёл весьма полезную школу учёбы, которая нацелила его на взятие первой высоты – имеется в виду повесть «Батальоны просят огня», которая стала классикой советской литературы. Однако много лет писатель к тексту этой повести не возвращался и никуда его не включал. Но в конце 1960-х годов издательство «Молодая гвардия» предложило ему выпустить сборник старых повестей, и он, поразмыслив, решил включить в этот томик и «Юность командиров», но в новой редакции, причём правка делалась уже в вёрстке, что вообще-то издателями никогда не приветствовалось.

1 июня 1971 года Бондарев написал главному редактору издательства «Молодая гвардия» Валентину Осипову: «Работая над вёрсткой повести „Юность командиров“, мне пришлось внести корректуру, превышающую, быть может, установленную норму. Правку же я делал совершенно для вещи необходимую – вносил в текст мельчайшие, но существенные детали (глагол-жест, определения, уточняющие фразы). Прошу Вас разрешить мне эту сверхнормативную правку» (РГАСПИ. Ф. м. – 42. Оп. 5, ч. X. Д. 58. Л. 13). Конечно, разрешили – в те годы Бондарев был уже признанным мэтром, редакторские мытарства давних лет остались далеко позади.

Наверное, сейчас повесть «Юность командиров» не читается и особо не воспринимается. Но не будь её, я уверен, Бондарев вряд ли бы создал свой шедевр «Батальоны просят огня».

Кровь и пот войны

Сегодня уже никто не оспаривает, что взлёт «лейтенантской прозы» начался в конце 1957 года с появления в журнале «Молодая гвардия» повести Юрия Бондарева «Батальоны просят огня». В своё время Василь Быков честно на весь мир сказал, что всё поколение фронтовых писателей вышло из бондаревских «Батальонов». И это сущая правда. Виктор Некрасов с его повестью «В окопах Сталинграда» – не в счёт. Он только наметил новое направление в нашей литературе, но так и не смог удержать занятый рубеж. Дальнейшую атаку повёл Бондарев, за ним в бой вступили Григорий Бакланов, Константин Воробьёв, Виктор Курочкин, Борис Васильев… А последним в этом поколении проявил себя Вячеслав Кондратьев – помните его бессмертного «Сашку»?

Напомню, о чём рассказывали «Батальоны…». О том, как непросто происходило форсирование Днепра. Мы тогда столько своих ребят потеряли! Многие из них даже вкуса жизни не успели познать: только раз и поцеловали девушку и ушли в небеса. Но ушли святыми.

Своим главным героем Бондарев избрал артиллериста Бориса Ермакова. Правда, в первом варианте повести он наделил его другой фамилией – Левашёв. Молодой офицер накануне переправы через Днепр сбежал из госпиталя, но уже в полку узнал, что его батарею передали другому человеку. Ермакова прикомандировали к чужому батальону. Плацдарм на правом берегу Днепра этот батальон захватил, но попал в окружение и целых шестнадцать часов, так и не получив обещанной поддержки и оказавшись без связи с полком, из последних сил дрался за клочок земли. К своим из всего батальона вышли лишь четыре бойца и капитан Ермаков. Молодой офицер был в ярости. Он хотел узнать, кто отдал целое подразделение на заклание и ради чего были принесены такие жертвы. И если командир полка Гуляев, когда увидел Ермакова, нашёл нужные слова, то комдив Иверзев вступать в какие-либо объяснения поначалу отказался. Это не означало, что Иверзев оказался плохим командиром – у него была своя правда, которая в той стрессовой ситуации далеко не сразу дошла до Ермакова.

Позже критики долго гадали, с кого Бондарев списал своего героя. Одни указывали на рядового Василия Свинина, который служил в артполку НКВД (он единственный выжил в описанном Бондаревым бою, правда получив тяжёлое ранение). Другие считали, что прототипом Ермакова послужил старший лейтенант Николай Епимахов, чей артдивизион 29 сентября формировал Днепр и огнём поддержал наши части, захватившие плацдарм на правом берегу Днепра.

Уже осенью 1986 года Бондарев на встрече с читателями в Свердловске признался: «В ходе работы над романом я встречался с Василием Свининым. Но, к сожалению, он оказался замкнутым человеком. Писать с него образ Ермакова мне не хотелось. Ведь в этом случае пришлось бы додумывать, а я хотел написать максимально правдивую историю. Тогда я вспомнил командира соседнего дивизиона, с которым мы стояли на левом берегу Днепра, Николая Епимахова ‹…› Мы были знакомы с ним совсем недолго, но образ этого человека я запомнил очень хорошо – настолько он выделялся среди других офицеров ‹…› Безусловно, что-то в образ капитана Ермакова я добавил от себя».

Ещё раньше, в конце 1966 года, Бондарев опубликовал в «Литггазете» статью «Герой из повести». Он рассказал о звонке журналиста Александра Шварца, который утверждал, что нашёл героя бондаревской книги. В герои Шварц записал слесаря-механика по ремонту тепловозов Владимира Ластовского. Бондарев встретился с этим человеком. Выяснилось, что осенью 1943 года Ластовский командовал ротой и первым со ста сорока бойцами из 21-го полка 180-й стрелковой дивизии форсировал Днепр в районе между Вышгородом и Киевом. Многое, о чём Бондарев рассказал в своей повести, происходило в конце сентября – начале октября и с ним тоже. Однако в войну пути Бондарева и Ластовского не пересекались. Они узнали о существовании друг друга и впервые встретились лишь через двадцать с лишним лет после Победы. Таким образом, Ластовский мог стать героем писателя, но не стал.

