Kitabı oxu: «Вишневое дерево моего врага»

WANG TING-KUO

MY ENEMY'S CHERRY TREE

王定國

敵人的櫻花

© 2015 by Wang Ting-Kuo (王定國)

© Фейгина Е.В., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

– Я плохо справляюсь, прошу вашего совета.

Цюцзы

Предисловие

Желаю я излить отнюдь не скорбь…

Я крайне чувствителен к звукам, и те, что мне не нравятся, порой ощущаю кожей.

Некоторые признаки моей болезни проявились уже в детстве: прежде всего я выучился молчать, за весь день мог не проронить ни слова, а в ушах у меня стоял гомон других людей. Павший духом отец, разгневанный моими странностями, мог вдруг залепить мне пощечину, в ярости крича:

– Говори же ты! Говори!

Я молча глядел на него, не пытаясь даже прикрыть лицо руками, а лишь наблюдая, как зависает в воздухе его ладонь, и когда она вот-вот готова была обрушиться на меня, я уже слышал тихие, приглушенные всхлипывания матери. Однако ей оставалось лишь беспомощно стоять в сторонке и торопливо подгонять меня:

– Скорее же говори, ты говори скорей.

Обычно это случалось потому, что отец задавал мне какой-то вопрос, а я не отвечал. Должно быть, он хотел понять хоть немного, что не так с этим ребенком, и однажды после работы прибежал на спортивную площадку при начальной школе в Лугане¹, где мой класс как раз упражнялся в беге, а я, с неуклюжим видом поочередно выбрасывая вперед руки и ноги, затесался среди одноклассников. Все это наблюдал отец, и когда он вернулся домой, то, схватившись руками за поясницу, в парализующем бессилии прислонился к стене, с отчаянием сказав матери:

– Вашему отцу так тяжело…

Больше десяти лет спустя, морозным ранним утром, когда на небе виднелись еще крошечные точечки звезд, я, одетый в зеленую военную форму, поднимался на мостик перед плацем, один оказавшись напротив сотен солдат и офицеров из казарменного городка. Выпятив грудь колесом, я отдал честь, окинул взглядом плац и незаметно сглотнул холодный воздух, который вернулся ко мне теплой слюной.

Как странно, передо мной раскинулось море людей, а повсюду царили лишь тишина и безмолвие, и в этот миг весь мир ждал только меня. Я вытащил из-под мышки последнюю волю вождя², попросил их всех открыть книгу, и тотчас в предрассветной тьме раздался шелест страниц.

Я начал читать. Ни один человек на плацу не дремал, каждая пара глаз сверкала в тишине, я говорил отчетливо и мелодично, словно подчиняя себе Поднебесную своим звонким голосом, и каждый звук, слетавший с моих губ, внушал им трепет; каждый абзац растворялся в воздухе, оставляя после себя едва уловимый отголосок. Я наслаждался многословными, взявшимися словно из ниоткуда длинными фразами, умилялся беспрерывному потоку запятых, которые позволяли мне никуда не торопиться, а, напротив, сдерживали мои чувства. Голос мой то был торжественен и высок, то вдруг мягко опускался вниз; я был командиром, поднимавшим боевой дух войска перед походом, или же оратором, который в забытьи едва ли не взлетает к небесам.

Тогдашний я в мгновение ока покинул свое молчаливое бренное тело…

Немного погодя рядовой второго разряда стал известным в армии человеком: парнишка из Лугана по фамилии Ван начал отвечать за режиссуру развлекательной программы, и если сперва вечера эти проходили только среди роты и занимался он этим ради собственного удовольствия, то потом, вопреки всяческим ожиданиям, взял в свои руки бразды правления, преодолел немало трудностей и с такой легкостью вошел в штаб, будто руку в мешок опустил и нашарил там руководство над всей бригадой. Но и это еще не все: два месяца спустя он не только завоевал первое место в генштабе сухопутных войск, но еще дважды попадал благодаря этому в съемочный павильон «Хуаши»³. Несколько недель подряд он появлялся в программе «Дни Цзюйгуана»⁴.

Десятки лет в один миг проплыли мимо меня, а я никогда еще не рассказывал о делах прошлого. Даже когда я женился и стал отцом, история эта по-прежнему хранилась в глубинах моей души. Ни мои друзья, ни мать с отцом, которые в то время только и могли качать головой и вздыхать, глядя на меня, до сих пор не слышали о крайней нужде и помешательстве, настигших меня тогда. Будто немой, заговоривший со всей горячностью, за те два коротеньких года военной службы я разом излил все обиды, скопившиеся в моей душе.

Все время я пытался нащупать, что же это? Когда в одном бренном теле уживаются две ипостаси: сила и слабость противостоят друг другу, огонь и холод теснятся, и, когда одно чувство исчерпывается без остатка, другая сторона обрушивается с новой силой, стремясь захватить власть над пепелищем.

