Kitabı oxu: «Прошивка. Глас урагана. Полное издание»

Walter Jon Williams

HARDWIRED: 30TH ANNIVERSARY EDITION

VOICE OF THE WHIRLWIND: AUTHOR’S PREFERRED EDITION

SOLIP: SYSTEM

© К. Янковская, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Прошивка

Происхождение: прошивка

И так. С тех пор прошло больше тридцати лет. Это все началось одной бессонной, полной кошмаров ночью в Техасе, протащило меня через бешеный всплеск творчества и привело к созданию книги, которая кажется актуальной и поныне – хотя внезапно я понял, что все переменилось.

Замысел «Прошивки» возник в далеком 1983 году, когда я сидел на шее у своих друзей Говарда Уолдропа и Ли Кеннеди, которые жили в Остине. Мы посетили Аггикон – фестиваль научной фантастики в Колледж-Стейшн, и перед отъездом домой я на несколько ночей остановился у Говарда и Ли.

Они жили в маленькой квартирке. Поскольку в гостиной спал другой писатель (скорей всего это был Эдвард Брайант), я устроился в спальном мешке в столовой. Квартира располагалась на втором этаже, и столовая находилась прямо над прачечной, где днем и ночью работали сушилки. Постоянные изнуряющие облака удушающего жара поднимались от пола, и я провел безумно неуютную ночь, изнывая от ужасной духоты.

В какой-то момент я вроде как заснул. И когда я так неудобно задремал, мне приснилась ужасная сцена, которая послужила основой для «Прошивки», сцена, в которой Сара использует свою Ласку. Я немедленно проснулся и все крутил в голове этот отрывок, обливаясь потом и чувствуя, что не в силах заснуть. (Эта сцена до сих пор стоит перед моим мысленным взором, стоит мне пожелать – и я вновь вижу ее.) Остаток ночи я думал об этом кошмаре, а затем, уже во время долгого путешествия, которое продлилось то ли двенадцать, то ли четырнадцать часов, все пытался представить себе мир, в котором могла произойти столь ужасная сцена. К концу путешествия у меня был продуман сюжет «Прошивки».

К сожалению, на тот момент я только что подписал контракт на другую книгу, и, когда я смог серьезно приступить к работе над новым романом, прошел почти целый год. Но даже будучи скованным контрактом, я не смог до конца сдержаться и отвлекся от написания того, другого романа, чтобы облечь в слова жуткую, навеянную моим сном сцену: «Сара управляет Лаской». Эту коротенькую историю я продал в конце года в журнал «Omni», который тогда лидировал на рынке рассказов в жанре фантастики. Она должна была выйти под редакцией Эллен Датлоу. Из-за сложной издательской ситуации в «Omni» рассказ не издавался более двух лет, и даже тогда – поскольку реклама была дана в самую последнюю минуту – история была разбита на части и вышла в двух выпусках, став единственным рассказом, разделенным на несколько серий.

Невольно вспоминается замечание Брюса Стерлинга, что продажа истории в «Omni» равнозначна тому, что вы хороните ваш рассказ в самом красивом гробу, который есть в похоронном бюро.

Тем не менее через восемь или девять месяцев после появления замысла я, наконец, был свободен и готов с новыми силами приступить к роману.

Из-за сложностей с издателем книга была отложена еще на год или что-то вроде того, но в конце концов «Прошивка» была выпущена в свет. Мнения разделились: половина читателей полюбила книгу, половина – ее возненавидела.

Научная фантастика – это не предсказание будущего, это демонстрация читателю целого ряда возможностей. Тем не менее я должен сказать, что многое из «Прошивки», кажется, пришло со страниц в реальный мир.

Многое из того, что в 1983–1984 годах, когда я писал эту книгу, могло показаться читателю шокирующим, теперь стало настолько обыденным делом, что превратилось в фон. Бесконечные призывы со всех каналов, поощряющие людей к безрассудному потребительству? Есть. Наркотики, широко рекламируемые, в том числе по телевидению? Есть. Правительства, оказавшиеся в плену у транснациональных корпораций? Есть. Балканизация бывшего советского блока? Есть. Глобальное изменение климата? Есть. Повышение уровня океана? Есть. Увеличивающийся разрыв между богатыми и бедными? Есть. Целые народы, рабски преданные знаменитостям и моде? Есть. Масштабные нерегулируемые манипуляции на рынке ценных бумаг со стороны недобросовестных инсайдеров? Есть. Контролируемые государством вооруженные силы заменены наемниками? Есть. Фармацевтические компании, делающие огромные состояния на человеческих страданиях? Есть.

И в 2020 году, когда я пишу эти строки, я вдруг обнаруживаю, что со страниц книги выплеснулась в настоящее еще одна задумка. Непобедимая пандемия? Есть.

Люди иногда спрашивают меня, напишу ли я когда-нибудь еще что-нибудь вроде «Прошивки». И тогда я говорю – ни в коем случае, потому что слишком многое из придуманного мною будущего сбылось. Слишком многое из рассказанного воплотилось в мире, в котором мы сейчас живем.

Еще тогда, в восьмидесятые, «Прошивка» была моим самым продаваемым романом, и сейчас, десятилетия спустя, это по-прежнему мой самый продаваемый научно-фантастический роман. Это роман, с которым я больше всего отождествляю себя, и его название вполне может быть высечено на моем надгробии.

И я бы даже не стал особо возражать.

Я написал в этой книге черт знает что и теперь надеюсь, что вы сядете и прочтете это все до конца.

Я готов поделиться кошмаром, который пришел ко мне много лет назад. И если эта книга меня чему-то и научила, так это тому, что не все кошмары так уж вредны.

Глава 1

К полуночи он понимает, что неудовлетворенность не даст ему уснуть. Панцербой мчится на север от Санта-Фе, через Сангре-де-Кристо, по большой дороге, ведущей через Тручас, направляясь в Колорадо, мечтая как можно ближе оказаться к небу. Он ведет машину, не пользуясь ни ногами, ни руками, его разум живет в прохладном нейронном интерфейсе, существующем где-то между быстрыми образами, которые проносятся перед лобовым стеклом, и электрическим осознанием, воплотившемся в металлическом теле и жидкокристаллическом сердце «Мазерати». Он посылает машину вперед и вверх, и искусственные глаза из пластика и стали, не мигая, смотрят на дорогу, на проложенные весенними водами извилистые грязные колеи, на высокие заросли сосен и осин, на высокогорные луга, испещренные черными застывшими силуэтами коров, очерченные в стремительном, почти жидком свете фар. Ярко освещенные фигуры рельефно выделяются на фоне их же темных теней, и Ковбой почти что видит себя в монохромном мире, чувствует себя черно-белой целлулоидной картинкой, спроецированной перед ветровым стеклом, мерцающей со скоростью его движения. Это напоминает полет.

Когда-то он представлял, что, получив новые глаза фирмы «Кикуйю», он попросит установить функцию монохрома – так его забавляла идея щелкнуть в голове ментальным переключателем и погрузиться в действие какой-нибудь черно-белой фантазии, старой кинокартины с участием Гэри Купера или Джона Уэйна, но на переключение в монохром не было большого спроса, и эта функция была снята с производства. Еще он хотел сделать себе радужки из хромированной стали, но его менеджер, Плут, отговорил от этой идеи, сказав, что для человека, который занимается тем, чем занимаются они, это будет слишком явная примета. Ковбой неохотно согласился – как было всегда, когда Плут в очередной раз ограничивал его фантазию. Вместо этого он сделал зрачки цвета грозовой тучи.

Но здесь, в этих горах, названных во имя христовой крови, существуют фантазии, гораздо более древние, чем любые из запечатленных на целлулоиде. Они, подобно смонтированным картинкам, проходят перед его глазами из стали и пластика: старая побеленная церковь – дверные косяки выкрашены в небесно-синий цвет, контрастирующий с алыми и желтыми оттенками, из которых на закругленной вершине арки проступает всевидящее око, в треугольнике; какой-то массивный белый замок в марокканском стиле – с полуразрушенными минаретами в коричневых потеках, покрытыми подступающей ржавчиной железными решетками в стиле рококо – игрушка для давно сгинувшего араба. Внезапно из-за поворота появляются два похожих на сверхъестественное предупреждение бледных призрака: это бредут одетые во все белое, начиная от повязки, охватывающей лоб и длинные, заплетенные в косы волосы, и заканчивая поблескивающими серебряными пуговицами мокасинами из белой замши, паломники – индейцы. Их влечет вперед спокойная дорога в лунном свете, их неведомое покаяние, вперед к святилищу в Чимайо, где они поблагодарят вырезанного из дерева святого или попросят Пресвятую Деву об одолжении. Видения, похожие на аванпосты другого времени, сохранившиеся здесь, на высоком краю Земли, мерцают в нежданном блеске глаз Ковбоя.

Ковбой выжимает из машины максимум, стрелки на приборной доске зашкаливают. Ночные полеты – это то, что удавалось ему лучше всего. Вой двигателя отдается эхом от деревьев и холмов. В открытые окна врываются порывы ветра, принося с собой запах сосны. Ковбой представляет, как целлулоидная пленка все быстрее несется через проектор – изображения расплываются. Нейроны посылают сообщения на кристалл в голове, передавая волю панцербоя дросселю, шестеренкам, вращающимся колесам. «Мазерати», набирая скорость на поворотах, уже движется под уклон, через горные хребты, и наконец проносится по броду Пеньяско, поднимая стену измороси, в которой на короткое мгновение отражается радуга фар, становясь галлюцинаторным мерцанием на краю поля зрения, предзнаменованием цвета в этом монохромном мире.

На рассвете «Мазерати» размытым бронзовым пятном пересекает границу Колорадо, въезжая ранним утром в округ Кастер. Горы становятся коричневыми и зелеными, оживленными соснами и горным ветром, монохромная фантазия исчезла. Ковбоя здесь ждут друзья. Он сворачивает на частную грунтовую дорогу, зная, что электроника уже почуяла его приближение.

Дорога, извиваясь, ползет наверх и оканчивается на высокогорном, выровненном лугу, пересеченном альфой частной взлетно-посадочной полосы. Там, откуда когда-то взмывали по своим оккультным полуночным делам черные дельты, теперь растут в трещинах мостовой травы и цветы. Среди ярко-зеленых осин, там, где один жокей на своей раненой дельте промахнулся мимо полосы и забрызгал кишками и грузом полмили горного склона, все еще видна прогалина – уже снова зеленая, поросшая молодыми деревцами. Аэродром уже чуть размывается по краям, становясь похожим на забытый сон. Но Ковбой не хочет, чтобы он канул в небытие. Существуют воспоминания более реальные, чем нынешняя действительность, и он ежедневно лелеет их, как отделку дорогого автомобиля, не давая им ускользнуть из памяти.

Одиннадцать поколений предков Ковбоя обрабатывали землю на юго-востоке Нью-Мексико, ползая муравьями по безликой красной равнине, столь же отличной от мира Сангре-де-Кристо, как Украина от Перу. Время от времени очередной мужчина из семьи Ковбоя брал винтовку на плечо и отправлялся сражаться за Соединенные Штаты, но чаще всего предки спускали пар, воюя с Техасом. Техасцы постоянно испытывали нехватку воды, потребляя больше, чем могли когда-либо восполнить, а потому все время пытались закончить строительство огромных перекачивающих щелочную воду Нью-Мексико насосов всего в нескольких дюймах от своей границы, надеясь украсть то, что другие так тщательно сохраняли. Предки Ковбоя сражались, защищая эти жалкие капли воды, пока не выдохся последний насос, а пыльная красная земля не поднялась на ветру и не превратила мир в ураган из песка.

Отец сломался, не выдержав такой жизни, и Ковбой помнит годы, проведенные в самом сердце пыльной бури, на ранчо у дяди – в сером домике из выбеленных досок на краю пустыни: техасцы создали мир, где стоило подуть ветру и красная земля сочилась под дверь, где солнце порою казалось красноватой теплой дымкой, скрытой за струящимся песком. Заниматься сельским хозяйством было невозможно, и семья занялась скотоводством – и это было лишь ненамного менее рискованно. Ближайший город славился своими церквями, и Ковбой вырос в одной из них, наблюдая, как прихожане с каждой неделей становятся все мрачнее, как сереет их кожа, а в глазах появляется все больше отчаяния, когда они взывают к Господу, моля простить им грех, за который они так страдают. Когда-то бывшие врагами техасцы теперь брели мимо, направляясь куда-то вдаль и влача свою жалкую жизнь в картонных коробках, в старых, стоящих на кирпичах автомобилях, краска с которых давным-давно сошла, соскобленная песком. Каменная Война началась и закончилась, и жить стало еще сложнее. Гимны продолжали исполняться, спиртное и открытки – продаваться, а в здании суда все так же вывешивались объявления о проведении фермерских ярмарок.

Плут – старик, переехавший в Колорадо, возвращался домой на блестящем автомобиле и не ходил в церковь. Он жевал табак, потому что это не мешало ему, когда он в свободное время играл на мандолине левой рукой, импровизируя в джаг-бэнде. Серые люди из церкви не любили говорить о том, как он заработал свои деньги. И однажды Плут увидел Ковбоя, участвующего в родео.

Плут посетил ранчо дяди Ковбоя и договорился, что на время возьмет Ковбоя к себе. И даже заплатил за это время. Он дал Ковбою немного попрактиковаться на летном тренажере, а затем позвонил знакомому посреднику.

Когда Ковбой начал летать, ему было шестнадцать. В своих потрескавшихся старых кожаных ботинках он вытянулся на три дюйма выше шести футов – а вскоре и вовсе взлетел на много миль выше, став атмосферным жокеем, чьи инверсионные следы протянулись от одного побережья до другого, и который доставлял почту, какой бы она ни была. Орбиталы и таможенники на Среднем Западе стали для него просто еще одним типом техасцев – теми, кто хочет изнасиловать то, что поддерживает жизнь и взамен не оставляя ничего кроме пустыни. Когда противовоздушная оборона по ту сторону границы стала слишком уж мощна, жокеи пересели на панцеры – и почта продолжила приходить в срок. Пусть новая система и была несовершенна, но, если бы все зависело от одного лишь Ковбоя, он никогда бы не покинул небеса.

Сейчас Ковбою двадцать пять, и он уже немного староват для этой работы: скоро наступит момент, когда вшитые в программный код нервные рефлексы начнут ослабевать. Он презирает использование гарнитур; в его черепе имеется пять разъемов – сокетов для подключения периферийных устройств непосредственно к мозгу, а это экономит миллисекунды. Большинство, прикрывая разъемы и боясь, что их назовут дыркоголовыми или и того хуже, носят длинные волосы, но Ковбой и это презирает: светлые волосы подстрижены ежиком, а черные керамические глазницы украшены серебряной проволокой и бирюзовой крошкой. Здесь, на Западе, где люди понимают, что это значит, к нему относятся почти что с благоговением.

Его нервы напряжены до предела, а глаза фирмы «Кикуйю Оптикс ИГ» оснащены всеми доступными опциями. У него дом в Санта-Фе и ранчо в Монтане, которым управляет его дядя. Он владеет семейной собственностью в Нью-Мексико и платит с этого налоги, как добропорядочный гражданин. У него есть «Мазерати» и личный самолет – «бизнес-джет», а заодно неплохой счет в интерфейс-банке и тайники с золотом.

А еще у него есть этот маленький луг в горах Колорадо; еще один тайник, на этот раз для воспоминаний, которые никогда никуда не пропадут. И есть приведшее его сюда недовольство – бесформенное, но неуклонно растущее.

Он паркуется у большого замаскированного бетонного ангара и разворачивает «Мазерати» – двигатель покорно замолкает. В тишине слышны звуки стальной гитары откуда-то из ангара и легкий шелест трав – первый признак бесцельных дневных ветерков. Он подходит к ангару, вынимает штекер из замка, втыкает его себе в голову и вводит код.

За тяжелой металлической дверью располагается сверкающий хромом и ярким флуоресцентным пластиком музыкальный аппарат «Вурлитцер», наполняющий огромное пространство собора какой-то старой песней Вуди Гатри. Над ними возвышаются матово-черные очертания трех дельт, чьи округлые формы смутно различимы в тусклом свете, но даже так они создают впечатление огромной мощи и ужасающей скорости. Сейчас, когда наземники пересели на панцеры, дельты считаются устаревшими, и Ковбой купил их почти что за стоимость их двигателей.

Уоррен, возясь с топливным насосом, стоит в круге света у рабочего стола. На морщинистом лице мерцают синие отблески с экранов, на которых светится изображение Ковбоя – у Уоррена везде камеры: и он заботится о них столь же методично и усердно, как и о всегда готовых к полету дельтах.

В дни Каменной Войны Уоррен был командиром экипажа в Ванденберге. Он выполнял свой долг, зная, что за свое усердие он будет вознагражден несколькими мгновениями тянущего ощущения от избыточного давления проходящей через атмосферу никель-железной ракеты, за которым последует уничтожение… Но все же он поступил так, как его учили: собрал бойцов, готовых сражаться за Землю против орбиталов, веря в их победу, надеясь, что, когда враг будет гореть, кто-нибудь выкрикнет: «Это вам за Уоррена!» Но все пошло не по плану. Высматривая в ночном небе метеор, на котором будет гореть его имя, он действительно увидел сверкающие дуги от падений – но небо освещали не несущиеся к земле камни. На землю обрушились людские тела – тела молодых парней, его бойцов, в шейных платках из лазурного шелка, смешанные с обломками протяжно визжащих электронных систем. И он видел кровь, растекающуюся по лобовым стеклам, разорванные баки с окислителем, извергающие белые кристаллические струи в почти что безвоздушное пространство. И с ними рушилась последняя надежда Земли, разлетевшаяся вдребезги в войне с рыцарями, спустившимися с орбиты.

Несколько часов он ждал в Ванденберге, надеясь, что кто-то вернется. Этого не случилось. Следующее, что Уоррен запомнил, это то, что Земля сдалась. Орбитальные станции оккупировали Ванденберг, так же как Орландо, Хьюстон и Кубу, а Уоррен выжил, потому Ванденберг оказался слишком важен, чтобы его уничтожать.

После этого пошли разговоры о Сопротивлении, и Уоррен даже внес в эту болтовню свою лепту. А если предположить, что истории о сбитом шаттле, перевозившем предназначавшийся для удара по Мохаве груз для руководителей из «Туполева», были правдой – не только в болтовню. Все, что было с Уорреном с этого момента и до того, как он, по работе на посредника, появился в Колорадо и встретил Ковбоя – скрыто за пеленой мрака. Как, впрочем, и то дельце, что он обстряпал с Ковбоем.

– Привет, Ка-бой, – не оборачиваясь, говорит Уоррен. Это звучит как «Кааабой».

– Привет. – Ковбой открывает «Вурлитцер» – замок на передней панели сломался множество десятилетий назад – и забирает несколько четвертаков. Запустив на автомате колючий свинг в стиле олдкантри, он идет через темный ангар.

– Топливный турбонасос низкого давления, – говорит Уоррен. В разобранном виде насос похож на набор пластиковых моделей галапагосской черепахи. – При тестировании вспыхивает красная лампочка. Видишь, там трется лезвие и поэтому блестит металл? Похоже, мне придется выточить новую деталь.

– Нужна помощь?

– Обойдусь.

В ярком свете горящей наверху лампы лицо Уоррена выглядит еще более грубым, чем обычно. Глаза и лоб скрыты под кепкой, и крючковатый нос кажется больше, чем обычно. Он возбужден и напряжен, и пусть кожа у него кое-где и обвисла, это не имеет значения. За его спиной на матово-черном носу дельты мягко мерцают цветные огни «Вурлитцера». Он считается фактическим хозяином аэродрома: Ковбой предпочитает оставаться в тени.

Уоррен еще некоторое время возится с деталью, затем снимает мерки, подходит к токарному станку и надевает защитные очки. Ковбой замирает рядом, готовясь помочь при необходимости. Для военных реактивных двигателей найти запчасти довольно трудно, а к имеющимся часто возникает слишком много вопросов.

Токарный станок визжит. Искры крошечными метеорами рассыпаются по бетонному полу.

– Я выезжаю в среду, – говорит Ковбой. – Через пять дней.

– Я могу приехать в понедельник и начать проверять панцер. Это не поздно?

– Не для этого дельца. – В голосе Ковбоя слышится обида.

– Опять Айова?

– Да, будь она проклята. – В душе Ковбоя вспыхивает гнев. – Аркадий и те, кто с ним… продолжают твердить, что надо все проанализировать. Говорят, что у каперов мало денег, и нам нужно просто подождать и не дать им захватить груз.

– И что?

– То, что это не так. Нельзя победить, когда ты играешь по чужим правилам. Нам просто надо почаще бывать в Миссури, каждую ночь, если понадобится. Заставлять их тратить топливо и боеприпасы. Не давать им покоя, в конце концов! – Он фыркает. Мало денег! Посмотрим, что станет с их деньгами, если они потеряют десяток самолетов.

Уоррен отрывает взгляд от токарного станка.

– Ты отправляешься в среду ночью к Аркадию?

Ковбой кивает.

– Мне не нравится этот человек. Он меня просто поражает. – Уоррен заученно возвращается к токарному станку. Выбивающиеся из-под кепки седые волосы вспыхивают в свете искр.

Ковбой ждет, зная, что Уоррен вновь заговорит, когда сам сочтет это нужным. Уоррен выключает токарный станок и сдвигает гоглы наверх, на кепку.

– Он пришел буквально ниоткуда. И сейчас он самый крупный посредник в Скалистых горах. У него есть источники снабжения, которых нет у других. Он носит тряпки криомакс из Свободной зоны Флориды.

– И что? У него есть своя организация. И мне тоже не нравится его одежда.

Уоррен разглядывает свое творение на свет. Прищуривается:

– Предполагается, что он дает взятки. Перехваты, коррумпированные орбиталы… Все как обычно. Но не в таком же количестве? Нельзя получить столько товара без ведома орбиталов.

«Я езжу ради скорости, а не ради груза!» – протестующе забормотал внутренний голос Ковбоя.

Он говорил это себе достаточно часто. Для того чтобы быть этичным, нужно чувствовать себя безупречно. По большей части он даже не знал, что за груз везет.

– Не желаю думать об этом. – говорит он.

– Значит, не думай. – Уоррен отворачивается и возвращается к насосу. Надевает гарнитуру и начинает тестировать аппаратуру.

Ковбой на мгновение вспоминает об Аркадии, тучном мужчине, который ныне управляет большинством перевозок через границу. Мужчине, который существует в странном водовороте помощников, телохранителей, подсобников, техников, невесть зачем нужных прихлебателей, подражающих его манере одеваться и жить. А еще вокруг него всегда есть женщины, которые, впрочем, не являются частью бизнеса. И то, в каком мире существует Аркадий, полностью соответствует и его характеру: запутанному, наполненному жестокими предрассудками и ненавистью, состоящему из внезапных вспышек гнева, легко сочетаемых с внезапной сентиментальностью – и подозрительностью. Подозрительностью в той странной, бесцеремонной русской манере, где паранойя – не просто набор разумных мер предосторожности, а образ жизни, религия.

Ковбою не нравится Аркадий, но панцербой не спешит высказывать свои чувства. Аркадий считает себя манипулятором, полагает, что он знает то, что недоступно остальным, но он живет вне того, что действительно имеет значение; вне жизни настоящего панцербоя: измененного создания с турбинными легкими и сердцем, замененным на турбонасос высокого давления, существа, в череп которого имплантирован кристалл, чьи глаза подобны лазеру, чьи пальцы способны направлять ракеты и в венах которого пульсирует спирт… Аркадий думает, что он всем заправляет, но на самом деле он всего лишь инструмент, благодаря которому панцербои пересекают границу и становятся легендами. И если Аркадий этого не понимает, то мало ли что он о себе думает?

Уоррен заново собирает насос, собираясь прогнать его на тестах, так что ближайшее время он будет занят. Ковбой отступает в темноту ангара. Дельты, полностью готовые ко взлету, нависают над ним, не хватает лишь пилота, который способен их оживить. Руки Ковбоя тянутся вверх, чтобы коснуться гладкого днища, эпоксидной «утки», направленного вниз обтекателя радара. Ковбой словно гладит этого матово-черного зверя, слишком опасного, чтобы стать домашним питомцем. И для того чтобы вырваться на свободу, ему нужен лишь пилот и цель.

Он передвигает лестницу от панели доступа к двигателю – к кабине пилота, и забирается в кресло, много лет назад сливавшееся с его телом. Душу греют знакомые запахи металла и резины. Он закрывает глаза и вспоминает пронизанную яркими вспышками ночь, внезапный проблеск извергающегося топлива, безумную погоню, когда он, несясь на сверхзвуковой скорости, мчался и петлял среди холмов и долин Озарка, как легавые сидели у него на хвосте, когда он так рвался домой…

Его первая дельта называлась «Полуночное солнце», но разобравшись, что же происходит на самом деле, Ковбой сменил название корабля. Он, как и другие дельтажокеи, появился не потому, что так «порешал рынок», а потому, что они были воплощением настоящего мифа. Они доставляли почту через высокий купол ночи – пусть угнетатели и стремились этому воспрепятствовать. Они поддерживали пылающий в темноте свет, становясь надеждой цвета форсажного пламени. Они были последними свободными американцами, вышедшими на большую дорогу.

И эти знания стали его жизнью. Он принял это полупрезрительное, снисходительное прозвище, которое дали ему остальные, он жил этим, он стал Ковбоем, воздушным жокеем. И перестал откликаться на другое имя. Стал лучшим. Поднялся в сферы, недоступные более никому. И свою следующую дельту он назвал «Пони Экспресс». И доставлял почту на нем столько, сколько это было возможно. А потом времена изменились. И с ними – способы доставки. Он стал каким-то мальчишкой, а не жокеем. Глаза, раньше напряженно вглядывались в ночную тьму, высматривая инфракрасную сигнатуру легавых, патрулирующих в боевых машинах над прерией, теперь разглядывают крошечную бронированную кабину, и все, что он видит, – пульты управления. Он по-прежнему лучший, по-прежнему доставляет почту. Он ерзает на своем сиденье. Кантри-свинг затихает, и в глухой тишине Ковбой слышит лишь жужжание токарного станка Уоррена. И чувствует беспокойство, которому нет названия…

Глава 2

СЕГОДНЯ/ДА

Тела вспыхивают и гаснут среди вспышек лазеров: вот – полупрозрачный блеск глаз, подведенных темно-красной тушью или вскинутых к скрытым за звездно-блестящим потолком небесам; вот – электрические волосы, на которых пляшут модные статические разряды; вот – бело-голубое свечение зубов, окаймленных темным пламенем и пронзенных вытянутым вперед языком. Танцплощадка открыта для всех. Музыка громкая и зажигательная, но многие из присутствующих на танцполе пляшут под музыку, слышимую лишь им, подаваемую на кристаллы, деликатно подключенные к слуховым нервам, а то и вовсе трясутся под звуки, доносящиеся из наушников, ловящих любой из двенадцати каналов бара… Люди аритмично дергаются, не обращая друг на друга никакого внимания. Требуется идеальный контроль, но случаются и несчастные случаи – столкновения, шквал ударов кулаками и локтями – и очередной несчастный выползает с танцпола, скуля и прижимая к груди окровавленную руку, совершенно незаметный для неистовой толпы. Танцоры в «Aujourd’Oui» кажутся Саре подергивающейся массой гибнущей плоти, окровавленной, бесчувственной, смертной. Скованной оковами земного праха. Они – мясо. Она охотник, и Ласка ей верна как никогда.

новоетелоновоетелоновоетелоново

ХОЧЕШЬ НОВОЕ ТЕЛО? ЭЛЕКТРИЧЕСКОЕ? СО СМЕННЫМИ ЧАСТЯМИ? МОДНОЕ? ПОЛУЧИ ЕГО НЕМЕДЛЕННО!

етелоновоетелоновоетелоновоетело

У телодизайнерши сверкающие фиолетовые глаза, а скулы – словно вырезаны скульптором из слоновой кости. Ее мелированные волосы уложены в архитектурно совершенный ирокез в форме рыбьего плавника. Мускулы у нее как у кошки, а рот похож на жестокий цветок.

– Волосы укоротим, точно, – сказала она. – Их давно не носят распущенными. – Ее пальцы метнулись вперед и ухватили Сару за подбородок, заставив ту склонить голову к холодному северному свету. Острые ногти были выкрашены в фиолетовый оттенок, в цвет глаз. Сара угрюмо глянула на женщину, и телодизайнерша улыбнулась. – На подбородке небольшая ямочка, точно, – говорит она. – Сделаем подбородок поупрямей. Кончик носа можно изменить; он слишком вздернут. Челюсть нужно выровнять – резак я принесу завтра. И, конечно же, мы удалим шрамы. Они должны исчезнуть.

Пальцы с фиолетовыми ноготками сдавили подбородок сильнее, и Сара скривила губы. Дизайнерша убрала руку и развернулась:

– Каннингем, может, подберем другую девчонку? – спросила она. – У нее совершенно нет никакого стиля. Она не умеет грациозно ходить. Она огромная, неуклюжая. Она – ничто. Просто грязь под ногами.

Одетый в коричневый костюм Каннингем сидел молча. На его безразличном, незапоминающемся лице не было ни единой эмоции. Когда зазвучал его тихий, спокойный и в то же время властный голос, Сара подумала, что так мог бы говорить компьютер – столь безразлично это звучало:

– У нашей Сары есть стиль, Огнецветка. Стиль и дисциплина. И ты должна придать всему этому форму, вылепить ее, как скульптор. Ее стиль должен стать заряженным оружием. Я тебе укажу, что сделать, – и ты это сделаешь. А когда мы скажем Саре, она пробьет то, что должна пробить. – Он глянул на Сару спокойными карими глазами. – Верно, Сара?

Сара не ответила. Вместо этого она глянула на телодизайнершу и ухмыльнулась, обнажив зубы:

– Ах, Огнецветка, позволь мне поохотиться на тебя как-нибудь ночью. Я покажу тебе, что такое настоящий стиль.

Дизайнерша закатила глаза.

– Дешевые штучки проклятых грязнуль, – фыркнула она, но на шаг все-таки отступила. Сара усмехнулась.

– И да, Огнецветка, – обронил Каннингем, – не трогай ее шрамы. Они расскажут нашей принцессе столько нового: об этой жестокой земной реальности, которую она помогла создать. Поведает, что именно она правит этим миром. Тем самым, в который она почти уже влюблена. Да, – повторил он. – Не трогай ее шрамы. – Он впервые улыбнулся: мышцы чуть дернулись, словно были скованы жидким азотом. – Нашей принцессе понравятся эти шрамы. Она будет влюблена в них до тех самых пор, пока не станет слишком поздно.

ПОБЕДИТЕЛИ /ДА ПРОИГРАВШИЕ /ДА

«Aujourd’Oui» – жокей-бар, и кого здесь только нет: лунные жокеи и жокеи с платформ, жокеи с астероидов, резак-жокеи и силовые жокеи – все они снисходят до того, чтобы позволить мальчишкам и девчонкам из «земной грязи» выйти с ними рядом на танцпол. Эти подростки крутятся вокруг, надеясь стать новыми жокеями, или разделить с ними постель, или просто хотят оказаться неподалеку, прикоснуться к их телу на танцплощадке, впитать частичку их сияния. Жокеи таскают жилеты и куртки форменных цветов, украшенные эмблемами их компаний: «Хьюз», «Пфайзер», «Тошиба», «Туполев», «АРАМКО» – эмблемами победителей в Каменной Войне, которые с беззаботной гордостью носят те, кто помог им завоевать место в небе. Рост Сары – шесть футов три дюйма, и сейчас она крадется через весь танцпол, накинув на плечи черный атласный жакет, украшенный на спине белым журавлем, взлетающим к звездному небосводу, в окружении множества хромированных китайских иероглифов. Это эмблема небольшой компании, ведущей свой бизнес где-то в Сингапуре. Его редко можно увидеть здесь, в Свободной зоне Флориды. Ее лицо незнакомо постоянным посетителям, но в душе она все-таки лелеет смутную надежду, что появление незнакомки менее диковинно, чем если бы она надела куртку с эмблемой «Туполева» или «Кикуйю Оптикс ИГ».

Ее обновленное лицо бледно как снег, типичный для Флориды загар исчез, глаза обильно подведены темным. Иссиня-черные волосы, выстриженные по бокам и длинные на макушке, заплетены на затылке в две тонкие косички, спадающие на спину. В ушах серьги из хромированной стали – настолько огромные, что касаются плеч. Огнецветка расширила ее и без того широкие плечи и сузила ей бедра. Лицо узкое, острое, волосы на лбу растут вдовьим мысом, и все вместе это выглядит как выстроившиеся в ряд наконечники стрел, как кумулятивный заряд – именно этого и требовал Каннингем. На ней черные танцевальные туфли со шнуровкой на лодыжках и темно-фиолетовый стрейчевый комбинезон – подтяжки обрамляют ее грудь, так что соски, сделанные Огнецветкой более заметными, угрожающе торчат вперед. На ней рубашка из прозрачной ткани, усыпанной серебром; и к ней – шейный платок из черного шелка. В оптические центры лобной доли мозга вживлен приемник, отслеживающий полицейские передачи, и теперь поверх ее обычного зрения неустанно горит янтарным цветом светодиод.

Это все подарки от Каннингема. А вот слившиеся с сетью нервы – ее собственные. Как и Ласка.

«Я ЛЮБЛЮ СВОИ ГЛАЗА КИКУЙЮ», ПАНЧИТ ПРИМО-ПОРНОСТАР РОД МАКЛИШ, «А С ПОМОЩЬЮ ИНФРАКРАСНОЙ ОПЦИИ Я МОГУ ОПРЕДЕЛИТЬ, ВОЗБУЖДЕНА МОЯ ПАРТНЕРША ИЛИ Я ПРОСТО ПЯЛЮ СИЛИКОН»

«Кикуйю Оптикс ИГ»,

Подразделение «Микоян-Гуревич»

Впервые она встретила Каннингема в другом баре, в «Голубом Шелке». Сара по контракту работала с Лаской, но зацепер, гонец, вцепившийся зубами в кусок больший, чем мог проглотить, и сам был на прошивке – ей пришлось залечивать синяки. К счастью, товар удалось вернуть, и, поскольку договор был заключен через посредников, ей заплатили эндорфинами, что было не так уж плохо, ведь некоторые из них были нужны и ей самой.

На задней стороне бедра синяк, и поэтому она не может сидеть; так что она прислоняется спиной к барной стойке и принимается потягивать ром с лаймом. Аудиосистема «Голубого шелка» мурлычет островные мелодии, и это приятно успокаивает ее расшатанные нервы.

«Голубой Шелк» принадлежит уроженцу Вест-Индии, бывшему резак-жокею по имени Морис. Во время Каменной Войны он оказался на стороне проигравших. У него глаза старой модели «Цейса», а на лодыжках и запястьях – гнезда для чипов, как тогда было модно у военных. На стенах висят фотографии его друзей – героев той войны, все они в лазурных шелковых шейных платках элитного корпуса космической обороны, и большинство портретов обрамлены черными траурными лентами, которые с годами выцветают и становятся фиолетовыми.

Саре интересно, что видели его цейсовские глаза. Видели ли они рентгеновские вспышки, последовавшие за ними запуски глыб весом в десять тысяч тонн с помощью орбитальных двигателей, которые прорывались сквозь атмосферу и обрушивались на города Земли? Искусственные метеориты, каждый обладающий мощью ядерного взрыва, сначала упали в восточном полушарии, на Момбасу и Калькутту, и к тому времени, когда планета повернулась и мишенью стало уже западное полушарие, Земля сдалась – но орбитальные компании посчитали, что Запад недостаточно хорошо их понял, и камни упали снова. Сбой в системе связи, так это объяснили. Миллиарды людей на Земле прекрасно понимали, что произошло на самом деле.

Саре тогда было десять. Когда три огромные глыбы уничтожили Атланту и убили ее мать, девочка находилась на экскурсии в Молодежном Реабилитационном лагере близ Стоун-Маунтин. Ее восьмилетний брат Дауд остался под развалинами, но соседи услышали его крики и смогли его вытащить. Потом Сара с братом очень долго скитались по приютам, а затем оказались в Тампе у отца, которого не видели и не слышали с тех пор, как Саре исполнилось три года. Социальный работник вел девочку за руку по обветшалой лестнице, а Сара сжимала ручонку Дауда. В коридорах воняло мочой, на втором этаже, у лестницы валялась расчлененная кукла, разломанная на кучу кусков, подобно всем нациям Земли, подобно жизням множества людей. Когда дверь квартиры отворилась, она увидела мужчину, глаза которого слезились от выпитого алкоголя, а рубашка была покрыта пятнами пота. Незнакомец скользнул непонимающим взглядом по Саре и Дауду, а потом уставился на социального работника. Тот вручил ему документы и сказал:

– Это ваш отец. Он о вас позаботится. – А затем выпустил руку Сары.

Сказанное оказалось ложью лишь наполовину.

Она смотрит на выцветшие фотографии в пыльных рамках, на мертвых мужчин и женщин с металлическими цейсовскими глазами. Морис оглядывается на них. Он заблудился в воспоминаниях, и кажется, что он хочет заплакать; но глаза его теперь смазываются лишь силиконом, а слезные протоки пропали вместе с мечтами – и у него, и у еще миллиарда людей, которые надеялись, что орбиталы помогут улучшить их жизнь, а теперь у них всех осталась всего одна надежда – хоть как-то выбраться наружу, в холодный, идеальный кобальт неба.

Саре очень хотелось и самой уметь плакать – по умершей надежде, оставшейся в фотографиях на стенах и обрамленной черным; по себе и Дауду; по разбитым мечтам, к которым стремятся все земные твари, да даже по зацеперу, который увидел шанс сбежать, но не оказался достаточно умен, чтобы выйти из игры начатой его надеждами. Но слезы давно высохли, и на их месте застыло стальное желание – желание, роднящее всех, кто выходит из земной грязи, всех мальчишек и девчонок – грязнуль, как их презрительно зовут орбиталы. И чтобы добиться того, о чем она мечтает, нужно желать этого намного сильнее, чем остальные, и она должна быть готова сделать то, что необходимо для этого, – или, если понадобится, позволить это сделать с собой. Она вспоминает о Ласке, и рука невольно поднимается к горлу. Нет, сейчас не время для слез.

– Ищешь работу, Сара?

Это говорит доселе молчавший мужчина, сидевший в конце бара, подходит ближе и кладет руку на спинку стула. Он улыбается так, как будто не привык это делать. Она, прищурившись, бросает на него косой взгляд и делает нарочито долгий глоток.

– Я работаю по другому профилю, белый воротничок.

– У тебя хорошие рекомендации. – Его голос походит на наждачную бумагу. Услышишь его раз – и больше не забудешь. И кажется, ему никогда не приходилось этот самый голос повышать.

Она смотрит на него и делает новый глоток.

– И кто мне их дал? – спрашивает она.

Улыбка исчезла. Теперь на его неприметном лице проявилась настороженность.

– Гетман, – говорит он.

– Михаил? – уточняет она.

Он кивает.

– Меня зовут Каннингем.

– Не возражаешь, если я позвоню Михаилу и спрошу его лично? – говорит она. Гетман контролирует всех посредников в этом городе, и она порой с помощью Ласки выполняет его поручения. Саре совсем не нравится мысль о том, что ее имя полощут среди незнакомцев.

– Как угодно, – говорит Каннингем. – Но сначала я хотел бы поговорить с тобой о работе.

– Я сюда хожу не для того, чтобы работать, – отвечает она. – Встретимся в десять в «Пластиковой Девчонке».

– Это не то предложение, которое может подождать.

Сара поворачивается к нему спиной и смотрит в металлические глаза Мориса.

– Этот человек, – говорит она, – мне мешает.

Выражение лица Мориса не меняется.

– Вам лучше уйти, – говорит он Каннингему.

Сара не смотрит на Канингема, но даже краем глаза замечает, что он похож на разворачивающуюся пружину. Кажется, он даже стал выше, чем был мгновение назад.

– Могу ли я сперва допить? – спрашивает он.

Морис, не опуская глаз, лезет в кассу и бросает на темную поверхность барной стойки купюры:

– Выпивка за счет заведения. Убирайтесь отсюда.

Каннингем ничего не говорит, и лишь молча, спокойно смотрит в немигающие металлические глаза.

– Таунсенд, – говорит Морис.

Это кодовое слово и одновременно имя генерала, который когда-то повел его против орбиталов и вспышек их разрушающей энергии. Электроника «Голубого Шелка» распознает команду, и из-за зеркал бара появляются скрытые до этого орудия, изготовленные к бою. Сара поднимает глаза. Военные лазеры, думает она, купленные на черном рынке или у кого-то из старых резаков Мориса. Сейчас ее больше всего беспокоит вопрос, есть ли в баре достаточно мощный источник питания или это просто блеф.

Каннингем стоит неподвижно еще каких-то полсекунды, затем поворачивается и покидает «Голубой Шелк». Сара на него не оглядывается.

– Спасибо, Морис, – говорит она.

Морис грустно улыбается.

– Черт возьми, леди, – говорит он, – вы постоянный клиент. Кроме того, этот парниша был на орбите.