Так с кого же Бондарев списал своего Ермакова? Сам писатель так точного ответа никогда и никому не дал. Но нельзя исключать, что отчасти он списал Ермакова с себя (хотя осенью 1943 года был всего лишь сержантом, а не капитаном). Вспомним, где в те дни находился Бондарев и какую должность занимал: он в составе 89 стрелкового полка 23-й стрелковой дивизии занимал Каневский плацдарм на правом берегу Днепра и командовал артиллерийским орудием. То есть всё, о чём он спустя годы написал в повести «Батальоны просят огня», им ещё тогда было пропущено через себя.

Косвенно это подтверждает сохранившийся в Центральном архиве Министерства обороны журнал боевых действий 23-й стрелковой дивизии (ЦАМО. Ф. 1096. Оп. 1. Д. 5). В этом журнале есть и короткие отчёты командира одного из подразделений. Давайте вместе прочитаем их:

«24.9.43.
В течение ночи на 24.9.43 был сильный артогонь, прикрывая отход арьергардных частей. К утру отошёл на зап. берег р. Днепр. Производит окопные работы в р-не выс. 175, 9. На протяжении 2-х км обнаружено 25 огневых точек. Взят пленный.
25.9.43.
В течение дня укрепились на Зап. берегу р. Днепр, оказывал сильное огневое сопротивление на р-нов: Зап. скаты выс. 175, 9, Аглице, Студенец. Отмечены 2 вылета самолётов ФВ-189.
26.9.43.
В течение ночи на 26.9.43 и дня оказывал сильное огневое сопротивление продвижению переправившимся частям на Зап. берег р. Днепр.
В 9.00 силою до роты предпринял 3 контратаки с Юго-Зап. скатов выс. 175, 9. Три самолёта Ю-88 бомбили и обстреливали вост. берег р. Днепр.
27.9.43.
В 10.45 подбросил в Селице 5 автомашин с пехотой. Наблюдением установлено: батарея 105 м/м орудий – Студенец; батарея 75 м/м орудий – в 5 км сев. Ситники.
28.9.43.
В течение всего дня вёл методичный артминомётный огонь по боевым порядкам пехоты в р-не переправы. Наблюдением установлено:
В 9.00 в центре Студенц движение пехоты и автотранспорта. На южн. окр. Селице – 2 танка и 4 самоходных пушки.
В 13.00 подбросил в р-н Селице 10 автомашин с пехотой.
В 14.35 в р-не Селице развернулись 10 танков, одновременно в селе замечено движение автомашин и пехоты.
В 14.50 к южн. окр. Селице подошло 7 танков из Бобрица.
В 15.00 отмечалось интенсивное движение танков и автомашин с пехотой из Студенец и Селице на Бобрица.
В 15.10 7 танков вели огонь с южн. окр. Селице.
29.9.43.
В течение первой половины дня сильным арт. мин. огнём препятствовал продвижению. Замечалось движение групп и шум танков в р-не Студенец.
30.9.43.
Наблюдением установлено в кустах на вост. окр. Селице у пар. замаскировано 10 танков.
В 13.20 по дороге из Грушенцы на Сейники замечено движение до б-на пехоты, 18 танков, большое количество автомашин с прицепами.
1.10.43.
В 8.45 до роты (полного состава) при поддержке артминогня контратаковал из р-на кустарников, что сев. – вост. Студенец; в р-не Студенец накапливается пехота и танки.
2.10.43.
В течение дня предпринимал ряд огненных контратак пехоты с танками при поддержке сильнейшего арт. мин. огня».

Это очень похоже на конспект событий, которые Бондарев описал в своих «Батальонах».

Первый вариант повести Бондарев назвал «Суровость». Когда Бондарев его закончил, перед ним как всегда встал вопрос, куда и кому нести рукопись. Соваться в «Знамя», где так и не прошла его предыдущая повесть «Юность командиров», особого желания не было. Но ни в «Новом мире», ни в «Дружбе народов» его не ждали. «Новый мир» тогда рассматривал возможность публикации ещё не завершённого романа о войне своего главного редактора Константина Симонова, и Бондарев со своей повестью мог бы перебежать дорогу живому классику. Свои предпочтения имела и «Дружба народов», которой тогда управлял Борис Лавренёв.

И тут на горизонте замаячил другой вариант: Кремль возобновил издание журнала «Молодая гвардия», выпуск которого был прерван в войну. Правда, курс этого издания оставался пока ещё неясным. Но Бондарева грело то, что туда устроились несколько его знакомых по Литинституту: Андрей Турков возглавил отдел критики, а управление прозой взял на себя один из перспективных учеников Паустовского – Борис Бедный. Да и назначенный главредом «Молодой гвардии» Александр Макаров был нечужим ему человеком: во-первых, он ходил на его занятия по текущей литературе в Литинституте и, во-вторых, имел с ним дело, когда тот числился замом Вадима Кожевникова в «Знамени». Все трое дружно сказали Бондареву: конечно же, тащи свою новую повесть нам, в «Молодую гвардию».

Во многом благодаря Борису Бедному 7 мая 1957 года Макаров заключил с Бондаревым договор на повесть «Суровость». В документе было отмечено, что эта вещь объёмом в 14 печатных листов расскажет «о форсировании Днепра в дни Великой Отечественной войны» (РГАСПИ. Ф. м. – 42. Оп. 1. Д. 9. Л. 12). Писателю гарантировали публикацию повести в двух номерах в конце того же года и гонорар в размере 42 тысяч рублей старыми деньгами – по тем временам это было целое состояние.