А еще я искал, откуда же пошло то страшное молчание. Я помню лишь, что в моем коротком детстве мы без остановки переезжали – переезжали и переезжали, сменили целых восемь домов, и каждое место, где мы оставались ненадолго, представлялось мне чужим и пустынным. Лежа на теплой кушетке, я просыпался посреди ночи, охваченный невыразимым страхом: боялся, вдруг я просплю слишком долго и тогда после пробуждения окажусь уже в другом месте, таком же студеном и пропитанном нищетой.

Только потом я понял, что все это была скорбь. У скорби разные лица, и необязательно они залиты слезами. Она приходила с молчанием, вобрав в себя мою тогдашнюю стойкость, ужас и одиночество, что сковывали меня по рукам и ногам так долго, а потом отступившие вдруг в одночасье.

Так почему же эта скорбь по-прежнему со мной? Потому что многое еще не высказано.

Одно и то же тело, два разных чувства, что повели его разными дорогами.

Тот паренек, что так ясно и чисто выговаривал свою речь, наконец-таки вкусил сладость победы и, войдя в общество, сохранил при себе те звонкие манеры. Он осознал, что человеческая жизнь не так уж и тягостна, как он себе воображал, и что в безвыходном положении нужно подать голос, разогнать молчание. Достаточно набраться храбрости, чтобы сказать то, что раньше выговорить не получалось.

Он вернулся к тайваньскому гоюю⁵ с его нечетким выговором и начал с низов, устроившись продавцом. Когда он стоял перед клиентами, ему сложно было не смутиться, время от времени он даже краснел, а после, дойдя до жизненной развилки, не понимал, каким путем ему следует идти. И все же он шел, стиснув зубы, пока не добрался до средних лет, до сегодняшнего дня. Многие его попутчики один за другим сошли с этого пути, а он все шагает.

Ну а что же с тем несчастным ребенком, а? С тем молчаливым мной. В семнадцать лет он пристрастился к чтению, и литературная увлеченность его взяла начало на безлюдной сумрачной улице, где он часто стоял в одиночестве у длинных рядов букинистических лотков, слово за словом пожирая самую суть книг – особенно жадно он впитывал идеи западной литературы, ее тенденции. Он пробовал записывать на бумаге свои банальности, голова его полнилась невежественными представлениями о прекрасном, и те одинокие годы оставили после себя мельтешащие картины.

Сорок лет спустя две этих ипостаси неожиданно слились в одну, и цельный я вернулся наконец к письменному столу.

Прошлой зимой я начал писать «Вишневое дерево моего врага».

Сперва я писал от третьего лица и, закончив первую главу, счел ее удачной: темп повествования отличался живостью и быстротой, персонажи возникали и исчезали, нагоняя напряжение, да вдобавок манера письма выходила отстраненной, нисколько не тронутой чужими низменными страданиями. Я возвысился над происходящим, будто кукловод, что, укрывшись за невидимым занавесом, распоряжается жизнями героев.

Какая жалость, что это нисколько не соответствовало первоначальному замыслу книги.

Месяц спустя я начал заново, с самого первого иероглифа. Все та же история о другом человеке, но печаль его полностью принадлежала мне, и теперь это был не безбрежный Млечный Путь, а мираж, дальше которого не заглянешь, переплетение теней и звуков. Точно вначале я собирался сесть в машину и пересечь широкую пустошь, а затем свернул внезапно на тропинку, идти по которой непросто и долго – и все же я дошел.

В этой истории у меня нет имени, мое имя и есть я⁶. Как будто я рисовый колосок: очистишь от шелухи, а под ним зернышки. Так и я, когда с меня сняли, вновь обрел свободу воображения. И потому я вновь увидел того одинокого ребенка, что сорок лет назад медленно вышел из калитки начальной школы в Лугане, на нем по-прежнему была все та же форма, севшая после стирки, и шел он, слегка покачиваясь, а в уголке его рта висела сопля, выступившая на осеннем холоде. В вечерней мгле разливалась по земле его одинокая, влажная тень.

Должно быть, он возвращался домой после школы. Я присел на корточки и обнял его.

Вот так, путь искупления и надежды начинается тогда, когда чужую трагедию ты принимаешь как свою.

С виду может показаться, что история эта о потере и поисках истинной любви, но на самом деле это взгляд на все те трудности, что составляют человеческую жизнь. Когда любовь одного человека удерживают силой, идеалы его плавятся под чужим влиянием, будущее его растаптывают – тогда-то эта непритязательная, чистая история придет на помощь, станет аллюзией на нашу жизнь, надеждой на тот путь, проложить который надо любой ценой, чтобы ничего больше у тебя не отобрали, не расплавили и не растоптали.

Одним словом, я желаю излить вовсе не скорбь.

Часть 1
Если ты не готов, мы можем пока не начинать

До полудня гости в кофейню не заходили. Он стал первым. На нем была землистого цвета панама, он не успел снять ее при входе, потому как вдруг застыл в оцепенении – не ожидал, что кофейня рассчитана на одного сотрудника, никаких помощников здесь нет и внутри окажусь лишь я.

Вот почему отступать уже было поздно. Он уселся кое-как на стул прямо у двери, панама так и осталась у него на макушке, а его застывшее лицо обратилось к велосипеду, на котором он только что приехал. Все вокруг казалось нереальным, вдруг подул ветер, и оконное стекло едва заметно задрожало, как при землетрясении.