Сара задумывается.

– Он из компаний? – спрашивает она. – Ты уверен?

– Иннес. – Морис произносит еще одно имя из прошлого, и лазеры прячутся на место. Он протягивает руку и забирает деньги со стойки. – Я не говорил, что он из компаний, Сара, – говорит он, – но он был на орбите. Совсем недавно. Если у вас есть глаза – это видно по тому, как они ходят. – Он подносит корявый палец к голове. – Вестибулярка, понимаете? Гравитация, создаваемая центробежной силой, отличается от обычной. Требуется некоторое время, чтобы привыкнуть.

Сара хмурится. Какую работу хочет предложить этот человек? Наверняка что-то важное, что-то настолько важное, что заставило его спуститься в атмосферу, нанять девчонку из «грязи» и ее Ласку? Ну, это маловероятно. Хотя… Он либо придет в «Пластиковую Девчонку», либо нет. Не стоит и думать об этом. Она переступает с ноги на ногу, и мышцы ноют от боли даже несмотря на эндорфиновый туман, затмевающий разум. Она толкает по стойке свой стакан.

– Пожалуйста, налей еще, Морис, – говорит она.

Медленно и грациозно, как он, должно быть, двигался в высоком небе, где вечно мерцают ночные звезды, Морис поворачивается к зеркалу и тянется за ромом. Даже в этом простом жесте скользит грусть.

¿VIVE EN LA CIUDAD DE DOLOR? ¡DEJENOS MANDARLE A HAPPYVILLE! ¹

– «Пойнтсман Фармацевтикалс АГ»

Направляясь домой, она садится в такси и называет водителю адрес, чувствуя затылком спокойный взгляд Каннингема. Тот стоит через дорогу напротив, под навесом, делая вид, что читает объявление в витрине магазина. Насколько она себе напакостила? Она не оборачивается, чтобы проверить, заметил ли он ее тревогу по поводу правильности своих действий, но почему-то ей кажется, что даже если и так, то выражение его лица не изменилось.

В двухкомнатной квартире, в которой она живет с Даудом, постоянно что-то жужжит. Неизбывно жужжат кулеры и рециркуляторы, и в их хор вплетают свой гул маленькие светящиеся роботы, которые беспорядочно снуют по комнатам, вытирая пыль и полируя полы, всасывая насекомых и пауков и убирая паутину из углов. У Сары стоит в гостиной скромная компьютерная дека, и Дауд подключил к ней огромную аудиосистему с шестифутовым экраном, на котором можно просматривать видео. Сейчас все это включено и по монитору беззвучно ползут сгенерированные компьютером цветные узоры, одновременно транслируясь, с помощью лазера, на потолок и стены. Паттерны постепенно краснеют, и стены начинают гореть холодным безмолвным огнем.

Сара выключает видео и смотрит на остывающую деку, алые тона медленно затухают на ее сетчатке. Она вытряхивает грязные пепельницы, заполненные окурками Дауда, и вспоминает о человеке в коричневом костюме, Каннингеме. Уровень эндорфина в крови падает, и синяк на бедре все сильнее напоминает о себе. Пришло время принять еще одну дозу.

Она проверяет свой тайник на полке, в банке с сахаром, и видит, что из двенадцати ампул с эндорфином осталось только десять. Разумеется, их забрал Дауд. Когда квартира столь мала, очень трудно что-нибудь спрятать. Она вздыхает и затягивает жгут чуть выше локтя. Вставляет ампулу в инъектор, набирает нужную дозу и прижимает его к руке. Машинка жужжит, по флакону скользит пузырек. Затем на инъекторе загорается сигнал, и она чувствует, как игла прокалывает плоть и вводит прохладную струйку обезболивающего ей в вену. Она снимает жгут, светодиод на инъекторе вспыхивает и гаснет десяток раз – и между ней и болью опускается завеса. Сара прерывисто вздыхает, затем встает. Оставив инъектор на диване, она возвращается к компьютеру.

Сара звонит Михаилу Гетману. Тот как раз находится в своем кабинете. Ее попытки говорить с ним на смеси английского и испанского вызывают у него лишь смех.

– Знал, что ты позвонишь сегодня, mi hermana ², – говорит он.

– Да? – спрашивает она. – Знаком с этим орбиталом Каннингемом?

– Слегка. Занимался с ним кое-чем. У него рекомендации с верха.

– А конкретней?

– С самого верха.

– Значит, думаешь, ему можно доверять?

Его смех звучит слегка натянуто, и Сара задается вопросом, не под кайфом ли он.

– Я никогда так не думаю, mi hermana – отвечает он.

– Так и есть, – говорит Сара. – Он чего-то добивается, а ты просто получаешь свою долю. И в итоге получается, что ты обычный посредник.

– Ах, сестрица, до свидания, – прощается Михаил по-русски, в голосе звучит раздражение, и он отключается.

Сара, нахмурившись, смотрит на трубку, из которой идут гудки.

Дверь позади нее распахивается, и Сара резко разворачивается, застывая в боевой стойке и изготовившись прыгнуть вперед или назад. В комнату беззаботно входит Дауд. За ним, неся упаковку пива из шести бутылок, идет его менеджер Чучело – невысокий юноша с беспокойными глазами. Дауд меряет Сару взглядом снизу вверх и, зажав в зубах сигарету, спрашивает:

– Ждала кого-то другого?

Она облегченно вздыхает:

– Нет. Просто нервы. День был тяжелый.

Глаза Дауда беспокойно блуждают по комнатенке. Он изменил цвет радужной оболочки с карего на бледно-голубой, да и сам превратился в загорелого пепельного блондина с длинными волосами. Из одежды на нем – сетчатая футболка, обтягивающие белые брюки и кожаные сандалии с тиснеными узорами. Он принимает гормональные супрессанты и в свои двадцать выглядит на пятнадцать. Борода у него не растет.

Сара дружески целует брата.

– Я сегодня вечером работаю, – говорит он. – Со мной хотят поужинать, так что я ненадолго.

– Ты его хотя бы знаешь? – спрашивает она.

– Да. – Он мрачно улыбается, как будто это может ее успокоить. В голубых глазах светится что-то странное. – Я уже с ним встречался.

– Он не из соломенных?

Дауд высвобождается из ее объятий и направляется к дивану, тихо бормоча себе под нос:

– Нет. Он пожилой. Думаю, одинокий. Ему очень легко угодить. Кажется, ему больше нравится говорить, чем заниматься всем остальным. – Он видит пластиковую упаковку эндорфинов и тут же ее поднимает: Сара видит, что он зажимает в кулаке еще две ампулы.

– Дауд, – предостерегающе говорит она. – Нам этим еще за еду и аренду расплачиваться. А это все, что я смогла заработать.

– Всего одну! – говорит Дауд. Он кладет ампулу обратно на место, а вторую показывает ей.

Пепел от сигареты падает на пол.

– Ты уже укололся, – говорит Сара.

Его светлые глаза так странно смотрятся на смуглом лице.

– Ну, ладно, – отвечает он, но ампулу на место не возвращает.

У него слишком серьезная зависимость. Она смотрит на него и кивает:

– Всего одну.

– Договорились.

Он ставит флакон в инъектор, и выставляет на нем дозу – слишком уж высокую, – и Сара с трудом борется с желанием проверить, что он выставил: если он продолжит так и дальше, то может просто впасть в кому, а если она проверит – обиды не избежать. Он ложится на диван и расслабляется: эндорфин уже ударил ему в голову, и его дерганая нервозность проходит.

Сара поднимает инъектор, бросает использованную ампулу обратно в пластиковый пакет. На лице Дауда светится слабая улыбка.

– Спасибо, Сара, – говорит он.

– Я люблю тебя, – отвечает она.

Он закрывает глаза и плавно, как кот, откидывается на спинку дивана. Из глубины его горла доносятся странные, поскуливающие звуки.

Сара забирает сумку с ампулами и бросает ее на кровать в своей комнате. Волна печали струится по ее венам, как наркотик меланхолии. Дауд скоро умрет, и она ничего не может с этим поделать.

Именно Сара долгие годы прятала его от реальной жизни; а теперь он прячется от всех опасностей в плену эндорфинов. Отец был сумасшедшим садистом и половина шрамов, покрывающих тело Сары, должен был получить Дауд: она неоднократно закрывала его своим телом. Эти нескончаемые побои научили ее сопротивляться, сделали ее сильной, но все же она не могла постоянно находиться рядом с братом. Старик понял, что Дауд слаб и пользовался этим. Саре было четырнадцать, когда она сбежала из дома с первым же мужчиной, который пообещал защитить ее от всех невзгод. Через два года, когда ей наконец удалось отработать свой первый контракт и вернуться за Даудом, выяснилось, что он уже прочно сидит на игле. Она привела его в свой новый дом, туда, где она сама и работала – больше ей было некуда его вести, – и там он научился зарабатывать на жизнь так же, как в свое время зарабатывала и она. И сейчас, когда они находятся на улице, вылечить Дауда от его пристрастия невозможно.

Если бы она тогда не сдалась… Если бы не убежала… Возможно, она могла бы его защитить. Теперь она будет сильной.

Она возвращается в гостиную и видит, что Дауд по-прежнему лежит на диване: одна сандалия соскочила с ноги, запутавшись ремешками между пальцами ног. Из ноздрей поднимается дым. Чучело сидит рядом и потягивает пиво.

– Ты хромаешь? – Чучело поднимает взгляд на нее. – Помассировать тебе ноги?

– Нет, – поспешно отвечает Сара, но в следующий миг она понимает, что получилось слишком резко и пытается изменить тон. – Нет, – повторяет она с улыбкой. – Это ушиб кости. От прикосновений только хуже.

ИСКУССТВЕННЫЕ СНЫ

«Пластиковая Девчонка» – это образец прекрасной жизни для любой проститутки. Здесь есть изолированная танцевальная комната, где с помощью специальной гарнитуры можно загрузить себе в мозги любую порнографию, какую только хочешь, или ввести себя в состояние любой эйфории – особенно если боишься пустить наркоту по венам: тем более что фармацевтические орбитальные компании поставляют это все абсолютно бесплатно, как рекламу своей продукции. Танцовщицы находятся за зеркальной стойкой в задней части бара, который оборудован аркадными играми, так что, если ты выиграешь, замкнутся определенные электронные цепи – и с танцующей девчонки падает вся одежда. А если выиграешь по-крупному – свалится одежда со всех танцовщиц.

Сара находится в большой гостиной: духовая музыка, затянутые красной кожей кабинки, медные украшения. В комнату, расположенную дальше по коридору – тихую, отделанную серебристым металлом и темным деревом, возможно, последним красным деревом в Юго-Восточной Азии, – она никогда не попадет. Та комната предназначена для «больших парней», управляющих этим опасным миром. И хотя на ее двери нет таблички «ЖЕНЩИНАМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН», с таким же успехом она могла бы там быть. Пусть сейчас Сара и работает на себя, пользуясь определенным уважением, но она всего лишь расходное «мясо». Хотя, конечно, более высокого уровня, чем была когда-то.

Но, будем говорить откровенно, красная комната очень даже мила. Чуть выше уровня глаз парят голограммы – разноцветные спирали, похожие на нити ДНК, разбрасывающие блики на хрустальные бокалы с игристым ликером в руках у гостей; на каждом столе расположены сокеты для компьютерных дек, с помощью которых можно проследить, что творится в мире; а еще здесь уйма девушек с улучшенными бюстами и лицами – эти девицы в обтягивающих пластиковых корсетах подходят к каждому столу, подносят вам заказанный напиток и с абсолютно одинаковыми белоснежными улыбками наблюдают, как вы подносите кредитную карту к терминалу и выстукиваете на экране ногтем щедрые чаевые.

Сара готова к встрече с Каннингемом: на ней темно-синяя куртка, способная выдержать удар до четырехсот деканьютонов, и брюки на триста тридцать. Вдобавок Сара наняла пару своих собратьев, расплатившись с ними эндорфинами, и теперь парни слоняются по бару, готовясь при необходимости заняться Каннингемом и его приятелями. Сара прекрасно понимает, что сейчас ей нужна чистая голова, и потому девушка снизила дозу эндорфинов, так что боль в бедре чувствуется по-прежнему, и она все так же не может сидеть.

Дожидаясь Каннингема, девушка стоит у маленького столика, потягивая ром с лаймом. И вот наконец появляется долгожданный гость. Компанейское лицо, карие глаза, каштановые волосы, коричневый костюм. Мягкий голос, нашептывающий искусительные речи о прекрасных местах, где она никогда не была, местах, где нет боли и зла, и лишь алмазы горят на черном бархате ночи.

– Ладно, Каннингем, – говорит она. – К делу.

Каннингем бросает короткий взгляд на зеркало за ее спиной.

– Ты пришла с друзьями?

– Мы ведь незнакомы.

– Ты позвонила Гетману?

Она кивает.

– Он тебя нахваливал, но ты работаешь не на него. Возможно, он просто отдает долг. Так что я предпочитаю не рисковать.

– Понятно. – Он достает из внутреннего кармана компьютерную деку и подключает ее к разъему. В глубине темной столешницы загорается бледно-янтарный экран, на котором горит ряд цифр. – Мы предлагаем это в долларах.

Сара чувствует, как по нервам скользит металл, как он касается ее языка. Хорошие суммы.

– Долларов? – спрашивает она. – Смеешься?

– Золото? – Рядом появляются новые цифры.

Она отхлебывает рома.

– Тяжело тащить.

– Акции. Или наркота. Выбирай сама.

– Какие акции? И что за наркотики?

– Выбирай сама.

– Полимиксин-фенилдорфин Ню. Их сейчас не хватает.

Каннингем хмурится.

– Как угодно. Но через три недели – или около того – его будет завались.

Она вызывающе смотрит на него:

– Привез его с собой с орбиты?

Он пытается держать лицо, но на виске пульсирует тонкая венка.

– Нет, – отвечает он. – Но на твоем месте я бы попробовал хлорамфенилдорфин. «Пфайзер» создает искусственный дефицит – и он продлится несколько месяцев. В нем мы готовы дать столько. Качество высокое, только что с орбиты.

Сара смотрит на янтарные цифры и кивает.

– Приемлемо. Половину вперед.

– Десять процентов сейчас, – говорит Каннингем. – Тридцать по завершении обучения. Остальное после окончания контракта, независимо от того, справишься ты или нет.

Она следит взглядом за одной из голограмм бара: цвета настолько чистые и яркие, словно они сейчас находятся в вакууме. Вакуум, думает она. Акции – это, конечно, неплохо, но с помощью наркотиков можно добиться большего. Каннингем предлагает ей оплату наркотиками по их цене на орбите, где они производятся и где их себестоимость стремится к абсолютному нулю. Здесь, на улице, они стоят намного дороже, и она сможет купить гораздо больше акций, чем ей предложено. Десять процентов – это намного больше, чем она заработала вчера, охотясь за тем ублюдком.

Чтобы попасть на орбиту, нужно обладать навыками, которые там требуются. Таких навыков у Сары нет.

Но есть и другой способ оказаться там: орбиталы не смогут отказать владельцу достаточно большого пакета акций. Жители верха высасывают из Земли ее оставшиеся богатства, и, если им помочь и скупить достаточно акций – можно будет вырваться из этой грязи. Сара подсчитывает в уме – этих денег почти достаточно. Почти достаточно на то, чтобы купить пару билетов на вершину гравитационного колодца.

Она подносит стакан к губам.

– Четверть сейчас, – говорит она. – А потом я позволю тебе угостить меня выпивкой, и ты сможешь мне рассказать, какого толка услуга тебе нужна.

Каннингем поворачивается и подает знак одной из улыбающихся девушек, затянутых в корсет.

– Все очень просто, – говорит он, глядя на нее все теми же ледяными глазами. – Мы хотим, чтобы кое-кто в тебя влюбился. Всего на одну ночь.

ТВОЙ ЛЮБОВНИК ИЩЕТ КОГО-НИБУДЬ ПОМОЛОЖЕ? СТАНЬ ТОЙ, КОГО ОН ИЩЕТ!

– Принцессе около восьмидесяти лет, – говорит Каннингем, передавая Саре голограмму, изображающую светлокожую блондинку лет двадцати. Незнакомка одета в какое-то подобие кружевной блузки, из-под которой видны округлые плечи и впадинки ключиц. У девицы, которая кажется такой невинной и ранимой, голубые глаза Дауда – прозрачные, как вода, – а на груди виднеются веснушки.

– Мы полагаем, что он родом из России, – продолжает Каннингем, – но «бюро Королева» всегда было засекреченным, и полного списка руководителей и конструкторов у нас нет. Когда ему предложили получить новое тело, он попросил стать женщиной. Поскольку он был достаточно важен, ему пошли навстречу, но при этом понизили в должности: они часто меняют старых сотрудников, чтобы заменить их на новых. Сейчас она выполняет обязанности курьера.

Ничего необычного, думает Сара. Порнографию сейчас заливают прямо в мозг, и за счет этого можно попробовать любые удовольствия, какие только хочешь. Ну, а если ты достаточно богат, то сможешь обзавестись новым телом, соответствующим твоим вкусам. Но технология передачи личности несовершенна – порой при этом теряются какие-то кусочки воспоминаний, способностей, черт характера, которые могли бы оказаться полезны. Чем больше у тебя было тел, тем сильнее изношен твой разум. Получил новое тело и потерял часть себя? Ты будешь понижен в должности до тех пор, пока не проявишь свои новые способности.

– Как ее теперь зовут? – спрашивает она.

– Уверен, она тебе расскажет. А пока для удобства будем звать ее Принцессой.

Сара пожимает плечами. Во всей этой операции – безумное множество правил, и, похоже, большинство из них существует лишь для того, чтобы проверить ее способность к послушанию.

– Тело поменялось, но ориентация осталась прежней. Изменился лишь стиль любви, – говорит Каннингем. – Стоило Принцессе приступить к новой работе, и у нее проявились весьма специфические черты характера. Когда она находится на земле, ей нравится бродить по трущобам. Она находит себе кого-нибудь из низших слоев – иногда из «грязи», но чаще из жокеев, – и забирает ее домой на день или два. Ей хочется завести себе какую-нибудь зверушку – поопаснее, погрязнее. И чтобы она была немного грубовата. Уличная девка. Но при этом та должна быть достаточно цивилизованной, чтобы знать, как доставить удовольствие. И не из соломенных.

– Я должна сыграть эту роль? – спрашивает Сара без всякого удивления. – Ее любимой зверушки?

– Мы следили за тобой. Ты пять лет была лицензированной проституткой. Твои предыдущие работодатели хорошо тебя оценили.

– Пять с половиной, – поправляет она. – И я не занималась девушками.

– На самом деле он мужчина. Старик. Почему тебя это так беспокоит?

Сара смотрит на веснушчатую белокурую девчонку на голограмме, пытаясь разглядеть в ее глазах русского старика. Когда Сара работала в борделе, все ее клиенты хотели одного и того же: чтобы она воплотила их личную фантазию – реально, но не слишком, чтобы она испытала подлинный оргазм – но не почувствовала подлинную страсть. Чтобы она осталась резиновой куклой, воплощением тех фантазий, которые спрятаны в подсознании, тех мыслей, от которых следовало быстро избавиться и которые ни в коем случае не надо было забирать с собой домой. И если эти их фантазии не воплощались – это почему-то всегда их расстраивало. Сара быстро научилась исполнять эти мечты.

Он ничем не отличается от остальных стариков, думает она, рассматривая изображение. Совершенно не отличается. Все они хотят власти – власти над своей плотью и плотью другого человека. Да и платят они не столько за секс, сколько за власть над сексом, над тем самым сексом, что может начать их контролировать. И поэтому они используют свою страсть, чтобы контролировать других. И она прекрасно понимает, что для них значит этот контроль.

Она поднимает взгляд на Каннингема:

– Тебе тоже дали новое тело? – спрашивает она. – Максимально незаметное? Или это Огнецветка обработала тебя так, чтобы ты не отличался от остальных?

Его взгляд все так же спокоен. Его, или ее, совершенно не трогают эти слова.

– Этого я не могу сказать.

– Как долго ты на них работаешь? – спрашивает она. – Ты вылез из «грязи» – ты непохож на орбитала. Но теперь работаешь на них. Тебе именно это пообещали? Новое тело, если доживешь до старости? Или, если подохнешь здесь, в грязи, торжественные похороны, да так, чтобы над могилой сыграли гимн корпорации?

– Что-то вроде того.

– И ты служишь им и телом, и душой.

– Как они и требуют, – сухо согласился он. Каннингем очень хорошо знает цену своего билета на орбиту.

– Полный контроль, – говорит она. – Ты и сам это понимаешь. Тобой управляют люди, которые поклоняются контролю, и лишь поэтому ты столь хорошо контролируешь себя. Ты – как котел под давлением, и крышку может сорвать в любой миг. Как ты проводишь свободное время? Как Принцесса, ходишь по трущобам и клубам? Может, ты один из моих старых клиентов? – Она смотрит в его ничего не выражающие глаза. – Вполне возможно. Я никогда не запоминала лиц.

– Так уж получилось, что нет, – говорит он. – До этого задания я тебя никогда не видел.

Кажется, он начинает терять терпение. Сара усмехается.

– Не волнуйся, – говорит она и бросает голограмму принцессы на стол. – Твои хозяева будут мной гордиться.

– Я в этом уверен, – соглашается он. – Им больше ничего не остается.

В ЗОНЕ/ДА

Янтарная вспышка светодиода скользит на границе видимости, подобно неоновому свету Таймс-сквер.

ПРИНЦЕССА ИДЕТ ПРИНЦЕССА ИДЕТ ПРИНЦЕССА ИДЕТ

Принцесса любит посещать «Aujourd’Oui», но порой она заходит и в другие бары. Сара готова в любой момент сорваться на новое место.

Кажется, что туалет состоит из одних лишь зеркал, мягкого белого света, золотых обоев с алым флоком, бронзовых кранов над умывальниками, хромированных диспенсеров для салфеток. Сара грудью вперед вплывает в помещение, и пара девчонок из «грязи» с завистью и отчаянным благоговением смотрят на нее, а затем поспешно отворачиваются к зеркалам. Они страстно мечтают получить такой же атласный жакет – и никогда не получат ни его, ни ту свободу, что воплощает белоснежный журавль, взмывающий в небо на фоне серебряного блеска звезд. Внезапно Сара распознает, что в туалете слышен звук рыданий, усиливаемых низким потолком и рублеными стенами. Сара заходит в свободную кабинку, а девчонки из «грязи» все так же отчаянно разглядывают свои отражения.

В соседней кабинке рыдает еще одна девчонка: громко, отчаянно, замолкая лишь для того, чтобы сделать очередной судорожный вздох и снова выпустить воздух через измученное стонами горло. Сара знает, что такие сильные рыдания причиняют лишь страдания. В этот миг кажется, что у тебя ломаются ребра. Девушка на миг замирает, а затем вдруг резко ударяется головой о стену. Сара знает, что незнакомка желает, чтобы ей стало больно лишь для того, чтобы заглушить иную боль.

Сара взяла за правило не вставать между людьми и их желаниями.

Под звук новых и новых ударов Сара снимает с пояса ингалятор и впрыскивает наркотик в ноздрю. Раздается короткое шипение сжатого газа. Сара, чувствуя, как по ее нервам несется волна пламени, запрокидывает голову. Перегородка трясется. Сара вдыхает новую порцию, уже в другую ноздрю, и чувствует тепло, а затем – холод. По коже идут мурашки. Сара оскаливает зубы. Все ее чувства обострены, и в то же время она чувствует себя закаленной. Кажется, что ее тело состоит из бритвенных лезвий, способных ощутить каждую пылинку.

Ей нужен наркотик, чтобы почувствовать себя уверенно. Каннингему она этого не сказала. Ну и черт с ним – все будет так, как она хочет.

ПРИНЦЕССА ИДЕТ ПРИНЦЕССА ИДЕТ

Девчонка за стеной уже не рыдает, скулит, и эти звуки кажутся отчаянным скрежетом пилы по кости, синкопированной с истерическим грохотом, с которым она вновь и вновь врезается в перегородку. Сара видит, как из-под перегородки сочится кровь.

Сара распахивает дверь и проносится мимо побледневших девчонок «грязнуль»: в подведенных сурьмой глазах светится ужас, они совершенно не представляют, что же делать с рыдающей напарницей.

ПРИНЦЕССА В «AUJOURD’OUI» ПОВТОРЯЮ ПРИНЦЕССА В «AUJOURD’OUI» ПЕРЕКЛЮЧАЮСЬ НА ПОЛИЦЕЙСКУЮ ВОЛНУ УДАЧНОЙ ОХОТЫ КАННИНГЕМ

Заходя в полумрак клуба, Сара моргает, привыкая к освещению, но уже в следующий миг она чувствует, как безумное пламя прошивает ее с ног до головы, и наркота, подобно римской свече форсажа, которыми пользуются жокеи, возносит ее на самый край небес, позволяя по-прежнему держать все под контролем. Комната, танцоры и обстановка вспыхивают жидкокристаллическим калейдоскопом.

А затем появляется Принцесса, и движение вокруг Сары замирает. Девчушка окружена качками из «грязи», и все же она отчетливо выделяется в темноте – словно светится изнутри. Она не похожа ни на кого вокруг: все в ней говорит о роскоши, светлых и беззаботных радостях, свободе от всего, даже от гравитации. Такая жизнь, которой не могут достичь даже жокеи.

Кажется, даже музыка замолкает и зал затихает, чувствуя накатывающее благоговение. Две сотни глаз видят исходящее от Принцессы свечение, и сотня изголодавшихся по всему этому людей истекает слюнями. Сара чувствует, как тело начинает покалывать, по кончикам пальцев разливается нервное тепло. Она готова.

Сара тихо смеется как победитель и широкими скользящими шагами, как ее учила Огнецветка, идет через темный бар, покачивая мощными плечами и отчаянно вихляя бедрами, подобно изготовившейся к прыжку кошке. Она улыбается качкам и вскидывает руки ладонями вперед, показывая им, что у нее нет оружия, а в следующий миг Принцесса оказывается перед ней. Она на добрых четыре дюйма ниже Сары, и та, уперев руки в бедра, с вызовом смотрит на девушку. Длинные светлые волосы Принцессы распущены, локоны касаются щек. Глаза подведены фиолетовым и желтым, так что кажется, что на призрачном бледном лице, не знавшем боли и мечтающем о ней, видны синяки. Ее темно-фиолетовый рот кажется рваной раной. Сара запрокидывает голову и, обнажая зубы, низко гортанно смеется, сама напоминая себе гиену на охоте.

– Потанцуй со мной, Принцесса, – говорит она прямо в широко распахнутые васильковые глаза. – Я воплощение твоих самых сокровенных желаний.

ПРАКТИКА ПОРОЖДАЕТ СОВЕРШЕНСТВО СОВЕРШЕНСТВО ПОРОЖДАЕТ СИЛУ СИЛА ЗАВОЕВЫВАЕТ ЗАКОН ЗАКОН ВОЗНОСИТ НА НЕБЕСА – Памятка от «Тошиба»

Николь одета в куртку из коричневой потрескавшейся кожи. В уголке рта у девушки сигарета. Темно-русые волосы спускаются по спине рыжеватыми прядями, а в раскосых темно-серых глазах нет ни тени смущения.

Позади нее стоит Каннингем с двумя помощниками. Один – огромный, мускулистый мужчина, с головой, вырастающей прямо из плеч, второй – маленький светловолосый и еще более незаметный, чем Каннингем. Саре кажется, что тот, что поменьше, – намного опаснее здоровяка.

– Ты не должна колебаться ни секунды, Сара, – говорит Каннингем. – Нет, даже доли секунды. Принцесса почувствует это, поймет, что что-то не так. Николь здесь для того, чтобы ты с нею попрактиковалась.

Сара на мгновение удивленно глядит на Николь, а затем заходится в смехе: у нее в душе клокочет гнев – холодный, как вспышки звезд на ночном горизонте.

– Полагаю, Каннингем, ты планируешь полюбоваться на это, – говорит она.

– Да, – кивает он. – Вместе с Огнецветкой. Нам бы не хотелось, чтобы ты все провалила.

Николь молча и протяжно затягивается сигаретой.

– Может, ты еще и видеозапись сделаешь? – спрашивает Сара. – Расскажешь потом, что я делала не так? – Она дергает уголком рта. – Нравятся такие развлечения? Они позволяют засунуть скелеты поглубже в шкаф?

– Мы вместе уничтожим это видео, если хочешь… Но потом, – говорит Каннингем.

Здоровяк ухмыляется. Второй помощник остается столь же бесстрастен, как и его шеф.

Сара тренировалась уже два месяца, над ее телом поработал хирург, но для них она оставалась все той же готовой на все девчонкой из «грязи». И все же теперь она была уверена – сколько бы кандидаток сейчас не было в досье у Каннингема, именно она оставалась его последней надеждой, оставалась именно той девчонкой, которую должны были отправить на охоту за Принцессой, когда та в следующий раз спустится с орбиты. И в этом была ее сила. Они должны были научиться уступать ей, иначе весь их проект провалится – и пора им это понять.

Она медленно качает головой.

– Я так не думаю, Каннингем, – говорит она. – Той ночью я буду готова, а сейчас я ничего не буду делать: ни перед тобой, ни перед твоими камерами.

Каннингем не отвечает. Он чуть прищуривается, словно свет в комнате стал ярче, неприятнее. Николь смотрит на Сару дымчатыми глазами, затем встряхивает длинными волосами и говорит:

– Тогда просто потанцуй со мной. – Слова звучат резко, отчаянно, и Сара задается вопросом, что же она им наобещала, почему так боится их. Голос выдает ее: Николь намного моложе, чем хочет казаться. – Просто немного потанцуй со мной. Все будет в порядке.

Сара переводит взгляд с Каннингема на Николь и обратно, затем кивает.

– Тебя удовлетворит пара танцев, Каннингем? – спрашивает она. – Или заканчиваем на том, что есть?

Он сжимает зубы, и на мгновение Саре кажется, что контакт расторгнут, что на этом все и кончится. Затем он кивает, по-прежнему не сводя с нее глаз.

– Да, – говорит он. – Если ты настаиваешь.

– Более чем, – говорит она.

На миг повисает тишина, затем Каннингем снова кивает, словно в подтверждение своих собственных мыслей, и отворачивается. Николь нервно и заискивающе улыбается, не зная даже, кого ей благодарить за то, что все получилось. Каннингем подходит к звуковой деке и нажимает на выключатель. Стены сотрясаются от музыки. Он вновь поворачивается к девушкам и ожидающе складывает руки на груди.

Николь закрывает глаза и сбрасывает куртку. Похоже, они просто везунчики, раз смогли найти девушку с таким же телосложением, как у Принцессы, – ну или они приложили к этому все усилия. Сара молча смотрит, как пластичная, погруженная в себя и надеющаяся произвести впечатление девушка покачивается в такт музыке.

Сара делает шаг вперед и берет Николь за руки.

ДЕЛЬТА ТРИ ТРЕВОГА ПОПЫТКА САМОУБИЙСТВА В КЛУБЕ «AUJOURD’OUI» ЧРЕЗВЫЧАЙНАЯ СИТУАЦИЯ

Погрузившись в музыку, Сара встряхивает головой, смахивая пот с лица, и чувствует, как по ее венам прокатывается волна пламени. Она танцевала с Принцессой всю ночь. Сара прыгает и кружится, а Принцесса с блеском в глазах восхищенно наблюдает за ней. Она чувствует себя копией того журавля, что сейчас расправил крылья у нее на спине и готов взлететь ввысь, взмахнув серебряными шестеренками. Сара переходит из залы в залу, и Принцесса следует за ней, покорная движению танца. Она все сильнее прижимает к себе Принцессу, готовясь подобно волне обрушиться на нее белоснежным пенистым гребнем.

Кто-то вторгается в ее танец, пытается разрушить схему движения. Сара разворачивается, локоть врезается под ребра какому-то мальчишке, и тот сгибается от удара. Следующий удар – резкий, рубящий, ребром ладони по горлу, и парнишка, скуля от боли, отлетает прочь. Наблюдающая за этим Принцесса сияет от восхищения. Сара подлетает к ней, обхватывает за талию, и они кружатся, как конькобежцы на острие заточенных лезвий.

– Любишь опасных девчонок? – спрашивает она. В голубых глазах светится ответ. Я знаю, что тебе нужно, старикашка, торжествующе думает Сара. Глаза Принцессы расширяются, она встречается взглядом с Сарой.

Во рту – вкус соли и крови.

новоетелоновоетелоновоетелоновое

ТЫ НЕ КИБОРГ, ПОКА У ТЕБЯ НЕТ СЕКС-ИМПЛАНТА ОТ НОВОГОТЕЛА ОН НЕЗАМЕТЕН… ТЫ ПРОДЕРЖИШЬСЯ С НИМ ВСЮ НОЧЬ… СМЕННЫЕ ОРГАЗМ-ЧИПЫ… ТВОЙ ПАРТНЕР БУДЕТ ТЕБЕ БЛАГОДАРЕН!

телоновоетелоновоетелоновоетело

Шины шелестят в ночи. Машина Каннингема мчится вперед. Мимо окон неоновыми рядами скользят голограммы. Сара не отводит глаз от затылка водителя, едва виднеющегося из-под воротника.

– Будет лучше, если ты пойдешь в клуб одна, – говорит Каннингем. – Принцесса может послать вперед охранников, а нам не нужно, чтобы тебя с кем-нибудь заметили.

Сара кивает. Он говорил это и раньше, и теперь она уже может повторить все сказанное слово в слово – даже монотонный шепот его сымитировать. Она кивает, показывая, что слушает его. Сегодня утром ей передали вторую партию хлорамфенилдорфина, и сейчас все мысли заняты лишь тем, как выгодней его продать.

– Сара, – говорит он и достает из кармана маленький флакончик с аэрозолем. – Возьми это. Просто на всякий случай.

– Что это? – спрашивает она. Распыляет содержимое флакона на тыльную сторону ладони и принюхивается.

– Силиконовый лубрикант, – отвечает он. – Аромат женский, предполагается, что сохранится несколько часов. Воспользуешься этим в туалете, если почувствуешь, что на самом деле… тебя к ней не влечет.

Сара закрывает флакон и возвращает ему.

– Я не планирую, чтобы все зашло настолько далеко, – говорит она.

Он качает головой:

– На всякий случай. Мы не знаем, что произойдет, когда ты к ней попадешь.

Она все еще держит флакон в руке, ожидая, что он заберет, но он не реагирует, и она, пожав плечами, убирает аэрозоль в сумку на поясе. Затем подпирает исправленную телодизайнером челюсть и смотрит в окно: в темных глазах отражаются голограммы реклам. Машина останавливается у дверей ее дома.

Она открывает дверь и выходит. Жара мгновенно укутывает ее теплым одеялом, на лбу выступает пот. Каннингем приютился на сиденье автомобиля и кажется намного меньше, чем выглядит на самом деле. Раньше он мог контролировать ситуацию, но теперь кумулятивный снаряд вырвался из дула и все, что он может сделать, это наблюдать за результатом и надеяться, что он правильно рассчитал траекторию выстрела. Его губы чуть дергаются, словно он натянуто пытается улыбнуться, а затем он вскидывает руку.

– Спасибо, – говорит она, зная, что так он желает ей удачи – и чувствуя, что впервые говорит это, не испытывая желания послать его ко всем чертям. Она отворачивается, выдыхает и чувствует, что в душе у нее – и одновременно в теле – возникает странная легкость, словно сама гравитация вдруг уменьшилась. Все, что ждет ее впереди, – работа. Больше не надо угождать Каннингему, не надо зубрить надоевшие правила или тренироваться, не надо выслушивать нотации Огнецветки, критикующей каждый ее шаг, каждый поворот головы. Все позади.

Квартира залита разноцветными вспышками – Дауд дома. Он сдвинул кофейный столик к самой стенке и сейчас занимается упражнениями: в руках – гири, на обнаженном теле и безволосых гениталиях горят голограммы. Она целует брата в щеку.

– Пошли поужинаем? – спрашивает она.

– Нет, я иду с Чучелом. Он хочет, меня кое с кем познакомить.

– Это кто-то новый?

– Да. И очень богатый. – Он отбрасывает гантели в сторону, ложится на пол и привязывает к ногам грузы. Она, нахмурившись, смотрит на него:

– Сколько?

Он бросает на нее быстрый взгляд – в глубине его глаз блещет отблеск зеленого лазера, – а затем опускает взор, отвечая себе под нос:

– Восемь тысяч.

– Это большие деньги, – соглашается она.

Он кивает, ложится на спину и поднимает ноги, преодолевая вес гирь – мышцы бедер напрягаются и шевелятся как змеи. Она скидывает туфли и зарывается пальцами в ворс ковра.

– И что он хочет? – спрашивает она. Дауд пожимает плечами. Сара приседает рядом с братом и смотрит на него сверху вниз, чувствуя, что в горле застрял комок.

А затем повторяет вопрос.

– Чучело будет в соседней комнате, – говорит он. – Если что-то пойдет не так, он поможет.

– Он из соломенных, да?

Дауд сглатывает комок в горле – кадык дергается вверх-вниз, а затем молча кивает. Она глубоко вздыхает, а он продолжает заниматься упражнениями. Заканчивает. Садится. Его глаза холодны.

– Тебе не обязательно к нему идти, – говорит она.

– Это большие деньги, – повторяет он.

– Завтра я закончу свое задание. Денег за него хватит нам надолго, там почти достаточно на два билета наверх.

Он качает головой, встает и отворачивается, направляясь в душ.

– Мне не нужны твои деньги, – говорит он. – Так же как и твои билеты.

– Дауд.

Он резко разворачивается, и в его глазах горит гнев.

– Я о твоей работе говорю. – Он почти выплевывает каждое слово. – Думаешь, я не знаю, чем ты занимаешься?

Она встает следом и в этот миг замечает в его глазах страх. Боится ее? Ей в душу закрадываются сомнения.

– Вот именно. Ты знаешь, чем я занимаюсь, – говорит она. – И знаешь почему.

– Потому что один из твоих клиентов оказался соломенным. И когда ты это поняла, ты его убила. И тебе это понравилось. Я много слышал, о чем говорят на улице.

У нее перехватывает дыхание, но все же она находит силы покачать головой:

– Нет. Я делаю это ради нас, Дауд. Чтобы вытащить нас наверх. На орбиту. – Она подходит к нему, поднимает руку, чтобы прикоснуться к его плечу, но он отшатывается в сторону. Ее ладонь повисает в воздухе. – Туда, где нет грязи, Дауд, – продолжает она. – Где нам не придется жить на улице – потому что там нет улицы.

Дауд презрительно хмыкает.

– Нет улицы? – спрашивает он. – И что же мы там будем делать, Сара? Давить клавиши в каком-нибудь офисе? – Он качает головой. – Нет, Сара. Мы и там будем заниматься тем же, чем и здесь. И будем это делать уже для них, а не для себя.

– Нет, – возражает она. – Там будет по-другому. Как-то совсем иначе. Гораздо лучше.

– Ты бы видела свои глаза, когда это говоришь, – смеется Дауд. – Такое чувство, будто ты иглу в вену загнала. Будто надежда – наркотик, и ты на нее подсела. – Он спокойно смотрит на нее, гнев улетучился: – Нет, Сара. Я знаю, кто я и кто ты. Мне не нужны ни твои надежды, ни твои билеты. Особенно твои билеты, перемазанные кровью.

Он отворачивается, и в тот же миг с ее губ срывается ответ – быстрый, резкий, бьющий в самое сердце, в самое больное место. Как Ласка.

– Что ж ты не отказываешься от моих эндорфинов?

На мгновение его спина застывает, но уже через секунду он, словно ничего не заметив, идет дальше. Сара чувствует, как на глаза наворачиваются слезы, и она поспешно моргает, пытаясь избавиться от них:

– Дауд, – говорит она, – Не связывайся с соломенными. Пожалуйста.

Он останавливается у двери, схватившись рукою за косяк.

– И в чем же разница? Развлекать соломенного или жить с тобой?

Дверь захлопывается, и Сара, изо всех сил стараясь сдержать рвущиеся наружу гнев и слезы, идет в свою спальню. Нервы натянуты до предела, по крови струится адреналин, и она с трудом удерживается от того, чтобы не начать бить кулаками об стену.

Она чувствует вкус смерти на языке, Ласка готова в любой миг сорваться с ее губ.

Голография Принцессы стоит на комоде. Она берет портрет и разглядывает нежную кремовую кожу ее плеч и голубые глаза – столь же невинные и столь же фальшивые, как у Дауда.

ЗАВТРА/НЕТ

Сара и Принцесса выходят из «Aujourd’Oui» вслед за медиками, которые выносят из кабинки туалета молодую девушку. У пострадавшей расцарапаны щеки и грудь. Лицо – потемневшая груда синяков, нос – вздувшаяся синева, губы разбиты и кровоточат. Она все так же пытается рыдать, но сил не хватает.