На этой волне Бондарев отправился ещё и в издательство «Советский писатель» к своему редактору Кире Ивановой. Её новая повесть бывшего фронтовика очень впечатлила. По её мнению, она большой редактуры не требовала, однако сразу сдать рукопись в набор Иванова не могла. Правила были правилами: следовало обязательно получить не менее двух внутренних и, естественно, положительных рецензий.

Иванова хотела отдать «Батальоны» на чтение людям, имевшим фронтовой опыт и разбиравшимся в литературе. Но начальство распорядилось иначе. Оно попросило ознакомиться с повестью Бориса Дьякова и Павла Омилянчука. Что эти люди понимали в литературе? Дьяков в 30–40-е годы делал в провинции карьеру партийного редактора. Но в 1949-м ему припомнили знакомство с расстрелянным перед войной Иосифом Варейкисом и арестовали. Выпустили через год после смерти Сталина, в номенклатуру уже не вернули, но и совсем пропасть не дали. Старые приятели пристроили его в «Советский писатель» на рецензирование самотёка.

Биография Омилянчука во многом повторяла судьбу Дьякова. Он тоже долго редактировал в провинции партийные газеты и тоже в какой-то момент угодил под каток репрессий. Правда, в отличие от Дьякова, он был пообразованней. После смерти Сталина ему поручили писать послесловия к сочинениям Джека Лондона.

Из них двоих Омилянчук оказался более бдительным. Свой отзыв – а он был представлен в издательство 2 августа 1957 года – этот бывший партийный редактор начал с заявления, что «Батальоны» – вещь весьма спорная и в предложенном издательству виде их печатать нельзя. Рецензент утверждал: «Основная идея повести порочна» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 18. Д. 211. Л. 10). А в чём заключалась эта порочность? Первый аргумент Омилянчука был таким: «Автор заканчивает повесть следующими словами: „Так кончается эта повесть о любви, ненависти и надежде“». Почему-то рецензент увидел в этом страшную крамолу.

Другой порок Омилянчук усмотрел в том, что писатель рассказал не о том немце. Он, видимо, привык к штампам, когда всех немецких солдат в нашей печати изображали или последними негодяями, без разбора уничтожавшими советских людей, или недалёкими придурками. А враги были разными: среди них встречались смельчаки и трусы. Омилянчук возмущался: «Для показа врага автор взял не типичного гитлеровца, который мог бы вызвать ненависть у читателя, а одурманенного рабочего, который не ведает что творит и который в своём неведении всё же вызывает чувство уважения как стойкий и мужественный солдат. Чувства ненависти этот враг не вызывает» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 18. Д. 211. Л. 14).

А самый главный просчёт Бондарева, по мнению Омилянчука, заключался в том, что автор сгустил краски и показал слишком много смертей, а это, по его понятиям, могло подорвать у читателей веру в мудрость начальства. Для окончательного развенчания рецензент и вовсе прибег к запрещённому приёму – уподобил «Батальоны» нашумевшему роману Владимира Дудинцева «Не хлебом единым»: мол, раз власть осудила тот роман, признав его вредительским, то точно так же следовало поступить и с рукописью Бондарева.

В отличие от Омилянчука, Дьяков был не столь категоричен. Он не считал, что Бондарев в своей повести допустил много ошибок идейного плана. Тем не менее и у него оказалось несколько замечаний. Самыми безобидными выглядели упрёки в частом использовании писателем вульгаризмов и даже сквернословия. Более серьёзным было второе замечание: выверить образ санинструктора Шурочки. Но главная претензия Дьякова касалась заголовка. «Название повести „Батальоны просят огня“, – подчеркнул рецензент, – мы считаем неправильным, так ‹как› оно не отражает идеи произведения» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 18. Д. 211. Л. 9). Ничего себе вывод! А чего же просили наши бойцы на захваченном на правом берегу Днепра плацдарме? Не тушёнки же! Они просили именно огня – без этого удержать плацдарм было невозможно.

Редактор издательства Кира Иванова оказалась в сложном положении. После разгромного отзыва Омилянчука она должна была или завернуть вещь Бондарева, или представить мотивированные возражения, которые бы убедили начальство в неправоте рецензента. Конечно, Иванова хотела спасти «Батальоны», но она знала, насколько осторожны были директор «Совписа» Николай Лесючевский и главред Валентина Карпова. Поэтому избрала третий вариант: совместную с писателем доработку повести. Она настояла на том, чтобы автор, нарисовавший жуткие картины боёв, более чётко выразил мысль: понесённые жертвы были не напрасны, люди шли на гибель ради одного – защиты Родины.

Позже Иванова представила начальству подробную справку о том, как проходила доводка рукописи. Она сообщила: «Автором написана целая глава о командире дивизии полковнике Иверзеве. В этой главе глубже разработан образ, интереснее и точнее нарисована операция дивизии и сложившаяся обстановка на плацдарме. Эта операция батальонов стала суровой необходимостью в создавшихся условиях, так как в это время произошло наступление немцев на севере, близ города Днепрова. Наступление это грозило потерей самого большого плацдарма дивизии. Действия батальонов и понесённые жертвы были необходимы во имя большой победы и успешного наступления нашей армии» (РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 18. Д. 211. Л. 20).

Эта справка убедила Лесючевского не препятствовать выходу «Батальонов» в вверенном ему издательстве. Впрочем, главным аргументом для директора «Советского писателя» стало не редзаключение Ивановой, а появление спорной повести Бондарева в двух последних книжках за 1957 год журнала «Молодая гвардия». Правда, в журнале она была напечатана не в полном виде. Макаров сделал несколько важных купюр. Я на эту тему разговаривал с Бондаревым в апреле 2015 года. Писатель не был тогда расположен к длительной беседе, но когда речь зашла о его «Батальонах», расчувствовался.