Сара видит – в глазах Принцессы сверкает волнение. Волнение от прикосновения к миру, которого она так жаждет, к миру теплому, реальному, пахнущему потом, приправленному самой почвой старой Земли. Принцесса стоит на раскаленном тротуаре, а вокруг снуют люди из «грязи» и завывают автомобили. Сара обнимает ее и шепчет ей на ухо именно то, что она хочет слышать:

– Я – воплощение твоих фантазий.

– Меня зовут Даника, – говорит Принцесса.

На заднем сиденье машины стоит запах пота и дорогих духов. Спрей-лубрикант она оставила дома, но он ей и не нужен: у Даники глаза и волосы Дауда, у Даники – гладкая плоть, и Саре хочется прикоснуться к ней.

Автомобиль плавно проезжает через ворота из закаленного сплава, и они оказываются в самом сердце империи Принцессы. Никто из людей Каннингема никогда не заходил так далеко. Даника берет Сару за руку и ведет ее внутрь. Охранник настаивает, что нужно провести досмотр, Сара презрительно смотрит на него сверху вниз и расправляет полы своей куртки, позволяя скользнуть его электронной игрушке вдоль ее тела: Ласку так не найти. А ингалятор с жестким огнем мальчишка нашел и отобрал: отпечатки пальцев на нем все равно не останутся.

– Что это? – спрашивает он, извлекая черные жидкокристаллические кубики, которые можно поставить в компьютерную деку.

– Музыка, – говорит она. Он пожимает плечами и отдает их обратно. Принцесса берет ее за руку и ведет вверх по длинной лестнице.

Ее комната нежно-лазурного цвета. Даника смеется и, раскинув руки, откидывается на простыни, столь идеально подходящие к цвету ее глаз. Сара наклоняется и гладит ее по коленям. Даника одобрительно стонет. Сара знает, что нужно этому старикашке. Он привык насиловать Землю, привык быть столь же сильным, как сплав, рожденный в космосе, а значит его самая эротичная фантазия – слабость. Слабость, воплощенная в возможности отдать свое новое яркое тело в руки раба – и именно этого он хочет больше жизни.

– Моя мечта, моя фантазия, – шепчет Даника. Ее пальцы скользят по шрамам на щеке Сары, на ее подбородке. Сара глубоко вздыхает. Голова киберзмеи плотно обхватывает ее язык, и он втягивается в имплантированный в плоть корпус Ласки. Сара подминает Данику под себя, держит ее за запястья, всем телом прижимаясь к новому телу старика. Она касается губами губ Даники, чувствует, как трепещет ее язык, а затем Ласка наносит удар, выскальзывая из своего укрытия в горле и груди Сары. Искусственная эластичная трахея сжимается, и девушка задерживает дыхание. Даника чувствует, как ей в рот скользит плоть Сары, но плоть холодная и хрупкая, и широко распахивает глаза. Пальцы Сары сжимаются на ее запястьях, и Принцесса издает сдавленный крик – голова Ласки проникает ей в горло. Тело Даники вздрагивает раз, другой, ее теплое дыхание касается лица Сары. Ласка продолжает разматываться и, следуя своей программе, соскальзывает вниз, в желудок, ее сенсоры ищут источник жизни внутри чужого тела. Глаза Даники – глаза Дауда – отчаянно молят о пощаде. Принцесса стонет от страха, извивается изо всех сил, пытаясь сбросить Сару с кровати, но Сара сильнее. Проникнув в желудок Принцессы, Ласка извивается, вырывается наружу и, обнаружив нижнюю полую вену, рвет ее на куски. Даника издает булькающие звуки, и Саре кажется, что она чувствует вкус крови, хотя она знает, что это невозможно, ведь ее язык все еще спрятан в глубине Ласки.

Ласка движется по вене к сердцу Даники. Сара по-прежнему держит Принцессу, хоть уже ее грудь почти разрывается от нехватки воздуха. Держит до тех пор, пока голубые глаза Дауда не подергиваются туманом и не замирают. Борьба прекратилась.

В глазах Сары стоит багровый туман. Она поднимается с кровати и, частично втянув Ласку, принимается хватать ртом воздух. Спотыкаясь, она идет в туалет, падает, врезается в раковину. От удара перехватывает дыхание. Пальцы смыкаются на кранах. Руки кладут Ласку в раковину, по фарфору бежит холодная вода. Дыхание становится хриплым. Ласка покрыта гелем, который должен предотвращать налипание крови и прочей пакости, но от одной мысли, что плоть Даники окажется у нее во рту, Сару начинает выворачивать. Киберзмея разрывает ее грудь. Вода все льется и льется, еще миг – и Сара провалится в бесконечную темноту, и тогда она позволяет себе откинуться на спину и втянуть Ласку в себя. И лишь после этого она снова может дышать и ощущать вкус прохладного и целебного воздуха.

Ее грудь вздымается и опускается, а в глазах по-прежнему темно. Она знает, что Дауд мертв и что она до сих пор не выполнила задание. Она мотает головой взад-вперед, пытаясь прийти в себя, пытаясь отволочь остатки своей плоти от края пропасти, но Ласка пожирает ее сердце, и Сара сама едва может думать от боли. Сара слышит свое собственное слабое постанывание. Она чувствует, как ворс ковра щекочет ей затылок, она поднимает руки над головой и пытается отползти назад, а Ласка все пульсирует, как гром, в ее груди, и ей кажется, что она слышит, как бьется ее сердце.

Сара медленно приходит в себя, и тьма постепенно отступает. Она лежит на спине, в раковину по-прежнему льется вода. Она садится и хватается за горло. Ласка, напитавшись, успокаивается. Сара ползет обратно к раковине и закручивает краны. Схватившись за них, она поднимается на ноги. Она должна выполнить задание.

Принцесса все так же лежит на кровати. Теперь, когда она мертва, в ней легче распознать старика. Сара чувствует, как внутри все переворачивается. Ей следовало бы перетащить Принцессу подальше от края кровати и подоткнуть ей одеяло, чтобы охранники, вошедшие в комнату, как можно дольше не догадывались, что Даника мертва, но Сара не может заставить себя прикоснуться к остывающей плоти; она просто отводит глаза и направляется в соседнюю комнату.

Ей приходится подождать, пока глаза привыкнут к тусклому освещению, так что сейчас она прислушивается к дому. Кругом царит тишина. Сара следит за янтарными вспышками, горящими на краю зрения, – и видит там лишь стандартные передачи. Сара достает из сумки на поясе пару перчаток и идет к компьютерной деке. Включив ее, она открывает лючок и достает из сумки один из жидкокристаллических музыкальных кубиков, подаренных ей Каннингемом. Засунув его в лючок, она ждет результата.

Если бы кубом воспользовался кто-то другой, он бы действительно услышал лишь музыку. Но у Сары есть специальный код – и куб может стать кое-чем иным. Вспыхивает сигнал готовности.

Она почти беззвучно нажимает на клавиши, вводит коды. В углу экрана вспыхивает бледный свет.

ЗАПУЩЕНО

Она откидывается на спинку стула и вздыхает.

Принцесса была курьером, доставившим с орбиты жидкокристаллический куб, наполненный сложными инструкциями, которые ее компания не осмеливалась доверить даже закодированным радиопередачам. Принцесса и сама не знала содержания куба, но предположительно в нем находились данные о запасах, стратегии манипулирования рынком, инструкции подчиненным, стратегии покупки и продажи. Вся та информация, которая была бесценна для конкурентов. Стоило кристаллическому кубу, доставленному Принцессой, попасть в компьютер компании, защищенный от любого вмешательства, но к которому можно было получить доступ через терминалы в корпоративных номерах – и его содержимое тут же бы изменилось.

Сара не знает, что находится на кубе, который она принесла. Вероятно, там какая-то мощная программа, способная украсть нужную информацию, пробить путь через барьеры, окружающие базы данных, позволяющая ее скопировать. Она понятия не имеет, хорошо ли сработала эта программа – заставила ли она сработать сигналы тревоги где-нибудь во Флориде или выполнила все незаметно. Если программа достаточно хороша, она не только скопирует информацию, но и изменит ее, заложив в основу вражеского кода поток дезинформации, а может, изменив инструкции, сломает маркетинговые схемы врага.

Пока индикатор мигает, Сара встает и осматривает каждый укромный закоулок номера, каждую поверхность, к которой она могла прикоснуться, стирая все эти следы кончиками пальцев в перчатках. Дом и Принцесса молчат.

Проходит одиннадцать минут, и компьютер сообщает, что все готово. Сара извлекает кубик и вновь прячет его на пояс. Ей сказали подождать несколько часов, но в соседней комнате лежит мертвец, и все внутри ее кричит, что пора бежать. Она садится перед компьютером и, жадно глотая воздух, низко опускает голову. Потом она понимает, что дрожит всем телом. Сара пытается успокоиться, думает о билетах, о далекой и недосягаемой прохладной темноте космоса, в которой светится голубой диск Земли.

Через два часа она вызывает такси и спускается по холодной, гулкой лестнице. Охранник кивает ей: его работа – не пускать людей внутрь, а не мешать им выйти наружу. Он даже возвращает ей ингалятор.

Она мотается по всему городу на самых разных такси: в одном месте она оставляет атласную куртку, в другом – потуже затягивает талию и снимает подтяжки, в третьем – меняет майку и сумку: теперь они светятся желтым, как стоп-сигнал. Она уже не жокей, она снова девчонка из «грязи». Ночное путешествие заканчивается в «Пластиковой Девчонке»: четыре утра, а заведение все еще работает. Она входит внутрь и привычные звуки «грязной» жизни наваливаются на нее. Сара вновь чувствует себя как дома. Это ее мир – здесь она знает каждый закуток. Она заходит в комнату в задней части дома и звонит Каннингему.

– Забирай свой кубик, – говорит она и заказывает ром с лаймом.

К его приходу она уже взяла напрокат анализатор и наняла несколько качков. Канингем приходит один, в руке сверток. Мужчина плотно закрывает дверь.

– Принцесса? – спрашивает он.

– Мертва.

Каннингем кивает. Кубик лежит на столе перед ней. Она протягивает руку.

– Посмотрим, что ты принес, – говорит она.

Сара проверяет наугад три флакона, и, судя по показаниям анализатора, перед ней хлорамфенилдорфин с чистотой 99,8 процента и выше. Она улыбается.

– Забирай куб, – говорит она, но он сперва вставляет его в настольную деку, чтобы убедиться, что там есть нужная информация. Затем кладет в карман и направляется к двери.

– Если я тебе понадоблюсь, – говорит она, – ты знаешь, где меня найти.

Он замирает: ладонь лежит на дверной ручке. Глаза странно мерцают, словно он внезапно узнал о чьей-то скорой гибели.

Сара знает, что здесь, на Земле, он всего лишь исполняет приказы какого-то из орбитальных блоков. Она даже не знает, какого именно. Каннингем инструмент, добровольно избравший этот путь, покорный и безмолвный, и она презирает его за это, но в то же время они оба знают: если бы ей предложили его работу, она бы не раздумывая отдала за это и содержимое только что переданного ей пакета, и вообще все, что у нее есть.

– Через час я буду у стартового комплекса, – говорит он. – Возвращаюсь на орбиту.

Она одаривает его усмешкой.

– Может, мы с тобой там и встретимся, – говорит она.

Он, не сводя с нее глаз, кивает, потом начинает что-то говорить, но внезапно обрывает речь на полуслове, как будто понимает, что все это бессмысленно.

– Будь осторожна, – говорит он и уходит, даже не взглянув на нее. Один из нанятых ею охранников заглядывает в комнату.

– Все в порядке, – говорит она. Охранник кивает. Она смотрит на лежащий перед ней сверток и внезапно чувствует пустоту в груди: она должна радоваться, но в душе лишь бескрайний вакуум. Спиртное безвкусно, как ячменный отвар, а в голове, в такт миганию светодиода, пульсирует боль. Она расплачивается с наемниками и берет такси до круглосуточно работающего банка. Там она снимает ячейку, в которую кладет эндорфин. Потом она отправляется домой.

В пустой квартире стоит гул. Сара отключает надоевший светодиод и выбрасывает одежду в мусорное ведро. Обнаженная, она возвращается в свою комнату. На ночном столике – голография Принцессы. Сара нерешительно протягивает руку, переворачивает изображение лицом вниз и падает на кровать, проваливаясь в гостеприимную тьму.

ОНА ПРЕКРАСНА И ЖАЖДЕТ ТЕБЯ ЖЕСТОКАЯ И НЕЖНАЯ У «ТЕРРИ» СЕЙЧАС

Ночью она просыпается от скрипа двери.

– Дауд? – спрашивает она, а в ответ слышит лишь стон.

Он весь в крови – и вместо одежды на нем лишь простыня. Чучело, тяжело дыша, едва его удерживает.

– Ублюдок, – говорит он.

Она берет Дауда на руки, как ребенка, и несет его к своей кровати. Его кровь течет по ее рукам, по ее груди.

– Этот ублюдок решил оторваться по полной, – продолжает Чучело. – Я отлучился всего на минуту.

Сара укладывает Дауда на кровать и разворачивает простыню. Из горла сам собой вырывается стон, она зажимает ладонью рот. Тело Дауда исполосовано ранами – похоже, его клиент решил воспользоваться утяжеленным кнутом. Юноша слабо пытается пошевелиться, вскидывает руку, словно прикрываясь от удара.

– Не шевелись, – говорит Сара. – Ты дома.

Дауд морщится от боли.

– Сара, – чуть слышно выдыхает он и начинает рыдать. Сара чувствует, что и у нее на глаза наворачиваются слезы. Она переводит взгляд на Чучело.

– Ты ему что-нибудь давал? – спрашивает она.

– Да. Эндорфин. Сразу же.

– Сколько?

Он непонимающе смотрит на нее.

– Много. Не знаю.

– Ты должен был оставаться в соседней комнате! – рявкает она.

Чучело отводит глаза.

– Ночь была сложной. Меня не было всего минуту.

Она снова переводит взгляд на Дауда.

– На это ушло больше минуты, – говорит она и выдыхает коротко, зло: – Пошел на хер отсюда!

– Но…

В ее глазах вспыхивает дикий огонек. Она хочет порвать его в клочья, но сейчас и без того слишком много дел.

– Пошел на хер! – повторяет она. Он колеблется еще мгновение, затем поворачивается и уходит прочь.

Она промывает раны и дезинфицирует их. Дауд чуть слышно плачет, хватая ртом воздух. Сара находит его инъектор, наполняет эндорфинами и наугад подбирает дозировку. Укол – Дауд тихо шепчет ее имя и засыпает. Некоторое время она молча сидит рядом, проверяя, нет ли передозировки, а затем накрывает его одеялом и выключает свет.

– Спи, – говорит она. – Скоро мы купим билеты на орбиту.

Она наклоняется и целует его в гладкую щеку. Окровавленная простыня отправляется в мусорное ведро. Дауд обычно спит на диване в гостиной, так что сейчас она, убедившись, что он заснул, переходит в соседнюю комнату и, не раскладывая диван, ложится на него.

В комнате по-прежнему царит гул.

РЕЗУЛЬТАТЫ ТОТАЛИЗАТОРА ТАМПЫ ПО СОСТОЯНИЮ НА 8 УТРА В ЧЕРТЕ ГОРОДА НАЙДЕНО 12 ТРУПОВ… СЧАСТЛИВЫЕ ПОБЕДИТЕЛИ ПОЛУЧАТ ВЫИГРЫШ 5 К 3

Взрыв настолько силен, что отбрасывает диван к противоположной стене. Горячий порыв ветра выбивает воздух из груди, мир уходит из-под ног – словно она летит в падающем лифте, – а потом Сара чувствует новый удар, когда на нее обрушивается стена. Со всех сторон раздаются крики – даже Принцесса так не кричала. Языки пламени, похожие на вспышки алого лазера, лижут стены.

Она с трудом поднимается на ноги и спешит в другую комнату. Ее кровать пылает. Дауд распростерт в углу комнаты, и от его тела осталось лишь кровавое месиво. Она зовет на помощь, но все, что ей удается сделать в одиночку, это оттащить его тело к провалу в стене.

На востоке разгорается рассвет. Кажется, Дауд шепчет ее имя.

ТЕЛО ПРОСИТ РАБОТЫ?

ХОТЬ СЕЙЧАС

Водитель «скорой помощи» требует предоплату, она открывает личный кабинет на компьютере и переводит ему столько акций, сколько он просит. По дороге в больницу Дауд умирает трижды, и врачи, вытаскивая его с того света, требуют каждый раз все больше денег.

– Сможете заплатить, леди, и с ним все будет в порядке, – говорит ей водитель, оценивающе разглядывая ее нагое тело. – Мы сделаем все что угодно.

Уже в больнице, когда Сара наблюдает за работой врачей, ей сообщают, сколько это будет стоить. Нужно срочно, в течение нескольких дней, решить, как превратить эндорфин в деньги. Со всех сторон шумят медицинские аппараты. Вокруг снуют полицейские, страстно желающие узнать, почему кто-то выстрелил в их дом кумулятивным зарядом – и стреляли при этом из здания через дорогу. Она говорит им, что понятия не имеет. Вопросов у полицейских много, но чаще всего спрашивают именно об этом. Она не выдерживает, сжимается в комок, опускает голову, они, переминаясь с ноги на ногу, смотрят на нее, а затем уходят.

Ингалятора у нее сейчас нет, но все, что ей надо в данный момент, это жесткое пламя – оно позволит сохранить ясность мысли, удержаться на плаву. Разум изо всех сил пытается разобраться в происходящем. Побывав в ее комнате, люди Каннингема узнали, в какой комнате она спит. Они подождали, пока погаснет свет и она заснет, а затем выстрелили. Причем выстрелили так, что комнату гарантированно разнесло вдребезги. Они не поверили, что Сара никому ничего не расскажет, что Сара не попытается воспользоваться тем, что она узнала, чтобы шантажировать их.

– Разве мне было кому рассказать? – шепчет она.

Она вспоминает, как Каннингем печально смотрел на нее в «Пластиковой Девчонке». Он знал. И пытался по-своему предупредить ее. Может, он и решения-то сам не принимал, может, даже спорил. Но какое дело орбиталам до девчонки из «земной грязи», если они и так уже убили миллионы таких же, а остальным позволяли жить лишь пока те могли стать полезной валютой?

Гетман плавно, как кошка, проскальзывает в комнату. В ухе блестит золотая серьга, а в мудрых, влажных глазах блестит знание грязного преступного мира.

– Мне очень жаль, mi hermana, – говорит он. – Я понятия не имел, что до этого дойдет. Я хочу, чтобы ты это знала.

Сара тупо кивает.

– Я знаю, Михаил.

– Я знаю людей на Западном побережье, – продолжает Гетман. – Ты сможешь поработать на них, пока Каннингем и его люди не забудут о твоем существовании.

Сара бросает на него короткий взгляд, а затем переводит глаза на кровать, окруженную жужжащими и шипящими автоматами. Она качает головой:

– Я остаюсь здесь, Михаил.

– Ты совершаешь ошибку, Сара, – вкрадчиво говорит он. – Они снова нападут.

Сара молчит. В душе лишь пустота. И если она снова бросит Дауда – эта пустота останется навечно. Гетман замирает на несколько долгих, неловких мгновений, а затем уходит.

– Я уже почти выбралась на орбиту, – шепчет Сара.

Снаружи под безумным солнцем, кишит «грязь». Жители Земли снуют вокруг, ищут свой билет наверх, пытаются найти хоть что-то, способное приблизить их к исполнению мечты. Все вокруг играют по чужим правилам. Сара почти выбралась на орбиту. Счастливый билет сам лег в руки, но судьба извернулась, как Ласка, и остается лишь изорвать этот билет в клочья и раздать его людям на улице: для того чтобы автоматы у кровати продолжили шипеть и гудеть и тот, кого она любит, остался жив. У нее нет выбора. И когда девчонки играют по чужим правилам, они могут лишь играть как можно лучше.

Глава 3

Жарким солнечным днем он прибывает в Колорадо. На задворках сознания Ковбоя все тянет и тянет печальную мелодию стальная гитара.

– К копам я испытываю определенное уважение, – говорит он, – к наемникам – нет.

Аркадий Михайлович Драгунов, прищурившись от яркого солнца, бросает на него короткий взгляд. Белки его глаз пожелтели, став цвета слоновой кости, а радужки теперь словно сделаны из старой стали, темной, как меч.

Затем он кивает. Именно это он и хотел услышать.

В душе у Ковбоя растет недовольство, поднимаясь красной песчаной бурей. Ему все больше не нравится этот человек, не нравится его подозрительность, его извращенная ненависть. От волнения бегут мурашки – по коже, по разуму, даже, кажется, по кристаллу, вживленному в череп. Миссури. Наконец-то. Но Аркадий словно не понимает всего величия происходящего, он просто хочет поставить Ковбоя на место, хочет напомнить ему, что он здесь царь и бог, что Ковбой обязан служить ему как раб. Но Ковбой в эту игру играть не собирается.

– Чертовски верно, – говорит Аркадий. – Мы знаем, что они предлагают свои услуги Айове и Арканзасу. Нам этого не нужно.

– Если меня обнаружат, я сделаю все, что смогу, – говорит Ковбой, прекрасно понимая, что напрямую сейчас говорить нельзя. – Но пусть они сперва меня найдут. Я все продумал и смогу остаться незамеченным.

На Аркадии шелковая рубашка бледно-фиолетового цвета без ворота и с широкими рукавами, вышитый грузинский пояс, дважды обернутый вокруг талии; узкие черные брюки с вышивкой на лампасах и столь же узкие сапоги-казаки, начищенные до блеска. Волосы то и дело встают дыбом и разбрасывают искры – все по последней моде Гаваны из Свободной зоны Флориды – или, как он сам говорит, криомакс. Ковбой знает, что до криомакса ему далеко, да и это не в характере Аркадия: он следует за модой, а не задает ее. И сейчас он просто пытается произвести впечатление.

В разговоре Аркадий любит приобнять собеседника за плечи, нависнув над ним всем своим массивным телом; но это лишь показуха – его сердце словно отлито из стали, а в глазах стынет лед. И у него нет и не было друзей. Посредники считают друзей балластом.

Зажав в зубах папиросу, Аркадий чиркает спичкой. Волосы внезапно вспыхивают ярко-оранжевым, встают дыбом. Позер, думает Ковбой, прислушиваясь к мелодии стальной гитары, все поющей в его голове.

Плут отходит от подготовленного к отправлению панцера и направляется к Ковбою.

– Проверь сам, что все в порядке, – говорит Плут.

Ковбой кивает.

– Еще увидимся, Аркадий.

Волосы Драгунова зеленеют.

– Кажется ты начинаешь терять терпение, – хмыкает Плут, стоит им отойти подальше. – Постарайся не так открыто демонстрировать свое чертово превосходство, ладно?

– Трудно не быть собой рядом с Аркадием.

Плут неодобрительно косится на него.

– Он всю задницу себе маслом намазал, чтобы в эти штаны влезть, – фыркает Ковбой.

Плут щурится, изо всех сил пытаясь сдержать смех. Он намного старше Ковбоя: на голове залысины, черные прямые волосы начали уже седеть. Порой, под настроение, он срывается на поэтическую манеру при разговоре. Ковбою он нравится, но не настолько, чтобы выдать Плуту пароли к своему личному кабинету. Пусть порой Ковбой и наивен – но совсем не глуп.

Ковбой наблюдает, как заканчивается укладка груза, проверяет, полностью ли подготовлен панцер и готово ли все к погоне на том, что Плут, находясь в своем обычном приподнятом настроении, окрестил Долиной Проклятий.

– Какой сегодня груз? – скупо улыбаясь, спрашивает Ковбой. Он до сих пор так и не понял, способен ли Плут рассмотреть эмоции, светящиеся в его искусственных глазах. Подозрение. Недовольство. – Просто, чтобы я знал.

Плут как раз отрезает немного жевательного табака.

– Хлорамфенилдорфин, – говорит он. – На Восточном побережье скоро будет дефицит. Больницы заплатят очень много. Так, по крайней мере, говорят. – ухмыляется он. – Смотри веселее! Ты спасаешь жизни множества больных!

– Приятно иногда поработать на закон, – говорит Ковбой. – Для разнообразия.

Он смотрит на панцер: кажется, тот сплошняком состоит из угловатой брони и воздухозаборников – и кажется таким уродливым, таким бесстыдно некрасивым по сравнению с Дельтой. Пусть он и управляет этой железякой, но названия ей до сих пор не дал, не ощутил, что он с ним единое целое. Панцер – это просто машина, а не отражение жизни. Управление им несравнимо с самим полетом.

Позывной Ковбоя – «Пони Экспресс». Прозвище, кнопка на рации. Идея должна оставаться живой, пусть даже сейчас у нее нет крыльев.

Ковбой забирается на крышу панцера, пролезает через люк и садится в переднем отсеке. Касается разъема на правом виске, и обзор тут же расширяется – словно глаза растянуты по периметру всей головы, а на макушке появился третий глаз. Он вызывает карты, сохраненные в компьютере, и в тот же миг внутри черепа вспыхивают стробоскопические дисплеи. Разум превратился в ПЗУ. Внутри своего черепа он видит бензовозы, расположившиеся в Долине, готовые в любой момент пополнить запас топлива, видит запланированный маршрут, обведенные широкими цветными линиями всевозможные препятствия и места, где могут возникнуть проблемы. На дисплеях так же отмечены амбары, овраги и похожие на выскочившие на карте прыщи укрытия, отмеченные помощниками Аркадия.

Ковбой выуживает из кармана куртки куб с данными и забрасывает его в специальный лючок. Дисплей вспыхивает очередной серией булавочных уколов. Здесь уже отмечены его собственные укрытия – те, о которых знает лишь он сам. Аркадию, конечно, очень хочется, чтобы вылазка Ковбоя увенчалась успехом, но в его организации куча людей – и часть из них может находиться на крючке у каперов, охотящихся на таких перевозчиков, как Ковбой. А потому лучше придерживаться мест, которые точно безопасны. Панцер слегка покачивается, и Ковбой слышит, как на броне «Чобхем-7» раздаются чьи-то шаги. Мужчина поднимает глаза: Плут заглядывает через люк.

– Пора в путь, Ковбой, – говорит он, сплевывая жевательный табак за борт.

– Ага, – соглашается тот. Отключается от панцера и встает в полный рост. Стоит выпрямиться, выглянуть в люк, и зрачки «Кикуйю» суживаются до булавочных проколов, но он все смотрит на запад, в направлении темно-винных Скалистых гор, скрытых за горизонтом. Сердце вновь ноет от странной усталости и недовольства.

– Блядь, – говорит он, и тоска звучит в его голосе.

– Точно, – соглашается Плут.

– Как же я хочу снова летать.

– Точно, – задумчиво тянет Плут. – Когда-нибудь так и будет, Ковбой. Просто дождемся, пока технологии снова пойдут другим путем.

Ковбой смотрит на истекающего потом Аркадия, стоящего возле бронированного «Паккарда» в тени тополя, и внезапно понимает, что у его недовольства есть имя.

– Хлорамфенилдорфин, – говорит он. – Откуда его взяли?

– Нам платят не за то, чтобы мы об этом спрашивали, – отвечает Плут.

– Даже если его столько? – Ковбой скользит задумчивым взглядом по прозрачно-синему небу, косясь то на Плута, то на Аркадия. – Как ты думаешь, это правда, что все посредники работают на орбиталов?

Плут бросает на Аркадия нервный взгляд и пожимает плечами:

– Не стоит говорить об этом вслух.

– Я просто хочу знать, на кого работаю, – говорит Ковбой. – Если подпольем управляют те, кто наверху, тогда мы работаем на людей, с которыми боремся?

Плут искоса смотрит на него:

– Не знал, что мы вообще с кем-то… боремся, Ковбой, – говорит он.

– Ты понял, о чем я.

Если посредники и панцербои просто-напросто участвуют в перераспределении финансовых потоков между орбитальными блоками, то любая надежда на то, что ты последний свободный американец, – всего лишь дурацкое романтическое заблуждение. И кто ж тогда сам Ковбой? Идиот. Клоун, прыгающий в посудине на воздушной подушке. Или – и это еще хуже – покорный инструмент.

Плут одаривает его усталой улыбкой.

– Мой тебе совет, Ковбой, думай сейчас лишь о каперах, – говорит он. – Ты лучший панцербой на планете. Занимайся своими делами.

Ковбой натягивает на лицо ухмылку и, показав напарнику непристойный жест, прячется обратно в люк. Раздевшись догола, он втыкает электроны в руки и ноги, подключает провода от электродов к браслетам на запястьях и лодыжках, присоединяет катетер, надевает барокостюм и ботинки, садится в амортизационное кресло и втыкает кабеля в браслеты, а затем пристегивается ремнями к креслу. Тело будет неподвижно, но с помощью электродов мышцы будут постоянно сокращаться, чтобы обеспечить нужный приток крови. Давным-давно, когда эта техника только разрабатывалась и подключенные к гарнитурам жокеи взлетали из земного, гравитационного колодца в бескрайнюю алмазную ночь, у них часто развивалась гангрена.

Затем он загоняет разъемы в сокеты на висках, над ушами и пятый – в основание черепа. Потом натягивает шлем, осторожно, чтобы не повредить оптические кабели, выходящие из головы. Надевает маску. На губах – привкус резины. В ушах чуть слышно шипит впрыскиваемый анестетик – и сейчас, в замкнутой колбе шлема этот звук кажется оглушительным.

Пока он будет мчаться по Долине, его тело будет неподвижно спать. Сейчас есть дела поважнее, чем присматривать за человеческой плотью.

Ковбой повторяет все эти рутинные движения быстро, автоматически. И все это время его не покидает мысль: я так часто этим занимался, что не могу сказать, что не знаю, о чем речь.

Нейротрансмиттеры активируют пять сокетов в голове, и Ковбой наблюдает, как внутри его же черепа вспыхивают яркие огни, а жидкокристаллические матрицы баз данных панцера выстраиваются, приспосабливаясь к содержимому его разума. Сердце бьется все быстрее. Он живет в интерфейсе, сам становится интерфейсом панцера, его улучшенный разум летит по проводам проблесками электронов, мчится в металлическое и хрустальное сердце машины. Его обзор – триста шестьдесят градусов. И в этом странном ментальном пространстве проявляются панели, отображающие двигатели и прочие системы панцера. Он запускает проверку всей системы: компьютера, оружия – зеленые огоньки вспыхивают один за другим. Восприятие мира ушло из трехмерности: платы накладываются друг на друга, проникают друг в друга, истекают друг из друга, проявляя тем самым субатомную реальность электроники и данных, доживающих свой век снаружи.

Нейротрансмиттеры лижут химическими языками металл и хрусталь в его голове, и электроны вылетают из микросхем, мчась по кабелям к стартерам двигателя, и Ковбой сотнями датчиков чувствует, как неохотно оживают турбины с лопастями, как с протяжным стоном откликаются стартеры, как пламя проносится по камере внутреннего сгорания и лопасти с пронзительным воем оживают. На своих мысленных дисплеях Ковбой видит, как Плут, Аркадий и наземный экипаж неотрывно следят за панцером, окутанным дымкой выхлопных газов. А сам Ковбой вновь смотрит вперед, проверяет, как горят индикаторы двигателя, видит, как вспыхивают новые зеленые огоньки и понимает – пора в путь.

Вой двигателей бьет по обнаженным нервам. Всю последнюю неделю Уоррен обкатывал панцер, раз за разом проверяя, все ли работает как надо. Здесь стоят двигатели военных реактивных самолетов. Это настоящие монстры! Их создатели не рассчитывали, что придется лететь так низко к земле, и, если Ковбой не будет следить за этим техническим мутантом, он просто унесет его в космос.

Маска все так же отдает запахом резины, но он, хищно ухмыляясь, скалит зубы: он промчится на этом звере через всю Долину, преодолеет все ловушки, расставленные по эту сторону Миссисипи, и бескрайнее небо вновь примет его в свои объятия, вновь показав, что он круче остальных панцербоев. Ибо в венах его пылает кукурузный спирт, из легких рвется визжащий вой моторов, глаза работают радаром, а с рук срываются ракеты. Своими сенсорами он ощутит запах выхлопных газов, увидит небо и закат в прериях и разумом почувствует пульсирующую радиоэнергию, излучаемую поисковыми самолетами противника. И ему вдруг кажется, что наблюдатели и их машины стали крошечными фигурками, отдалились от него – он поведет панцер вперед, через Границу, а они так и останутся здесь, и он смотрит на них изнутри интерфейса, со всей высоты своей сияющей славы и жалеет их, ибо они не ведают, что теряют.

Все, что волновало его раньше – больницы в Новой Англии, ждущие наркотиков, посредники, счет в банке и личном кабинете, а может, даже и те несоизмеримо далекие, безумно прожорливые существа, кружащиеся где-то там, у орбитальных заводов, считающие Землю какой-то истощающейся сокровищницей, которую нужно успеть разграбить, – все это исчезает в полосах красного смещения, размытых расстоянием и шумом реактивных двигателей. Реален лишь панцер. Недовольство исчезло. И жить стоит ради этих моментов.

Он отводит часть выхлопных газов двигателей, и в работу включается второй набор лопастей, поднимая панцер на воздушную подушку. «Пони Экспресс. Почта должна быть доставлена любой ценой». Болтовня по радио назойливой мошкой свербит над ухом, и он с трудом сдерживается, чтобы не отмахнуться от нее.

– Аркадий хочет тебе кое-что сказать, Ковбой, – раздается голос Плута, и, судя по всему, ему совсем не нравится это «кое-что».

– Я вроде как немного занят, – говорит Ковбой.

– Знаю, – звучит короткий ответ, словно рот Плута набит табаком. – Аркадий считает, это важно.

Карты вспыхивают где-то в черепе, и Ковбой сдается:

– Для Аркадия – все что угодно, – говорит он.

Аркадий подносит микрофон к самым губам: кажется, он прямо плюется в гарнитуру.

Да надень ты ее уже на голову! – раздраженно думает Ковбой. – Ее выдумали именно для этого, а не для того, чтобы ты облизывал ее своим гребаным языком.

– У меня очень многое поставлено на карту, Ковбой, – говорит Аркадий. – Так что я буду следить за тобой всю дорогу.

– Я чертовски рад это слышать, Аркадий Михайлович. – Ковбой прекрасно понимает, что все свои затраты Аркадий стрясет с других посредников, которые тоже мечтают, чтобы каперы Миссури были разбиты наголову.

Аркадий долго переваривает его ответ, и на другом конце провода повисает тишина.

– Я хочу, чтобы ты вернулся, – говорит Аркадий. Ковбой слышит, как в его голосе звучат нотки тщательно скрываемого гнева. Каждое слово – взрыв, каждое слово – шквал. – Но я ремонтировал эту машину не для того, чтобы ты на ней просто покатался. Нужно, чтобы она вернулась целой. И нужно, чтобы ты все-таки воспользовался ею по прямому назначению. Понял? Эти гребаные каперы должны получить по заслугам.

– Десять-четыре ³, – отвечает Ковбой, и прежде чем Аркадий успевает спросить, что за нахер «десять четыре», Ковбой открывает дроссельные заслонки, и прорывающийся через микрофон Аркадия спиртовой визг двигателей, мгновенно заглушает голос посредника. И пусть собеседника сейчас не слышно, Ковбой абсолютно уверен, что то бормотание, которое сейчас едва слышно через сокеты, по большей части состоит из оскорблений. Ковбой смеется:

– Adios, muchachitos ⁴, – и сворачивает с дороги.

Местный фермер, друг предпринимательской свободы и правды, получит компенсацию за потраву пшеницы, но Ковбой зато сможет напрямую выйти на трассу. Сигналы, улавливаемые детекторами радаров, настолько слабы, что становится ясно – за Ковбоем никто не следит.

Панцер вибрирует, рычит зверем, одиноким динозавром прокладывая себе путь. Загруженные в мозг индикаторы переползают с синей отметки на зеленую, а затем и вовсе взлетают к оранжевому. Позади стелется шлейф пшеничной соломы. Стальная гитара в голове все мурлычет неизбывную мелодию. Из двигателей панцера вырывается пламя, механический зверь летит под сотню миль и, разорвав колючку, натянутую каким-то бедным фермером, пересекает Границу.

Лидар сканирует дорогу только впереди и не показывает, что там творится сбоку: да и предназначается он лишь для того, чтобы не попасть в яму или овраг, не врезаться в дом или чужую машину. Да и сам сигнал довольно слаб, чтобы его обнаружить: если только детектор не оказался настолько близко, что его хозяин сперва бы все равно просто увидел Ковбоя. В Канзасе, по большей части, вся оборонка проста донельзя, так что если он с кем и столкнется – его сперва увидят, а потом уже заметят на радаре.

Горизонт – лишь размытое пятно темной пустоты, размеченное случайными бункерами. Все вражеские радары – далеко. Луна поднимается над горизонтом, двигатели отчаянно ревут, и Ковбой сбрасывает скорость, чтобы радары не засекли клубы пыли, стелящиеся за ним. Игрушки, которыми снабжен панцер, стоит оставить напоследок. Для Миссури. Для тех мест, где в небе, рыча, затаились готовые к атаке каперы.

Панцер ревет, и в разные стороны бросаются стада. Мимо, в лучах яркого света, проносятся роботы-комбайны, то неподвижно стоящие, как величественные инопланетные часовые, то медленно движущиеся поодиночке – их радары не смогут обнаружить мчащийся панцер.

Сигнал радара становится громче – с севера приближается дозорный самолет. Камуфляжная окраска панцера впитывает сигнал радара, как измученный жаждой слон, но Ковбой все же замедляет ход и сворачивает в сторону, снизив инфракрасный уровень и делая широкий вираж – неприятности ему сейчас не нужны. Дозорный самолет безмятежно летит дальше. Впереди возвышаются мобильные станции – похожие на памятники эпохи неолита безумно дорогие вышки, построенные лишь для того, чтобы ввести в скальную породу, оставшуюся под эрозированным слоем почвы, специальные бактерии, мелких жучков, которые разрушат камень и воссоздадут почву. Еще одна изуродованная ферма, искалеченная орбиталами, – обычный фермер не смог бы себе позволить таким образом восстанавливать почву. Ковбой рычит от бессилия, лелея в душе мечту протаранить эти башни, и все же проскальзывает мимо.

Панцер пересекает Малый Арканзас к югу от Макферсона, и Ковбой уже знает, что Канзас он проедет безо всяких проблем. Он уже пересек защитную линию. Конечно, зарекаться от неприятностей нельзя – он, конечно, может выехать прямо навстречу зазевавшемуся патрулю, но для того, чтобы его поймать, придется вызвать чоперы. Вряд ли до этого дойдет.

И до этого не доходит. Панцер вырывается из темноты возле Гридли, в глубокой фиолетовой тени разрушающихся зернохранилищ, и до смерти пугает своим ревом какого-то ребенка, задремавшего в кабине бензовоза. Ковбой заглушает двигатели и ждет пока сладкий прохладный спирт осядет в баках. Радары из Миссури уже пульсируют, уже выискивают его в приграничье. И их намного больше, чем было в прошлые разы. С каперами придется повозиться.

– Они нищеброды, Ковбой, – сказал недавно Аркадий. – Они трясутся за каждую железку. Если они не смогут взять тебя с нахрапа и отбить у тебя груз – их ждут большие неприятности.

После Каменной Войны США настолько балканизировались, что раньше Штаты могли об этом только мечтать. Так называемое центральное правительство совершенно не контролировало торговлю между штатами, так что на Среднем Западе пошлины разом скакнули вверх. На Западе, там, где расположились космодромы Калифорнии и Техаса, куда везли тонны продуктов с орбиты, провоз товаров между границами штатов был бесплатным, а вот Средний Запад стремился получить свою маржу с чего угодно. А уж на то, что шло в другие страны, пошлины и вовсе взлетели до небес.

А значит Северо-Восток практически ничего не получал с орбиты. Кое-что приходило с космодромов из Свободной зоны Флориды, но Свободная зона находилась под контролем орбиталов, а те устраивали на рынке дефицит, так что Северо-Восток отдавал последние центы за те объедки, которые ему кидали. Запад, конечно, мог предложить орбиталам намного больше – так что там все было дешевле и разнообразнее: дешевле настолько, что товары можно было отправить на Северо-Запад с последующим получением приличной прибыли, если конечно, воздержаться от уплаты пошлин.

И вот первые атмосферные жокеи, груженные полуночной контрабандой, отправились на сверхзвуковых дельтах по Долине Проклятий. И первое, что сделал Средний Запад – отправил бронированные перехватчики с радарами. Ну а потом, когда контрабандисты пересели с самолетов на панцеры – усилил линию обороны.

А в Миссури еще и каперство ввели. Штаты не успевали за ростом технологий, и вышли из ситуации, выдав местным корпорациям лицензию на отлов контрабандистов. О том, что по Конституции выдавать такие лицензии и даровать право отстреливать бандитов могло только федеральное правительство, вежливо забыли. Перед лицом орбитального превосходства Конституция мертва.

Каперам разрешено стрелять на поражение, за отлов контрабандиста они получат награду и плюс к этому имеют право забрать все, что было у него на борту. Поговаривали, что корабли охотников снабжены огромной кучей бортовых радаров, тепловых датчиков и диковинных звуковых детекторов, а их ощетинившиеся пушками самолеты начинены чувствительными ракетами.

Из Гридли Ковбой медленно движется на северо-восток. Панцербой не торопится, методично нанося на карту беспилотные радарные установки – эти крошечные летательные аппараты управляются роботом. Они легки как воздух, работают на солнечной энергии и способны парить между небом и землей вечно, взмывая вверх на восходе солнца и прижимаясь к почве на закате. А обслуживание на базе им нужно раз в два месяца, не чаще. Стоит им заметить что-то подозрительное, и они вызовут по радио самолет. Они настолько легки, что ракеты на них не наводятся, а если выпустить ракеты с наведением по радару – они отключатся до того, как их собьют.

Ковбой мчится к обширной территории между Нью-Канзас-сити и Озарком. Местные жители там дружелюбны и терпеть не могут легавых – еще со времен Коула Янгера, но главное, туда добраться, и как можно быстрее. Надо ж так совпасть, что все каперы поналетели именно сюда!

Сенсорные дроны лениво описывают круги, плавно опускаясь вниз, и Ковбою кажется, что он видит рисунок, по которому они скользят: рисунок, в котором он сможет выцепить слепую зону, по которой можно промчаться вглубь Миссури. Панцер, расплескивая ил и мутную воду, скользит по осыпающимся берегам Марэ-де-Сигнес, и Ковбой выдвигает антенну и направляет закодированный сигнал на запад – туда, где над равнинами восточного Колорадо наматывает круги самолет Аркадия, где Аркадий и Плут ждут его сообщения.

Ответ приходит быстро: и ответ направлен не ему, а другим панцербоям, притаившимся на границе Канзаса и Миссури. Где-то там они стоят наготове у своих машин, ждут приказ… И когда они его получат, их панцеры помчатся по равнинам, то летя вперед, то замирая, то вырисовывая зигзаги, проносясь через поля, поднимая клубы пыли, создавая все новые и новые картинки на экранах радаров каперов. Легавые потратят немало сил, чтобы поймать их всех. А когда их выловят, панцербои-приманки сдадутся по первому приказу: ведь у них не будет контрабанды, и все, что им придется оплатить, – небольшой штраф за порванную колючку на Границе. Ну, и может, они немного отсидят в качестве платы за свою безрассудную угрозу. Но Аркадий покроет все штрафы и судебные издержки и щедро оплатит им эти гонки. А если случится самое худшее – вдовы и сироты получат страховку. Эта работа всегда хорошо оплачивается, а заодно служит неплохой тренировкой для амбициозных панцербоев, желающих в дальнейшем пойти на прорыв Границы.

Но после сигнала, отданного другим панцербоям, вдруг раздается голос Плута, сухой, как равнины Порталеса.

– Аркадий Михайлович был бы очень признателен, если бы ты сейчас поделился с ним информацией, Ковбой, – говорит он. – Он желает знать, почему ты так долго молчал.

– В наши дни отследить сообщение не так уж сложно, Плут.

Плут некоторое время молчит – и явно слушает нотацию от Аркадия, потому что, когда слова вновь прорезаются через расстояние, тон его звучит гораздо менее добродушно.

– Сигнал по радио почти невозможно отследить, – говорит он. – Аркадий говорит, ты должен был доложить, как только пересечешь границу Канзаса.

– Извини, – бодро откликается Ковбой. – Но я нахрен у границы Миссури, так что болтать совершенно некогда.

Новая пауза.

– Аркадий напоминает, что он хорошо инвестировал в создание этого панцера и потому хочет, чтобы его держали в курсе, на что пошли его инвестиции.

– Я изо всех сил постараюсь, чтобы его деньги не пропали зря, – говорит Ковбой. – И у меня нет времени на болтовню. Я сейчас в слепой зоне и хочу этим воспользоваться. Так что пока. – Он отключается, делая себе зарубку на память: прислать Аркадию с востока четки – с его нервами это будет неплохой шуткой.

Панцер выкарабкивается из русла Марэ-де-Сигнес и разгоняется, направляясь на восток. По носу, все ускоряясь и усиливаясь до ударов молотом, барабанит кукуруза. Индикаторы двигателя, только что горевшие оранжевым, вспыхивают красным. Вокруг горят зеленые огни. Стальные гитары в голове поют ангелами, а Миссури аккомпанирует им воем сирен. Что может быть прекрасней курьерской службы? Панцеры-приманки уже подняли переполох, и в ответ включаются все новые и новые радары – те, что предполагалось оставить напоследок: вдруг их появление застигнет контрабандистов врасплох.

В слепом пятне на сетчатке – ни души. Ковбой отбрасывает последние предосторожности и врубает газ до отказа. Где-то на грани сознания он чувствует, как его тело вдавливается в кресло, но сейчас не до этого. Панцер почти парит в воздухе, проносясь над низкими холмами, перелетая через гребни, разбрасывая кукурузу, разметывая проволоку: пение мотора звучит завыванием умалишенных.

Сеть нейронов горит в мозгу, передавая импульсы на кристалл, удерживая панцер в равновесии, когда тот взлетает вверх и падает вниз. Ковбой и сам часть интерфейса, панели управления вторгаются в его разум, ведут его по тонкой проволоке стабильности, заставляя скользить по лезвию ножа. Даже сейчас, когда тело находится где-то далеко, Ковбой скорее знает, чем чувствует, что под ремнями, удерживающими его в кресле, останутся синяки.

Он пересекает границу Миссури где-то между Луисбургом и медленно ржавеющим памятником Бойне в Марэ-де-Сигнес. Выжженная солнцем Миссури молит о дожде, за панцером летит петушиный хвост пыли, вздымающийся на сотни ярдов, но следить за ним сейчас некому. Панели управления привыкают к сложностям на дороге, и ехать становится легче.

А затем вспышка радара находит его сверху – новый беспилотник вплетается в кружево поисковиков. Слепое пятно на сетчатке раскаляется, пылевой след служит указующим перстом, горящим в ночи. Ковбой гасит половину систем, меняя индикаторы с алых на оранжевые и янтарные, пытается сжаться, стать невидимым, но радар завис прямо над головой и от него не укрыться. Он чуть замедляет ход и въезжает в воды Саут-Гранда. Водяной шлейф гораздо ниже песчаного, и он уже почти убеждает себя, что смог скрыться, но в низко нависших небесах возникают новые бортовые комплексы, и он понимает, что будет дальше. Его радар вдруг показывает застывшую на воде рыбацкую лодку, и панцер резко виляет в сторону, пытаясь ее не зацепить. Двигатели охлаждаются до зеленых индикаторов – топливо лучше поэкономить.

Пришла пора выяснить, о чем же говорят легавые, так что он включает полицейскую волну. Каперы общаются на закодированных волнах, а копы – нет, так что сейчас, своим расширенным разумом, он прекрасно слышит, как они разочарованно перекликаются, пытаясь на своих четырехколесных драндулетах выловить панцербоев, летящих через страну. Иногда в эфир прорывается капер-диспетчер, норовящий дать им совет. Ковбой начинает подозревать, что легавые весьма неохотно сотрудничают с наемниками, что, впрочем, вполне объяснимо.

Радары движутся довольно хаотично, словно умудрились его потерять. Панцер уже въезжает в Округ Джонсон, когда Ковбой замечает приближающийся с востока радар – и летит он достаточно низко, так что можно предположить, что он прикреплен к самолету. Одна команда и кожухи, прикрывающие оружейные отсеки, отстреливаются в сторону: теперь панцер менее аэродинамичен – на скорости придется его больше контролировать. Ковбой меняет индикаторы двигателя с зеленых на синие и разворачивается на юг, стараясь уйти от самолета. На мгновение кажется, что это сработает: самолет все мчится на север, но уже через миг он сворачивает, пикируя прямо на панцер. Волна спирта захлестывает турбинное сердце панцера – и сердце Ковбоя, в двигателе загорается индикатор «Ракета», панцер содрогается и выплевывает пламя. На мгновение он будто взлетает – ветер гудит в оружейных отсеках, как юго-восточный ветер в такелаже виндджаммера, но сила тяжести прижимает его к земле, и панцер падает на воздушную подушку. Индикаторы показывают, что машина на пределе, и Ковбой выпускает ракету-ловушку для радара, после чего бросает панцер влево: воздушная подушка мнется, правый борт царапает землю. Ракета летит прямо, широкие крылья расправлены, она парит над самой землей. Она не покрыта радарпоглощающей краской, а значит, для любого, кто смотрит в инфракрасном диапазоне, ее выхлоп выглядит как целый панцер.

Ковбой включает форсаж и мчится по Отцу всех Вод ⁵. Позади в ночном небе вспыхивают огни: это самолет открывает огонь по ракете-ловушке. Остается лишь надеяться, что внизу нет гражданских: выстрелы смотрятся весьма неприятно.

Взрывов он не видит: капер некоторое время летит все тем же курсом, постепенно замедляясь, и Ковбой, гася свой инфракрасный сигнал, тоже замедляется. Над головой все еще вспыхивают импульсы радара. Судя по перекличке копов, двух панцеров-приманок уже выловили, а значит, на его поимку отправится все больше охотников. Капер разворачивается к нему, Ковбой видит на горизонте очертания странного металлического леса и не раздумывая ныряет в него.

Лес состоит из протянувшихся на несколько миль ректенн ⁶, ловящих электромагнитное излучение, исходящее с ловящих солнечную энергию спутников, неподвижных звезд, горящих в небесах, символизирующих зависимость поверженной Земли от орбитальной энергии. Ковбой аккуратно прокладывает себе путь сквозь металлическую паутину, используя одно лишь ночное зрение. Он старательно запутывает сигналы, получаемые вражескими радарами, но капер все висит на хвосте. Панцер вываливается на поляну с ремонтной будкой, уныло ржавеющей на бетонном основании, и в этот краткий миг Ковбой запускает ракету с дипольными отражателями вертикально вверх и вновь ныряет в переплетение металлических ветвей.

Ракета взлетает ввысь на добрые три мили и взрывается, и в тот же миг оборудование Ковбоя улавливает множество сигналов, что исходят со всех сторон. Ракета – постановщик помех, которые теперь тихо доносятся с высоты, состоит из алюминиевых полос – в каждой десятой находится мини-чип и батарейка. Поймав сигнал, чип записывает его, а потом воспроизводит. На дисплеях Ковбоя это выглядит так, будто за спиной в радиорежиме разгорается новогодняя елка. Персонал электростанции просто крышей потечет от такого зрелища.

Вырвавшись из леса ректенн, Ковбой вновь врубает форсаж. Сигнал самолета теряется в мешанине радиоголосов – а значит, пора бежать. Карты показывают, что впереди река. Кажется, самое время порыбачить.

Русло реки сухое и извилистое, но, когда по нему мчишься, вражеские суда остаются позади. Радиопереговоры, отражаясь от опускающихся полосок, снуют кругом, создавая безумный калейдоскоп, и среди них он вдруг ловит один: отчаянный крик каперов, молящих копов о помощи. Он звучит ясно, громко и повторяется вновь и вновь, сумасшедшим эхом отражаясь от полосок. Ковбой, ухмыльнувшись, выскальзывает из русла реки, направляясь на северо-восток.

Похоже, что все охотники отстали или заправляются: новые неприятности возникают, когда он уже пересекает Миссури и оказывается к северу от Колумбии. Впрочем, он их и так ждет: двигатели переходят в зеленый режим, а сам он прячется в укрытие: полицейские волны щебечут, что еще два панцера-приманки схвачены, а остальные ликвидированы. Внезапно над головой вспыхивает сигнал, а на северо-западе, у самого горизонта, появляется еще один радар: кто-то новый вступил в игру, взмыв со взлетной полосы. Ковбой сбрасывает скорость и разворачивается: дела обретают плохой поворот. Сейчас бы не помешал еще один лесок, в котором можно скрыться, но его, как назло, нет, а на юге вдруг вспыхивает еще одна радиосигнатура. И приближается она очень быстро. Он запускает новую ракету с отражателями и меняет курс. В первый миг кажется, что охотники клюют на удочку, но затем южный корабль корректирует курс, и северный следует за ним. Похоже, южанин засек его в инфракрасном диапазоне и направляет северянина.

Дисплеи наведения полыхают в голове Ковбоя алым безумием. Рев из горла перекликается с воем камер сгорания, и панцер, вспарывая землю, разворачивается к новому, неумолимо приближающемуся, источнику сигнала. Ковбой вырубает свой радар, чтобы ракетам было не на что навестись, и теперь ориентируется лишь на визуальные датчики: разум принимает молниеносные решения, нейротрансмиттеры градом стучат по переключателям, интерфейс захлестывает всю горящую огнями вселенную, прихватив с собой панцер и все его системы, початки кукурузы, гремящие по бронированным подушкам, несмолкающие чипы и двух враждебных каперов, пылающих в ночи. Панцер почти взмывает в воздух, кости стонут от напряжения, оружейные отсеки визжат на ветру. Воздух забит крошевом кукурузы. Два забора снесены напрочь, во тьме возникает силуэт силосной башни, и в оптике кажется, что она угрожающе нависает над головой. Враг уже виден – это простой вертолет, что несется навстречу у самой кромки деревьев. Ковбой стреляет, самонаводящийся заряд входит как раз между глаз капера – в тот самый миг, когда броня «Чобхем» начинает звенеть от звуков выстрелов. На внешних дисплеях вспыхивают искры, и он вздрагивает, потеряв один глаз.

Он несется вперед и слышит через броню и покачивание машины рев проносящегося над головой вертолета, рассекающего лопастями воздух. Самонаводящийся заряд ушел в молоко: слишком много сигналов, или вертолет вовремя отключил радары. Но вдруг слышится новый звук – от станции, просящей разрешения на взлет, и Ковбой отпускает птицу и бросает панцер влево: машина переваливает через гребень, летя в облаке кукурузной пыли, а он словно издали чувствует этот крен и плавно скользит боком на подушке.

Вертолет гибнет в пламени сияющей славы, озарив поле боя вспышкой от взрыва топлива. Подсвеченная алым силосная башня виднеется сзади надгробной плитой. По радио все несется безумная болтовня, пронзительный ультразвуковой визг, усиленный, отраженный падающими чипами, но все столь же узнаваемо человеческий.

Капер-северянин замечает, что случилось с его напарником. Панцер все пытается развернуться задним ходом, отчаянно буксуя на подстилке из шелковых кукурузных рылец, борясь с силой тяжести и инерцией, норовящими перевернуть его набок. Гироскопы в голове у Ковбоя кружатся без остановки, еще миг, и панцер обрушится в бездну.

Капер, завывая, как банши, проносится над головой, и в днище его отражается алое мерцание погребального костра его соплеменника. Внутри вращающихся кожухов на кончиках крыльев пульсируют турбины. Это колеоптер – легкий реактивный истребитель, способный взлететь вертикально и зависнуть, он сочетает лучшие качества самолета и вертолета, пусть и жрет топлива как не в себя. Ковбой все тщится найти окошко для запуска новой ракеты, но пламя от горящего топлива сбивает с толку все его датчики, да еще и колеоптер вдруг входит в стремительный разворот, разбрасывая термитные приманки, опускающиеся на парашютах, горящие, как миниатюрные солнца, и на миг распахнувшееся окошко возможностей тут же захлопывается. Панцер вновь взмывает на подушке и, скользя по краю багрового отблеска от разбитого вертолета, несется к шпилю силосной башни.

Варианты действий мерцают через жидкокристаллические коммутаторы, переливаясь электронной благодатью зарницы. Самое разумное, что может сделать капер, – продолжать следить за панцером и наводить на него остальных, стараясь не рисковать собственной шкурой. А значит, надо нагнать колеоптер: но, если подумать, алюминиевое облако по-прежнему создает помехи радару, а в инфракрасном диапазоне колеоптер не отличит панцер от горящего вертолета. А значит, есть шанс уйти. Ковбой вгоняет газ до красного и бросается на другой берег Миссисипи, подобно Иосифу и Марии, бегущим в Египет.

Но капер похоже настроил глаза на сингулярности, поглощающие миры, – или у него есть весьма дорогое оборудование – звуковые детекторы? – колеоптер вылетает из укрытия и следует прямо за выхлопом панцера. Никакой ошибки здесь нет.

Ковбой врубает форсаж, веруя, что за горизонтом есть укрытие. В созданном им алюминиевом облаке не сработают ни самонаводящиеся, ни ориентирующиеся на радар ракеты. Даже нормальную инфракрасную сигнатуру от носа колеоптера не поймаешь – а значит, тепловикам тоже не повезет. Местность неровная, кукурузу сменяет конопля, высокая, до клыков слона, и сочащаяся смолой. Земля здесь не такая скользкая, а значит, маневрировать чуть проще. Вражеский пилот пылает гневом, желая отомстить за погибшего друга, и Ковбой знает, этот гнев можно обернуть против врага: так мастера айкидо используют атаку противника против него самого, но прежде – двигатели взвоют на максимуме, дюзы будут истекать спиртовым пламенем, а панцер притворится, что проиграл.

Ковбой переваливается через гребень холма, почти взмывает в воздух: одно нажатие на рычаги – и скользящий по земле панцер разворачивается вправо за мгновение до того, как колеоптер нажимает на гашетку и полдюжины кумулятивных ракет поджигают коноплю. «Чобхем» грохочет, на дисплеях вспыхивают красные огни – в один из оружейных отсеков попал снаряд размером с кувшин, уничтоживший передовую электронику стоимостью в пару сотен тысяч. Датчики, нацеленные на его собственный пулемет, сбрасываются, как только он решает произвести несколько выстрелов. Нейротрансмиттеры, стучащие по мозговым чипам Ковбоя, дымятся от кисловатого привкуса адреналина, и пилот колеоптера, кажется, сменил гнев на осторожность – он не прибавляет скорости, а значит, у Ковбоя нет выбора, и он все мчится по доброй земле Миссури, все набирая обороты, виляя влево и вправо, цепляясь за побеги, подбирая миг, чтобы перенаправить энергию атаки против врага и бросить его на мат. Пулемет все молотит по броне. Сенсоры гаснут один за другим.

И тогда Ковбой открывает шлюзы для лавины спирта, и двигатели воют от боли, когда он включает реверсы тяги. Тело вопит даже сквозь химический сон – ремни впиваются в кожу. Половина дисплеев зависает намертво. Колеоптер мотает из стороны в сторону, но он слишком близок к земле и не может остановиться, потому что инерция сотрет его в порошок, ведь закрылки уже полностью развернуты. Пилот и сам понимает, что ждет его дальше, и выпускает термитные ракеты еще до того, как полуконтролируемый и полностью обреченный самолет прошепчет последнюю молитву над головой Ковбоя и на слуховом кристалле отзовется звуковой сигнал. Из уцелевшего отсека вылетают ракеты, турбина левого борта взрывается вспышкой красной энергии, колеоптер скулит от металлической боли и уходит в штопор.

Панцер мчится через залитую алым ночь. Египет близок, но рассвет и того ближе.

Измотанные атакой системы пробуждаются; Ковбой успокаивает двигатели и умудряется сохранить их в рабочем состоянии. Пришло время найти место, где можно спрятаться и переждать день.

Ковбой преодолевает еще пятьдесят миль по сельской местности, прежде чем его останавливают восходящее солнце и надвигающееся ощущение летящей навстречу вражеской силы. Вокруг полно заброшенных ферм и амбаров, старых усадеб, которые не смогли конкурировать с управляемыми с орбиты агрокомплексами и заполонившими их робофермами. Найти среди кукурузных полей пустующее здание довольно просто.

Тело Ковбоя пробуждается и одновременно на губах ощущается новый привкус, пришедший через маску. На сенсорах виднеется сарай, длинный, узкий, вытянутый вперед – созданный для хранения тюков сена и ставший ненужным всего через несколько дней после строительства: орбиталы построили огромные склады – по одному на каждую сотню ферм. Он осторожно, аккуратно, даже нежно втискивается меж тяжелыми раздвижными дверями и направляется вглубь сарая с бетонными стенами. И уже заглушив двигатели, вспоминает, что забыл отправить сообщение Аркадию.

Что ж, пусть тот все узнает из новостей. Ковбой вполне может отбрехаться, что сигнал не пробился через алюминиевую пудру.

Ковбой с легким сожалением стягивает маску. Дисплеи погружаются в ночь, и в сознании вспыхивают волны отсроченной боли. Все тело в синяках, в поту и ноет. Он отстегивает ремни и открывает люк.

В сарае пахнет плесенью и горелой нефтью. Ковбой переводит глаза «Кикуйю» в инфракрасный режим и сканирует взглядом сарай. В глубине слышится шорох крыс. Пожелай он, и вживленные в мозг чипы позволят нажать на курок в мгновение ока.

И именно в это мгновение – пусть все так же, ока – он видит, что в дальнюю бетонную стену вжались, съежившись на древней перепрелой соломе пара людей.

Ковбой на мгновение замирает, выглядывая, есть ли у них оружие, а затем, держа карабин в руке, тянется за стоящим у ног пакетом, украшенным торговыми лейблами.

Остывающие двигатели металлически потрескивают, дверной проем за спиной посеребрен приближающимся рассветом. Ковбой вылезает из люка и спускается по броне: ботинки скользят по липкой конопляной смоле.

– Откуда вы, ребята? – спрашивает он.

– Нью-Йорк. Буффало. – Голос молодой и испуганный. Ковбой приближается и видит пару оборванных подростков лет шестнадцати или около того: мальчишку и девчонку, забившихся в спальный мешок, лежащий на куче перепрелой соломы. Рядом валяется жалкая пара истрепанных рюкзаков.

– Направляетесь на запад? – спрашивает Ковбой.

– Да, сэр.

– А я на восток. Держу пари, вам уже осточертела кукуруза. – Он бросает пакет на бетон рядом с парочкой. Те испуганно вздрагивают. – Там немного настоящей еды: сублиматы плюс консервы. Немного виски и сигарет. И чек, который по дате будет выписан в следующий понедельник, на пять тысяч долларов.

В тишине слышно лишь их прерывистое дыхание и шорох крыс.

– На случай, если вы не смотрите новости, – говорит Ковбой, – чек можно будет обналичить, только если я доберусь до финиша.

Парочка мгновение смотрит друг на друга, затем на Ковбоя.

– Вам не нужно платить нам, – тихо говорит мальчишка. – Мы бы не стали… Сами же с Востока, вы знаете. Мы понимаем, как важна ваша работа. Если б не контрабанда антибиотиков, меня бы уже не было в живых.

– Ну, что ж, считайте тогда это просто жестом доброй воли. – Ковбой разворачивается, чтобы укрепить снаружи сарая несколько дистанционных датчиков и прикрыть двери.

Пришла пора отдохнуть. В панцере пахнет потом и адреналином. Ковбой снимает барокостюм, выдергивает провода, обтирает тело губкой, смоченной водой из канистр. Вся его еда – готовая смесь с высоким содержанием протеина, напиток – жижа с апельсиновым вкусом для восполнения электролитов. А теперь – завалиться на узкую койку.

Адреналин все еще плещется в крови, а за закрытыми веками все так же горят расцветающие оранжевым изображения карт, дисплеев, систем управления двигателями, взрываются с пиротехническим азартом пылающие в ночи топливо и ракеты. За всеми этими неоновыми видениями душу скребет крохотный коготь негодования.

Раньше ему хватало одной лишь мысли, что он пронесется по Долине, свяжет душу с пульсирующими турбонасосами, завывающими на форсаже, доставит почту из одной Свободной Зоны в другую. В этом был смысл жизни. И мчась вперед, он становился свободным жокеем на вольной дороге, сражался с теми, кто держал его на привязи у Земли, позволяя забыть, что он всего лишь земная «грязь». Какая разница, что у него за груз. Ведь пусть страна вокруг и катилась в бездну, голубое небо над его головой было воздухом свободы.

Но в последнее время он начал подозревать, что одного полета недостаточно. Одно дело быть воином без страха и упрека – и другое – деревенским простофилей.

Предположим, вы владеете фабрикой на орбите и очень заинтересованы в сохранении контроля за рынками сбыта на планете. Политический контроль у вас есть, и поддержать цены на высоком уровне можно, контролируя предложение. Но в то же время вы достаточно умны, чтобы понимать: где есть дефицит, будут и черные рынки, тем более что часть вещей – лекарства или оборудование, не требующее специальных сплавов, – можно производить и на земле, пусть и дороже.

Но если черный рынок все равно возникнет, почему бы его не возглавить? Можно дать посредникам немного товара. А затем нанимаешь охранников, чтобы сдерживать конкуренцию, – и вы доминируете не только на легальном рынке, но и контролируете поставки на черном. А значит, создадите спрос и дадите предложение и там, и там.

Откуда Аркадий берет свой груз? Этот вопрос становился все интереснее.

Но адреналин в крови уже иссяк, а ломота во всем теле становилась назойливей. Мысли начинали путаться – он не найдет ответы на свои вопросы в этом заброшенном сарае в Миссури, а значит, пришло время нырнуть под узкое шерстяное одеяло, украшенное полоской, означавшей, что этот плед когда-то стоил как целая бобровая шкурка, и позволить разуму и телу отдохнуть перед последним броском через всю Долину.

Уже ближе к вечеру он просыпается и понимает, что дети ушли. На антенне панцера трепещет оставленный ими чек. Ковбой срывает его и долго держит в руке, размышляя о смысле жизни и долге, символах и действиях, а заодно и о том, что в старину называли честью. Он знает, что где-то недалеко отсюда двое юнцов неспешно идут вперед: и над головой их расстилается бескрайнее свободное небо.

Он подготавливает панцер к новому путешествию: меняет датчики, сбитые каперами, соскребает конопляную смолу с налипшими на нее кукурузными рыльцами, распыляет антирадарную краску на вмятины на «Чобхеме». Пулемет вертолета неплохо справился со своей работой, и Ковбою очень повезло, что он не повредил ничего важного. Радует, что до Биг-Мадди всего ничего, а то оружия осталось не так уж много.

Он садится на свое ложе и подключается к панцеру, прислушиваясь ко всем сенсорам. Движение вокруг не столь уж насыщенно, но, когда день уже клонится к вечеру, становится понятно, что от вышки расположенного неподалеку аэропорта доносится слишком много разговоров. Слышен каждый звук: должно быть, он совсем недалеко. Болтовня не закодирована и кажется довольно безобидной, но многие самолеты, видимо, обозначены похожими префиксами. А вот это уже интересно.

Предположим, вы весьма недовольный своими потерями командир каперов. Предположим, вы выяснили, что панцер, за которым вы охотитесь, подбит или вообще выведен из строя и вряд ли мог перебраться через Миссисипи до рассвета. Предположим, вы решили отомстить за своих товарищей, сожженных прошлой ночью на кукурузном поле в Миссури.

Вы бы сосредоточили все свои силы на аэродроме, ближайшем к месту, где прячутся до наступления тьмы панцеры, и вы бы разослали над этим районом самолеты-разведчики с самыми лучшими радарами, а остальные бы притаились на взлетно-посадочной полосе, готовые при первом же появлении панцера взмыть в воздух и растереть его в порошок на выжженном клочке прерий. Да, вы бы поступили именно так.

Ковбой вызывает на дисплей карту и находит в четырех милях отсюда нечто под названием Общественный аэропорт Филадельфии. Он слишком мал, для такого насыщенного трафика, а сам находится как раз за горным кряжем, отделенным несколькими лесами. Ковбой ухмыляется.

• • •

На закате он пристегивается к креслу, и двигатели заводят свое сладкое мурчание. Ковбой выезжает задним ходом из сарая и, прорвав невесть что здесь огораживающую полуржавую колючку, направляется на низкой скорости вдоль гребня горы, не решаясь оставить в этом месте свою радиосигнатуру. Внизу – грунтовая дорога, и он едет по ней через сосновую рощу, дарующую воспоминания о запахе свежего бриза и шуме прибоя, о подушке из хвои под ногами. Затем он съезжает с дороги и едет по чуть влажной земле: звук двигателей гасится листьями и мхом. Вскоре он кружным путем выбирается на лесистое плато и останавливается, когда перед его улучшенным сенсорами панцера зрением проявляется силуэт радиолокационной вышки, очерченный заходящим солнцем.

Они все там, дюжина – а то и больше – изготовившихся ко взлету боевых машин, похожих на злобных металлических цикад: закатное зарево отражается от полированных корпусов, пляшет на стволах их орудий, заостренных носах ракет в оружейных отсеках. На корпусах намалеваны картинки и написаны слоганы – воинственные, смертельные или говорящие о доверии капера к своей смертоносной игрушке – «Смерть над головой», «Панцербластер», «Милая Джуди Змееглазка», «Туз Пик». По полосе расхаживают несколько техников с инструментами. Ковбой на мгновение замирает, чувствуя, как адреналиновый азарт туманит голову, а затем бросает панцер вперед.

За мгновение до броска перед внутренним взглядом Ковбоя на миг возникает краткий образ бегуна, застывшего на кончиках пальцев, напрягшего ноги, сплетенного из одних жил, в которых заключена вся энергия – воплощение безупречного совершенства, только и ждущего чтобы сорваться вперед. И он бросается в атаку – из-под носа панцера взлетает, как дробь, стайка перепелов. Еще недавно чуть рокочущие двигатели начинают громыхать, а потом и вовсе ревут, и Ковбой видит, как застывают в ледяном ужасе техники, узревшие панцер, который бронированным циклоном, механическим воплощением адской мести выпрыгивает из-за деревьев, разнося забор, – и люди, завопив, бросаются в разные стороны.

Слишком поздно. Бронированный панцер мчится по равнине со скоростью более сотни и попросту сметает первый вертолет. Панцер намного тяжелее, и «Туз Пик» складывается, как мертвенно-белая оболочка сбросившего шкуру насекомого. Ковбой вскидывает пулемет и стреляет в оставшиеся позади обломки, поджигая топливо. «Милая Джуди Змееглазка» рассыпается в прах под бронированными юбками, за нею следует колеоптер «Смерть над головой», а за ним и еще один – «Грядущее правосудие». Через сенсоры он замечает, как из зала ожидания вываливаются пилоты: в руках – чашки, в широко распахнутых глазах пляшут отблески пожара. А затем из-за горящего топлива начинают взрываться снаряды, и пилоты, побросав кружки, бросаются в разные стороны, как перепела.

На «Чобхем» обрушивается шторм из стали и пылающего алюминия. Насчитав четырнадцать разнесенных в пух и прах вертолетов, Ковбой сносит еще несколько заборов и направляется к Отцу Вод вдоль Соленой реки, проходя между двадцать первым и двадцать вторым шлюзом и выбросив из головы охотящихся по ночам тварей. Солнце уже скрылось за горизонтом, но на западе все так же полыхает алая зарница. Похоже, о каперах он больше не услышит.

В Иллинойсе не любят панцербоев с Севера, которые везут через границу масло и сыр из Висконсина, так что Ковбою не о чем беспокоиться. Добравшись до заправочной баржи на реке Иллинойс, Ковбой решает, что пришла пора держать ответ, так что он останавливается и поворачивает на запад узконаправленную антенну.

– «Пони Экспресс» на связи, – говорит он. – Извините, что немного опоздал с отчетом: мне антенну отстрелили.

В ответ слышится нечто больше всего напоминающее сердитое рычание помех: «Б» и «Р» в речи кажется выстрелами, и Ковбой, ухмыляясь, убавляя громкость, отвечает, не прислушиваясь к собеседнику:

– Я тебя не особо слышу, но это нормально, – говорит он. – Я сейчас в Иллинойсе и решил сообщить, что почти прошел по Долине и что за последние двадцать четыре часа я срезал шестнадцать этих нищих ублюдков. Прочтешь об этом в ленте новостей. Сделай мне несколько копий на память.

Жужжание чудесным образом стихает, и Ковбой снова ухмыляется.

– Adios, – говорит он, выключает радио и долго еще сидит в сладкой и блаженной тишине, наблюдая, как индикаторы уровня топлива ползут вверх, туда, где в бескрайних небесах парит сам Ковбой, едва различимый для других панцербоев и невидимый для «грязи» с Земли, настоящая икона освобождения. Он не просто прошел всю Долину, он победил ее, уничтожил ее оковы, и от них осталась лишь груда оплавленных балок и почерневшего оргстекла, оставшегося посреди луж горящего топлива и взлетающих до небес боеприпасов.

Кентукки – штат, рассчитывающий хорошо заработать на сорящих деньгами посредниках и панцербоях, а не на налогообложении, так что дальнейшее бегство в Египет – или в Огайо – удается легко. Переправляясь через реку, он не встречает ни одного патрульного судна. Ковбой движется вверх по безымянному ручейку и в итоге выбирается на фермерскую дорогу, а затем вновь включает радио, объясняя, где находится.

Для Кентукки его промысел вполне законен, но в то же время штат не терпит насилия внутри своих границ, а потому вне закона находится все то, что притаилось внутри оружейных отсеков. Ковбой дожидается, пока приедет бригада и освободит его от оружия. Ждать приходится долго, и все это время он разглядывает разорванный чек. К тому времени, как на дороге появляется грузовик, полный парней из «грязи», Ковбой понимает, что уже во всем разобрался.

Это важно, решает он. Важно, откуда поступает хлорамфенилдорфин, и важно, кто финансирует Аркадия. В руке Ковбоя сейчас находится нечто, олицетворяющее неясный долг перед парочкой безымянных детишек из Долины, долг столь же крепкий и столь же опасный, как золингеновская сталь, и его обязанность сейчас состоит в том, чтобы просто получить ответы на вопросы.

Ему уже не нужно быть просто лучшим. Ему нужно быть мудрым. Чтобы знать, от чьего имени он орудует мечом.

А если сбудутся худшие ожидания? Что, если посредники – люди орбиталов? Тогда перед ним возникает новый долг, выплатить который удастся лишь через годы. Но он слишком долго утверждал, что живет среди бескрайних небес, чтобы смириться с мыслью, что в его воздушном мире есть запреты.

Раздается вежливый стук в дверь, и он прячет чек обратно в карман. Парни из «грязи» говорят ему, что пришло время отправляться в путь. Где-то в голове заводит свою песнь стальная гитара.

Глава 4

Город тает в августовской жаре, его очертания кажутся размытыми, здания растворяются легким маревом.

Сара закрывает глаза и прислоняется виском к прохладной металлической раме окна. Кажется, что под веками все так же пульсируют оранжевые и алые отблески пламени.

Кажется, что вентилятор, расположенный прямо под окном, шепчет что-то непонятное, странное, невнятное, призывая ее к чему-то. Она и сама не знает, о чем он молит. Сара качает головой, чувствуя, как на нее наваливается усталость.

– Люди Каннингема дают за твою жизнь большие деньги, mi hermana. – Голос Гетмана все так же мягок. – Я дал понять, что любой, кто примет их предложение, больше никогда не будет моим другом. Но все может зайти слишком далеко. Есть много тех, кто купится на это предложение. И все, что им надо, – просто следить за Даудом.

Сара открывает глаза. Город тает.

– Я знаю, – говорит она.

Сара поворачивается к нему лицом. Они находятся в комнате ожидания в больнице – это огромная, круглая палата, отдельно расположенная на самом верху больничной башни: окна выходят во все стороны, так что кажутся глазами огромного насекомого. Поодаль что-то невнятно бормочет видео: его скучающе смотрят две сестры – кубинки с густо накрашенными глазами и нарисованными бровями, напоминающими крылья. Их отец умирает от вируса Хантингтона, у него помутился рассудок: мужчине кажется, что его приковали к скале, а они гарпии, пришедшие вырвать и сожрать его печень. Так что теперь они могут лишь издали смотреть на него, зная, что он умирает, и не в силах ему помочь. Неподалеку тихо плачет незнакомый юноша, вытирая глаза бумажными салфетками.

Водянистые глаза Михаила покраснели. Жесты сбивчивы. Сара подозревает, что у него что-то случилось.

– У меня есть для тебя работа, – говорит он. – Причем вполне законная, и за нее заплатят золотом – довольно прилично.

Он называет сумму, и, судя по тому, сколько он предлагает, дело должно оказаться очень рискованным. С точки зрения посредников, Михаил весьма благороден, но благотворительностью заниматься он не привык.

Сара медленно опускается на стул. Предполагается, что оранжевая пластиковая обивка должна навевать хорошие мысли. Она опускает голову. Воздух кажется тяжелым от запаха лежалых сигарет.

– На кого я буду работать? – безнадежно интересуется она.

Дауд находится неподалеку, всего за несколькими дверями, со всех сторон окруженный мигающими глазами светодиодов работающей аппаратуры. Сейчас он в сознании, боль гасится убойными дозами эндорфинов – намного большими, чем он принимал раньше, даже когда жестко сидел на наркотиках. Все его тело, даже запястья, покрыто ярко-розовой, только с завода, кожей. Ноги по-прежнему погружены в гель – ему нужно делать трансплантацию тканей и мышц. А для трансплантации нужны деньги.

У Сары заканчивается хлорамфенилдорфин. Предполагалось, что на рынке возникнет его дефицит, он будет пользоваться спросом, но как только ей понадобилось оплатить первые счета за Дауда, как на рынке появился новый продавец, и цена резко упала. При другой ситуации она бы просто подождала, пока цена вырастет, но шипящие машины, поддерживающие жизнь Дауда, не могли ждать, им был безразличен рынок… Дорфин пришлось выставить на продажу по совершенно бросовой цене. Ей даже казалось, что это каким-то образом подстроил Каннингем.

Для всех клиентов она сейчас – ядовитая змея. И она знает это. Обычно она работает телохранителем. Но кому нужен телохранитель, на которого направлены все прицелы? А что касается ее специальной работы… Никаких предложений нет. Ходят слухи, что она впутывается в дела, к которым никто другой не хочет прикасаться, что ее авторитет слишком высок. Она может заключить несколько уличных сделок, перевезти грузы, от которых все остальные отказываются, но оплаты за это не хватит на больницу, да и вдобавок она слишком долго будет на виду, а значит, кто-нибудь из тех, на кого она работает, может заинтересоваться предложением Каннингема.

Итак.

– На кого я буду работать?

Как будто это имеет какое-то значение.

Михаил Гетман смотрит в окно, его лицо выбелено солнцем.

– На меня, – говорит он. – Эта работа… – Он морщится и пожимает плечами. – Возможно, с ней что-то не так. Не могу сказать. Кажется, что все нормально, но у меня странные чувства. Хочу, чтобы ты проверила, все ли в порядке.

Сара смотрит на него, гадая, не пытается ли он скрытно предупредить ее, как это пытался Каннингем. Может, Михаил тоже решил, что предложение слишком привлекательно, чтобы пытаться ее укрыть, или на него слишком сильно давят? И он решил отправить ее туда, где она станет легкой мишенью.

– И что за работа?

Как будто и это имеет какое-то значение. Работу придется брать, независимо от того, как она воняет.

– Я договорился на доставку новой партии, – говорит Михаил. Он хмурится и пересаживается на другой стул. Его мягкие кожаные сапоги чуть слышно скрипят. – Это кристаллические компьютерные матрицы. Пятнадцать тысяч штук. Высокого качества, обычный продавец раньше столько никогда не поставлял. Возможно, сейчас на рынок хочет выйти какой-то новичок. Или чей-то посредник. Не знаю.

– Хочешь, чтобы я занялась их охраной?

– Да. В том числе. – Гетман со вздохом потирает подбородок. – Обычно доставка такой партии требует длительного времени. Целые месяцы. Но на севере, в Пенсильвании, кто-то обратился к Андрею с просьбой приобрести много матриц. Пообещал хорошо заплатить. – Водянистые глаза смотрят прямо на Сару. – Мне нет смысла отказываться. Андрей настаивает на совершении сделки. Но я вижу здесь слишком много совпадений, mi hermana.

Насколько Сара знает, Андрей – один из подручных Гетмана. Она молча следит, как Михаил роется по карманам в поисках папиросы.

– Возможно, кто-то пытается меня подставить, но я не могу понять, кто или почему.

Он закусывает кончик папиросы. Поджигает свободный конец. Руки, в пятнах от плохо работающей печени, дрожат. Это руки старика.

– Эти люди, с которыми я имею дело, – очень маленькие человечки, и стоит им получить груз, они долго не протянут. Если только у них нет защиты. Но ни у кого нет такой силы, и на этом побережье я сейчас дружу со всеми. Никаких признаков, что кто-то выступает. Так что, может, твоя охрана и не понадобится.

– Дело совсем не в этом, Гетман, – говорит Сара. – Иначе бы ты меня не нанимал. Не по такой цене.

Он одаривает ее долгим, ничего не выражающим взглядом, его веки нервно дрожат, сигаретный дым тянется к потолку. Видео поодаль визгливо расхваливает какой-то новый заменитель кокаина, гарантированно не вызывающий привыкания, сопровождая выкрики приятным шипением сжатых газов и восхищенными восклицаниями молодой, явно влюбленной друг в друга парочки. Михаил размыкает губы, папироса чуть подрагивает.

– Я нанимаю панцербоя, – говорит он. – Если кто-то попытается напасть или сбить грузовик, они будут весьма удивлены. Андрей занимается сделкой, деньгами. Перевозчика будут защищать его друзья, но я хочу, чтобы ты поехала с панцербоем. Чтобы проследила за ним, за тем, как проходит сделка. У тебя стоит прошивка на огнестрел?