«Я написал её (повесть. – В. О.), – сказал он, – когда мне было всего тридцать лет. Тут как раз воссоздали журнал „Молодая гвардия“. Главным редактором этого издания стал критик Александр Макаров. Я вроде сразу нашёл с ним общий язык. Но в последний момент Макаров потребовал снять заключительную главу.
– Что его так напугало?
– Гибель главного героя. Макаров даже встал на колени передо мной – лишь бы я убрал эту главу.
– Это было желание самого Макарова, или кто-то надавил на него сверху?
– Не знаю. До меня доходили слухи о том, что высокое начальство было страшно недовольно первыми номерами воссозданного журнала, и кто-то вроде даже ставил вопрос об отставке редактора. Но имели ли все эти разговоры отношение к моей повести, не знаю. Может, и впрямь кто-то надавил на Макарова. Ведь тогда было кому давить. А может, Макаров сам решил перестраховаться. Я сейчас жалею о другом, о том, что не сохранил текст этой финальной главы» («Литературная Россия». 2015. 29 апреля).

О чём же была утерянная последняя глава? Я это выяснил. Помните, герой повести капитан Ермаков, когда с четырьмя бойцами вышел к своим, не сдержался и бросил комдиву Иверзеву обвинения в гибели батальона? Комдив после этого распорядился арестовать уцелевшего офицера. Ермакова ждал военный трибунал и расстрел – так на войне случалось, Бондарев тут ничего не выдумывал. Он даже набросал в последней главе повести сцену гибели своего героя, но она привела в ужас редактора журнала Макарова.

Ведь какие выводы напрашивались? Иверзев – подлец, показавший в ходе военной операции полную бездарность и напрасно погубивший сотни солдат, но вместо того, чтобы понести за это суровое наказание, расстрелявший настоящего героя. На самом деле он ещё не имел большого военного опыта и, конечно, совершал немало ошибок, но он не был подлецом. Иверзев не забыл про удерживавший плацдарм батальон Бульбанюка. Но он действительно ничем не мог помочь погибавшим солдатам, потому что все резервы были брошены на другой, более важный участок фронта, а батальон Бульбанюка выполнял отвлекающую роль.

Макаров никак не мог допустить, чтобы советский генерал Иверзев в глазах читающей публики превратился бы в главного злодея, а то и во врага народа. Он не должен был допустить расстрела Ермакова – и Бондарев придумал мирное разрешение вспыхнувшего между комдивом и офицером-артиллеристом конфликта. Впрочем, даже такая концовка не спасла повесть «Батальоны просят огня» и её автора от гнева Главного политуправления армии и примкнувших к генералам-политработникам влиятельных охранителей из Союза писателей.

Я не могу сказать, что «Батальоны» в художественном плане во всём получились безупречны. Шероховатостей в них было хоть отбавляй. Писатель не избежал ненужных красивостей («Траурный пепел сыпался на шинели» – это о бойцах, которые проходили через сожжённое село). Он также перенасытил повесть случайными персонажами, исчезающими после одной-двух реплик.

Но у Бондарева нельзя было отнять другого. Он уловил и передал дух военного времени. А это дорогого стоило. «Трагический колорит „Батальонов“, – писал молодой критик Игорь Золотусский, – это колорит правды, правды человеческого переживания на войне и сильнее других – правды смерти; она как итог, как кульминация этого переживания. Это смерть Кравчука, что „с мучительной нежностью потёрся небритой щекой о плащ-палатку, будто хотел и не мог приласкаться к этой ставшей неуютной земле“ (переправляя его через Днепр, Шура думает: он никогда больше не увидит „даже такого вот неприятного, сырого тумана“). Это смерть братьев Берёзкиных, смерть Жорки и смерть Ерошина, от которого остался „почему-то уцелевший в своей первозданной чистоте новенький лейтенантский погон“» (Знамя. 1962. № 2. С. 212).

Как раз этот трагический колорит не разглядели ревнители идейной чистоты – а если и разглядели, то сочли дополнительным доказательством «вины» молодого писателя.

Первый залп по Бондареву дал в «Красной звезде» некий полковник П. Николаев. С одной стороны, он признал: «Сама картина боя батальона, попавшего в окружение, дана в повести ярко, убедительно» («Красная звезда». 1958. 19 января). Но с другой, заявил: «Обстановка, в которую автор поставил батальон, нам кажется искусственной». Но разве Бондарев что-то напридумал? Неужели на фронте то, о чём рассказал писатель, никогда не случалось? Заодно полковник разругал Бондарева за изображение комдива Иверзева – мол, в нашей армии таких командиров не было и нет. В общем, за статьёй Николаева были видны уши больших людей из Главного политуправления. По сути, «Красная звезда» защищала честь мундира, оказавшись не в состоянии подняться над чисто ведомственными интересами.

После этого на Бондарева накинулись и другие газеты и журналы. Как негодовала, к примеру, руководимая Всеволодом Кочетовым «Литературная газета»! 12 июня 1958 года она поместила статью Владимира Никонова «Граница добра и зла». «Если не видеть дальше батальона, – говорилось в этом материале, – действия командования бестолковы и бесчеловечны. Но ведь иначе полёг бы не батальон, а вся дивизия, и, может быть, не добившись победы. Конфликт предельно заострён. Но, найдя верное решение, писатель на эту задачу как раз и не мобилизовал подвластных ему художественных средств. Краски повести распределены так, что агония обречённого батальона по силе изображения, заслонив всю операцию, обвиняет командование, чьи высшие соображения оправдываешь умом, но не сердцем».