– Пистолеты и автоматы, – пожимает плечами она. – От того, какая пушка, ничего не зависит.

Он чуть задумчиво улыбается. Как будто он слышал это заявление много раз и знает, что от того, какая пушка, зависит очень многое.

– Я достану тебе «Хеклер и Кох», семимиллиметровый. Позанимаешься с ним?

– Когда мы выдвигаемся?

– В субботу.

– Завтра потренируюсь. Если ты мне к этому времени его достанешь.

– Тебя встретит мой парень, отведет на полигон, а потом заберет пистолет, когда ты с ним разберешься. Во сколько встречаемся?

– Завтра. «Пластиковая Девчонка», полдень.

Гетман затягивается сигаретой и кивает. Сара видит в его глазах отражение видео – сейчас там показывают южноамериканскую комедию – в ответ на испанские выкрики раздается хриплый смех.

– Надеюсь, что я очень ошибаюсь, mi hermana, – говорит Михаил. И пусть русская грусть в его голосе и звучит малость театрально, от этого она не становится менее искренней. – Я бы очень не хотел видеть еще одну войну. Особенно если она начнется, когда все уже уладилось.

А вот для Сары война бы означала работу, но она тоже не хочет, чтобы та началась. Та самая, единственная важная война уже закончилась, и она, как и Михаил, давно ее проиграла, а значит, все битвы здесь, в Американской Концессии, ведутся за жалкие останки, показавшиеся орбиталам слишком ничтожными, чтобы их забрать.

Гетман встает. Руки нервно дрожат. Сара поднимается следом.

– Я пойду распоряжусь насчет пистолета, – говорит он. Упавший с папиросы пепел оставляет на жилете отпечаток серой пыли.

Если он действительно пошел на уступки, если он решился ее предать, думает Сара, все случится завтра. Когда ей принесут пистолет, доставщик попытается им воспользоваться. И если так начертано судьбой, она будет к этому готова. Она поднимает руку к горлу – как цыганка, ритуально поглаживающая амулеты.

Он смотрит сквозь Сару, куда-то в далекое будущее, которое, судя по направлению его мечтательного взгляда, поджидает ее над правым плечом. Ей до безумия хочется оглянуться и посмотреть, что же он там видит.

– Спасибо, Михаил, – говорит Сара.

Он молча обращает к ней мудрые глаза. Она изо всех сил борется с желанием обнять его и найти в этом стерильном сиянии больницы хоть какое-то утешение, забыть, что это всего лишь бизнес и что этот человек, возможно, уже организовал ее смерть… Но стоит ей вспомнить ощущение, будто и ее душа покидала тело вместе с душой Даники, когда ее глаза стекленели, превращаясь в холодный мрамор, а все то, что придавало смысл, исчезает навсегда – и она понимает, что эту смерть она бы приняла с радостью. Что становится с кумулятивным зарядом, когда он врезается в цель? Он разлетается на части, на стальные иглы, каждую из которых ждет свой конец. А сам он становится утилем.

Когда-то, тупо думает она, во всем происходящем была какая-то цель. Цель была и в ее жизни. Она рвалась вверх, прочь из гравитационного колодца в черную обволакивающую чистоту безвоздушного пространства. Теперь она исчезла. Остался лишь единственный императив – Пережить этот Момент. Прошлое не имеет значения; с будущим придется разбираться отдельно, мгновение за мгновением, по мере его наступления. Каждое тиканье часов – новое бремя, новое применение императива. Гетман поможет ей пережить этот момент, даст новый императив. Доживи до завтра, сходи на встречу в «Пластиковой Девчонке». Переживи встречу, если удастся.

Парнишка поодаль продолжает рыдать, разрывая салфетку в руках на мелкие клочья.

– Умно с их стороны, – говорит Гетман, – действовать через Андрея, а не напрямую. Они знают, что Андрей будет дополнительно давить на меня. – Он словно размышляет вслух, тянется через эфир к вероятностному врагу, пытается постичь его мысли.

– Я дождусь твоего посланника, – говорит Сара. И уходит, прежде чем боль в горле рванется криком наружу.

Дауд находится всего за несколькими дверями, делит палату со стариком, которому восстанавливают бедра. Цветы, которые принесли Сара и дети старика, так и не смогли маскировать запах химического дезинфицирующего средства. Видео в палате – та же безвкусная комедия, которую крутили в комнате ожидания. Старик не отводит от нее глаз и не замечает Сару.

– Привет, Дауд, – говорит она. Светодиоды рядом с Даудом пульсируют зеленым, чуть слышно тикают занятые своими непонятными делами машины. На экранах пляшут зазубренные параболы. Сейчас Дауд уже дышит самостоятельно, сердце бьется само по себе. Над его головой поблескивает мобиль из нержавеющей стали, состоящий из брусьев и гирь, – он нужен, чтобы Дауд мог тренировать новую руку. Ему сейчас не дают химии, которую он принимал, чтобы стать блондином, и волосы у него теперь русые, а половина головы вообще без волос, там розовая кожа. Глазница, в которую скоро вставят имплант «Кикуйю», закрыта марлевой повязкой. Из-под нее тянется провод, уходящий в компьютер, находящийся в изголовье кровати, чтобы не отмер зрительный нерв. Обрубки ног покрыты простыней, и из-под нее выходят трубки – они тоже нужны, чтобы поддержать жизнь тканей ног, покрытых гелем.

Сара наклоняется над кроватью и целует его. Затем достает пачку сигарет, прикуривает одну и засовывает ему в рот. Оставшийся целым глаз настороженно смотрит на нее, следит за каждым ее движением: у него выработалась ужасная толерантность к эндорфину.

Дауд сглатывает слюну. У него на горле пластиковая заглушка от трахеостомы – через нее неделями подавался воздух. Голос часто прерывается, дрожит, и кажется от сигаретного дыма еще более резким:

– Где Чучело? – спрашивает он. – Он сказал мне, что придет.

– Я его не видела.

Она не хочет говорить Дауду, что Чучело, вероятно, больше не придет, ведь он давным-давно нашел себе нового мальчишку вместо Дауда. Все эти долгие недели Чучело был для Дауда лишь голосом в телефоне, раздраженно откликавшимся на его звонки, мешающие разговаривать о работе, внезапных гостях, требованиях клиентов. Не находись Дауд в столь отчаянном положении и в полной изоляции, то понял бы, что это значит. Чучело придет, лишь если узнает, что Дауд снова может заработать для него деньги.

– Мы можем начать делать тебе ноги прямо сейчас, совсем скоро, – говорит Сара. – Одну, а потом вторую, как только ты окрепнешь. Я только что устроилась на работу. – Она пытается улыбнуться. – Ты хочешь сначала правую или левую?

Он качает головой.

– Это неважно.

– Меня не будет несколько дней. С субботы.

– Ты опять на работе. – Он поднимает новую руку, покрытую розовой кожей, и стряхивает пепел с сигареты.

– Да.

В глазах его горит огонь, и Сара чувствует, с какой напряженностью он смотрит на нее. Дауд тянется здоровой рукой к одной из рукояток тренажера, сжимает ее, а затем в отчаянии буквально отбрасывает в сторону.

– Чучело сказал, что попытается достать мне гормональных супресантов. – Он, зажав сигарету в зубах, практически выплевывает каждое слово. – Можешь принести мне немного? Может быть, завтра, перед отъездом?

Она удивленно смотрит на него не понимая, почему он в таком отчаянии, почему он так далек от реальности. Она подходит, садится на край кровати, тянется к его руке, но он отдергивается в сторону.

– Принесешь? – Он почти плачет.

Она пытается говорить спокойно, не обращая внимания на комок, застрявший в горле.

– Дауд, тебе нельзя принимать гормональные супресанты, когда ты пытаешься восстановить мышечную ткань.

– Ты не понимаешь! – Он в отчаянии колотит кулаками по матрасу. На аппаратуре вспыхивает и начинает мерцать красная сигнальная лампочка, синхронизируясь с мерным попискиванием. Старик на соседней кровати недовольно крутится: он недоволен, что ему мешают смотреть комедию.

– У меня растет борода! Меня бреют каждое утро! Я становлюсь старше! – Задохнувшись от крика, он отворачивается и заходится кашлем, выплевывая мокроту, сочащуюся из покрытого шрамами горла. – Мои клиенты хотят, чтобы я оставался молодым. Я нужен Чучелу, только если останусь молодым.

– Дауд.

Он, захлебнувшись от кашля, не может вымолвить ни слова. Она забирает у него сигарету и гасит ее, затем обеими руками тянется к его руке. На этот раз он уступает ей и, прижав руки к груди, поглаживает волоски на костяшках пальцев. Возмущенный писк аппаратуры стихает, индикатор загорается зеленым.

– Ты будешь сильным, – говорит она. – Ты будешь молодым. У тебя все получится. Тебе нечего бояться.

Она повторяет это уже который день. Заклиная его, убеждая его. Веря, что так и будет. Или что Дауд поверит, что так и будет.

– Калеки нужны только соломенным. Я не хочу работать на них. – Протест вырывается из изуродованного горла хриплым шепотом. Сара целует его руку, гладит по предплечью, не говоря ни слова. Вообще ни одного – все, что она может сейчас сделать, это объясняться с ним успокаивающими поглаживаниями, до тех пор пока не придет пора уходить.

Она вызывает такси, объясняет, где ее встретить, и выходит через одну из задних дверей, на этот раз через кафетерий: для этого она подходит к погрузочной платформе, откуда поступает еда, застегивает бронированную куртку, поднимает воротник, напряженно оглядываясь по сторонам и выискивая незнакомые лица. Работники кафетерия уже видели ее странное поведение, но все еще не понимают, что оно значит. Она, не обращая внимания на их взгляды, смотрит по сторонам, затем наваливается всем весом на металлическую дверь. Нервы напряжены до предела.

От жары мгновенно перехватывает дыхание. Кажется, что тело мгновенно покрывается потом. Сара проскальзывает мимо припаркованной машины в переулок, убеждается, что никого нет, и быстро идет по раскаленному бетону. Больница огромная, у нее много выходов: люди Каннингема не смогут перекрыть их все. В переулке воняет мусором, мочой и дико пахнет франжипани. Сара на мгновение замирает, выискивая в пустых окнах наверху какие-то признаки движения, чтобы понять, откуда в нее выстрелят… Такси подъезжает через минуту: она почти запрыгивает в него. Здесь она чувствует себя почти что в безопасности, хотя и знает, что это лишь иллюзия. В прошлый раз в нее целились ракетой; если враги решат ее застрелить – хрупкие дверцы автомобиля их не остановят. Куртку расстегивать не стоило, но в машине так жарко, что она все же это делает.

Такси отъезжает, Сара оглядывается через плечо и видит, как в прозрачном мареве сквозь волны поднимающейся жары срывается с места пестрый автомобиль «Меркури» – краска на нем ободрана до серой грунтовки, – и срывается он столь быстро, что пассажирская дверца едва успевает захлопнуться…

Теперь она знает.

За ней охотятся. И охотятся именно сейчас. И как ни странно, первое, что она чувствует, – это облегчение. Напряжение, сковывающее шею, спадает. Кажется, все мышцы расслабляются, и каждое ее движение становится более плавным. Ожидание окончилось. Она знает, что ждет ее впереди, и может действовать.

Но, возможно, она ошибается. Стоит все проверить.

– Поверни налево. Теперь направо. – Водитель бросает на нее короткий взгляд в зеркало, но все же подчиняется. «Меркури» следует как привязанный, держась от них на некотором отдалении, но не выпуская из вида. Сара роется в своей сумочке, выискивая пульт управления, и включает полицейский сканер, вылавливая звуки прямо слуховыми нервами. Вокруг много машин, но непохоже, что хоть один из звуков несется от «Меркури». Она проверяет несколько каналов. Ничего. – Езжай прямо. – Сара почти уверена, что шпионит за ней только «Меркури», других машин нет. Она поднимает руку к горлу, где притаилась ее верная подруга. «Ты скоро мне понадобишься, Ласка». – Налево. – Водитель снова косится на нее в зеркальце. Они едут прямо в Венецию.

Уровень моря начал подниматься давно, и в каждом прибрежном городе теперь есть такой небольшой, расположенный в низине район, который оказался слишком велик, чтобы оградить его дамбой. Только Нью-Йорк с этим справился, но дамбы были разрушены во время Каменной Войны, и Манхэттен считается одной из самых крупных Венеций, где во время летних приливов мчатся серые волны, что кипящими белыми шапками пены поднимаются по пустым улицам, кружатся средь руин, хватают людей, которые все еще живут там, прозрачными пальцами вод за ноги… Это город-легенда, город, что постепенно уходит в море…

Но в заливе Тампы прилив не столь велик – воды поднимаются всего на дюйм или два, и Венеция здесь вполне стабильна: спокойная бухта поглощает город постепенно, приберегая самые лакомые куски для летних штормов. Когда вода поднялась, порт углубили, а жилым и деловым кварталам позволили исчезнуть, и дорогая недвижимость, разместившаяся у самого моря, постепенно оказывалась все ближе к воде: не быстро, на миллиметр с каждым приливом. С моря надвигается опустошение, от самых дальних зданий остались лишь развалины, виднеется лишь пара дымовых труб. Здания чуть дальше или склонились к морю, словно ожидают, когда ж они обрушатся в него, или и вовсе демонстрируют красоту разграбленных помещений там, где обвалились стены, обращенные к морю. Впрочем, некоторые дома почти не тронуты приливами: массивные каменные стены некоторых старых офисных зданий все так же стоят вертикально, они покрыты пятнами, но остались непокорны волне. А если углубиться дальше – туда, где вода поднялась над старым тротуаром на фут или два, дома и вовсе стоят нетронутыми, почти пригодными для жилья.

Конечно, они уже давно выпотрошены мародерами: не осталось ничего ценного – ни мебели, ни проводки, ни дерева. После войны эти дома стали прибежищем для тысяч беженцев, прибывших с севера в почти не пострадавшую Оккупированную Флориду, и дома после этого стали лишь ужаснее, ведь уходя, беженцы оставляли новый мусор: выброшенную на свалку или самодельную мебель, матрасы, гниющие одеяла, кучи заплесневелой одежды. Вещи, которые могли бы пригодиться новому поколению беженцев.

Сейчас в Венеции живет не так уж много людей – это или эксцентричные чудаки, путешествующие с места на место, или беглецы, не способные найти себе подходящую нору, чтобы спрятаться. Беглецы, вроде Сары.

Такси едет по дороге, проложенной выше линии прилива, прямо по дамбе, петляющей через разрушенный город – внизу виднеется прозрачная вода, – и сейчас они едут через залив в затонувший Сент-Питерсберг. Разбитые окна кажутся глазницами.

– Остановись здесь, – говорит она и, когда маховик такси отключается, начинает засовывать купюры через пуленепробиваемый экран. Если уж мне суждено подохнуть, думает она, то пусть хоть у кого-то будут щедрые чаевые.

Водитель с удивлением пересчитывает деньги, а Сара уже бежит вниз по набережной, чувствуя, как теплая вода щекочет ей ноги, а радиопереговоры потрескивают и рычат в голове. Она идет по воде неглубокой бухты между высотками, и водяные лилии обвивают ее лодыжки. Оглянуться она не решается, хотя и слышит, как на дамбе низко шипит «Меркури».

Дверь, к которой она направляется, выбита, и она заходит в фойе. Звуки в голове звучат все тише.

В комнате темно и слышны ясные, хлюпающие звуки. Вокруг ног колышется ил, на потолке пляшет рябь отражений. По древним, сгнившим обоям распространяется плесень, а водоросли пожирают нацарапанные на стенах непристойности. Какая-то слабоумная рыба несколько раз врезается ей в ногу, явно пытаясь попробовать ее на вкус. Двери лифта распахнуты, видны разбитые зеркала, свисающий трос. Осторожно ступая по покрытому коркой ковру, Сара поднимается по лестнице наверх и, проходя мимо ощерившегося осколками стекла, бросает на себя короткий взгляд.

«Меркури» проползает еще триста ярдов по дамбе и съезжает на обочину. Наружу выглядывает пара голов, мимо проносится поток машин. Сара хватает пульт управления и отключает полицейский радар, отслеживающий письмена, горящие где-то на грани сознания. Парочка выходит из машины и, держась обочины, направляется следом за беглянкой. Сара поднимается по лестнице.

Средь разрушенных стен и мусора бьется эхо ее давно прошедшего детства. Сколько лет она прожила в такой же дыре? Пряталась в разбитых углах, играла в усыпанных стеклом коридорах? И теперь она вновь приходит сюда, поскольку – в очередной раз – идти больше некуда. Сара возвращается из коридоров воспоминаний, чтобы снова сыграть в прятки – пусть и по-иному. Окна выбиты, лестницы хорошо освещены, а по стенам – мокрые потеки. На лестничных площадках разрослась плесень. Укрытые выцветшим ковром гнилые доски прогибаются при каждом шаге. Сара идет вперед, старательно выдавливая в этом сыром месиве четкие следы – по которым ее будут искать два охотника.

Это старый трюк – оставить следы, а потом вернуться по ним же. Она по-детски непосредственно скользит вперед, чувствуя, как вслед за знакомыми запахами на нее накатывают воспоминания. Теперь – прыжок в сторону, в затемненную квартиру, и ждать, готовясь к рывку. Воздух хрипло вырывается из ноздрей, нервы напряжены до предела, и кажется, что нейромедиаторы в мозгу буквально подпрыгивают, скользя и звеня на нейронных связях. Прислушаться. Попробовать на вкус пот, выступивший на верхней губе. Пульс и дыхание становятся все чаще, готовые, когда придет время, обеспечить ткани кровью и кислородом…

Сколько раз она делала это в детстве? Пряталась в темной комнате, пока отец, как пьяный ураган, бушевал снаружи, выкрикивал угрозы, колотил в двери, и дрожащие руки Дауда обнимали ее, а она с каждым вздохом чувствовала запах страха – его и ее собственный. Но на это детское воспоминание теперь накладываются новые: она помнит каждого из тех зацеперов, что окровавленными валялись в темных переулках, обняв свои сумки с товарами, гонцов, попавших в натриевый свет полицейских прожекторов, когда Ласка уже выполняла свои красные кибернетические поручения в темноте чьего-то перепуганного сердца, а они, пока не поняв этого, все еще стояли на ногах… Но даже этот страх был ничем по сравнению с тем давним ужасом, когда однажды белой ночью дверь спальни наконец поддалась, сорвавшись с петель на фоне бледно-лунных осколков выбитой древесины, и на пороге появился очерченный желтым светом, струившимся из прихожей, силуэт отца, держащего в руках разбитую бутылку.

Они приближаются: Сара слышит, как по покрытому коркой ковру шуршат их ноги. Она смаргивает пот с глаз, широко открывает рот и пытается дышать глубоко, беззвучно. Ласка шевелится у нее в горле, заглатывая ее язык. У двоих «охотников» может быть оружие, а значит, в тот краткий миг, когда она их увидит, ей придется оценить их силы и, возможно, сменить тактику. Наркотик действует возбуждающе, заставляет ее двигаться. На краю зрения пляшут смутные призраки. Она с трудом заставляет себя стоять спокойно.

Первый проходит мимо, внимательно изучая ее следы – и у Сары есть всего секунда чтобы разглядеть его: молодого человека с нервными глазами и зачесанными вперед светлыми волосами. На нем кожаный жилет, на жилистых предплечьях – татуировки, а в левой руке он непринужденно держит дубинку… Нет, бейсбольную биту. А затем в дверном проеме появляется второй – и Сара бросается вперед.

Ласка кидается ему прямо в глаз, резкое движение, как вспышка молнии, но он успевает заметить движение и чуть повернуть голову, так что кибернетическая змея лишь наносит скользящий дар по скуле – на щеке остается кровавая борозда. Но испугавшись удара, он вскидывает руки вверх, а значит, Сара успевает изо всех сил ударить его в живот. Он, взмахнув руками, отшатывается. Ледяной блеск ножа ловит осколки света на ковре и исчезает в темноте. Сара одним глотком втягивает Ласку и, развернувшись к парню с битой, хватает ртом воздух. Теперь она понимает, что оба напавших на нее мальчишки гораздо ниже ее ростом; она обязана воспользоваться этим преимуществом.

Взгляд через плечо, еще один удар в живот мальчишке с ножом – так что он отлетает назад и, захлебнувшись воздухом, падает на спину, а Сара, воспользовавшись инерцией, летит, как копье, к цели; но парнишка с начесом слишком быстр. Он еще не понял, что на него надвигается, а бита уже описывает шипящую дугу, однако Сара движется вперед, зная, что ее сейчас ударят. Она пытается перехватить биту, но та врезается ей в ребра, и бронированная куртка хоть и распределяет удар, но этого явно недостаточно. Сара врезается в стену, чувствуя, как у нее перехватывает дыхание, но, отскочив от нее, снова оказывается в пределах досягаемости биты. И вонзив ему ногти в глаза, она чувствует исходящий от его волос дурманящий запах сирени.

Он роняет биту, как Сара и рассчитывала, и хватает ее за запястья, пытаясь развести руки в стороны, чтобы раскрыть спину для удара ножом. Его татуировки пульсируют от напряжения. Она пытается ударить его коленом в пах, но он успевает увернуться и удар приходится в бедро. На его лице усмешка, и, хотя отчасти он просто наслаждается боем, Саре кажется, что он доволен еще и тем, что женщина под ним слаба, распята, распростерта…

Она вонзает Ласку ему в левый глаз, и ухмылка превращается в булькающий крик. Он, дергаясь, падает, кровь хлещет сквозь раскуроченную глазницу. Ласка, кажется, повредила ему передние доли мозга. Сара уже отводит Ласку назад, чтобы нанести новый удар и поворачивается как раз вовремя, заблокировав нож второго мальчишки, но новый выпад попадает ей в грудь, и она чувствует, как боль пронзает ее слишком уж эффективные нервы.

Он и сам перепрошит – Сара сразу может это сказать. Рефлексы второго дана или около того имплантированы в кристалл, в его мозг уличного зверя, запрограммированы на увеличение скорости. Но рефлексы корейца ростом пять футов два дюйма не подходят для жителя Запада под шесть футов ростом – для этого нужны тренировки, а большинство уличных мальчишек, которых Сара встречала, ими не занимаются… Рефлексы же самой Сары сплелись с рефлексами, запрограммированными ее чипами, так что прошивка уже стала ее рефлексами, паттерны программ слились с Лаской.

Схватка быстрая, резкая, рукопашная, кровь из его порезанной щеки брызжет на нее, а они все наносят и наносят удары, хватают друг друга за руки, бодаются головами. Он пытается блокировать ее удары, и Ласка оставляет кровавые рубцы на его руках. Она прижимается к нему всем телом и с размаху бьет его лбом в лицо, а потом стоит над его неподвижным телом, хватая ртом воздух и прислушиваясь к внезапной шумной тишине. На краю зрения мерцают звезды. Боль, забытая от страха, теперь вернулась. Сара, тяжело дыша, массирует грудь и ребра, прислонившись на краткий благословенный миг к покрытой плесенью стене. Она находит нож и бейсбольную биту… и на мгновение задумывается, какое сообщение оставить преследователям.

Очевидно, что это не работники Каннингема. Это просто пара уличных мальчишек, решивших подзаработать и не до конца понимающих, в какой лиге они пытаются играть. Какими бы злобными и глупыми они ни были, Сара не в состоянии оставить после себя трупы – по крайней мере не сейчас, но все же стоит оставить пример для других уличных мальчишек, чтобы они подумали, прежде чем попробовать сделать то же самое. Пара наглядных уроков могут творить чудеса. Парень с начесом и так лишился куска мозга, так что Сара попросту ломает битой ему левую руку. Парень с ножом проснется с парой раздробленных ключиц. Сара швыряет бейсбольную биту в темноту распахнутой двери какой-то квартиры, забирает свою сумочку и уходит с ключами от «Меркури».

К тому времени, как Сара поднимается на дамбу, боль начинает отдаваться в ребрах при каждом шаге. Сиденье «Меркури» залатано клейкой лентой и, кажется, накалилось, как сковорода. На зеркале заднего вида висит крошечная иконка. Саре приходится отодвинуть назад водительское сиденье, чтобы освободить место для своих длинных ног.

Она заводит машину и мчится вверх по дамбе, направляясь в Сент-Питерсберг, проносясь мимо выпотрошенных панцерей Венеции. Морской бриз порывами врывается в окно, приятно охлаждая кожу. Напряжение проходит, натянутые нервы ослабевают, волна адреналина в крови грозит обрушиться в каждый миг, и поэтому она достает из сумочки ингалятор и коротким пшиканьем дарует себе еще один шанс пересечь воды залива.

Перед ней плавящийся в послеполуденной жаре город. Проносясь над водой, она чувствует, как ветер бьет в лицо. Скоро она доберется до вершины и начнет свой долгий путь вниз. Но это будет потом. Сейчас она восходит все выше и выше.

Глава 5

Aрнольд – юная панцергерл с мускулистыми руками и волосами, коротко остриженными у самых сокетов. У нее неплохая репутация, она уже много лет работает на себя. И последние дни она, как и остальные, пьянствует с Ковбоем.

Это был десятидневный праздник, попойка в Скалистых горах, где пьянствовали сотни и сотни панцербоев, механиков, посредников и дельтажокеев, которые так и не смогли освоить новую профессию… По сути, они представляли собой огромную мигрирующую с места на место сеть, которая называла себя подпольем. И теперь они пили за здоровье новой легенды, человека, который показал, что дорога через ночную Миссури открыта. Сейчас празднование докатилось до бара отеля «Мюррей» в Лингвистоне, Монтана, и Ковбой думает, что он задержится здесь на пару дней, а люди будут все приходить и уходить, покупать напитки и пытаться хотя бы слегка попасть в его ореол славы.

Панцер Ковбоя скрыт в одном из сараев Западной Виргинии. Возвращать его слишком опасно, даже несмотря на законный проезд по шоссе без груза, так что Ковбой садится на скоростной поезд, едущий на запад от Питтсбурга до Санта-Фе, и мотается на своем «Мазерати» вверх и вниз по горным штатам, от одной пивнушки, облюбованной панцербоями, к другой.

В основном разговаривает с людьми. И на то есть причины.

– Попала в передрягу в последнем рейсе? – спрашивает он.

Арнольд корчит гримасу, уставившись в стакан бурбона со льдом. Неподалеку, на танцполе, панцербои и местные владельцы ранчо скорее выпендриваются друг перед другом, чем действительно танцуют. Лазерные серьги в ушах юной блондиночки – она постоянно мелькает неподалеку – разбрасывают алые огни: по стенам, по одежде других танцоров, по удивленному лицу бармена.

– В предпоследнем, – поправляет его Арнольд. – Один из бензовозов Песчанника не прибыл на место встречи. Пришлось целых два дня прятать панцер в гребаном овраге. При том что город находился прямо за холмом. Меня любой фермер мог за хвост поймать.

– Песчанник должен тебе за это премию.

Ее взгляд полон презрения.

– Он? Ты шутишь?

– Тогда следовало его заставить, – тихонько роняет Ковбой.

Стакан с бурбоном замирает у самых губ Арнольд. Она ставит напиток на стол и в упор смотрит на Ковбоя.

– И кто бы это мог сделать?

Лазерные серьги танцующей блондинки отбрасывают пятно малинового света на щеку Арнольд. Ковбой беззаботно машет бармену, требуя повторить заказ.

– Например, мы сами, – говорит он.

Она, кажется, удивлена этой мысли.

– Мы – вдвоем?

– Мы вдвоем. И кое-кто вместе с нами.

Арнольд оглядывается через плечо, убеждается, что никого нет рядом, и все равно понижает голос:

– К чему ты клонишь?

– Этот бизнес становится по-настоящему организованным. У посредников есть собственные сети на обоих побережьях. Они подкупают людей, которые руководят лабораториями, и сами работают через посредников. Нанимают людей, которые крадут что им надо. А сами ничем не рискуют. Все дистрибьюторы работают друг на друга. Орбиталы держат легавых на поводке. И кто рискует на самом деле?

– Мы, – говорит Арнольд.

И ковбой ждет именно этого.

– Именно. Это мы рискуем, – подтверждает Ковбой. – За сдельную оплату. Работаем по найму. Иногда на нас работают агенты, такие как Плут, но, если сделка Плута срывается, он ничего с этим не может поделать. Мы слабее остальных и расплачиваемся за это. Ты два дня проторчала в этом долбаном ущелье, хотя ты тут совершенно ни при чем.

Бармен снова приносит заказ. Арнольд снова оглядывается через плечо.

– Не уверена, что хочу слушать эту болтовню, чувак, – говорит она. – Я работаю ради скорости, а не ради груза.

– Я просто предполагаю, что люди, которые рискуют, должны иметь право высказаться.

– Ты говоришь о профсоюзе.

– Нет. Об ассоциации независимых. Просто для того, чтобы посредники не задирались. Чтобы напомнить им, что, если бы не мы, у них не было бы лимузинов, особняков, криомакса… – Ковбой тычет пальцем в барную стойку, подчеркивая свою мысль. – Именно мы создаем легенды, а посредники пьют настойку на корице, развалившись в мягких креслах.

Арнольд ухмыляется:

– Настойка с корицей? Криомакс? Ты имеешь в виду кого-то конкретного?

Ковбой понимает, что об Аркадии ей еще рано говорить.

– Ничуть, – говорит он.

Она придвигается ближе к нему, опершись локтем о стойку.

– Если бы это сказал не ты, Ка-бой, я бы просто развернулась и ушла.

Он улыбается.

– Значит, повезло, что это я.

Ее искусственные глаза смотрят прямо на него.

– И многим ты это предложил?

– Полудюжине, наверно. Я не кричу об этом на каждом углу.

– И не стоит. Чёрт – Она допивает остатки бурбона и тянется за новым стаканом. – Мне по-прежнему кажется, что мне стоит отсюда уйти.

– Тогда иди.

Она снова смотрит на него, прикусывает губу. Он отвечает ей прямым взглядом.

Она опускает глаза.

– Я подумаю об этом. Это все, что я могу сказать.

– Я не тороплю. Не забудь об этом подумать, когда в следующий раз будешь рисковать своей задницей в каком-нибудь овраге.

Она качает головой, смеется.

– Если бы это говорил не ты, Ковбой…

Он ухмыляется, небрежно отхлебывая из стакана:

– Но это я, – говорит он. – Хорошо все-таки, что я есть на свете.

Арнольд вскидывает на него предупреждающий взгляд. Резко, как миниган. А затем касается его ладони:

– А вот некоторые не столь везучи.

– Я знаю.

– Если эти люди узнают о нашем разговоре, ты не проживешь и двадцати четырех часов.

– Я же сказал тебе. Я веду себя осторожно. – Он отхлебывает бурбон. – Как ты думаешь, с кем мне еще стоит поговорить? Кто не кинет?

Она, покусывая губу, оглядывает комнату. Красный лазерный луч мерцает в ее глазах.

– Наверно, Влемк. Элла. Содерман. Точно не Пенн, он слишком близок к Панчо.

– Джими Гутьеррес?

Арнольд качает головой.

– Трудно сказать, что у него в голове. Он слишком сумасшедший. У него хорошие инстинкты, но, он слишком болтлив.

В разговоре всплывает еще несколько имен, но Ковбой их сразу отбрасывает. Арнольд понимает, что он не собирается хватать каждого и, кажется, начинает верить, что Ковбой может быть осторожен.

Танец подходит к концу, и танцоры начинают расходиться. Ковбой допивает свой стакан.

– Подумай об этом. Скажешь потом, что надумала, – говорит он. – А я пока потанцую.

– Да, скажу. – Ее взгляд стал рассеянным, мышцы лица напряглись. Она погружается в размышления.

Он подходит к девушке с лазерными серьгами. Она странно одета – на плечи наброшена форменная куртка, девица непохожа на местных, но среди панцеров Ковбой ее раньше не видел. Она поднимает глаза на Ковбоя, и он замечает вьющиеся волосы, ингалятор в ее руке. Она запускает пару доз прямо во вздернутый нос и протягивает ему ингалятор.

– Снэпкок, – говорит она. – Хочешь немного?

Он берет ингалятор.

– Это тебя так зовут?

Она издает короткий, напряженный смешок.

– Хороший вариант. Но меня зовут Кэти.

От снэпкока немеет нос и обугливаются нервы. Музыка гремит из стен.

Кэти оказывается на удивление энергичной танцовщицей, она прыгает на месте и машет ногами, так что ее лазерные серьги отбрасывают алое свечение на все стены. Они пляшут под пару мелодий, затем Ковбой предлагает угостить ее выпивкой. Пока они идут к бару, он спрашивает, что за куртка на ней.

– Я лейтенант береговой охраны, – говорит она.

Ковбой удивлен. Он думал, что береговой охраны больше не существует.

– Ни хрена себе, – говорит он. – Расскажи подробности?

Оказывается, она управляет спасательным катером из Норфолка и занята спасением незадачливых моряков с серо-стального судна, налетевшего на мыс Хатеррас. Она сейчас в отпуске, путешествует автостопом по Западу, и ей нравится взбираться на горные вершины просто для развлечения.

– Завтра я отправляюсь в Йеллоустоун. Собираюсь взобраться на Медликотт-Доум. – Она смотрит на него. Свет от серег бьет прямо в глаза. – Хочешь полюбоваться?

– Вроде никаких других планов у меня нет.

Но в этот момент в бар как раз вваливается новая волна панцербоев, только что прибывших с пробега по Дакотам. Один из них – Содерман, и Ковбою как раз надо с ним поговорить. Он покупает Кэти еще снэпкоки и извиняется.

– Дела. Сама понимаешь.

Она пожимает плечами.

– Может быть, увидимся позже, – и вновь забрасывается парой доз, чтобы не скучать.

Содерман ведет себя так же, как Арнольд: смотрит на Ковбоя с уважением, смешанным с беспокойством, очень близким к страху.

– Даже не знаю, – говорит он. – Если бы это предложил кто-то другой…

Это говорит почти каждый, и от этого его самомнение просто растет. Он считает, что у него достаточно авторитета, чтобы собрать машину и заставить ее работать, что, если набрать достаточное количества панцербоев, они все придут в ассоциацию. Но посредникам это может не понравиться, и они обязательно проследят, чтобы Ковбой не вернулся из следующего рейса. Так что информацией надо делиться тихо. И надеяться воплотить задумку в жизнь, когда об этом узнают все, кому нужно.

Закончив разговор с Содерманом, он высматривает на танцполе Кэти и не находит ее. Эти спортсмены, думает он, живут по расписанию. Так что он танцует с Арнольд и еще парой местных девушек и с удовольствием принимает белую шляпу, «Стетсон», которую дарит кто-то из собеседников. Надев ее на голову, он поднимается к себе в комнату, на третий этаж.

Ковбой включает свет, и через несколько минут раздается стук в окно: и в следующий миг видит, что к стеклу прижалась носом ухмыляющаяся Кэтти. Она свободно карабкается по кирпичной стене, хватаясь за камень. Он открывает окно, чтобы впустить ее.

– Милая шляпка, – говорит она. Связанные шнурками кроссовки висят у нее на шее, и в один из них засунута крошечная бутылка бурбона. Ковбой закрывает окно, и уже через пятнадцать секунд они оказываются в постели.

У нее мускулистое подтянутое тело, и он удивлен ее силой.

– Я хорошо карабкаюсь, – говорит она. – Присоединяйся ко мне завтра и увидишь.

Так что на следующий день Ковбой вместе со спутниками отправляется в Йеллоустоун и с ужасом наблюдает, как Кэти живет на свободе, карабкаясь по гранитной поверхности Медликотт-Доума: ботинки висят на шее, а она босиком карабкается вверх, безо всякой страховки.

Когда она спускается, Ковбой подходит, чтобы обнять ее, и приходит в ужас от того, как выглядят ее руки: ногти сломаны, по запястьям течет кровь… Он поднимает ее и несет к раковине, включает горячую воду и с мылом моет ее ладони.

– Тебе это так нравится? – спрашивает он.

В ее глазах смех:

– Когда я работаю на корабле – я все делаю по инструкции. Мне нужно думать о команде. Но здесь я люблю лазить везде без страховки.

Она кладет руки ему на плечи. Он чувствует, как промокает его рубашка.

– Причем лазить везде, – повторяет она и, обхватив влажными руками его шею, виснет на нем, впиваясь губами в его губы, запуская язык ему в рот. Она настолько мала, что он удерживает ее на весу без напряжения, и они занимаются плотскими утехами стоя, слегка ударяясь о раковину в ванной. Позже ее незажившие раны открываются, и Ковбой обнаруживает у себя на груди и спине пятна крови.

Пару дней спустя Ковбой обнаруживает, что не может смотреть, как она покоряет Новые Вершины, а потому проводит день в баре отеля со своими друзьями, продолжая вечеринку. Кэти возвращается вечером с буррито в одной перемазанной кровью руке и ингалятором снэпкока в другой. Они проводят ночь, взбираясь друг на друга, исследуя расщелины, грани, таинства. Ковбой думает, что она совершенно чокнутая.

Хотя развлекается она очень даже неплохо.

Неделю спустя Ковбой наблюдает, как по голубому послеполуденному небу медленно ползет гигантская луна, заключенная в квадратные скобки серебристых отметин – спутников питания ГЕО, загружающих свой мусор в изрезанные вены Земли. Чуть ниже, на земле, ползут вверх по Западному склону тонкие осины, пытаясь приласкать выпуклое лицо луны, и заранее зная, что их попытки обречены на неудачу. Все, что находится на орбите вокруг Земли, считается враждебным, а значит, осины – предательницы. Вывод хоть и печальный, но верный. Ковбой с грустью качает головой и отхлебывает мескаля.

Ему говорят: «у тебя зависимость», и это портит все настроение. Он смешивает пиво и мескаль на террасе бара в Колорадо с остатками вечеринки. Прошлой ночью здесь тусила толпа народу, а сейчас осталось всего трое.

Сегодня Кэти где-то в горах с Арнольд – они подружились. Ковбой остается в баре, пытается найти ответы на вопросы – те самые, которые он задавал последние недели, пока вечеринка катилась вдаль по Скалистым горам, а ему только и оставалось делать вид, что ответы ничего для него не значат.

Джими Гутьерресу восемнадцать, он – восходящая звезда, и сокеты у него в черепе установлены совсем недавно: даже волосы на выбритом черепе еще не выросли. Он ухмыляется полным металлических скоб ртом, смотрит на мир глазами, воспаленными от скорости. Говорят, он гоняет на бешеных скоростях, но за спиной шепчутся, что он слишком нестабилен, чтобы ему доверили настоящий груз.

Другой панцербой – Гробовщик. Плотный, начинающий толстеть. Ему около тридцати. Он молча цедит напиток и почти не разговаривает. У него на поясе – черный коробок, из которого выходит провод, воткнутый прямо в голову: это какая-то электронная наркота, он без нее не живет. Кнопкоголовые Ковбою никогда не нравились: он не доверяет наркоманам и даже испытывает к ним некоторое отвращение: нельзя так злоупотреблять интерфейсом. Смысл в том, чтобы пользоваться им, чтобы протянуть руку, прикоснуться изнутри к пультам управления, получить доступ к электронному миру… почувствовать, что ты движешься со скоростью света! Сам Ковбой «торчит» только от гонки через границу: лишь она реальна, в отличие от банальной стимуляции центров удовольствий.

Но Гробовщика приходится терпеть. Он очень часто работает на Аркадия – и сейчас не на службе лишь из вежливости – так что, возможно, у него есть ответы на вопросы.

– Поеду автоколонной, – говорит Ковбой. – В субботу, из Флориды. Ничего особенного, но Плут говорит, что платят хорошо.

– Когда я начинал, я водил автоколонны по всей Юте, – говорит Джими. – Бронированные грузовики, крепкие парни с дробовиками. – Он качает головой и подливает мескаля в рюмку. – Хотя сейчас я этим не занимаюсь. Мне это не нужно.

Ковбой протягивает ему лайм.

– Панцер сейчас на востоке, так что почему нет? – говорит он. – Не люблю, когда он долго стоит без работы. Так же, как я. Проветримся, получим немного золота.

– Да. Забыл, что ты с панцером. Точно. – Джими слизывает соль, одним глотком пьет мескаль, закусывает лаймом. Блеск в глазах становится ярче.

– Конечно, начинал я с дельт, – говорит Ковбой. – Обходился без автоколонн. Но вы бы видели, что они из себя тогда представляли. Вылетаю из глухих каньонов в индейских резервациях. Колонны движутся без огней по старым дорогам. И напасть на них тогда могли не конкуренты, а беженцы. Да и стоит ли их за это винить? А я просиживал полночи на взлетно-посадочной полосе, дожидаясь, когда приедет товар. И периодически он так и не приезжал.

– Да, – говорит Джими и начинает быстро, невнятно болтать, пытаясь рассказать, что же сейчас представляет собой доставка. Ковбой улыбается и вскидывает руку, прося повторить заказ. Бармен – один из тех самых беженцев, да еще и навахо, кивает – в глазах по-прежнему прячется боль. У него больше нет ни дома, ни родины, и пусть барды бесконечно воспевают, что перед ним отныне открыты все пути, это уже ничего не изменит. Половина резервации навахо, заминированная орбиталами со времен войны, уже давно столь же бесплодна, как и луна, а вторая половина завалена терриконами, превращена в автостоянки или суха, как Сахара, – шахтеры, ковыряясь в земле, отсосали всю воду. Эти долбаные техасцы, как бы они ни назывались, думает Ковбой, всегда оставляют за собой лишь пыль да пепел.

Бармен повторяет заказ, и Ковбой, прислушиваясь к болтовне Джими, неспешно тянет свой напиток. Изредка он задает вопросы, но в основном просто слушает. И слышит он очень многое. Узнает о полуночных командировках в орбитальные погрузочные доки, о людях из службы безопасности, которым платят за то, что они закрывают глаза на мелкие происшествия, о предательстве, о нарушенных графиках, об организованных посредниками полицейских рейдах на их же склады – и все для того, чтобы копы показали себя с хорошей стороны, а груз можно и позже выкупить. Слушает рассказы об ошибках, расстроившихся встречах, настоящих рейдах, предательствах посредников: когда два панцербоя, не зная о существовании друг друга отправились в одну и ту же точку – и их сверху накрыло радарами.

– Аркадий же не такой, – говорит Ковбой, – у него все гладко. Верно, Гробовщик?

– Верно, – тянет тот. – Ни разу не подставил, насколько я знаю. – Он более скрытен, чем Джими, но, похоже, многое знает.

У Ковбоя начинает складываться картинка. Большое количество товаров, все орбитального качества, вывозятся из Калифорнии на Восток. Склады раскиданы по всему Западу. И за всем этим следит снующая туда и обратно свита помощников Аркадия, которые появляются по ходу дела, управляют делами или просто присматривают за всеми.

Ковбой понимает, что получить столько товара можно лишь выйдя на орбиталов. Но кто кого использует? Аркадий просто находит источники, о которых никто не знает, скупает излишки товара и распределяет их, или это орбиталы позволяют ему получить груз, контролируя черный рынок, следя за спросом и предложением? Он залпом пьет рюмку мескаля и замирает, разглядывая немигающее око луны. Аркадий поставляет товар, не обращая внимания на цены на рынке, – значит, это не излишек. А значит, он давно заложил свое сердце орбиталам, он лишь марионетка, и веревочки его уходят к ледяным пальцам, зависшим над гравитационным колодцем.

– Это бизнес, – говорит Гробовщик. – Аркадий просто занимается бизнесом, вот и все.

Джими с отвращением отворачивается.

Ковбой не меняется в лице. Они с Джими знают, что начиналось ведь это не как бизнес, а как способ выжить. Когда сперва нашли слабое звено в системе распределения благ у орбиталов, нашли, кого там можно подкупить, и начали снабжать людей тем, что им было нужно, а не тем машинным удовольствием, которое орбиталы вбивали в головы или вкалывали в разрушающиеся вены. У любого черного рынка есть свои проблемы – территориальность, предательства, конкуренция. И всегда была опасность того, что кто-то действительно решит на этом нажиться. Но даже если такой подвох и был, почта всегда работала честно.

Ведь за этим стояли люди, а не машины. Не орбиталы, и не Аркадий. И может, ассоциация панцербоев поможет это сохранить.

Ковбой не собирается ковыряться в глубине лягушачьего мозга Гробовщика. Он слишком зависим от посредников. И не до конца уверен в Джими. Тот слишком неуравновешен, чтобы долго хранить тайну. Так что он просто слушает и подливает еще мескаля. С балкона ему видно, как Кэти и Арнольд спускаются по травянистому склону в тени осин. Вечеринка скоро продолжится.

А пока Ковбой заказывает еще мескаля и продолжает разглядывать луну.

Глава 6

Класс, думает Сара. Кнопкоголовый. Сокеты в мозги вставляют лишь те, кто слишком уж торчит от электроники.

Сейчас раннее утро. Ковбой с Уорреном стоят возле панцера: механик, размахивая руками, что-то объясняет, описывая, как выглядит вспомогательный силовой агрегат, который посылает импульсы в сервоприводы гидравлической системы форсажа, и заодно объясняя, что Ковбою надо по возможности вообще им не пользоваться. Панцер стоит на разбитом, пошедшем волнами асфальте, тот уже начинает плавиться от жары, что только усиливается здесь, на краю океана, к северу от Сент-Питерсберга, где залив уже превратил старый жилой комплекс в барьерный риф, а над зеленой рябью воды высятся темные трубы, вокруг которых вьются стаи рыб. Неподалеку от панцера стоят два легких грузовика с предупреждающими флажками – они будут ехать рядом, пока бронированный механизм не выйдет на федеральную трассу. Так требует закон: эти машины способны двигаться очень быстро, но тормозят с трудом.

Морской ветер треплет волосы Сары. Она стоит у бронированного «Паккарда» Гетмана, ощущая непривычную тяжесть «Хеклер и Кох» на бедре и издали наблюдая за разговором.

Два дня назад она для тренировки отстреляла двести патронов, а потом скинула нужную программу себе на чипы. У нее уже были универсальные настройки, но сейчас она получила конкретные данные: при стрельбе от бедра очередь поднимается вот на столько-то, отводится вправо на столько-то; при стрельбе с плеча происходит это и это. Глушитель действует так. Отныне все на рефлексах. И если понадобится, они отработают на пять.

Но что более важно – ей удалось выжить. И пусть на ребрах остался багровый синяк, но когда она, впервые со времени последней встречи с Каннингемом, вошла в «Пластиковую Девчонку» и увидела выражение лиц некоторых своих знакомых, то поняла, что это того стоило. Она увидела, как на нее косятся, как смотрят тупо, будто не узнав, как шуршат по углам шепотки, перемешанные с короткими взглядами исподтишка. Все, кто хоть едва знал, как она выглядит, слышали о предложении Каннингема. А кто-то слышал и о мальчишках, с которыми внезапно случилось несчастье и чью пегую «Меркури» нашли утопленной в Тарпон Спрингс. А кто-то молча следил за ее отражением в зеркале бара, когда она, прислонившись спиной к стене – не стоит слишком глупить, – пила ром с лаймом, стоя в такой позе, словно на бедре уже висела пушка, и улыбаясь так, словно она уже знала что-то, о чем не ведал никто вокруг.

Пришел посланник Гетмана, и она ушла с ним, продолжая хранить на лице эту улыбку и скользя вперед тем плавным, уверенным шагом, которому ее научила Огнецветка – как будто не существовало такого понятия, как страх. Посланника звали Горло. Пистолет он хранил в багажнике своего автомобиля – принеси он его в бар и сработали бы детекторы «Пластиковой Девчонки», на него бы тут же оказались направлены полсотни автоматов. Горло распахнул перед ней заднюю дверцу и, казалось, весьма порадовался тому, что она попросила разрешения ехать впереди.

Он на нее не напал. Поехал на юг, на старую ферму у Маленького ламантина, достал пистолет из багажника и показал ей, как его снимать с предохранителя и заряжать, а затем просто стоял рядом, пока она подгружала информацию в чип в голове. Он так и не узнал, что она догадалась – у него тоже стоит прошивка в голове, а где-то в теле спрятано такое же оружие, как Ласка. А еще он так и не понял, что она в любой момент была готова швырнуть, если он сделает хоть одно лишнее движение, эту самую Ласку ему в лицо и вцепиться в него клыками и когтями за право остаться стоять на этой земле, в этот конкретный момент, на этом конкретном участке грязи.

Так что она смогла пережить еще один важный эпизод своей жизни. Чтобы это отметить, она купила бутылку рома и выпила половину в своем логове – не в Венеции Тампы, а на другом берегу залива в Сент-Питерсберге, в величественном старом офисном здании, где на окнах еще оставалась бронза в стиле ар-деко, а по мраморному вестибюлю гнал волны весенний прилив. Высоко над городом, где был виден восход солнца над Тампой и можно было наблюдать, как оно золотыми нитями сияет на арках, пересекающих залив.

У Сары есть все основания быть довольной. Аванс Гетмана поступил на счет больницы, и завтра утром Дауд получит левую ногу. Вторую можно будет сделать, когда она получит оплату полностью.

Прибой с шипением набегает на покрытый бетонной крошкой пляж. Появляется еще один бронированный автомобиль. Кажется – Андрея. Гетман распахивает дверь и ждет.

Андрей равнодушен к моде криомакс и одет довольно консервативно: джинсы, ботинки, синий атласный жилет поверх футболки. Он подходит к Михаилу, обнимает его, и они долго о чем-то говорят по-русски. Михаил волнуется, Андрей его успокаивает, а телохранители наблюдают за происходящим из автомобилей. Гетман уже несколько дней путешествует в колонне из трех автомобилей и сейчас напряженно тянет шею из-под бронежилета, спрятанного под мешковатой рубахой. Он готов ко всему.

На опушке леса появляется пятитонный грузовик в сопровождении нескольких машин. Гетман прячется под укрытие кондиционера своего «Паккарда». Ковбой и Уоррен замолкают и пожимают друг другу руки. Уоррен садится в машину и уезжает. Грузовик открывает дверцы кузова, и Ковбой следит за передачей груза. Гетман, спрятавшись за темным бронированным стеклом, то ли машет рукой, то ли благословляет его, а затем вся его колонна уезжает. Сара остается стоять на месте, чувствуя, как асфальт плавится у нее под ногами.

Она следит, пытаясь отметить важные приметы, так как знает, что у влиятельных людей есть собственные ритуалы, собственные способы ведения дел. Своя точка зрения, свой стиль. Это все объяснила Огнецветка, буквально вдалбливая ей в голову разницу между тем, как движется девчонка из «грязи» и тем, как мчится вперед жокей.

И эта разница весьма интригует Сару. Она понимает, что именно здесь, на этой старой полуразрушенной магистрали, выстраиваются иерархии отношений и происходит обмен властью. Но она понятия не имеет, что сейчас важно, а что нет. Уоррен и кнопкоголовый пожимают руки, а Андрей и Михаил обнимаются. Служит ли объятие для того, чтобы показать большее уважение, или этот более сложный ритуал существует в одном лишь темном мире посредников, где дружба нужна только для удобства, и союзы рушатся, как Венеция во время прилива, и для того, чтобы показать, насколько ты предан, нужно больше усилий? А может, все дело в том, что так принято у русских. Она понятия не имеет.

Двери грузового отсека панцера закрываются, и слышно, как шипит гидравлика. Кнопкоголовый смотрит на море, наблюдая, как Америка рушится в залив Тампа. Сара выходит вперед.

– Меня зовут Сара, – говорит она.

Зрачки размером с булавочную головку смотрят на нее.

– Отродясь не видел такой плоской равнины. – Солнечный свет блестит на серебре его сокетов. Он хмурится.

– Поехали? – спрашивает Сара.

– Думаю, да, – говорит он. – Я – Ковбой.

– Я знаю.

Ковбой смотрит на нее без особой приязни. Эта девчонка из «грязи» почти дотягивает до его шести футов четырех дюймов ⁷, вдобавок у нее какая-то чересчур высокомерная походка, словно она намеренно хочет всем показать, что у нее есть пистолет. Глаза скрыты за зеркальными очками, но при этом на лице присутствует какая-то ясность, которая ему даже нравится, какая-то целеустремленность, отчего в голову приходит сравнение со старой бритвой, которая уже немного затупилась, но при этом все же осталась достаточно острой. А вот то, как она выставляет напоказ свои шрамы, ему не нравится. Может, она их и честно заработала, но сейчас они служат лишь для того, чтобы показать, насколько она смелая. Впрочем, ненавидеть ее не за что, так что он решает, что, если она не будет слишком уж лезть на рожон, все будет хорошо.

– Пошли, – говорит он и взбирается на панцер. К ней он не поворачивается и руку не протягивает, она забирается сама по обожженной солнцем броне, и, с точки зрения Ковбоя, это очко в ее пользу. Но когда она видит обстановку в панцере, отделение для пассажира, кабину управления, втиснутые между двигателями, плитами брони «Чобхем-7» и гидравлическими и топливными приводами, ее души касаются шелковистые пальцы клаустрофобии. Алые и зеленые огоньки мигают, как фонарики на новогодней елке. Воздух внутри панцера затхлый, пахнет гидравлической жидкостью и какой-то человечностью. Пассажирского сиденья здесь нет – только узкая раскладушка с ремнями для фиксации при перегрузке.

В чехле рядом с люком – карабин, легкосплавный, из металла и пластика, и выглядит он так, будто изначально был клюшкой для гольфа.

– Там есть для тебя гарнитура, – говорит Ковбой. – Можешь послушать радио или что-нибудь в этом роде. – Он указывает на дверцу шкафа. – Химический туалет. Ты, вероятно, привыкла к лучшему.

– Спасибо. – На самом деле, в мраморных развалинах Сент-Питерсберга она привыкла к старому выскобленному ведру, но рассказывать ему об этом она не собирается. Сара снимает с бедра пистолет, кладет его в дальний угол и, расправляя сетку, присаживается на койку. Интересно, думает она, на что Ковбой рассчитывает после окончания доставки? Собирается ли он потребовать, чтобы они делили койку? Если да, то его ждет сюрприз.

Она решает, что лишь конченый наркоман может любить панцер: это кибернетическое лоно, пропитанное мужским запахом, мягкие мигающие вспышки, штекеры, поддерживающие зависимость своего хозяина. Приходит к мысли, что не хочет знать, что именно они передают ему в мозг. Порно, направленное к переднему мозгу, электрические оргазмы, дарованные индукцией, синтетические стоны, замкнутые в мозгу, яркие фантазии, воплощаемые первобытные потребности. Сара с недоверием смотрит на гарнитуру. Если та настроена на канал Ковбоя, Саре явно не интересно ее надевать.

Ковбой, совершенно ее не стесняясь, скидывает одежду и присоединяет электроды и резиновый мочеприемник. Сара думает о Дауде, о его бесчувственной и истерзанной плоти, в которой осталось не больше человеческого, чем в сочащемся кровью куске свинины. Она пожимает плечами и забирается поглубже в свою нишу. Именно в этот момент боль пронзает ее ребра. Она закрывает глаза и кладет голову на подушку без наволочки.

Насосы начинают пульсировать, слышно шипение гидравлики. Раздается вой стартера и визг двигателя. Чувствуется крен, когда панцер поднимается на воздушной подушке, и какое-то волнение в животе, когда он разворачивается, направляясь к шоссе. Сара ерзает на койке, и боль в боку утихает. Усталость захлестывает ее, как туман, и она чувствует, как напряжение начинает ее покидать. Она укутана чьей-то бронированной фантазией, и кто-то другой влечет ее к месту назначения. А значит, ее броня и оружие сейчас не нужны.

Шум двигателя становится все глуше. Сон окутывает ее разум. И Сара понимает, что сейчас ей не надо контролировать, переживет ли она следующее мгновение, – это чужая работа. Так что она просто засыпает.

Погруженный в себя Ковбой перестает обращать на нее внимание сразу после того, как показал, что здесь что. Он лишь следит за столбиками зеленых цифр, контролирует панцер. Сообщает сопровождающим о своих намерениях, прислушивается к их болтовне. Держит панцер ровно – запушен всего один двигатель, – это экономит топливо и позволяет эскорту держаться рядом.

Выехав на дорогу между штатами, он прощается с сопровождающими и заводит второй двигатель. Поверхность автострады покрыта ямами и выбоинами, на отдельных мостах бетон раскрошился до арматуры. Колесный транспорт держится правой полосы и едва ползет. Почти не скованный гравитацией панцер плавно перелетает на воздушной подушке к внутренним полосам – там можно ехать со скоростью больше ста миль в час.

Ковбой, памятуя о пассажирке, заглушает двигатели и разгоняется постепенно, пока не доходит до двухсот. Он движется намного быстрее более массивных грузовиков, с легкостью обходя их на пути и слыша сквозь броню приглушенные звуки приветствующих клаксонов, раздающихся, когда он всполохом проносится мимо. Медленно ползущие автомобили кажутся неподвижными. Деревья – сплошным зеленым пятном. Обзор сужается до узкой дороги впереди и полосы сзади: разрушающейся трассы, по которой он мчится на воздушной подушке, сверяя видеоизображение с показаниями далеко глядящего лидара, с мгновенно откликающимся фотонным эхом, с флуоресцентным абстрактным изображением, которое на самом деле может быть чем угодно: облаками, коробками, спектрами субатомных частиц в сцинтилляторах – наложившимися на дисплей и воплотившимися в других транспортных средствах, ограждениях, деревьях, останках городов, пострадавших от войны.

Мелькает граница – со стороны Джорджии таможни нет, но есть длинная очередь машин, направляющихся в другую сторону, на территорию Американской Концессии, в ожидании досмотра. Он заправляется сперва в Южной Каролине, затем в Виргинии: роботы-заправщики находят топливозаборники и включаются без вмешательства человека: скучающий оператор, сидящий в пуленепробиваемой будке, даже не смотрит на него. Границу Мэриленда он пересекает примерно в полдень, и уже там съезжает с дороги, ведущей между штатами, находит клочок ровной поверхности, где можно отдохнуть, и спускает воздушную подушку панцера, дожидаясь сопровождающих. Ковбой снимает шлем и отсоединяется.

Сара, к его удивлению, спит. Он почти забыл о ее существовании. Он отсоединяет мочеприемник, которым так и не воспользовался, и мочится в химический унитаз. Затем поднимается по трапу, открывает люк и вдыхает свежий воздух. Он смотрит на зеленые холмы, на пересекающую их широкую полуразрушенную автостраду, напоминающую поврежденную артерию.

С Кэти он попрощался две ночи назад. Она ушла из его жизни так же легко, как и вошла в нее: вылезла из окна восьмого этажа его гостиничного номера в Норфолке, так и не расставшись с улыбкой, которая появилась на ее губах, когда он подарил ей свою белую шляпу, – она как раз прокладывала себе путь к четырехдюймовому солоноватому приливу, заливавшему Ист Мэйн. Они пообещали друг другу поддерживать связь, но при этом понимали, что встретиться вновь они могут только случайно. Он практически не бывает в Виргинии. А ей полагается отпуск только в следующем году. Так далеко никто из них не способен планировать. Его за это время могут выловить легавые, а ее может забрать море. Лучше было сразу попрощаться.

Когда он оборачивается, выясняется, что Сара уже проснулась и убирает сетку с койки. Сейчас, полупроснувшись, она кажется уже не такой напряженной.

– Хочешь пообедать?

Она проводит рукой по волосам и кивает. Он открывает шкафчик и достает из холодильника несколько сэндвичей.

– Что будешь пить? Кофе? Апельсиновый сок? Чай со льдом?

– Чай со льдом. – Она спускает ноги с койки, принимает у него из рук прохладный пластиковый контейнер и снимает крышку. – Gracias.

Ковбой прислоняется к трапу и тоже открывает пакет с сэндвичем. Через открытый люк слышно, как перекликаются птицы.

– Там, где ты выросла, говорили на испанском?

– Испано-английском, если быть точной. Мой отец был наполовину кубинцем, наполовину цыганом. А мать из англичан. – Теперь, когда она наконец проснулась, она становится все более хладнокровной, ее взгляд выглядит все отвлеченней, но при этом она не становится мечтательной, а кажется, о чем-то расчетливо размышляет. Слова «отец» и «мать» звучат так, словно с ними связано что-то нехорошее.

– Ты потеряла их на войне? – догадывается Ковбой.

Она бросает на него быстрый, оценивающий взгляд:

– Да.

Отвечает она так быстро, что Ковбой догадывается, она лжет – и в то же время не понимает, почему она не хочет говорить правду.

Сара откусывает сэндвич и удивленно смотрит на него:

– Это настоящая ветчина, – говорит она. – Не соевая или тому подобная дрянь.

Ковбой проглатывает куриный салат.

– Гонщики «Пони Экспресс» едят только самое лучшее, – говорит он.

Сара проглатывает еще два сэндвича, и Ковбой едва сдерживает смех. На автостраде слышен шум проезжающих машин. На десерт у них абрикосы. Ковбой смотрит на часы. Сопровождающие задерживаются.

– Не возражаешь, если я выгляну в люк? – спрашивает Сара. – Никогда не бывала в этих краях.

– О, края здесь прекрасные. Прямо цивилизованная страна.

Она пристегивает пистолет-пулемет. Ковбой наблюдает за ней.

– У тебя на него прошивка? – спрашивает он.

– Прошивка и чипы. – В ее взгляде появляется вызов – словно она думает, что он усомнился в ее способностях.

– Нам это пригодится. – Он изображает радость от новости, что у него такой прекрасный охранник. – У тебя «Сантистеван» или «Овари»?

Она бросает на него быстрый взгляд, затем надевает зеркальные очки. Это такая же броня для ее эмоций, как куртка, как выправка, как поза.

– «Овари», – говорит она. Это значит, что для того, чтобы прошивка сработала, нужен триггер – и таким обычно служит вдыхаемая химия: на улице ее называют жесткий огонь. А вот его прошивка срабатывает на команду из кристалла – и стоит она дороже.

Сара протискивается в коридор мимо него, взбирается по короткому трапу и, упершись руками в край люка, смотрит сквозь тепловое мерцание остывающих двигателей на низкие зеленые холмы, на покачивающую туго упакованными початками кукурузу, виднеющуюся через дорогу, на белое здание фермы, которое кажется сошедшим с открытки.

– У меня «Сантистеван». – Голос Ковбоя из люка звучит чуть приглушенно.

– Зачем он тебе? Ты же интерфейсом пользуешься.

– Раньше я летал на дельтах. А там нужны были руки, ноги, пальцы, кристалл, глаза – да вообще все.

Сара и не подозревала, что Ковбой – ветеран. И если он до сих пор жив, значит, он довольно неплох в своем ремесле. Она думает о Морисе, жокее из Вест-Индии, вспоминает его металлические глаза устаревшей модели и сокеты для военных чипов на запястьях и лодыжках, фотографии его погибших товарищей, висящие на стене. Он заблудился в прошлом, которое пылает ярче, чем всевозможное будущее. Она задается вопросом, не такова ли судьба Ковбоя – столкнуться на своем панцере с чем-то, что не отступит перед ним, и укрыться в хрустальный грот воспоминаний, когда умрет последний лучик надежды.

– Я знала, что у тебя искусственные глаза, – говорит она. – Ты не щурился на солнце.

Тени облаков плывут по земле. Чуть слышно шелестят ряды кукурузы. В этой пасторали она чувствует себя не в своей тарелке. Ее жизнь замкнута в петле из бетона, стали, руин, затопленных земель и моря… А этот зеленый бесконечный горизонт выглядит так мягко, так непринужденно.

Сара поднимает взгляд, рассматривая парящие в небе серебристые электростанции, следящие за планетой по воле своих хозяев, а затем из-за одного из невысоких холмов появляется робот-комбайн, огромная стальная машина с кибернетическим сердцем. Эти земли не обрабатываются людскими руками, и ни один человек не может похвастаться, что владеет ими: симпатичный белый домик принадлежит либо работнику, который следит за посадками в этой части Пенсильвании, либо семье, которая больше не контролирует поля, начинающиеся прямо за их окном.

Здесь – все то же самое, что и в городе, выстроена все та же иерархия власти, где на вершине находятся орбитальные блоки, а у подножия копошатся люди, которые с таким же успехом могли бы быть полевыми мышками, разбегающимися в разные стороны перед лезвиями комбайна, и их бесчисленные жизни – ничто перед структурой, которую невозможно остановить. Гнев обволакивает ее, как броня. Прекрасно, что удалось отдохнуть. Но теперь нужно пережить новый эпизод жизни.

На автостраде появляются три машины, на двух развеваются красные предупреждающие флажки. Пришла пора работать.

– Наши сопровождающие, – говорит она и вскидывает руку в знак приветствия.

Андрей прилетел из Флориды вместе со своими охранниками и арендовал машины вместе с панцером. Подъехав к ним, он высовывает голову из машины, и Сара говорит ему, что все в порядке. Позади все так же бездумно собирает кукурузу трактор.

Она захлопывает люк и запирает его: Ковбой уже на своем месте, загоняет штекеры в сокеты. Насосы начинают пульсировать. Сара под вопль стартера перекатывается на койку. Она смотрит на гарнитуру, мгновение колеблется, затем берет ее в руки и надевает, одной рукой поправляя невесомый микрофон на тонком, как волос, проводе, так что он оказывается в самом уголке рта.

В голове начинает звучать какая-то музыкальная радиопрограмма. Над самым ухом переключатель, Сара его поворачивает: музыка, затем голоса на русском диалекте, затем видео, с какой-то драмой в африканском цирке. Новый поворот выключателя, и она входит в интерфейс Ковбоя: перед ней взлетают зеленые стены Пенсильвании, переплетенные со столбцами цифр, яркими неоновыми вспышками – она даже от удивления вздрагивает. Все это кажется нарисованным на внутренней стороне ее черепа, поверх того, что она видит и слышит. Она отгорожена от сознания Ковбоя стеной и выступает всего лишь пассивным наблюдателем, смотрящим, как Ковбой ведет панцер. И пусть это изображение не такое яркое, как могло бы быть, подавайся оно напрямую через сокеты, прямо в оптические центры мозга, как у Ковбоя, но все равно увиденное ошеломляет ее своей сложностью, и она почти срывает гарнитуру с головы, чтобы погасить флуоресцентный всплеск впечатлений.

Но Сара раньше уже пользовалась гарнитурами и потому быстро осваивается. Она видела и более сложные вещи: орбитальные маневры, автогонки, боевые действия. Голоса эхом отдаются у нее голове, Ковбой болтает с сопровождающим, и она из вторых рук чувствует последствия его решений в том, как дергаются огромные рули, откликаются реактивные двигатели, вспыхивают огни на дисплеях. Наконец Сара решает, что ей это не интересно.

Панцер проезжает двадцать миль по разрушающейся дороге, и Сара видит возвышающиеся на западе холмы, покрытые тенью облаков. Впереди на дороге виднеется светящаяся оранжевым разметка, отмечающая место, где нужно свернуть. Сопровождающие грузовики съезжают на обочину, и их водители машут руками, временно прощаясь с панцером и Андреем – его лимузин как раз поворачивает. Панцер переваливается через ров и следует за ним.

Встреча проходит в живописном фермерском доме, расположенном среди тенистых деревьев. Их уже ждут: небронированный грузовик на подушке с четырьмя лопастными пропеллерами и пара мужчин, прислонившихся к темно-синему лимузину «Субару». Ковбой оглядывает обстановку: он видит крупный план окон дома, отдельные кадры – вид деревьев и низкий гребень земли слева.

В мозгу Сары сверкают вспышки. Она лезет за ингалятором и вслепую пшикает в нос. Нервы горят электрическим светом.

Панцер движется рядом с грузовиком и чуть поворачивается, отводя реактивный выхлоп подальше от экипажа машины и одновременно направляя в его сторону разгрузочную рампу. Затем двигатели глохнут, и танк опускается на спущенную подушку.

– Оставь гарнитуру себе, Сара. – Голос Ковбоя пульсирует в слуховых центрах. – Так ты сможешь со мной поговорить.

– Можешь выключить для меня свои дисплеи? – спрашивает она. – Они слишком отвлекают.

Видео внезапно замирает, яркие цвета исчезают, остаются лишь самые стойкие. Сара качает головой и скатывается с койки. Застегивает куртку до горла и проверяет пистолет на бедре. Она смотрит на Ковбоя – на его фигуру в шлеме, неподвижно сидящую среди мерцания алых и зеленых цветов, и, мгновение поколебавшись, наконец решается.

– Ковбой, – говорит она. – Я думаю, ты должен кое-что знать. Гетман думает, нас хотят подставить.

Он разворачивается на своем сиденье, и она видит его темные пластиковые глаза, смотрящие на нее из-под козырька шлема.

– Спасибо, Сара, – говорит он. – Это понятно из того, что я вообще здесь нахожусь.

Сара бросает на него короткий взгляд, чувствует вспышку удивления, а затем кивает и, открыв люк, поднимается по трапу, одновременно надевая темные очки. Из окон грузовика смотрят угрюмые лица. Она вытаскивает «Хеклер и Кох» из кобуры, удерживая его чуть ниже края люка. На ферме пахнет топливом, горячим металлом и смазкой.

Сара чувствует, как по спине пробегают мурашки, – кажется она в любой момент словит пулю. По нервам течет пламя: Гетман чувствовал, что здесь что-то неладно, а его антенны настроены хорошо. Она городская жительница и не привыкла к такой обстановке, но взгляд Ковбоя был довольно намекающий, так что она переводит глаза на окна фермерского дома, затем на деревья, горный хребет за ними, а затем снова на фермерский двор.

Главными здесь, по-видимому, являются Андрей и худощавый чернокожий мужчина, одетый в серый шелковый костюм. На голове у него, поверх дредов – вязаная шерстяная шапочка, а над верхней губой – усы кантифлас: узкая полоска по обе стороны рта, большая часть верхней губы выбрита. Они не обнимаются – просто пожимают руки и начинают что-то быстро негромко обсуждать. Мужчина возвращается к своей машине и отдает приказ: двое его помощников – один тоже чернокожий, второй белый – открывают багажник и вытаскивают тяжелый металлический сундук. На миг Саре кажется, что она уже видела светлокожего раньше, но они оба в соломенных шляпах и больших темных очках, а она за всю свою жизнь видела уже столько качков, что может ошибаться. Они выглядят так, словно регулярно тягают гири, но к тому моменту, как вытаскивают ящик на середину двора, оба задыхаются.

Мужчина наклоняется, чтобы открыть ящик. Андрей присаживается на корточки и осматривает его содержимое, а покупатель отступает назад. Губы под усиками кантифлакс искажает ухмылка. Сара чувствует, как у нее по спине стекает пот. Ее взгляд оббегает двор, скользит по лицам мужчин в грузовике, возвращается во двор, затем на горный хребет позади, затем на окна фермерского дома. На окнах качаются кружевные занавески. Кажется, до этого она видела подобные только на картинках.

Андрей выпрямляется и, поворачиваясь, подает знак водителю, который подносит к губам микрофон. В голове у Сары откликается Ковбой, затем раздается шум гидравлики, и бронированный грузовой люк панцера распахивается.

Взгляд Сары мечется от окон к водителям грузовиков, Андрею и его партнеру, идущим к танку. Все они находятся слишком далеко друг от друга, чтобы она могла нормально следить за происходящим. Нервы искрятся, как фейерверк. Она заставляет руки расслабиться. По рукояти «Хеклер и Кох» струится пот.

Андрей и покупатель заходят в панцер. Чернокожий наугад открывает коробки, проверяя, на месте ли матрицы для компьютеров.

Глаза Сары как молнии бегают от грузовика к окну. На губах привкус соли.

Мужчины покидают панцер и выходят во двор. Охранники Андрея выходят из машины, чтобы занести золото в багажник. Чернокожий проводит ногтем по жирному пятну на шелковом костюме – прямо на локте – и идет к «Субару». Из грузовика выходит пара мужчин, направляясь за грузом.

Это неправильно, думает Сара. По крайней мере, один из них должен был выйти с другой стороны.

– Ковбой… – говорит она, глаза безумно мерцают, нейромедиаторы запускают импульсы, ее разум пытается охватить двор: золото с глухим стуком опускается в багажник, когда чернокожий мужчина небрежно садится в машину, двое его сообщников наклоняются, чтобы залезть в «Субару».

Воздух пронзает стремительное шипение, и Сара видит серебряную иглу, вылетающую с верхнего этажа фермерского дома и устремляющуюся стрелой прямо к машине Андрея. Из-за прошивки, встроенной в нервы Сары, кажется, что она едва ползет, и потому девушке вполне хватает времени на то, чтобы закричать, когда лобовое стекло, за которым скрыт Андрей, прогибается внутрь, когда ракета вгрызается в машину и все превращается в расширяющийся пузырь огня, который вырывается изнутри, и Сара думает: «Дауд». Пузырь касается Андрея и его спутников, и всех троих швыряет вниз, как мягкие тряпичные куклы без костей. В сознании Сары нарастает крик, но сама она уже движется вперед.

Пистолет-пулемет поднят и уже нацелен на «Субару». Она нажимает на спусковой крючок, и пистолет гремит так, что сотрясается каждая кость. Крик отдается эхом в ее голове, но она не обращает на это никакого внимания. Пули из пистолета-пулемета металлически стучат по багажнику «Субару», а затем двое мужчин, склонившихся над задней дверью, ловят собою очередь, и чернокожий сползает вниз, как бесчувственный комок тряпья, а его напарник, закинув руки за голову, падает навзничь: одна рука держит приклад автоматического дробовика. Гильзы, как падающие сосульки, стучат по броне «Чобхэм». Сара смещается и стреляет снова и снова, слыша лишь металлический стук. Третий покупатель скрыт за бронированной дверью.

Крик в голове превращается в крик стартеров, огромные реактивные двигатели начинают разворачиваться, и Сара чуть не выпрыгивает из кожи, когда кусок брони, только что бывший кормою панцера, внезапно распахивается и вверх взмывает турель. Раздается настойчивый гудящий звук, это сирена предупреждает, что закрываются грузовые ворота. В ее голове звучит голос Ковбоя:

– Сара, сзади!

И она поворачивается в люке и видит, как один из двух водителей грузовика выглядывает из-за своей машины на воздушной подушке, готовый выстрелить ей в спину из пистолета. «Хеклер и Кох» сверкает в ее руках. Пули летят к нему, в его глазах блестит страх, и он успевает спрятаться.

Бу-бух! Сара снова оборачивается на выстрелы автоматического дробовика и видит, как в тело Андрея врезается картечь и вокруг поднимаются фонтанчики пыли. Но посредник даже не шевелится. Оставшийся в живых покупатель стреляет поверх капота «Субару». Возле уха Сары раздается хриплое мурлыканье: это пушка в башне панцера открывает огонь. Тридцатимиллиметровые гильзы фонтаном взмывают в небо, и Сара видит, как весь второй этаж фермерского дома взлетает в воздух в вихре пыли, словно каждый дюйм краски, покрывающей дом, в одно мгновение решил осыпаться. Оружие на панцере пытается навестись на «Субару», но безуспешно – Сара осознает, что оно предназначено для стрельбы по самолетам и не может поражать наземные цели. Она выпускает несколько патронов в мужчину, спрятавшегося за лимузином, но пули закончились, и ей приходится тянуться за другой обоймой, а значит, приходится и снова обернуться, чтобы посмотреть на стрелка за грузовиком. Панцер, чуть накренившись, взмывает на подушке. Воздух наполнен шумом двигателя.

Верхний этаж фермерского дома полностью изрешечен. Тот, кто выпустил ракету, не мог выжить. Сара, чуть покачиваясь над люком движущегося панцера, на ощупь вставляет новую обойму в пистолет. Панцер несется прямо через двор, бронированный нос направляется прямо к «Субару». Мужчина с дробовиком начинает поворачиваться, и Сара, поспешно присев, слышит, что раздаются выстрелы. Дробинки отскакивают от брони. Мужчина бросается бежать.

Танк врезается в лимузин и попросту сносит его, словно он весит не больше велосипеда. Мужчина бросается в сторону, неуклюже пытаясь поднять дробовик. Шляпу и очки он уже потерял. Сара чувствует, как ее чипы требуют от нее встать, вскинуть пистолет, нажать на курок.

Стрелок падает, Сара видит, как в его глазах горит агония, и в этот миг узнает его, понимает, что видела его раньше, видела его глаза в зеркале заднего вида, когда он вел машину Каннингема по неоновым улицам, прямо к ее квартире. Это помощник Каннингема, тот, что покрепче.

В следующий миг панцер разбивает «Субару» о фермерский дом, сминая автомобиль, как консервную банку, а затем панцер срывается с места, направляясь к гребню холма, постепенно увеличивая скорость.

В голове Сары звучит голос Ковбоя:

– Спускайся, Сара, ты сделала все, что могла.

А Сара по-прежнему в шоке смотрит на корму, на дымящийся пейзаж, на лежащего, как мешок тряпья, водителя Каннингема.

Башенное орудие снова оживает, открывая огонь: к тому моменту, как панцер заползает на холм, грузовик весь изрешечен, топливные баки вспыхивают языками пламени. Мужчин, которые вели его, не видно: вероятно, они оба превратились в фарш. Подручный Каннингема, думает она. Ракета. Дауд.

Когда Сара, пытаясь удержать равновесие, оцепенело спускается по трапу, пушка все продолжает стрелять. Сара закрывает люк над головой и ныряет на койку. Семимиллиметровые гильзы, звеня, катятся по металлической поверхности.

– Пора спрятаться, Сара. – Голос Ковбоя звучит одновременно в голове и ушах. – Пора спрятаться в очень глубокой норе.

Не получится, хочет она сказать. Ты от них не спрячешься.

Но она лишь снимает гарнитуру, закрывает глаза и пытается затеряться во тьме.

Глава 7

ИТОГИ ТОТАЛИЗАТОРА ТАМПЫ ЗА НОЧЬ, ПО СОСТОЯНИЮ НА 8 УТРА: В ЧЕРТЕ ГОРОДА НАЙДЕНО 22 ТРУПА… СТАВКА ПОБЕДИТЕЛЕЙ ВЫИГРЫВАЕТ 18 к 1

ПОЛИЦИЯ ОТРИЦАЕТ ЛЮБУЮ ПОДТАСОВКУ РЕЗУЛЬТАТОВ (ПОДРОБНОСТИ НИЖЕ)

Панцер, пройдя по неглубокому ручью между зелеными утесами в поросшее соснами тихое болото, дожидается ночи в узкой долине между Голубыми горами и Тускарорасом. Ковбой отхлебывает немного заменителя электролитов с апельсиновым вкусом и садится на душистую подстилку из сосновых иголок. Его разум спокоен и ясен, но от всплеска адреналина руки и ноги до сих пор дрожат. Сквозь ветви деревьев виднеется парящий в небесах ястреб.

Повезло, думает он. В том, что первая ракета полетела в Андрея. Что нападавшие предположили, что на панцере нет оружия и огнестрел – только у Сары. В противном случае первая же ракета оказалась бы нацелена прямо в него. Может быть, это пробило бы броню, а может быть, и нет. От одной мысли начинает дрожать каждая мышца.

– Эти люди пытались убить нас, – говорит он. – Я решил, что если выбирать, кто умрет, пусть это будут они.

Сара, хмурясь, оглядывает разноцветный луг. Ее рука лежит рядом с пистолетом.

– Хотя, конечно, жалко водителей грузовиков. Они были здесь ни при чем.

– Тогда им не стоило с нами связываться, – говорит Ковбой. От одной мысли, что на него могла напасть толпа таких профанов, у него в душе поднимается волна негодования. Он смотрит на покрытый зеленью Тускарорас и хмурится. – Через несколько часов это будет во всех новостных лентах. Люди, которых Андрей нанял сопровождать панцер, тоже были со стороны, верно? Какие-то местные работники с выданной полицией лицензией, которую очень легко отозвать, если возникнут проблемы. Они видели, как панцер завернул за угол, а потом услышали взрыв. Вряд ли они будут сообщать об этом легавым.

– Я должна поговорить с Михаилом Гетманом, – говорит Сара. – Они действовали против него, и за всем этим стояли орбиталы.

От шока у Ковбоя все волосы становятся дыбом – даже на руках. Он поднимает на нее глаза.

– С чего ты взяла?

– Тот качок, которого я пристрелила, – говорит Сара, непроизвольно скаля зубы от гнева. – Он работал на орбиталов… В их отделе безопасности. На человека по имени Каннингем. И Каннингем это все и подстроил.

Ковбой смотрит на свое серебренное отражение в ее очках и задается вопросом, во что же он вляпался, как высоко плавает эта девчонка из «грязи». И насколько сильно он теперь во все это замешан.

Голос Сары становится мягким. Словно все это настолько личное, что говорить об этом можно лишь шепотом.

– И они уже использовали ракеты раньше. Когда стреляли в меня.

И после этих слов Ковбой все прекрасно понимает. Он вляпался по самые уши, и самое умное, что он может сделать, это сказать ей adios, забраться в панцер, подключиться к интерфейсу и, ни в коем случае не оглядываясь, улететь. Тому, кто сейчас стрелял, нужна шкура этой девки со шрамом на лице, и этому нападавшему все равно, сколько крови при этом прольется. Он с трудом борется с желанием оглянуться, не стоит ли кто-нибудь за спиной.

– Что это за орбиталы? – спрашивает он. – Насколько они здесь, на земле, сильны?

Она качает головой.

– Не знаю. Они бы ни за что мне не сказали.

– Ни за что бы не сказали – когда?

Она переводит дыхание, и внезапно он видит, что за всей этой броней, оружием, очками и развязностью прячется одиночество, что где-то в глубине души она сидит в какой-то долине Голубых Гор, со всех краев скрытой за скалами, и пытается обдумать свой следующий шаг. Загнанный зверек, заблудившийся, слепой, бегущий на адреналине и инстинктах и знающий, что за ее спиною звучат шаги приближающегося врага.