К слову, Никонов не был случайным человеком. Он имел неплохой художественный вкус и о войне знал не понаслышке. Больше того, незадолго до Победы его по ложному обвинению арестовали и бросили в тюрьму, так что он многое испытал и сам. Тем не менее ему не хватило мужества признать, что бондаревские «Батальоны» – великая и очень правдивая книга.

Спустя две недели после «Литературки» на Бондарева обрушился молодой критик Анатолий Ёлкин. «Мы, – с пафосом писал он, – не можем согласиться ни со многими образами рядовых солдат, выведенных в повести, ни с той ролью которую вольно или невольно приписал Ю. Бондарев Иверзеву в событиях последней войны. Написан Иверзев так, что порой теряешь ощущение, где у него кончается ошибка и начинается преступление. Какая-то смутность идейная и художественная нечёткость чувствуется во всём повествовании» («Комсомольская правда». 1958. 26 июня).

Но смутным, точнее мутным, был сам Ёлкин. В отличие от Бондарева, он никогда не имел твёрдых убеждений, а всегда плыл по течению: то громил в Ленинградском университете космополитов, то осуждал в молодёжной печати окопную правду фронтовиков, то разоблачал одного из основоположников «исповедальной» прозы Анатолия Гладилина. За эту безотказность его одно время держал в «Комсомолке» зять Хрущёва Алексей Аджубей.

Позже атаку на Бондарева продолжил в журнале «Москва» Михаил Шкерин. Чего стоило одно название его рецензии: «Правда или неправда»! Во-первых, он усомнился, была ли в реальности та история, которая легла в основу сюжета повести – как будто писатель обязан излагать только реальные события, не отступая от них ни на шаг! Во-вторых, критик признал все художественные обобщения писателя фальшивыми. В-третьих, его возмутило, почему беспредел комдива Иверзева не остановили коммунисты части. Вывод Шкерина был и вовсе ужасным: он обвинил Бондарева ни много ни мало в пересмотре опыта и итогов Великой Отечественной войны.

Поверьте, все эти нападки были далеко не безобидны. За Ёлкиным, как уже говорилось, стоял зять первого человека в стране. Шкерин на тот момент работал в издательстве «Молодая гвардия» и пользовался особым доверием главного комсомольца страны Александра Шелепина. Именно после их выпадов в адрес Бондарева перед писателем напрочь закрылись двери в «Молодую гвардию»: тогдашний директор издательства Иван Васильев и главный редактор Сергей Потёмкин сказали, что если когда и согласятся издавать Бондарева, то исключительно его вещи на современные темы, но никак не о войне. И они твёрдо держались этой позиции. Книга Бондарева впервые в их издательстве вышла только в 1962 году – это был тонюсенький сборничек «Поздним вечером» из шести рассказов, в котором война описывалась лишь в рассказе «Незабываемое».

Уколы разных николаевых и ёлкиных напугали не только издателей – затряслись и киночиновники. Режиссёры побоялись браться за экранизацию «Батальонов». Никто из них не хотел попасть под раздачу Агитпропа ЦК и Министерства обороны.

Уже в 1962 году Бондарев, когда сам стал дни и ночи пропадать на «Мосфильме», припомнил свой двухчасовой разговор с одним из мэтров советского кино. «Он мне сказал: напишите что-нибудь такое, что было бы злободневно. Я говорю: что вам писать злободневного? Я пишу роман (имелась в виду „Тишина“. – В. О.), может быть, по нему буду делать сценарий. Вот, хотите, ставьте по „Батальону“, вы читали? – Да, читал. Не хочется как-то вспоминать, слишком много крови, всяких ужасов и т. д.» (РГАЛИ. Ф. 2453. Оп. 4. Д. 2388. Л. 6).

В результате к экранизации «Батальонов» киношники обратились лишь в 1984 году. За дело взялся пятидесятилетний режиссёр Александр Боголюбов, до этого выпустивший два мультфильма: «Приключения Незнайки и его друзей» и «Волшебник Изумрудного города». Он планировал снять восьмисерийный телефильм с многочисленными лирическими отступлениями и сам вызвался написать сценарий. Но многие его идеи пришлись не по душе не только гендиректору «Мосфильма» Николаю Сизову, но и самому Бондареву. В итоге Боголюбов был отодвинут на вторую роль, а в качестве главного режиссёра начальство утвердило бывшего фронтовика Владимира Чеботарёва, служившего в войну, как и Бондарев, в артиллерии (у него были ещё плен, побег из фашистского лагеря и проверки нашего Смерша), которого страна знала прежде всего по фильму «Человек-амфибия».

Новая метла сразу начала по-новому мести. Во-первых, тут же было принято решение сократить картину с восьми серий до четырёх. Во-вторых, Чеботарёв оперативно заменил исполнителя роли капитана Ермакова Юрия Демича на Александра Збруева. Потом у режиссёра случился конфликт с Вадимом Андреевым, которого Боголюбов ранее утвердил на роль рядового Деревянко. Андреев приехал на съёмки в Чернигов уже подшофе и тут же поругался с художницей по костюмам, а та оказалась женой Чеботарёва. Режиссёр, когда об этом узнал, распорядился у Андреева роль отобрать, и только чудо помешало администраторам киногруппы выполнить этот приказ.

Всё ли получилось у Чеботарёва? С одной стороны, он собрал звёздную команду: в фильме снялись Олег Ефремов, Николай Караченцов, Игорь Скляр, Александр Панкратов-Чёрный, Александр Феклистов и другие знаменитости. А с другой стороны, что-то режиссёр так и не дотянул. Может, он переусердствовал со звёздами. Печально, но большим событием его четырёхсерийный телефильм не стал. Возможно, всё-таки с самого начала следовало больше доверять Боголюбову, который хотел полностью сохранить дух бондаревской повести – а в сериале часть этого духа, увы, улетучилась в угоду новым веяниям.

Так что я всем советую всё-таки «Батальоны» Бондарева в первую очередь читать, а уже потом смотреть.

«Дело это – политическое»

Осенью 1955 года небольшая группа либерально настроенных писателей, которую составляли Маргарита Алигер, Александр Бек, Вениамин Каверин, Эммануил Казакевич, Константин Паустовский и ещё несколько человек, выступила с инициативой создания нового альманаха «Литературная Москва». Поскольку погода в культуре после смерти Сталина заметно изменилась, литфункционеры сопротивляться не стали. 24 ноября того же года они согласились официально утвердить редколлегию нового издания и назначили главным редактором Казакевича, правда в качестве одного из заместителей приставив к нему Георгия Берёзко. Партаппарат тоже мешать не стал.

Уже 1 декабря редколлегия рассмотрела имевшийся портфель рукописей. Изюминкой первого выпуска мог бы стать роман Владимира Дудинцева «Изобретатель», позднее получивший другое название – «Не хлебом единым». Но все карты инициаторам альманаха спутал Константин Симонов. Он возмутился: как это так, рукопись романа давно принял его журнал «Новый мир», редакция уже почти полностью отредактировала текст, и вдруг роман на глазах у всех уплывал в другое издание! Тогда Казакевич своей властью вместо романа Дудинцева распорядился заверстать в первый выпуск альманаха свою весьма объёмную вещь: «Дом на площади», которая, однако, мало кому показалась интересной.

Первый выпуск вышел ближе к лету 1956 года, а 22 декабря того же года пришёл и сигнальный экземпляр второго выпуска. Что в них приглянулось читающему народу?! Прежде всего полузапрещённые в то время стихи Марины Цветаевой, заметки о драматургии Александра Крона и, конечно же, рассказ Александра Яшина «Рычаги».

Редколлегия альманаха не собиралась сбавлять темпы. Ещё не дождавшись выхода второго сборника, она приступила к формированию третьего. В архиве сохранился протокол состоявшегося 9 ноября 1956 года заседания редколлегии. Читаем:

«2. СЛУШАЛИ. Утверждение плана третьего сборника „Литературная Москва“.
ПОСТАНОВИЛИ: Наметить следующий план сборника:
ПРОЗА, ПОЭЗИЯ, ДРАМАТУРГИЯ
Паустовский К.Г. – Повесть (Тотчас по представлении рукописи автором передать на чтение членам редколлегии и после одобрения сдать в Гослитиздат).
Тендряков В.Ф. – Повесть (Просить автора закончить доработку повести к 20/XI(1957 г.]» (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Д. 3. Л. 18).

Дальше перечислялись произведения, которые предполагалось включить в сборник. Редколлегия распределила, кто и что из намеченных к включению в третий выпуск альманаха должен был прочитать и оценить и при необходимости даже отредактировать. В частности, Николаю Чуковскому (сыну Корнея Чуковского) она поручила ознакомиться с рукописями О. Эрберга, А. Глебова и Х. Херсонского, а также дать заключение на «Мольера» М. Булгакова.

Помимо намеченных к включению в альманах произведений, редколлегия рассмотрела список других семнадцати представленных рукописей. Все их тоже было решено направить на рецензирование. Так, Вениамина Каверина редколлегия попросила прочитать рукописи Стрельниковой, Юрий Гаецкого и Григория Свирского. Кроме того, 9 ноября редколлегия отклонила вещи одиннадцати авторов. Но поскольку все эти авторы были уважаемыми в писательском сообществе людьми, было решено, что с каждым из них переговорит кто-нибудь из инициаторов альманаха. Скажем, Александр Бек лично вызвался провести беседы с Г. Мунблитом, В. Потёмкиной и Р. Левиной.

Окончательно состав третьего выпуска альманаха определился к концу 1956 года. Точно известно, что 25 декабря Зоя Никитина все рукописи отвезла в редакцию русской советской литературы Гослитиздата, где пообещали сразу после новогодних праздников все материалы заслать в набор. Но тут зашевелились охранители. Литгенералы, недовольные тем, что они «пролетели» мимо этого издания, начали плести интриги. Это стало известно Георгию Берёзко, и он, чтобы не рассориться с литначальством, предпочёл по-тихому из редколлегии выйти. Либералы плакать не стали – на его место они продвинули Николая Чуковского, который, правда, в отличие от своего либерального отца, давно уже тянулся к охранителям.

Гонения на создателей альманаха начались в конце зимы 1957 года. Первым в атаку пошёл журналист Иван Рябов, напечатавший в журнале «Крокодил» весьма злобный фельетон, а точнее пасквиль. Потом «Литературная газета» поместила обвинительную статью Дмитрия Еремина. Издатели, реагируя на критические публикации, потребовали от редколлегии альманаха пересоставить третий номер. Алигер с Кахакевичем и Беком упрямиться не стали. Они разбавили острые материалы официозом и 11 апреля сдали в Гослитиздат второй вариант сборника. Издатели пообещали всё в течение месяца изучить. Но в мае все карты спутал советский лидер Никита Хрущёв. Подогреваемый охранителями, он обрушился на вышедшие номера альманаха в ходе своих встреч с литературными генералами. Более того, вождь публично оскорбил одну из главных составительниц этого издания – Маргариту Алигер.