– Когда я работала на них, – говорит она. И рассказывает ему, как ее натренировали, и она выполнила свою работу, и как они потом решили, что она опасна, выстрелили ракетой по ее квартире и чудом не убили ее брата. Который, по ее словам, понятия не имел, что она для них должна была сделать. Ковбой видит, что она рассказывает не все, но пока не знает, стоит ли на нее давить. Тем более что она может умалчивать о подробностях, которые в дальнейшем очень помогут. Но он знает, что Сара ему не доверяет и решает подождать. Он все равно выберется отсюда.

– Так что я должна поговорить с Гетманом, – говорит она. – Рассказать, что произошло, чтобы он мог помириться с этими людьми. – Ковбой видит, что ее взгляд становится отстраненным. Она облизывает губы. – Очень жаль, что для примирения им наверняка нужно будет заполучить меня.

Ковбой качает головой:

– Не торопись с выводами, – говорит он. – Может получиться так, что помириться вообще не получится, и тогда вы с Михаилом будете в одной лодке. – Он на мгновение задумывается, ему совершенно не нравится, что он оказался на войне, где не знает ни одного из игроков. Он вляпался в проблемы, с которыми никогда не сталкивался, и понятия не имеет, когда и откуда может обрушиться следующий удар. Он допивает напиток и встает, комкая бумажный стаканчик в руке.

– И все же, – продолжает он, – я бы советовал не говорить ему, где ты. У нас его компьютерные сердца, и он захочет их вернуть. Придется сохранить тебе жизнь, или он не получит груз. – По спине постепенно разливается веселье. – А я пока позвоню Плуту – это мой приятель, – и он пришлет какой-нибудь транспорт, чтобы нас вытащить. Или, может быть, организовать тебе перелет через границу в Колорадо. – Он смеется. – Тогда Гетману, возможно, придется заплатить мне, чтобы вернуть кристаллы.

Сара смотрит на него без всякого выражения.

– А ты сам не можешь перебраться через нее?

Ковбой качает головой:

– Законно не получится, легавые будут наблюдать. Контрабандно тоже – недостаточно топлива, а у меня только миниган и очень мало снарядов. Так что придется нанять несколько человек. Лучшее, что можно сделать, – спрятать панцер и забрать его позже.

Он останавливается, прикрывает глаза ладонью и смотрит на солнце.

– Стемнеет часа через три, – говорит он. – Так что сейчас лучше отдохнуть. Ночью поспать не удастся.

Сара качает головой и делает глубокий вдох.

– Сомневаюсь, что я усну.

Он идет к танку.

– Решай сама, – говорит он и взбирается по броне. Выбрасывает смятый бумажный стаканчик в мусорное ведро и опускается на сиденье, принявшее очертания его тела. Втыкает штекер в лоб и просматривает каналы, надеясь поймать выпуск новостей. И когда наконец ловит, то видит свое лицо в голографической проекции. Он даже не помнит, когда была сделана эта фотография, но сейчас она вращается перед ним в 3D-проекции, и он может рассмотреть себя во всех подробностях.

НЕОБХОДИМО ДОПРОСИТЬ, говорится в новостях. ВНИМАНИЕ ВСЕМ ПОСТАМ. ВОЗДУШНЫЕ ПАТРУЛИ. И Ковбой понимает, что ищут не Сару. Им нужен он.

ЧИСЛО НОВЫХ СЛУЧАЕВ ЗАРАЖЕНИЯ ВИРУСОМ ХАНТИНГТОНА ВЫРОСЛО В США ДО 100 000

ЭПИДЕМИЯ ПРОДОЛЖАЕТ УСИЛИВАТЬСЯ

Около полуночи панцер спрятан в ручье к востоку от хребта Аллегейни.

Ковбой и Сара прошли уже два километра по городу, и единственный телефон, который они до этого нашли, выглядел так, словно его разрезали бензопилой. Теперь они изучают расположенную неподалеку таверну и размышляют, обратят ли там внимание на незнакомцев.

Пользоваться радио в панцере нельзя – может услышать полиция. Узконаправленную антенну тоже использовать нельзя – поблизости нет приемника. И тем более нельзя воспользоваться беспроводным телефоном: они совершенно небезопасны, рядом в любой момент может находиться кто-то желающий завладеть вашими данными. Повезет – всего лишь украдут учетную запись беспроводной связи. Нет – получат вашу личность и коды от банковской карты. Единственный вариант – воспользоваться военными зашифрованными каналами, а к ним есть доступ только у орбиталов. Вдобавок сигнал обязательно отразится от какого-нибудь спутника, который тоже принадлежит орбиталам, и его гарантированно услышат.

Пользоваться сотовым телефоном – все равно что стоять нагишом в открытом поле и орать в мегафон: «Пожалуйста убейте меня и заберите все мои шмотки!»

Ковбою нужна наземная линия. Не то чтобы их нельзя было контролировать, но кто-то ведь должен выполнять работу по подключению к линии или отслеживанию трафика из диспетчерской, а это значит, что этим будет заниматься человек, а не автоматизированная система, прослушивающая беспроводной трафик.

Ковбой следил за лентами новостей и полицейскими передачами с того самого момента, как понял, что они весьма интересны: похоже, ловили его одного. Второго человека в панцере вообще не упоминали, а значит, что даже если те же самые люди, которые преследуют его, хотят заполучить еще и Сару, то что она оказалась с ним, – просто случайность. Описание панцербоя и его панцера было разослано по всей стране, и было настолько подробным, что, несмотря на темный парик, который как-то заставил его купить Плут, и кепку с низко надвинутым на глаза козырьком, он чувствует, как перекрестие прицела приклеивается к его сердцу. Сара отговорила его взять с собой пластиковый пистолет: да, детекторы в шестидесяти процентах случаев его не обнаруживают, но это одновременно значит, что существует сорокапроцентная вероятность, что его застрелят, стоит только заметить оружие. Хотя он, конечно бы, предпочел чувствовать прикосновение твердого пластика.

А вот Сару можно считать невидимкой, так что Ковбою нужно, чтобы она была с ним. Враг будет искать одинокого мужчину, и, значит, на парочку никто не обратит внимания. К тому же она знает некоторых врагов в лицо.

Тем не менее он считает, что шансы невелики. Плут просто обязан вытащить его из этой войны до того, как его вывезут отсюда в мешке для трупов.

Таверна называется «У Оливера», и сейчас, когда двери распахиваются под громкую быструю лайтджековую музыку, она словно дышит, впуская и выпуская подгулявшую толпу. Ковбой и Сара некоторое время наблюдают за заведением, в окнах колеблются неоновые голограммы. Мимо проходят, не обращая на них никакого внимания, местные копы.

– Пошли, пока они не вернулись, – говорит Сара. Ковбой кивает, но идти ему совершенно не хочется. Сара бросает на него твердый взгляд.

– Считай меня своим телохранителем, – говорит она. – Тем более я в этом разбираюсь.

Таверна мягко вдыхает – проглатывает их. Флуоресцентные голограммы обжигают потолок и стены холодным, стойким огнем. Кроме них единственное освещение – простой белый проектор, направленный на лайтджекового музыканта – невыразительного мужчину, к голове которого сейчас подключены пять инструментов. За его спиной видна темная тень, похожая на Медузу горгону. Музыкант играет на всех инструментах одновременно, и люди вокруг кружатся под его сложные, захватывающие ритмы.

– Сердце из сплава, живу средь металла. – Его голос – задыхающийся шепот, странно отличающийся от остальной музыки, кажущийся таким одиноким среди этого грохота.

Ковбой, конечно, любит старые песни, но сейчас его гораздо больше радует то, что вокруг темно.

Сара накидывает куртку и тут же теряет свою вызывающую развязность, и это тоже не может не радовать. Они бродят по таверне, и, кажется, никто не обращает на них никакого внимания. В коридоре, ведущем к туалету, расположен телефон-автомат. Ковбой меняет в баре несколько купюр на хрустальные деньги на кредитной игле и вгоняет в голову дополнительный звуковой штекер. Микрофон на тоненькой ниточке почти незаметен.

Отвечает жена Плута, Киска. Ковбой хорошо знает эту блондинку с прошитой мускулатурой, которая управляет ранчо, когда Плут в отъезде. Сейчас она говорит так, словно Ковбой вытащил ее из постели.

– Привет, Киска, – говорит он. – Плут рядом?

– Не говори мне, где ты, Ковбой, – бросает она. – За линией наверняка следят.

От того, каким тоном она говорит, ему кажется, что его нервы опустили в жидкий гелий. В ее голосе слышится дрожь, хорошо контролируемый страх. Ему кажется, что стены коридора начинают на него давить.

– Что случилось? – спрашивает он.

– Слушай внимательно. – Она говорит четко и конкретно, чтобы не пришлось повторять. И где-то на краю произносимых ею согласных звенят обертоны страха.

Ковбой закрывает глаза и прижимается лбом к успокаивающей, твердой реальности металлической поверхности телефона.

– В Плута стреляли. Пытались пристрелить его в машине, но ему удалось скрыться. Сейчас он в больнице, я приставила к нему охрану. Не пытайся его навестить и не звони мне больше. Найди безопасное место и заляжь там, пока ситуация не прояснится.

Дверь в туалет открывается, и Ковбой оглядывается, чувствуя себя совершенно беззащитным. Мимо проходит, одарив Ковбоя дружелюбной улыбкой, незнакомый мужик с совершенно остекленевшим взглядом. Ковбой вновь возвращается к телефону.

– И кто это сделал?

– Ходят слухи, что к этому приложил руку Аркадий. Он хочет вывести из игры некоторых посредников и панцербоев. И особенно он хочет убрать тебя.

Из глубины металлического корпуса телефона на Ковбоя смотрит темноволосый незнакомец, чьи глаза пылают гневом.

– Он уже пытался меня убить, – говорит Ковбой. – И продолжает этим заниматься. Он передал полиции мою фотографию и сообщил, как меня зовут. – Ковбою кажется, что сила притяжения исчезла, что он на бешеной скорости несется вниз в панцере, сорвавшемся с края бездонного каньона.

На слуховом кристалле Ковбоя раздается звуковой сигнал. Он втыкает кредитную иглу в телефон и расплачивается за звонок.

– Прячься, Ковбой, – говорит Киска. – Мы не знаем, кому можно верить, и не можем вытащить вас с Востока. Аркадий связан со всеми панцербоями, и мы не знаем, кого он купил, а кто остался на нашей стороне.

– Аркадий работает на орбиталов. – Ковбой нервно озирается по сторонам, надеясь, что его шепот никто не слышит. – Скажи это всем.

– На кого именно? – Но внезапно раздается щелчок, и голос Киски пропадает. И Ковбой знает, кто его враг. Губы растягиваются в злобном оскале.

– Слишком поздно. Я уже ушел. – Он выдергивает штекер и выходит из коридора. Сара наблюдает за танцевальным этажом. Он дает ей кредитную иглу: – Звони Гетману, только быстро. Нас здесь вычислили. Орбиталы следят за телефонами.

Он стоит снаружи и наблюдает. У них с Сарой еще есть время. Звонок, конечно, отследили, но вероятность того, что рядом находятся люди орбиталов равна нулю, и, уж конечно, у них нет связи с полицией. Чтобы достучаться до кого-нибудь в городе, понадобится время. Но по спине все так же пробегают волны страха, а глазами он вычисляет пути к отступлению. Если копы тут появятся, он будет знать, где здесь выход.

– Все, что нужно, – у меня, – намекает голос певицы. – Пламя слишком далеко…

Сара возвращается меньше чем через две минуты.

– Я не дозвонилась, – говорит она. Ковбой уже направляется к выходу. – Он где-то прячется. Но я разговаривала с одним из его подручных. – Она качает головой. – Творится что-то невероятное. Вокруг война, но непонятно, кто с кем воюет. Михаил и его помощники сейчас в безопасности, так что он пообещал быть осторожнее. Андрей был единственной… жертвой, не считая наемников.

Ковбой распахивает пожарную дверь и выходит в переулок за таверной. Глаза быстро привыкают к освещению. Виднеются ржавые мусорные баки, по которым снуют худые кошки; на прогретом за день асфальте, светящемся в инфракрасном зрении Ковбоя, спят нищие. Кто-то пьян, кто-то без дома. Все как в любом городке.

– Они сказали спрятаться, – говорит Сара. – Компьютерные сердца заберут, когда тут станет поспокойнее.

– Возможности вернуться домой нет?

– Стоит только появиться в Свободной Зоне, и нас грохнут. Никто не знает, кому верить.

– Кому можно доверять, – говорит Ковбой. Засунув руки в карманы, он быстро идет по переулку, стараясь сильно не топать. Один из нищих шевелится и жалобно зовет кого-то по имени. Выпуклый голый живот бледно поблескивает в ночи.

– Значит, мы сами за себя, – говорит Ковбой. Дойдя до конца переулка, он оглядывается по сторонам. Слышен женский смех. Ковбой переходит улицу и сворачивает в другой переулок.

– Я выяснила, на кого работает Каннингем.

Ковбой замирает и оборачивается:

– Тебе сказали это по телефону?

– Я сказала, что тут приложили руку орбиталы, и объяснила, почему я так думаю. А он сказал, что знает Каннингема – работал с ним по каким-то вопросам безопасности.

В ее голосе звучит ненависть. И даже в темноте видно, какая злоба горит в ее глазах.

– Он работает на «Темпел». Концерн «Темпел Фармацевтикал».

• • •

Ковбой чувствует, как сердце ускоряет бег. Кажется, что внутри гремит нарастающий вой, торжественное пение труб, похожее на завывание реактивных двигателей панцера, глотающих сжатый спирт. Пусть сейчас от этого имени мало толка, но отныне он знает, как зовут его врага.

WOHNEN SIE IN LEID-STADT?

ERLAUBEN SIE UNS IHNEN NACH ⁸

СЧАСТЛИВОГОПУТИЦЫПЛЕНОЧЕК! –  

«Пойнтсман Фармацевтикалс АГ»

Концерн «Темпел», думает Ковбой. Многие орбитальные организации используют в названиях термин «концерн», что, впрочем, неудивительно. Это идеальное описание работы их разума.

Сейчас он и Сара сидят на броне панцера, наблюдая, как вода мягко обтекает его нос. Сара держит в руках пистолет-пулемет, баюкая его как младенца: как очень холодного и смертоносного младенца. По небесам, изредка закрывая звезды, скользят облака, и кажется, что Ковбой и Сара одни во всей вселенной.

– У меня практически нет денег, так, мелочовка, – говорит Ковбой. – Обычно в панцере есть немного золота, на случай, если надо подкупить пару легавых. – Он качает головой: – Но эта поездка должна была быть полностью законной. Я не думал, что деньги понадобятся. А во Флориду я должен был вернуться сегодня вечером

Ковбой грустно смеется. Сара молча взвешивает пистолет в руке. На стволе – длинный глушитель, и, если придется воспользоваться пушкой – не раздастся даже шепота. Он уже знает, что у нее нет ни цента.

– Доступа к счету у меня нет, – продолжает он размышлять вслух. – Если легавые подкуплены, Аркадий с напарниками отследят все мои транзакции или просто заморозят счет. У меня есть золото в Вайоминге и Нью-Мексико, но до них еще надо добраться.

– У нас есть матрицы, – говорит Сара. Она так долго молчала, что ее голос кажется непривычно громким. – Они стоят целое состояние, если сможем их перевезти.

Ковбой смотрит на нее снизу вверх.

– Ты знаешь кого-то, кому можно доверить такое количество товара? Я нет.

– Нам не обязательно продавать весь груз. Ровно столько, чтобы хватило на дорогу.

Ковбой слышит, как около уха танцует комар. В душе все кричит, что панцер надо срочно отсюда уводить: сейчас они находятся слишком близко от телефона, по которому звонили на прослушиваемые номера. Но пока неизвестно, куда ехать, лучше сидеть на месте. Топлива слишком мало, чтобы метаться из стороны в сторону.

Нужно подождать, думает он. Смотрит на небо. Подождать, пока нас не скроют тучи.

Он вспоминает, как ночами мчался на «Пони Экспрессе» через грозовые тучи, его кристалл ловил сводки метеобюро, и он отслеживал, где сгустятся облака, чтобы можно было скрыться в них. Как дельта ныряла под полог дождя и капли барабанили по крыше, а затем она тонула в прозрачной тьме, столь совершенной, столь осязаемой. Казалось, что существует лишь мчащийся вперед самолет и мягко мерцающие огоньки приборной панели, что вся вселенная ограничена размахом крыла и все воспоминания о земном существовании были нежными и далекими, совершенно неуместными галлюцинациями. Ему чудилось, что кроме самого Ковбоя и его самолета, живущего в соединении их интерфейсов, в этом мире существует лишь эхо его собственного дыхания в замкнутом аквариуме шлема. Он вспоминает внезапную вспышку молнии, озарившую бархатное небо столь ярко, что стало светлее, чем днем. Помнит матово-черную иглу дельты, брошенную на полог мерцающего струящегося электрического сна… Это было видение, которым он ни с кем не мог бы поделиться, видение, которое не суждено было узреть снова. Та странная завершенность – странное единство, – о которой никогда не суждено узнать никому, кроме него. Даже тем, кто летел рядом. Это был всего лишь проблеск, вспыхнувший в его глазах, в его разуме. И может быть – в разуме кого-то еще.

– Хотя кое-кого я знаю, – говорит он. – Кое-кого, кто так долго был вне игры, что о его существовании все забыли.

СЕРДЦА И РАЗУМЫ

Солнце горит в зените. Мир застыл, дабы перевести дыхание, и улицы тают подобно мороженому. Пенсильванцы ждут наступления сумерек, что смогут смягчить грани мира, закаленные, как нож.

Панцер спрятан в полузатопленном карьере, дорога, ведущая к нему, давно заросла густым кустарником, и лишь мелькающие то там, то здесь барсуки знают, где проложена колея. Ковбой и Сара идут по сельской улице, которая здесь, вероятно, считается настоящей магистралью. Ковбой несет на плече картонную коробку, закрывающую его лицо от любопытствующих взглядов проезжающих мимо водителей, Сара тихо идет по поросшей травой обочине, шаги едва слышны. Для любого невольного зрителя они лишь пара нагруженных рюкзаками беженцев, не заслуживающих второго взгляда и не надеющихся на то, что кто-то согласится притормозить и подбросить их на машине.

Всю ночь они ехали на запад. Миновали высокие склоны Аллеганов, проехали вдоль реки Йокогейни через перевалы западных Аппалачей, затем выбрались на старую дорогу Пенн Централ, которая, петляя, вела на северо-запад, к городу. После десятилетий упадка Питтсбург вновь начал процветать, став новой столицей Пенсильвании после того, как орбиталы не удосужились превратить его в руины. Ковбой раньше видел фотографии новой столицы, этой гранитной крепости, возносящейся к небесам в своем глупом праздновании внезапно улыбнувшейся ему удачи. Фото было дополнено голохромным изображением Колокола Свободы, оригинал которого сперва раздавили в лепешку вместе с Залом Независимости, а затем попросту смыли в Делавэрский залив одним из тех многочисленных соленых приливов, что растекались серыми полосами в мутной воде вместе с теми тоннами камня, пепла и обугленных костей, которые некогда именовались Городом Братской Любви.

К рассвету топлива в баках осталось всего на несколько сотен миль, да и пейзаж вокруг стал настолько урбанистическим, что находиться в панцере стало небезопасно. Они проспали все утро в старом карьере, а затем отправились пешком, изо всех сил пытаясь сойти за двух бродяг, забредших в процветающий город в поисках работы, хотя любому, кто бросит на них взгляд стало бы понятно, что таким бродягам суждено ютиться в окружающих город лачугах и картонных коробках, красить зеленые просторы долины Мононгахилы дымом костров, на которых готовят еду, бродить по городу в поисках работы и вечно избегать темных углов, где тебя прирежут ради пары монеток.

Здесь в пригороде живет один из приятелей Ковбоя. Ковбой находит по справочнику его адрес, на миг задумываясь, остались ли у Рено хоть какие-то старые контакты. В свое время он, летая на дельте, заработал достаточно много денег и тогда совершенно не казался человеком, способным влегкую их спустить. Если он сейчас работает легально, это лишь упростит дело.

Дом Рено окружен высоким забором. Неподалеку сидит заросший трехдневной щетиной старик, прикрытый рваной соломенной шляпой. Он неспешно курит сигарету и пережидает жару, чтобы в сумерках отправиться дальше в дорогу. Стоит Ковбою взглянуть на него, и нервы начинают дрожать от напряжения – это может быть слежка, но Ковбой с трудом заставляет себя успокоиться: таких бродяг полно повсюду, и в том, что кто-то присел здесь, нет ничего странного.

В хромированных воротах отражаются двое: худой и изможденный Ковбой и высокая девчонка из «грязи» в серых очках, за которыми не видно глаз. На воротах откликается радио, и Ковбой стаскивает шапку и парик. Собеседник грустно смеется: это смех утопленника.

– Точно, тебя все крутят по видео. Впрочем, заходи. – Ворота открываются беззвучно.

Дом кажется гимном кибернетическому интерфейсу и геометрической сингулярности, сплетенной из хрусталя и дорогих орбитальных сплавов – и все это должно знаменовать связь человеческого разума с цифровой реальностью. В небо устремлены зазубренные антенны, по стенам дома извиваются прозрачные пластиковые трубки – часть какой-то системы отопления/охлаждения, – образуя подобие сложного переплетения артерий, по которым несутся разноцветные экзотические жидкости, заполненные пузырьками, при одном взгляде на которые вспоминаешь об электронах, несущихся по матрице. Дорожка, ведущая к дому, вымощена тончайшими пластинками метеорита, залитого прозрачным газопланетным пластиком, под которым мерцают на темном фоне прожилки никеля и магния, неокисленного железа, испещренного вкраплениями хрома и кремния. Стальные колонны венчают глыбы метеоритов, вплавленные в стекло. Дверь тоже из отполированного сплава. И распахивается так же, как ворота, беззвучно.

– Это что, иллюстрация из журнала «Жизнь киборгов»? – бормочет Сара.

На стенах расположены нарезанные лазером пласты темного камня, украшенные светлыми балками из похожего на дерево сплава, отчего кажется, что дом выполнен в стиле фахверка. На одной из стен медленно меняется жидкокристаллическая картина. Присмотревшись, Ковбой понимает, что это схема одного из чипов – тех, в которых вшит двигательный рефлекс.

– Оставьте свое оружие в фойе, пожалуйста. Я его не трону. – Здесь, в доме, голос звучит более плавно.

Сара отказалась отдать «Хеклер и Кох» Ковбою и несла его в рюкзаке, так что сейчас она с неохотной улыбкой ставит саквояж на стол. Ковбой кладет свой пистолет рядом. Они заходят в соседнюю комнату. Наполненная желатином мягкая мебель светится синим, как от излучения Черенкова. Генетически измененные рыбы в аквариумах пульсируют тем же холодным паутинным светом, что и экран компьютера. Из скрытых динамиков звучат случайно сгенерированные звуковые сигналы в пуантилистском стиле. Рено входит в комнату через дверь, оббитую металлом.

– Привет, Ковбой. Давно не виделись.

– Привет, Рено. – Ковбой изучающе оглядывается по сторонам. – Кажется, ты неплохо устроился.

Пять лет назад, где-то над Индианой, дельта Рено засосала в левый двигатель ракету, а затем клюнула носом вниз в темной лощине Западной Виргинии, разметав в голубом спиртовом пламени груз на двести миллионов долларов. Примерно после этого и перестали использовать дельты, перейдя на панцеры. Рено смог катапультироваться из самолета как раз перед тем, как дельта ввинтилась в гору Чит, но, пытаясь дотянуть на самолете до посадочного поля в Мэриленде, он сильно обгорел, да и парашют как следует не сработал. С деревьев его сокребали лопатой. В кругах дельта-жокеев до сих пор вспоминали этот перелет.

Ковбой несколько раз навещал его в больнице и раз в год обязательно с ним созванивался. Тело Рено удалось собрать по частям, а вот мозг повредился слишком сильно – а значит, доставлять груз он точно не мог.

Отремонтировали его будь здоров. Руки и ноги в прекрасном состоянии. Голубые глаза как настоящие. Одет во фланелевые брюки и гавайскую рубаху. Выглядит молодо, подтянуто, лишь вокруг глаз тонкая сеть морщин, а зубы сверкают белизной даже в полумраке комнаты. Темные сокеты на голове прикрыты каштановыми волосами.

– Денег хватает, – говорит он. В глазах светится странная пустота.

– Рено, это Сара. Сара, это Рено.

Они кивают друг другу, а Ковбой тем временем ставит на пол коробку с компьютерными сердцами и пожимает руку приятелю. И в его рукопожатии что-то кажется неправильным. Возможно, ладони слишком теплые. Возможно, слишком… сухие… А ладонь всегда чуть влажная. Ковбой смотрит на руку знакомого инфракрасным зрением и видит, что тепло по коже у него распределяется слишком равномерно – так не бывает у обычных людей.

– Протез, – говорит Рено, видя выражение лица Ковбоя. – Рука, обе ноги, и еще понемногу тут и там.

– Но у тебя могли бы быть настоящие ноги, – говорит Ковбой.

Рено постукивает пальцем по черепу.

– Ноги были настоящие, но мозгу нанесен слишком сильный ущерб. Координация движений отправилась ко всем чертям, исчезло осязание… Я потерял слишком много кожи, слишком много нейронов. Фирма «НовоеТело» искало, на ком бы испытать новые протезы. – Он пожимает плечами.

Ковбою кажется, что и этот жест ненастоящий, отрепетированный. Словно Рено слишком часто давал это объяснение.

– Рука и ноги стоят на прошивке. Поврежденную часть мозга заменяет жидкокристаллический компьютер. Обратная связь сбоит, и осязание не очень, но после аварии и так все было плохо. Все протезы экспериментальные, самые современные. Это легкий сплав, легче костей и мышц. Я сейчас двигаюсь намного лучше, чем раньше. И если эти протезы пойдут в серию, то их изготовление будет дешевле, чем клонирование новых рук и ног.

– Я не знал, – говорит Ковбой.

– «НовоеТело» платит хорошую пенсию, – продолжает Рено. – Они купили мне этот дом. От меня требуется лишь, чтобы я разрешал себя осматривать каждые пару месяцев и иногда обновлял программы. И мои новые «детали» прослужат дольше, чем оригинал.

Будущее грядет, думает Ковбой. Вечная жизнь в телесном воплощении интерфейса, не ограниченного скоростью искусственно усиленных нейротрансмиттеров, приближающегося к скорости света, расширяющего границы интерфейса, Вселенной. Мозг, заключенный в свой идеальный жидкокристаллический аналог. Нервы – струны стальной гитары. Сердце – ревущий турбонасос. Стальной Ковбой, чье тело мерцает монохромом, ибо он вершит правосудие. А люди будут переглядываться и вопрошать: «Кто был тот искусственный интеллект в маске? Не знаю, приятель, но он оставил этот отблеск кристаллической схемы».

Звучит довольно заманчиво. Если, конечно, будет решена эта проблема с обратной связью.

Рено смотрит на него своими старо-молодыми глазами. Теми самыми глазами, которые казались намного моложе в тот день, когда левый двигатель выплюнул расплавленные останки в разреженный воздух Индианы, а горизонт закувыркался перед глазами.

– Ладно, – говорит Рено, – вы, похоже, на мушке?

– Похоже на то.

Глаза сужаются.

– И я слышал, на мушке вас держат минимум до Калифорнии.

– Доберемся до Запада, определимся. И да, я б советовал тебе как можно быстрее продать акции фармацевтического концерна «Темпел».

Рено хмуро смотрит одним из своих хрустальных произведений искусства.

– Присаживайся, – говорит он, – и рассказывай все по порядку.

Они опускаются в кресла, и Ковбой рассказывает ему все, что знает. Сара садится в позу полулотоса на светящемся ядерно-синим светом диване и молчит. Как и подобает настоящему телохранителю.

Рено потирает подбородок.

– Так что тебе нужно? Выехать на Запад? Найти место, где можно залечь на дно?

И снова у Ковбоя возникает странное чувство. Как будто Рено сейчас движется на автопилоте. Будто, несмотря на все его кажущееся желание помочь, каждое его слово звучит рефлекторно и все происходящее ему неинтересно.

– Мы хотим кое-что продать. – Ковбой наклоняется к коробке с матрицами и открывает крышку. Рено заглядывает внутрь. – Продаем тысячу штук. Все идеального, орбитального качества, изготовлено «Оливетти» для «Йойодин». Если говорить точно, тип ОСМ 22–81.

В панцере еще пятнадцать тысяч матриц, но он не хочет забирать у Гетмана больше, чем нужно. Он помнит, на кого на самом деле работает Сара.

– Кристаллическое сердце, – бормочет Рено, беззвучно кривя губы. – Так вот из-за чего все началось.

Ковбой чувствует, на этот раз ему удалось привлечь внимание Рено.

Весь кибермир сейчас вращается вокруг этих матриц. Они центр всего, и центр настолько важный, что термин «сердце» здесь более чем уместен, потому что, если бы сердца остановились, тело умерло бы. Это – компьютерные ядра, изготовленные из жидких кристаллов, которые могут преобразовываться в любую конфигурацию, действуя максимально эффективно, для любой задачи, которую необходимо выполнить, сердца, способные и хранить данные, и перемещать их, анализировать, а затем изменять свою форму, становясь наиболее эффективными для анализа. Это сердца, которые могут создавать умы – от крошечных битов ярких вспышек, подобных тем, что сидят в черепе у Ковбоя и позволяют ему управлять панцером, до более крупных моделей, которые создают работающие аналоги человеческого мозга, огромные искусственные разумы, обеспечивающие бесперебойное функционирование орбитальных станций и правительств планеты.

И все эти миниатюрные сердца сейчас лежат в простой картонной коробке.

– Здесь их сорок штук, – говорит Ковбой. – Остальное в надежном месте. Согласишься быть посредником – получишь тридцать процентов.

Кристаллы отражаются и сверкают в глазах Рено как рубины.

– Мне нужно проверить рынок, – говорит он

Пара прикосновений к черному как ночь столу, и внутри, него начинает светиться компьютерная панель, бросая призрачные отблески на лицо Рено. Мужчина вытаскивает из-под стола черную коробку, подключенную к компьютеру в столе, и коробку с кристаллами памяти. Куб памяти он забрасывает в люк в коробке, а затем вытаскивает из нее штифт и загоняет ее себе в висок. Несколько нажатий на панели управления, и он откидывается на спинку кресла.

Вдалеке, чуть жужжа, пузырятся аквариумы с рыбами. Выражение лица Рено смягчается, затем снова становится жестким. Он долго, очень долго парит в компьютерном интерфейсе, а когда его взгляд наконец фокусируется на Ковбое, в глазах читается удивление.

– Акции «Темпел» выросли с полудня на двенадцать пунктов. – Голос Рено звучит мечтательно, мужчина так до конца еще и не отключился от интерфейса. – Они сейчас борются с «Королевым», пытаются взять над ним верх. «Королев» на данный момент очень уязвим, он сделал много ошибок,

Ковбой краем глаза замечает страх на лице у Сары. Он понимает, что она знает намного больше, чем говорит, и что в дальнейшем у него будет к ней очень много вопросов. Голос Рено назойливой мухой гудит из кресла:

– «Темпел» сильна в фармацевтике и горнодобывающей промышленности, но их аэрокосмическое подразделение слабо. Если они приобретут организацию «Королева», это упрочит их положение. Рынок склоняется к тому, что «Темпел» выиграет, но я предполагаю, что в этом нельзя быть уверенным. У «Королева» много ресурсов. И они так засекречены, что о некоторых из них «Темпел» понятия не имеет.

Ковбой представляет, как два орбитальных гиганта сцепились в электронном конфликте, уничтожая друг друга на бирже, используя более ценные, чем золото, данные, искусственный интеллект и корпоративные умы, способные плести интриги и манипулировать потоками цифр. Покупая акции и фьючерсы через посредников, они надеются, что никто не узнает, к кому ведут все ниточки. Ресурсы обеих сторон неограниченны, победа достанется тому, кто сможет манипулировать своим соперником, понимая все его слабости.

Рено вновь погружается в глубины интерфейса, всасывая данные через фильтр блока памяти. Ковбой украдкой смотрит на Сару и видит, что она, как и Рено, уходит в себя, погружаясь в пучины своего разума. И картинку происходящего она видит полнее, чем Ковбой. Похоже, ее надо убедить, что пора поделиться информацией.

Рено отключается от интерфейса. Пляшущие на темном столе огни гаснут. Мужчина убирает кристалл памяти на место и переводит дыхание.

– Границы стираются, – говорит он. Голос звучит все так же мечтательно, он словно погружен в транс, и взгляд устремлен куда-то внутрь себя, на тысячу ярдов, не меньше. – После войны границы были поставлены четко: были победители, были побежденные, были жертвы. Блоки договорились не конкурировать в определенных областях и образовали картели, чтобы доминировать на разных рынках. Согласовали области разработки. Обменялись данными. Ограничили конкуренцию нежизнеспособными областями. Но война создала вакуум. Вакуум во власти, в распределении, в потоке информации. Орбиталы начали его заполнять, и все стало не столь корректно. Границы стали все менее очерченными. Стало трудно различить победителей и проигравших. А теперь все еще сильнее перемешалось, и демаркационные линии плывут все сильнее. Систему постоянно проверяют на прочность, проверяют, устоит ли она, если надавить. И то, что происходит там, где все нечетко разграничено, влияет и на остальную систему. Надави здесь и там, в самых критических точках… И это обрушит гору. – Его взгляд резко перемещается на Ковбоя. – Это, конечно, не мои дела. Я планирую держаться середины, в болотце с неподвижной водой. Я владею некоторой информаций и хорошо представляю, как развиваются события. Я смогу все это переждать.

– Держась посередине, ты попадаешь под перекрестный огонь, Рено, – говорит Ковбой. – Как и я с Сарой.

– Ты никогда не держался середины, Ковбой. Как и никто из дельта-жокеев. К середине стремятся посредники, но у них плохо это получается. – Взгляд Рено холоден, он вскидывает руку-протез. – Посередине нахожусь я. По своей природе – нахожусь. Я наполовину одно – наполовину другое. Я стою на мысе посередине реки и могу наблюдать, как вокруг вздымаются и опадают волны. Дельта-жокеи, мечтавшие воспарить на волне, обрушились вместе с нею. Ты уплыл, надеясь, что оседлаешь другую волну. Но и она скоро рухнет вниз.

«Чьи это слова?» – задается вопросом Ковбой. Говорит ли это Рено или вместо него вещает масса кристаллов, засевшая в его черепе? Рено живет в интерфейсе, и Ковбой задается вопросом, не потерял ли он там себя, не поглощена ли его личность машинами и не контролируется ли его мозг кристаллами.

«Белая тьма» – так это называется. Человек заболевает компьютером. Этого не могло, не должно было случиться с Рено, как не могло случиться и с самим Ковбоем, и с людьми, которые знают, что из себя представляет компьютерный мир, которые используют интерфейс в реальном мире. Это опасно для теоретиков, специалистов по искусственному интеллекту и физиков – тех, кто большую часть времени погружен в абстракции. Они путают электронный образ с реальностью, которую он отображает, рассеиваются по информационной сети, мчатся со скоростью света вдоль ее шаблонов, пока их эго не исчезнет, не станет настолько прозрачным, что станет неосязаемым.

И Ковбой чувствует, как у него внутри все дрожит от понимания, что Рено сейчас просто призрак, совокупность привычек и рефлексов, способный лишь на то, чтобы поставлять новую информацию кристаллу в голове. Все, что осталась от дельта-жокея, – набор рефлексов.

– Эти сердца опасно выводить на рынок, – говорит Ковбой. – Возможно, их стоит на некоторое время придержать.

Рено качает головой:

– Я вообще не буду их продавать. По крайней мере, не сейчас. Их можно положить в ячейку и использовать в качестве залога на кредит в банке. Полученными деньгами можно будет пополнить мой лицевой счет, а поиграв на бирже, я смогу погасить кредит и затем вывести сердца на рынок. К тому моменту все забудут о том, что что-то творилось.

Ковбой откидывается на спинку кресла. Кажется, Рено наконец вышел из транса, и его план по использованию кристаллов сейчас кажется не более опасным, чем любой другой.

– Можете перевести сердца прямо ко мне, а я пока подыщу ячейку, – говорит Рено. – У меня двойная система безопасности. Первый заслон, конечно, можно отключить, если знать как. А второй, ну… о его существовании уже никто не задумается. Любой, кто перелезет через стену, получит пулю в голову.

– Ковбой, – говорит Сара. Он настолько привык, что она неподвижно и безмолвно сидит в позе полулотоса, что поражен звуком ее голоса. – Нам понадобится грузовик, чтобы перевезти сюда сердца.

– Возьмите мой. В гараже. – Рено роется в кармане, достает ключ: крошечный кристалл на острие иглы из нержавеющей стали. – Здесь коды. Я открою дверь гаража и ворота прямо отсюда. – Он переводит взгляд с Сары на Ковбоя. – Вы голодны?

– Нет, – говорит Сара, и Ковбой снова удивлен решительностью, звучащей в ее голосе. – Мы должны возвращаться к панцеру. Мне не нравится, что груз Гетмана остается без присмотра.

Рено машет левой рукой, кончики пальцев дрожат.

– Вам туда. Направо, в конец коридора. Если передумаете, кухня слева. – Заглядывает под стол, достает штифт и загоняет его в висок. Рука ложится на коробку с электронной памятью. – Мне нужно кое с кем поговорить. Посмотрим, сколько я на этом могу заработать.

– Будь осторожен, – говорит Сара.

Рено не обращает на ее слова никакого внимания. Судя по его глазам – он уже в трансе.

Ковбой встает с кресла.

Сара вскакивает, как разъяренная кошка, взгляд ее темных глаз сосредоточен на Рено, спина напряжена. Она плавно скользит к выходу, и Ковбой видит, как на ее руках напрягаются бугристые мышцы. Возвращается она уже со своим рюкзаком и пистолетом Ковбоя, но Рено никак на это не реагирует.

– Твой друг сумасшедший, Ковбой, – уже позже говорит она – когда они едут на грузовике ранним вечером на юг. – Его мозг стал настолько белым, что мне хотелось надеть очки, чтобы увидеть его.

Ковбой, погруженный в интерфейс, ведет грузовик. Он чувствует, как в турбине автомобиля кипит водородное топливо, как шины скользят по плавящемуся асфальту.

– Я знаю, – говорит он. – Он попал в серьезную аварию.

– И теперь он думает, что сидит в самом центре космического потока данных, – говорит она. – Что произойдет, если небесная матрица прикажет ему выдать нас?

– Он мой старый друг, – нервно откликается Ковбой. – У нас так не принято.

– А если он все-таки нас выдаст? – не успокаивается Сара. – «Темпел» с радостью дал бы ему две тысячи кристаллов вместо одного, что даем ему мы. И ему бы не пришлось тогда отдавать нам семьдесят процентов.

Ковбой чувствует, как у него в душе нарастает гнев.

– Если он и предатель, хуже нам уже не будет. Твои друзья что-то не спешат прийти нам на помощь.

Сара проглатывает оскорбление, но Ковбой всю дорогу чувствует, что внутри ее кипит тихая ярость.

В ЛЕНИНГРАДСКОЙ ИНФОСЕТИ ВЗБУНТОВАЛСЯ ИСКУССТВЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ

У КОРПОРАЦИИ «КОРОЛЕВ ИГ» НЕТ КОММЕНТАРИЕВ ОТНОСИТЕЛЬНО ВОЗМОЖНОЙ ОПАСНОСТИ

В четыре часа утра Ковбой затемно выводит панцер из карьера, и они с Сарой загружают тысячу кристаллических сердец в легкий грузовик Рено. Вокруг, нарезая спирали, вьются комары, целясь в запястья, шею, впадинку за ухом. Сара ясно дает понять, что, прежде чем она позволит въехать грузовику во двор Рено, она обязательно проверит окрестности.

Оказывается, в разведке нет необходимости.

Над домом Рено подобно медленно парящему серому призраку поднимается дым: низ облака полыхает цветом крови. По венам Ковбоя аммиачным льдом струится страх. Мимо проносятся полицейские фургоны, их сирены завывают, как банши. Сара опускает окно: отдаленный треск огня гулким эхом отражается от сланцевых холмов.

– Сработала вторая система защиты, – говорит Ковбой.

У самого низа темного облака полыхает оранжевая вспышка, а секунду спустя Ковбой слышит приглушенный взрыв. Гнев разливается по его телу, как алкогольный пожар, и Ковбой стискивает зубы. Он разворачивает грузовик и подает водород в турбину, чувствуя, как его вдавливает в сиденье. Его заносит на повороте, и груз сзади с силой врезается в кабину. Если он сможет вовремя добраться до панцера, то возможно успеет вытащить Рено, «Пони Экспресс» всегда приходит на помощь…

– Ковбой, – говорит Сара. – Притормози. Или они решат проверить наши паспорта.

– Я должен вытащить Рено на панцере.

Сара подается к нему, ее глаза сверкают как бриллианты.

– Рено мертв, Ковбой, его взорвали. И мы погибнем вслед за ним. Они готовы к появлению панцера. Они знают о тебе все. И их не удивит твоя турельная пушка.

– У нас есть шанс!

Она сжимает его руку, и боль отзывается в его сердце.