Искушённые в интригах литфункционеры тут же порекомендовали организаторам альманаха угомониться и хотя бы на время прикрыть свой проект. Но все инициаторы «Литературной Москвы» оказались стойкими людьми и продолжили борьбу за своё детище. Правда, Казакевич сообщил в инстанции, что если кого-то из сильных мира раздражает конкретно его фигура, то он ради продолжения издания «Литературной Москвы» готов уступить место главного редактора какому-нибудь другому энтузиасту. Но у других организаторов альманаха была другая позиция. Чтобы замириться с начальством, они предложили дополнительно ввести в редколлегию кого-нибудь из нейтралов, пользовавшихся доверием партаппарата. Но кого конкретно? Паустовский настоял на кандидатуре одного из своих учеников – Юрия Бондарева: он был членом КПСС и имел выходы на разные структуры.

Обновлённая редколлегия «Литературной Москвы» собралась 22 июня 1957 года. Правда, не в полном составе: пришли только шестеро. Интересно, что в протоколе они были перечислены не в алфавитном порядке, а, видимо, по степени значимости: Маргарита Алигер, Юрий Бондарев, Александр Бек, Василий Казин, Эммануил Казакевич и Иван Макарьев.

Казакевич доложил, что в портфеле для третьего выпуска альманаха имелись:

«М. А. Булгаков „Мольер“
Ю. Н. Либединский „А. А. Фадеев“ (Оставить вопрос открытым. Просить прочитать И. С. Макарьева и В. В. Казина)
П. Г. Антокольский: Воспоминания
В. Ф. Огнев – статья
С. П. Антонов
Е. А. Евтушенко
С. С. Виноградская. Рассказы, кроме „Концерт Шаляпина“
М. А. Светлов
А. А. Коваленко‹в›
Я. Хелемский» (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Д. 4. Л. 9).

Но это для полноценного номера альманаха явно было мало. Казакевич призвал коллег поискать новые талантливые рукописи, особенно на темы современности, и сразу организовать их рецензирование, а то и редактирование.

В эту работу немедленно включился Юрий Бондарев. Я нашёл в РГАЛИ в фонде альманаха «Литературная Москва» отзывы писателя, сделанные в июле – августе 1957 года. Прежде всего он отметил рассказ Фриды Вигдоровой «Маша и Катя». «Это одна из лучших вещей сборника, – констатировал он. – Не очень-то много встретишь в нашей литературе подобных произведений: тонкое проникновение в детскую психологию, глубину раскрытия детского характера, великолепное чувство современности. Я совершенно убеждён, что „Маша и Катя“ сыграют большую воспитательную роль для нашей молодёжи, да и не только молодёжи» (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 1. Д. 6. Л. 12).

Бондарев вновь высказался за публикацию повести Норы Аргуновой «Случай на линии» (хотя против этого выступал Трегубов из Гослитиздата). Неплохое впечатление на него произвели также рассказы Александры Бруштейн «Суд идёт» и Фёдора Кнорре «Один раз в месяц». Это не значило, что у Бондарева совсем не было к авторам никаких замечаний. «В рассказе ‹Аргуновой›, – заметил он, – есть затянутые места, некоторое злоупотребление техницизмами, и нуждается в сокращении и в стилевой правке» (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 1. Д. 6. Л. 7). Порекомендовал он и немного подсократить в рассказе Бруштейн сцену разговора героя с возницей.

Сложнее оказалось отношение Бондарева к повести Владимира Тендрякова «Чудотворная». С одной стороны, он приятельствовал с Тендряковым ещё с литинститутовских времён, но с другой, ему показалось, что писатель не всё доработал в своей вещи. Поэтому отзыв Бондарева получился не столь похвальным. 2 августа 1957 года он написал: «Это очень интересная повесть, затрагивающая антирелигиозную проблему. Характеры ярки и, как всегда у Тендрякова, самобытны. По-моему, стоит автору подумать над образом председателя колхоза, образом эпизодическим, но играющим, на мой взгляд, важную роль для характеристики главного героя повести – Родьки. Стоит подумать в психологическом плане над концом повести – обосновать последний поступок Родьки. Повесть надо печатать» (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 1. Д. 6. Л. 36).

Речь шла о повести «Чудотворная». Правда, потом выяснилось, что эту вещь Тендрякова уже собиралось печатать другое издание. Расстроенный Паустовский оставил помету на рукописи: «Тендряков не идёт. Поэтому я его не читал».

Отмёл Бондарев из того, что прочитал, только очерк Ирины Ирошниковой «На одном заводе». «Это, – заявил он, – неудачная вещь: рыхло по композиции, есть оттенок газетного очерка (встречи-разговоры), главная мысль не отчётлива» (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 1. Д. 6. Л. 18).

Новое заседание редколлегии альманаха состоялось 9 сентября 1957 года. К шести присутствовавшим на сборе 22 июня добавились Константин Паустовской и Николай Чуковский. Вопрос был один: степень готовности третьего номера.

Тон задал один из зачинателей советской пролетарской поэзии Василий Казин. Его интересовало, как редколлегия учла критику Хрущёва и как в альманахе будет отмечено приближавшееся 40-летие Октябрьской революции. Он считал, что третий номер альманаха следовало открыть специальной передовицей, в которой надо было б покаяться за старые грехи и присягнуть на верность властям. «Передовица нам нужна, – согласился Казакевич, – но нельзя её поручать со стороны. Написать передовую должны мы с Макарьевым» (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Д. 4. Л. 17). Макарьев добавил, что в третий номер следовало бы включить также речь Константина Федина на прошедшем в мае писательском пленуме с признанием ошибок редакции альманаха, а может, даже и текст выступления Хрущёва перед писателями.

Но, понятно, что «гвоздём» третьего номера могли стать не стенограммы разных пленумов, а чей-нибудь роман. А с этим возникли проблемы. «У нас, – признался Макарьев, – есть центральное произведение – Г. Бакланова, хотя это и не совсем то, что нужно для центральной печати». Вероятно, Макарьев имел в виду повесть Бакланова о войне «Южнее главного удара».

Из прозы в редакционном портфеле имелась ещё повесть Норы Аргуновой, но она очень смутила Николая Чуковского. «Там, – предупредил он, – надо провести редактуру, выкинув ненужные куски, в частности, о 37 годе». И тут прорезался голос Бондарева. «Мне кажется, – высказал он своё мнение, – что повесть Аргуновой надо печатать, исключив только одну фразу, напоминающую о 37 годе. Это совершенно не нужно для общей конструкции повести» (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Д. 16. Л. 17).

Потом пошли споры о стихах. А здесь практически вся редколлегия проявила трусость и высказалась за снятие из третьего номера стихов Ахматовой и пересмотр подборки Евтушенко.

В общем, выпустить третий номер альманаха к 40-летию революции у активистов не получилось. Они сдали рукописи третьего варианта составленного им сборника в Гослитиздат лишь 30 ноября 1957 года. Естественно, издатели, напуганные прозвучавшими весной из уст Хрущёва гневными филиппиками в адрес организаторов альманаха, стали все полученные материалы читать под лупой. Процесс затянулся.

Терпение зачинщиков альманаха лопнуло в начале весны 1958 года, ведь от них стали уходить многие авторы, которые до этого возлагали на «Литературную Москву» большие планы. Да что авторы! Из редколлегии альманаха вышел Макарьев, а он выполнял функции зама главного редактора. Да и активность главреда Казакевича явно пошла на убыль.

В общем, Алигер потребовала срочного созыва всей редколлегии. Заседание было назначено на 14 марта. На этот раз на него пришло также почти всё руководство Московской писательской организации, включая Сергея Смирнова и Сергея Баруздина. Алигер сразу покатила бочки на издателей. «Работа ‹над третьим номером альманаха› была проделана большая, – доложила она. – Однако Гослитиздат повёл себя странно. Ходили слухи, что сборник рассыпан, не выйдет, авторы забрали рукописи. Гослитиздат мало чем помог составителям сборника. Положение редколлегии стало несколько ненормальным» (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 2. Д. 4. Л. 23).

Писательница пригрозила, что будет более резко ставить вопросы. А она это могла: если весной 1957 года ее не запугали даже окрики самого Хрущёва, то что ей были какие-то чинуши из Гослитиздата или из аппарата Союза писателей?

В тон Алигер, правда, может быть, не так резко, выступил также Николай Чуковский. Он с обидой заметил, что часть авторов альманаха, не дождавшись выхода третьего номера, уже перебежали в другие издания. В частности, Шарова, Тендряков и Кнорре пристроили свои вещи в журнал «Знамя», а Николай Заболоцкий нашёл приют в журнале «Москва». Высказал свою обиду и Бондарев («Была проделана очень большая работа в поисках современной вещи для альманаха»).

Литфункционерам слушать такое было неприятно. Они заволновались и стали убеждать зачинщиков альманаха, что ни у кого и в мыслях не было прикрыть их детище. «Сборник, – заявил зампред правления Московской писательской организации Сергей Смирнов, – крайне желательно сохранить. Дело это политическое». Смирнову вторил секретарь парткома Московского отделения Союза писателей Виктор Сытин. Он сказал, что надо не раз в год выпускать этот альманах, а каждые полгода. Но при этом все литначальники резонно заметили, что пока в рукописи третьего номера отсутствует центральная вещь. Другими словами, литгенералитет намекал, что редколлегия альманаха сама отчасти была виновата в том, что третий выпуск не ушёл в набор.

На этом же заседании редколлегии было решено, что новыми заместителями главного редактора альманаха станут Александр Бек и Юрий Бондарев. Они сразу после заседания отправили в Гослитиздат завредакцией русской советской литературы Андрею Трегубову план третьего номера альманаха. Издательский функционер посчитал нужным пройтись по всем представленным рукописям, ранее одобренным редколлегией. Он сразу отклонил поэму Владимира Корнилова «„Шофёр“ как очень слабую, по его мнению вещь» и повесть Норы Аргуновой «Случай на линии», а также повесть Юрия Куранова «Под ласточкиным гнездом» («к этой вещи у нас отрицательное отношение»). Потребовал Трегубов и пересоставить подборку стихов Александра Твардовского.

Бек с Бондаревым приуныли, но со всеми претензиями Гослитиздата согласились. Они пообещали издателям заново пересмотреть весь редакционный портфель, по новой отрецензировать уже отобранные вещи и поискать более интересные произведения. Тому же Бондареву на переоценку были переданы девять рукописей.

К началу лета 1958 года нарисовались первые очертания четвёртого варианта третьего номера альманаха. 26 июня редколлегия подвела предварительные итоги. Зоя Никитина законспектировала краткий отчёт Бондарева. Приведу выдержку:

«Ю. В. Бондарев:
Вальцева – Повесть интересная, но не готова. Отклонить (Возможно, на это решение повлиял скандал с другой вещью писательницы, которая годом ранее была напечатана в журнале „Москва“. – В. О.)
Юфит – Рассказ интересен. Тема интересна. Актёр, набирающий „тему жизни“. Я полностью за. Написан хорошо.
Антонов – 27 ‹июня› даст сценарий и представит в первых числах ‹июля› окончательный вариант» (РГАЛИ. Ф. 1579. Оп. 3. Д. 4. Л. 25).

Подвела итоги заседания несгибаемая Маргарита Алигер: «Надо укрепить редколлегию. Получается, что работают двое коммунистов». Этими двоими были она и Бондарев.

Pulsuz fraqment bitdi.