– Ему никто не поможет, Ковбой, – говорит она. – Как и нам.

В голосе Сары звучит печаль, и Ковбой безмерно удивлен этому.

– Нам никто не поможет, – повторяет она. – И нам никто не будет помогать с тех самых пор, как мы покинули Свободную Зону. Только теперь мы знаем это наверняка.

Позади что-то ярко вспыхивает, и дым светлеет от языков уже не алого, а белого пламени. Ковбой чувствует шеей жар. После такого никто не выживет, это он знает точно. Турбина двигателя гудит все тише.

Рассвет только занимается над Аппалачами. Асфальт уже начинает плавиться.

Глава 8

ПО РЕЗУЛЬТАТАМ ТОТАЛИЗАТОРА ТАМПЫ, НОЧЬЮ В ЧЕРТЕ ГОРОДА ПОЯВИЛОСЬ ВСЕГО 28 ТРУПОВ СЧАСТЛИВЫЕ ПОБЕДИТЕЛИ ВЫИГРЫВАЮТ 15 к 1

ПОЛИЦИЯ УКАЗЫВАЕТ НА УЖАСНУЮ ЖАРУ

Постепенно остывающие двигатели панцера чуть слышно трещат, как будто кто-то стучит по броне. Саре кажется, что у нее на сетчатке все так же пляшут постепенно остывающие образы.

– Расскажи мне о «Королеве», – просит Ковбой. Сара с удивлением смотрит на него. – Ты знаешь о «Королеве» что-то, чего не знал Рено, – настойчиво продолжает Ковбой. Лицо его сосредоточенно, сердито. – Если я буду все знать, у меня будет больше шансов выжить. Ты должна мне рассказать. Я имею право знать.

Они прошли на запад через сланцевые холмы примерно сотню миль и нашли поросший сухим кустарником овраг, уже по ту сторону границы, в Огайо. Впадина расположена на землях старинного национального парка, там, где деревья слишком стары и слишком гнилы, чтобы кто-то заинтересовался их древесиной. И панцеру, в топливных баках которого осталась лишь спиртовая роса, похоже, придется остаться здесь надолго.

Сара садится на пассажирскую койку и вытягивает ноги. По металлическому полу катится семимиллиметровая гильза, а Сара все вспоминает о выстрелах, эхом отражающихся от хребтов Пенсильвании, о вспышке белого жара, которая положила конец всему. В лентах новостей говорится, что неизвестные нападающие пытались ворваться в дом Рено, но сработали защитные системы. Затем прибыли копы, открыли огонь по злоумышленникам и – конечно же совершенно случайно! – по автоматике и уничтожили все, прежде чем стало ясно, что происходит. Выживших нет.

– Корпорация «Королев», – напоминает ей Ковбой.

Саре кажется, что его слова давят ей на плечи, как сталь.

– Ладно, – говорит она. В ее голове мелькают образы: презрительные фиалковые глаза Огнецветки, танцоры в «Aujourd’Oui» в одежде с нашивками компаний, последний приказ «БЕГИ!», янтарным светом горящий в углу дисплея Данники в тот миг, когда Сара все еще прислушивается к медленно текущим мгновениям.

– Ладно, – повторяет она. Чувствует пристальный взгляд Ковбоя и поддается ему. Это просто история, думает она. И сейчас ничего из этого не имеет значения. – Я просто должна была проникнуть в систему. В компьютер корпорации «Королев ИГ» в Тампе. Внешняя защита компьютера была слишком сильной, взломать ее было нельзя, поэтому я должна была выйти на курьера из корпорации, попасть к ним и внедрить программу-шпиона. Я думала, что мы должны выкрасть данные, но, похоже, мы должны были сломать всю их систему. Программа была направлена на то, чтобы разрушить все планы «Королева», чтобы они не могли победить.

– И что с этого получил курьер?

Сара чувствует пульсацию Ласки в горле, ощущает ее тяжелое присутствие. Она смотрит на Ковбоя, надеясь, что уж на это-то он отреагирует.

– Он надеялся получить девочку на ночь. А получил смерть.

Ковбой спокойно удерживает ее взгляд.

– Понял, – говорит он.

– Он это заслужил.

– Я и не спорю.

Сара первой опускает взгляд. Она ковыряет пальцем старое шерстяное одеяло на кровати и вдыхает густой неподвижный воздух, пахнущий потом, химическим туалетом и горячим металлом. В панцере – ни малейшего ветерка, несмотря на распахнутый люк.

– Как ты познакомилась с этим Каннингемом? – спрашивает Ковбой.

– Ему обо мне рассказал Гетман. Я думаю, они время от времени работали вместе.

– А теперь они пытаются убить друг друга.

Она пожимает плечами.

– Это бизнес. Ничего личного. Каннингем не из тех, кто смешивает одно с другим, и даже если бы он и захотел этого, ему бы не позволила компания.

Ковбой небрежно берет шлем со спинки кресла

– Как ты думаешь, это все взаимосвязано? «Темпел» вышел и на корпорацию «Королева», и на посредников?

– Я не знаю. Может, они хотят ослабить «Королева», напав на тебя?

– Каким образом? В этой стране никто не использует ни двигатели «Королева», ни запчасти к ним. Я езжу на турбинах «Роллс-Ройса», изготовленных по лицензии Пратт и Витни.

Сара прислоняется спиной к переборке и закрывает глаза. Она все еще слышит рев турбин, чувствует вибрацию металла. Под прикрытыми веками по-прежнему бежит янтарная строка. Она качает головой.

– Я не понимаю, как это может быть связано, – говорит она.

– Я должен ехать на запад, Сара. У меня там кое-что сохранилось.

Она, заломив бровь, смотрит на него

– Зарытое сокровище?

– Можно и так сказать. И друзья.

Сара ничего не говорит, просто закрывает глаза.

– Ты со мной? – спрашивает Ковбой. В его голосе звучит нетерпение. – Или ты хочешь попытаться вернуться в Оккупированную зону?

– Мой брат во Флориде. Я должна заботиться о нем.

Ковбой нетерпеливо ерзает на своем сиденье.

– Сколько, ты говоришь, ему лет?

– Я не говорила. Но ему двадцать.

– Тогда он может сам о себе позаботиться.

Сара открывает глаза и усмехается:

– Кажется, это о тебе я должна позаботиться, Ковбой.

Одним плавным, слишком быстрым, чтобы за ним можно было уследить, движением Ковбой швыряет шлем на подлокотник.

– Я мишень, черт возьми! Они меня ищут! Если я с тобой, то не подхожу под описание, а значит, в большей безопасности.

Сара смеется и качает головой:

– А значит, я стою рядом с мишенью. Забудь об этом, Ковбой. Я и сама могу вызвать огонь на себя.

Он смотрит на нее, на скулах играют желваки. И, к ее удивлению, в его глазах появляется какая-то безнадежность, пустота, заполненная одним лишь отчаянием.

– Я заплачу тебе, – говорит он. – По твоим стандартным расценкам за работу телохранителя. Расчет, когда мы доберемся до Монтаны.

– По стандартным расценкам плюс билет до Флориды, – автоматически отвечает она, а мозг ее уже занят другим, она задается вопросом, действительно ли она хочет браться за эту работу. Сара вспоминает о Дауде, лежащем на автоматической кровати под зелеными, как новогодняя елка, светодиодами: его глаза потускнели от эндорфинов, он ждет Чучело, который так и не пришел, ему не к кому обратиться, кроме сестры, которой он так боится. Он мечтает, что все вернется, что он снова найдет свое место на улице, которая стала его домом, но понимая, что этого никогда не произойдет, потому что правила игры изменились и для него, и для Сары, что ему придется найти новый смысл жизни, новый источник денег… И сейчас, когда он может смотреть лишь в пустоты эндорфинового тумана, – нельзя, чтобы он оставался один.

Но если взяться за эту работу, это принесет немного денег, и она сможет внести первый взнос за глаз Дауду. До Монтаны ехать ненамного дольше, чем до Флориды, к тому же с деньгами в кармане она пройдет пограничный контроль в оккупированных штатах быстрее, чем без денег. Копы Свободной зоны не любят впускать нищих.

Во Флориде, конечно, тоже найдется работа, но ехать туда прямо сейчас может быть слишком опасно: Гетман, решив заключить мирный договор с Каннингемом, может попросту отдать ее орбиталам. Ничего личного. Просто бизнес. Так что – лучше всего принять предложение Ковбоя.

Она старается не думать, что на эти мысли больше всего повлияло выражение его глаз. Потому что она тоже не хочет, чтобы следующий этап ее путешествия проходил в одиночестве.

Сара, чтобы Ковбой не решил, что ее так легко заполучить, некоторое время торгуется по поводу «стандартных расценок». Торг в итоге заканчивается тем, что Ковбой соглашается чуть-чуть повысить плату, хотя она подозревает, что она могла бы получить и больше. В конце концов она встает и пожимает плечами:

– Ладно. У тебя есть телохранитель. А поесть что-нибудь есть?

– Все, что осталось, – паек Лурпа. Сублимированный. Хватит на три-четыре дня.

Сара морщится.

– Сублимированная соя. Просто обожаю!

– Хочешь, можешь ограбить банк и купить настоящей еды.

– Как вариант, – смеется она.

Сара упирается руками в низкий потолок и резко напрягает их, чувствуя, как дрожат все мышцы, и сама удивляясь нетерпению, с которым ей хочется отправиться в путь. Приятно снова выбраться из этой оббитой броней «Чобхем» коробки и подышать свежим воздухом. Даже если ты идешь по чьей-то указке, хорошо уже то, что ты идешь.

– Рено убил его банк, – говорит Ковбой. – Он хотел поднять денег на этих сердцах, и этот проклятый банк, вероятно, вышел на «Темпел».

Когда ты знаешь, что искать, подключившись к интерфейсу, ты можешь найти там банки, маскирующиеся под что-то иное, торговые компании, брокеров, предлагающих необычайно высокие ставки и не слишком заинтересованных в том, чтобы узнать, откуда взялись эти деньги – они не расскажут о своих транзакциях, как того требует закон или с радостью поверят в те вымышленные имена, что им называют клиенты. Конечно, страховки в случае чего ты не получаешь – порой эти банки в одночасье исчезают со средствами вкладчиков. Но это риск, который всегда существовал в этой категории дел, тем более что это случалось не часто. Порой банк всплывал после этого под другим именем и связывался со своими вкладчиками.

– Если орбиталы руководят посредниками, то они могут управлять доброй дюжиной банков в интерфейсе, и никто об этом не узнает, – говорит Ковбой. – Может, они так и вышли на Рено. А может, посредники используют банки «Королева», а «Темпел» решил вывести все средства.

Все предположения Ковбоя кажутся сейчас совершенно бессмысленными. Сара начинает чистить свой «Хеклер и Кох». Нужно будет положить его в рюкзак. В Монтане могут быть целые армии врагов, и она должна быть готова ко всему.

ПРОВЕДЕН РЕЙД ПО ПРИТОНАМ НА ГРАНИЦЕ АРКАНЗАСА ПАНЦЕРГЕРЛ ОТКАЗАЛАСЬ СДАТЬСЯ И БЫЛА ЛИКВИДИРОВАНА КОНФИСКОВАНА БОЛЬШАЯ ПАРТИЯ ЭЛЕКТРОНИКИ

МБР ОТРИЦАЕТ ПРИМЕНЕНИЕ НАПАЛМА

На небе цвета мокрого сланца сияют созвездия кораблей орбиталов, заводы, спутники и электростанции. С ними соревнуется несколько рано взошедших звезд. Сара погружена в свой интерфейс, ее тело блестит от пота. Наносятся удары, кулаки и ладони мелькают во влажном летнем воздухе, как горящие молнии. Она представляет, что перед ней появляются лица, это помогает сосредоточиться, вообразить, что каждый удар попадает в сердце врага. Она разворачивается, бьет ногой, оглядывается через плечо, пронзает врага одним ударом. Босые ноги крепко стоят на вытоптанной траве. Ласку она сейчас не показывает – пусть это будет сюрпризом. Ковбой наблюдает за ней, стоя в тени вяза, листья которого побурели от гнили. Он устал от долгой дороги. Из Огайо они еще не выбрались, так что пока держатся проселочных дорог. Им так и не удалось найти ни одной заброшенной фермы, на которой можно отдохнуть, – похоже, здесь их сносят, чтобы бродягам было негде найти приют.

– Тебе, похоже, это действительно нравится? – Ковбой говорит скорее утвердительно, чем спрашивает, но Сара молча продолжает отбиваться от невидимых врагов. Сражается с армией призраков, которые встают перед ней, – они возникают перед ее внутренним взглядом, у них нет имен, а лица столь же невыразительны, как у Каннингема, их голоса похожи на шелест сухих листьев на слабом ветру. Сила струится по ее мышцам, как ртуть, и она превращает ее в чистую энергию движения, вращаясь, прыгая и отскакивая так, что становится размытым пятном.

А затем вдруг наступает тишина, и она застывает на одном месте, подобно голограмме, замершей во время прерванного движения, – армия призраков постепенно исчезает. По лицу струится пот. Воздух кажется густым, как мед. Вдалеке слышится грохот едущего по обветшалой дороге грузовика. Сара дожидается, пока звук стихнет, поворачивается к Ковбою и одаривает его улыбкой.

– Теперь можно и поесть, – говорит она.

– А разве после боя ты не должна поклониться или сделать что-то в этом роде? – Он вытаскивает из рюкзака сверток из фольги и перебрасывает ей. Ее нервы все еще на пределе, и она ловит пакет столь стремительно, словно он застыл в воздухе. Затем она садится рядом с Ковбоем в позу полулотоса и вскрывает упаковку.

Ковбой смотрит на нее темными искусственными глазами. Он снял шапку и парик, и они лежат на траве рядом.

– Это тоже на кристалле? – спрашивает он. – Или ты всему сама училась?

Она по-волчьи ухмыляется и ломает заменитель мяса на куски.

– И то, и другое.

– Так я и думал. – Его зрачки, кажется, расширяются. – Шрам поперек левой брови – непохоже, что он от ножа или бритвы.

Сара проглатывает сухую соевую прядь и качает головой. Вечно им все надо знать.

– Бутылка, – говорит она. – Я была маленькой. Отец напился и замахнулся на меня разбитой бутылкой.

– На щеке?

– Парень с ножом в уличной драке. Много лет назад.

– На подбородке?

На мгновение она снова видит безумные глаза, в которых отражается тусклый свет, видит истекающий слюной рот, вновь и вновь повторяющий нараспев, как заклинание, одно и то же слово: «Шлюха!», и видит бритву, зажатую в побелевших пальцах. Вспоминает, как она осознала тогда, точнее, даже почувствовала спинным мозгом, что от нее уже ничего не зависит, что ей попался один из тех клиентов, о которых ее товарки говорили только шепотом: «Соломенный». Садист. А затем сработали рефлексы, взмах стулом, движение, от которого ее собственная кровь разлетелась в воздухе полумесяцем, обагряя голубую рубашку сумасшедшего, который уже через мгновение валялся у подножия кровати с проломленным черепом. И она вспоминает, как тогда стояла над телом, держа в руках сломанный стул, кровь текла по шее, груди и рукам, и внезапно осознала, что стала убийцей.

Она гневно смотрит на Ковбоя.

– И чем же мы сейчас занимаемся Ковбой? Пишем мемуары? Составляем каталог моих ошибок? – рявкает она, подхватывая из травы бутылку с водой. – Каждый шрам – это ошибка, ясно? Ошибка, которую я допустила. Но больше я ни одну из них не повторю. Потому что на этот раз ставки намного выше. – Сара делает глоток. Нагревшаяся за день вода отдает на вкус пластиком.

– Я просто удивился, что ты их не убрала, – говорит Ковбой. Он, похоже, не собирается отступать или ссориться с ней. – Вот и все.

Сара вытирает губы рукавом рубахи.

– Потому что при моей работе они нужны, – отвечает она. – Иначе клиенты могут подумать, что я буду беречь свою мордашку или буду трусить сильнее, чем мальчишка. А так им видно, что я не боюсь. Доволен?

Ковбой улыбается, и Сара вдруг ясно видит перед собой Каннингема, тот тоже смотрел с таким же ледяным превосходством.

– Доволен, – говорит он. – Ты стремишься сразу показать людям, какова ты. Я такой же.

Она смотрит на сокеты у него в черепе – едва заметные в наступающей тьме.

– Я думала ты кнопкоголовый и мне придется быть твоей нянькой.

– На западе сокеты нужны немного для другого. Но если здесь считается так – ничего страшного. Мне плевать на чужое мнение.

Сара доедает соевый заменитель и мнет упаковку в руках. Где-то на юге протяжно стонет поезд, от земли идет мощная вибрация. Ковбой поворачивает голову на звук.

– Раньше можно было проехать на поезде автостопом, – говорит он. – И тогда бы мы были дома, на Западе, всего через пару дней.

– Вероятно, это было очень давно – когда их не охраняли автомобили, снаряженные дротиками с нервными парализаторами и механизмами лазерного обнаружения.

– Ну, не так уж и так давно. Правда, тогда надо было следить, чтобы к тебе не прицепились копы, мы их тогда называли быками. У моего приятеля в его музыкальном автомате есть даже несколько песен о тех временах.

– В каком автомате? Они, похоже, есть только у вас на Западе.

Он задумчиво смотрит на нее.

– Думаю, да, – соглашается он.

Сара чувствует, как пот сохнет на коже. Сейчас она безумно жалеет, что у Ковбоя закончился заменитель электролитов: все, что у них осталось в аптечке, – витамины и аспирин. Сара вскидывает руки, потягиваясь изо всех сил. После стольких занятий она будет спать как убитая.

Это путешествие вполне можно назвать отпуском. Если не задумываться о том, что ждет после него.

САМОЕ ЖАРКОЕ ЛЕТО В ИСТОРИИ ШЕСТОЙ ТЕМПЕРАТУРНЫЙ РЕКОРД ЗА 9 ЛЕТ

«РЕКОРДНАЯ ЖАРА ИДЕТ ВОЛНАМИ ОТ ПОБЕРЕЖЬЯ К ПОБЕРЕЖЬЮ», – КОММЕНТИРУЮТ МЕТЕОРОЛОГИ

Байкеру лет семнадцать. У него впалая грудь и худое изможденное тело – за счет этого загар кажется нарисованным. В глубоких глазах светится легкое безумие, а руки-спички покрыты татуировками: синими схемами, приглядевшись к которым можно различить лица, демонов, иконы, женщин с глазами-щелочками и жидкокристаллическими языками. Из одежды на нем лишь джинсы, обрезанные выше колена, и тяжелые ботинки с тупыми бронзовыми носками.

– Мы вас подвезем, – говорит он. Голос едва слышен за воем турбины его трицикла.

Они называют себя Серебряными Апачами. Их предводителя зовут Иван. Он ездит на трехколесном мотоцикле с закрепленным спереди резаком для проволоки, похожим на серебряную арку. Остальные мужчины в банде красуются с такими же татуировками Эшера, а девушки носят шарфы с такими же изображениями. Все они ездят на трициклах или сверкающих мотоциклах с прорезями на шинах. Большинство ведут свои байки через интерфейс, но некоторые управляют вручную. Саре кажется, что они не часто разъезжают по тротуарам.

– Садись, длинноногая, – говорит Иван. – Можете звать нас просто Апачами. – Он бросает на нее оценивающий взгляд. – У тебя неплоха броня. За тобой кто-то охотится?

– Раз мы встретились, значит, уже нет, – говорит Сара. Иван ухмыляется, показывая бурые зубы, украшенные металлическими накладками.

Ковбой между тем разговаривает с чернокожим байкером, на черепе негра видны два ряда сокетов и даже обвисшие дреды их не скрывают. Такое количество разъемов нужно скорее для украшения, чем для дела: пяти, как у Ковбоя, более чем достаточно, чтобы пользоваться интерфейсом. Сара смотрит на Ковбоя, видит, как он согласно пожимает плечами. Она забирается на сиденье позади Ивана. Он роется в кармане джинсов и вытаскивает посеребренный ингалятор:

– Прочистишь нервишки, длинноногая? – Мышцы идут буграми.

Сара качает головой:

– Нет. Спасибо. – Как наркотик ляжет на ее прошитые нервы в сочетании со скоростью, одним небесам известно.

Иван пожимает плечами.

– Лучший способ почувствовать кайф от езды, но тут уж как сама захочешь, длинноногая. – Он запускает по торпеде в каждую ноздрю и хохочет, запрокинув голову. Турбина начинает разогреваться.

Серебряные Апачи мчатся вперед, перепрыгивая через канавы и проносясь по полям кукурузы и сои, сворачивая в сторону лишь у городов да фермерских домиков: хромированные трициклы с резаками идут впереди, круша проволочные заборы.

– Мы хотим вернуть свободу, – смеется Иван; трицикл разламывает восьмифутовый забор, проволока царапает ему руки, течет кровь. Коровы, мыча, бросаются в разные стороны. Сара судорожно цепляется за байк, надеясь, что не выпадет из седла, когда трайк, вздымаясь на дыбы, перелетает канавы и ручьи.

Самих же Апачей эта гонка не особо волнует, они расслабленно полулежат на сиденьях, безмятежно глядя перед собой, словно смотрят видео, – даже те, что управляют байками вручную. Лишь Иван ведет себя иначе: он все выстукивает какие-то ритмы на голых коленях, на компьютерной панели, на бесполезном руле.

Ближе к вечеру Иван разрезает очередную изгородь на пастбище, но Серебряные Апачи, вместо того чтобы направиться дальше, останавливаются и молча наблюдают как негр с сокетами, держа в руках кузнечный молот с короткой рукоятью, слезает с байка и одним ударом забивает пасущуюся неподалеку телку.

– Похоже у нас есть свежая телятина, – ухмыляется Иван.

Апачи достают ножи.

Привязав к седлам окровавленные пакеты с мясом, байкеры выезжают на поросший кустарником восточный склон медленно текущего Уобаша. Две семьи беженцев, остановившихся здесь на отдых, бросаются в бегство под презрительное улюлюканье Апачей, белые детские ножки сверкают на солнце, как оленьи хвостики.

– Наша река! Наш пляж! – ревет Иван, перекрывая вой турбины, резак на байке легко распарывает навес из брезента. Апач спрыгивает с трицикла и хватает одеяла, оставленные беженцами.

– Гребаные неудачники! – Он орет громче, чем завывает двигатель его трайка. – Думаете, я собираюсь спать на ваших блохастых одеялах? – Он распарывает тряпки ножом и давит ногой куклу из кукурузной соломы. – Пошли вон!

Остальные весело хохочут, готовясь присоединиться к нему.

Серебряные Апачи разжигают костры и сжигают остатки шалашей мигрантов, и лишь затем приступают к приготовлению ужина. Несколько Апачей смывая дорожную пыль, заехали на своих байках прямо в воду. Сара задумчиво смотрит на прозрачную воду, но вспоминает про «Хеклер и Кох» в рюкзаке и решает остаться на берегу.

– Иди, – говорит Ковбой. Она не слышала, как он подошел. – Я послежу за твоей пушкой.

Сара сбрасывает рюкзак, стаскивает бронированную куртку и кроссовки и входит в теплую воду. Рядом вопят и плещутся Апачи, но стоит ей нырнуть, и кажется, что все стихает, а она способна услышать через воду любой шум. Река держит ее на плаву. Сара переворачивается на спину и плывет по воле волн, позволяя волнам Уобаша взять на себя всю тяжесть мира, лежащую на ее плечах.

Когда Сара выходит из воды и присаживается прямо на рюкзак, в реку заходит Ковбой. Заходящее солнце плавит воды, превращая волны в ртуть. В воздухе стоит запах жареного мяса. Иван марширует взад-вперед по пляжу, бросая быстрые взгляды во все стороны. Он словно воображает себя генералом, инспектирующим войска. А еще он время от времени смеется – безо всякой причины. Затем Иван замечает ее взгляд и, ухмыляясь, подходит к Саре.

– Прячешь вкусняшки в рюкзачке, длинноногая? – спрашивает он. – Везешь наркотики через границу?

– Я бы тогда ехала в панцере, – говорит Сара, – а не автостопом. Да и двигалась бы в противоположном направлении.

Иван пожимает плечами.

– Бывает по-разному, длинноногая. Иногда мы и сами путешествуем через границы. Хотя привозим по чуть-чуть, это окупает содержание наших байков. А некоторые курьеры все-таки возят наркоту на своих двоих. А ты, что интересно, еще и в бронике.

– Продавец, который дал мне эту куртку, сказал, что ее не отличишь от обычной. И наркоту я не вожу.

Иван тихонько хихикает.

– Как скажешь. У всех свои секреты.

Она поднимает на него глаза.

– А то, почему вы ненавидете мигрантов, тоже секрет?

Он усмехается, пожимает плечами.

– Ну, – говорит он, – они же неудачники. Потеряли работу, дома, машины. Все, что у них было. – Он наклоняется к ней, буквально нависает сверху, и смеется, оскалив коричневые зубы: – Но эти тупые ублюдки надеются все вернуть. Им дали свободу, и они не хотят ее – они хотят вернуть свой дом, свою работу на какую-нибудь компанию и получить крошечный клочок земли, по которому будут бегать их дети. – Он обводит рукой горизонт: – Когда у них есть все это! Свобода! – Он шарит в кармане, достает ингалятор, запускает в нос пару торпед. – У меня из-за этой дряни на прошлой неделе носовая перегородка просто взорвалась. Надо будет на днях перейти на таблетки.

Иван ковыляет прочь, поводя пальцами в воздухе – словно выстукивает команды на компьютерной консоли. Сара роется в рюкзаке, пытаясь найти бутылку с водой. Слышатся шаги, к ней приближается одна из Апачей. В руках она несет две странного вида бутылки с пивом.

Симпатичная метиска, в чьих генах, вероятно, смешались кровь негров и азиатов. Кудрявые волосы коротко острижены, так что видны сокеты на черепе. Соски темными пятнами выделяются под мокрым шарфом, которым она обвязала грудь.

А еще она кажется старше остальных.

– Меня зовут Терн. В честь ягоды для ликера. – Она протягивает бутылку.

– Спасибо. – Сара берет ее подарок и удивленно рассматривает его. – Откуда такие странные бутылки? Они же из нефтяного пластика?

– Один из байкеров, периодически к нам присоединяющихся, варит это пиво. А бутылкам, наверно, лет восемьдесят.

– Они же стоят целое состояние.

– Знаю. Похрен.

Сара, запрокинув голову, отхлебывает из горла. Пиво темное и чуть сладковатое на вкус. Она одобрительно кивает и вытирает губы. От костра раздается очередной смешок Ивана. Терн выискивает его взглядом.

– Иван стремится умереть, – говорит она. – Вот почему мы следуем за ним. – На ее губах пляшет улыбка Моны Лизы. – Мы всегда следуем за обреченными. За теми, кто указывает нам путь.

– Этические нигилисты?

Терн кивает.

– Ты уже слышала о нас. Отлично.

– Иногда они приезжают во Флориду и устраивают самосожжение. От этого рушатся все ставки на тотализаторе. Как вы там говорите: «Умри красиво и поверь, что мир последует за тобой»?

– Мир последует за нами, независимо от наших надежд, – мягко и в то же время уверенно протянула Терн. – Мы просто хотим, чтобы люди городов сами поняли это. А если ты умрешь с достоинством, то проявишь должную осмотрительность.

– А ты не слишком стара для всего этого дерьма? – Сара вкладывает в свой вопрос весь яд, какой только может.

Терн качает головой. Солнечный свет, пробивающийся сквозь листья деревьев, растущих за ее спиной, падает ей на лицо, и кажется, что она покрыта такими же татуировками, как и Иван.

– Нет. Просто я не уверена, как именно я хочу уйти. Попытка будет всего одна, а я отношусь к происходящему немного не так, как Иван.

– Значит, надо пасть сражаясь.

Терн смотрит на Сару все с той же нежной улыбкой.

– Это не в моем стиле. – Она берет Сару за руку. – Может, я хочу уйти из жизни от рук незнакомки со шрамами и в броне. Незнакомки, которая затянет шарф на моем горле. – Она подносит руку Сары к своей шее: та чувствует, как бьется пульс байкерши, и медленно убирает пальцы.

– Нет.

– Я понимаю, – говорит Терн. – Раз ты не хочешь… – Она внезапно хохочет. В глазах отражается закатное пламя. – Учти, я не каждому это предлагаю.

– Знаю, – фыркает Сара.

Терн окидывает взглядом лагерь и встает. Чуть поодаль Иван хлещет пиво: по груди бегут коричневые струйки.

– Его родные были мигрантами, – говорит она. – Потеряли ферму, пытаясь сбежать от разрушений и войны корпораций. Прошли всю страну и вернулись обратно в поисках работы. И в конце концов умерли. Думаю, им просто не повезло.

Сара молчит, с каменным выражением лица глядя на реку. Ковбой выходит из воды: без рубашки, но в джинсах. Брюки прилипли к ровным ногам, а загар настолько равномерен, что Сара невольно вспоминает об ультрафиолетовых лампах. Так и хочется спросить, не закопал ли он одну из таких вместе со своими сокровищами в Монтане.

Сара молча потягивает пиво.

Терн бредет прочь, делая вид, что ничего не произошло. Ковбой поднимает с куста брошенную рубашку и идет к Саре.

– Я чувствую себя получше, и поэтому меня уже тошнит от этих людей, – говорит она, протягивая ему бутылку.

Ковбой не спрашивает почему.

– Я пытался поговорить с ними о происходящем, – говорит он. – О корпорации «Темпел» и Аркадии… Думал, они нам помогут. – Он вздыхает и стряхивает с рук воду.

– И ничего не вышло, – говорит Сара.

– Они следуют Культу Смерти, да?

– Как я поняла, этические нигилисты. Тебя уже просили помочь кому-нибудь умереть?

Ковбой удивленно смотрит на нее, затем качает головой.

– Тогда просто подожди, – многообещающе хмыкает Сара, отнимая у него бутылку и делая новый глоток.

На реке внезапно раздается рев, и Ковбой с Сарой оборачиваются, разглядывая мчащиеся по реке, на юг, патрульные суда на воздушной подушке, несущиеся под флагом Иллинойса. Где-то там, у границы Огайо, их ждет очередной панцер-контрабандист. Солнце мерцает алым на плексигласовых турелях. Ковбой, слегка нахмурившись, смотрит на них, изучая оружие спокойным профессиональным взглядом.

– Старомодные импульсные пушки, – говорит он. – Работают не на кристалле, но в свое время они очень сильно портили нам двигатели. Хотя эти ракеты до сих пор чертовски опасны.

Внезапно Сара чувствует прилив благодарности к этому мужчине. Она сейчас не одна – он расчетлив, спокоен, вполне вменяем и достаточно умен для того, чтобы вести панцер через всю страну перед лицом этих опасных грохочущих чудовищ. А еще он может оценить противника, взвесить все шансы и быть готовым рискнуть.

Это значит, что она время от времени может расслабиться, зная, что он ей поможет, если она даст слабину. Она допивает пиво и ставит старинную бутылку на землю. В животе урчит от голода.

Она встает и направляется костру. На душе спокойно от понимания, что рядом есть человек, способный прикрыть ей спину.

ИСКУССТВЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ ПРОИГРАЛ ДЕЛО В СУДЕ ПО ИСКУ ОБ УСТАНОВЛЕНИИ ОТЦОВСТВА «У МОЕГО МАЛЕНЬКОГО АНДРОИДА ЕСТЬ ИМЯ», – ПЛАЧЕТ БЛАГОДАРНАЯ МАТЬ

КОРПОРАЦИЯ «КОРОЛЕВ ИГ» НЕ ДАЕТ КОММЕНТАРИЕВ

На следующий день Серебряные Апачи помогают им переправиться через Уобаш, так что они срезают дорогу к Миссисипи. Иван оставляет им немного еды. Терн, томно развалившись в седле, смотрит на Сару холодными глазами.

Они стоят на берегу, и Сара видит, что Ковбой смотрит в сторону Миссури, словно это опасный враг – враг, которого надо уважать. Они пересекают мост, ведущий в Ганнибал, и привыкшие к мигрантам таможенники не обращают на них ни малейшего внимания.

Позже их подвозят на старом грузовике, набитом поломанной мебелью. Ковбой сидит впереди, рядом с водителем, Сара вынуждена делить заднее сиденье с еще одним незнакомцем. Оба они крупные, загорелые, с мозолистыми руками. И сейчас они больше всего жаждут поговорить об Иисусе. Сара враждебно смотрит на них, но Ковбой находит с ними общий язык, и они усердно начинают уговаривать его обратиться в их веру.

Водитель собирается предложить им на несколько дней еду и кров и потому, не обращая никакого внимания на возражения Ковбоя, сворачивает на север, в сторону своей коммуны. Сара смотрит на этих миссионеров и задается вопросом, не пора ли начинать действовать. Мышцы уже покалывает от нетерпения, она уже представляет, как поедет на угнанном грузовике до Монтаны. Это будет не сложно.

– Тормози, – говорит Ковбой. – Нам на запад.

– Позволь мне сначала угостить вас едой.

Сара напряженно смотрит на спину водителя. Сперва надо вырубить того, что рядом с ней, затем заняться водителем. Но тут ее взгляд переключается на Ковбоя. Пусть мальчик развлечется. Посмотрим, на что он способен.

– Нет, – говорит Ковбой, – нам хватит своей еды.

Водитель облизывает губы и бросает на Ковбоя нервный взгляд.

– Вам у нас понравится. Подожди, пока ты познакомишься с нашим Господином.

Впереди что-то резко дергается, нервы на прошивке действуют быстрее, чем это может уследить глаз: короткий ствол пистолета, который держит Ковбой, упирается в ухо водителю.

– Либо ты увидишь Иисуса прямо сейчас, – Ковбой даже голоса не повышает, – либо чуть позже. Выбирай.

Минуту спустя они стоят в придорожной пыли и молча наблюдают, как грузовик на бешеной скорости удаляется прочь. Ковбой с усмешкой прячет пистолет за пояс.

– Я слышал о них, – сказал он. – Казармы и колючка, вышки на каждом углу, охранники, которых они называют Гончими Христа. Мне бы пришлось весь день работать в поле, а ты бы все ремонтировала старую мебель, пока их Господин тебя бы не обрюхатил.

– Жаль, что ничего не вышло. У меня есть пара-тройка сюрпризов для их Господина.

Он издает короткий смешок.

– Один из моих приятелей, Джими, однажды ночью проехался по их богадельне на панцере. Повалил пару вышек, порвал проволоку. Я слышал многие новообращенные тут же разбежались. – Он качает головой. – Джими просто сумасшедший. Его это не касалось, он просто решил развлечься. – Ковбой поправляет свой рюкзак и с удивлением смотрит на нее: – Эй, я думал, это ты мой телохранитель и это ты будешь меня защищать.

– Ты и сам прекрасно справляешься. Хотя я бы оставила себе грузовик. – Они медленно бредут по покрытой колеями дороге.

Ковбой качает головой:

– Нет, в этом штате не стоит привлекать внимание копов. Если меня схватят, то просто пристрелят.

– Могу узнать почему?

– Потому что несколько недель назад я взорвал шестнадцать каперов, и местные немного этим расстроены.

– Так ты тот самый панцербой?

Ковбой молчит, разглядывая горизонт из-под полей своей шляпы. Сара задумывается, верить ему или нет, и наконец решает, что это объясняет все.

– Неудивительно, что они за тобой охотятся.

– У меня есть друзья, – говорит он.

– Такие же, как Рено? У таких, как ты, друзей нет, Ковбой. Самое большее – союзники.

Ковбой молчит.

Сара наблюдает за ним, смотрит, как пот течет из-под парика на шею, и буквально видит, как кусочки мозаики встают на свое место. Он настоящий профессионал. И это видели даже те, на кого он работал. И они решили уничтожить его прежде, чем он сам это поймет. Ведь даже сейчас он может продержаться на плаву, может попытаться выйти живым из этой игры.

Но выиграть он не сможет. Сара знает, что сейчас она идет рядом с человеком, который вот-вот проиграет свою первую, свою самую большую войну. Сухие, прохладные пальцы печали касаются ее сердца. Этих врагов невозможно победить, не став одним из них.

Сара задается вопросом, знает ли он об этом, сражается ли он сейчас, потому что только и может, что драться, или все-таки на что-то надеется. Странно, но сейчас она хочет, чтобы он не знал о том, что ему не победить, хочет, чтобы он продолжал верить в свою звезду, чтобы не потерял все и сразу, не потерял все, ради чего жил и о чем мечтал… Она слишком хорошо знает, каково это.

Но потом она вспоминает его безнадежный взгляд. Тот самый взгляд, который был у него в панцере, взгляд, в котором светилось бесконечное отчаяние, и она понимает, что он полностью осознает, что творится вокруг и что ждет его в конце. Он обманывает сам себя, притворяясь, что в конце пути его ждут друзья, что он вернет свои деньги, что он получит шанс на победу… Что он идет на запад лишь потому, что идти ему больше некуда.

Какое-то очень долгое, почти бесконечное мгновение она мечтает, чтобы это путешествие длилось вечно, и тогда эта безнадежная, уже заранее проигранная война на западе, во Флориде, так и останется где-то в недосягаемой дали… Она снова смотрит на Ковбоя, на его длинные ноги, мерно шагающие по пыли, к той цели, которая слишком хорошо известна им обоим, и чувствует, как в сердце вонзается тупая игла боли.

Ковбой поднимает голову, наблюдая за небом из-под полей шляпы, и, кажется, принюхивается.

– Кажется, дождь собирается, – говорит он.

И идет дальше.

ЕСЛИ ХОБ – ЗНАЧИТ, РЕАЛЬНО ЕСЛИ РЕАЛЬНО – ЗНАЧИТ, МАРК МАГОМЕТ

Больше никто не отваживается их подвезти, и ближе к полудню они уже видят, как огромные тучи кобрами клубятся над прериями, расправляя огромные туманные капюшоны. Темнеет, как ночью, а молнии начинают прыгать с тучи на тучу, подобно мячу, попавшему в руки ребятишек.

– Кажется, неподалеку есть сарай, – говорит Ковбой, но по всему получается, что он ошибся в расчетах, и, прежде чем они добираются до убежища, с небес уже обрушивается дождь, пытающийся сбить их с ног, вогнать в грязь. Сара чувствует, как у нее перехватывает дыхание. Они вслепую бредут через тьму, и лишь вспышки молний освещают бетонные развалины, которые они так долго искали. Новые всполохи очерчивают покосившиеся балки, покрытые гнездами ласточек, углы, заполненные крысиным навозом, – дом давно рассыпался, как карточный домик. Они находят сухое место неподалеку от двери и укладываются на спальные мешки. Темнота смыкается, как мокрый войлок. Вода брызжет на бетон, и в ярких вспышках молний расплавленное золото струится по черному покрывалу.

– Извини. Думал, он ближе. – Бестелесный голос Ковбоя эхом отражается от бетонных стен.

– Ты не виноват. Ты же не можешь знать каждый разрушенный сарай в Миссури.

– Должен, если хочу выжить. – Короткий миг молчания, поглощенный тьмой. – Хотя я привык путешествовать по этой стране с большей скоростью.

В вышине гремит гром, и Сара видит подтекающую из-под сломанной двери серебристую струйку воды, видит Ковбоя, с печальной улыбкой прислонившегося к стене, видит блестящие от вспышек молний сине-белые клепки у него на голове, похожие на серебристо-бирюзовые глаза, направленные внутрь, в череп. Сара чувствует внезапный прилив печали: ей жаль этого обездоленного панцербоя, который сейчас бредет по пыли, над которой он когда-то проносился со скоростью света. Она тянется, чтобы взять его за руку, и видит в ночи синеву глаз Дауда, лазурь мягких простыней Даники, полупрозрачный неумолимый цвет волн залива, медленно набегающих на темнеющую землю.

– Ты обязательно еще поедешь на своем панцере, – говорит она, и у нее перехватывает горло. Она чувствует, как он наклоняется к ней, а потому Сара слепо протягивает руку и прикасается к его шее: под пальцами теплая кожа – и холодные капли дождя. Она смеется.

– Это нечестно, – говорит она. – Ты можешь видеть в темноте, а я нет.

– Поговори со мной, – просит Ковбой. – Расскажи, зачем ты это делаешь. – Его голос звучит так близко. Она чувствует, как их дыхания переплетаются.

– Мы идем на запад, – говорит Сара. – И у нас есть дела, которыми нужно заняться после этого путешествия. У каждого свое.

– Ладно. – Он колеблется, а затем через силу спрашивает, она даже слышит, как у него перехватывает горло: – Мы друзья, Сара? Или просто союзники?

Она непроизвольно смеется:

– Думаю, по чуть-чуть и того, и другого, Ковбой.

– Я рад.

Он наклоняется к ней, и его щека касается ее шеи.

Его руки обнимают ее за талию, и он долго, очень долго просто держит ее. Она проводит пальцами по его коротко стриженным волосам, а перед глазами как наяву вновь стоит синева залива, и к горлу подкатывает комок от тоски по этой бескрайней невинности.

Руки Ковбоя скользят по ее коже, и Сара с благодарностью принимает успокоительное соленое и лазурное прикосновение.