В повисшем молчании не было нужды приветствовать друг друга или делать заказ. Я словно робот достал чашку с блюдцем, и в тот миг, когда загремела кофемолка, крошечная кофейня увязла в еще более странной, мертвой тишине.

Не выпив и половины чашки, он встал.

Я давно уже толкнул дверь кофейни и вышел на улицу, сбежав тем самым от любых разговоров или просьб оплатить счет, да дошел еще до самого перекрестка, где решил дождаться его ухода. Но ждать мне пришлось долго, он все не выходил. Я обернулся и бросил взгляд на кофейню, тут-то и обнаружил, что хотя он и вышел уже за стеклянную дверь, но уселся, одинокий, под навесом у клумбы, где яростно курил сигарету. Сигарета прогорела уже до фильтра, при каждой затяжке его щеки вваливались, но он все грыз ее, не отпуская, в точности проигравшийся в пух и прах азартный игрок, что не в силах принять поражение.

1

Говорят, после той выкуренной сигареты Ло Имин вернулся домой и слег.

Он забрался на крышу, где стоял железный стул, на котором он любил читать; стоило ему оторвать взгляд от книги или газеты, как перед ним простирались далекие горы, беспрерывной чередой тянущиеся вдоль реки. Должно быть, это случилось вскоре после полудня, хотя некоторые говорят, что уже вечерело, потому как одна женщина по соседству снимала тогда белье с балкона. Она увидела, как почтенный господин Ло вдруг встал со стула и, словно повинуясь неведомому приказу, в считаные секунды перелез через перила.

Женщина пронзительно завизжала. Соседи один за другим выбежали из своих домов, староста района лично привел отряд взаимопомощи и поддержки, а с улицы вывернула полицейская машина, припарковавшись в ожидании у въезда в переулок. Когда почтенному господину Ло помогли спуститься, поддерживая под руки, в лице у него не было ни кровинки, ноги подкашивались, и ни на один вопрос он не мог ответить. Сгустившуюся над местом происшествия тишину разрывал лишь плач женщины-соседки, снова и снова она повторяла полицейским, что произошло: сперва она заметила стаю голубей. Она переехала сюда пять лет назад, но столько голубей, вдруг взлетевших разом, никогда еще не видала…

Несколько дней спустя я пошел на рынок за продуктами. Прежде хорошо знакомые продавцы вмиг ко мне охладели, а рассевшиеся по обочине дороги лоточники хоть и продавали, что я просил, но глаз на меня не поднимали. Когда я закончил с покупками и исчез из их поля зрения, они склонили головы и принялись что-то обсуждать. Казалось, что весь маленький городок в один голос выражал затаенную обиду вперемешку с гневом, и я, точно преступник, с поникшей головой покинул место происшествия.

В других случаях я сталкивался с людьми, которые не прочь были завязать разговор. Пусть они меня и не знали в лицо, всех их переполняло одно и то же чувство: только открыв рты, они тотчас же выражали беспокойство о господине Ло Имине, расхваливали его как благодетеля их маленького города, расписывали его манеру общения с людьми, его добросердечность и милосердие. Возле его дома часто собирались бездомные, поскольку Ло Сан в любое время готов был выйти к ним и накормить.

Слухи о добрых делах Ло Имина – это чистая правда. Один мой друг, состоящий в волонтерской организации, лично мне рассказывал, что в последние несколько лет Ло каждый месяц снимал со счета в кредитном союзе деньги и сразу же раскладывал их по конвертам. За исключением денег для далеких от него благотворительных организаций, куда требовалось отсылать заказные письма, оставшиеся парадные конверты, большие и маленькие, он складывал в корзину своего велосипеда и с усердием Санта-Клауса развозил лично, даря радость всему маленькому прибрежному городку, словно туда уже пришли новогодние праздники.

Я слышал также еще одну душевную историю, которую жители городка любили передавать из уст в уста. Как-то раз новенький почтальон принес письмо к дому Ло, однако сам Ло Имин в то время гулял на свадьбе. Тогда почтальон трижды прокричал у стен его дома: «Аноним!» – сбежавшиеся на крик соседи взглянули на подпись на конверте, и все узнали, что это очередная расписка о получении пожертвования. Так Ло Имину, вовсе не стремившемуся к славе, воздалось наконец по заслугам за его добрые дела, а благодаря новому почтальону с этого дня за ним закрепилось трогательное прозвище Анонима.

С тех пор, как Ло Имин заболел, все мысли жителей поселка были обращены только к нему, они точно из раза в раз разогревали вчерашнюю остывшую еду. Их восхваления сливались в одну мелодию и круглыми сутками разносились по всем улицам и перекресткам городка, так что приходилось слушать их снова и снова – и каждый раз они звучали с ноткой тепла, трогая за душу, пусть даже для меня послевкусие от этих воспоминаний полнилось совершенно иной скорбью.

Но вы не сомневайтесь, когда я только познакомился с Ло Имином, меня переполняло точно такое же уважение к нему, вплоть до того, что я искренне считал: без него наше общество многое бы потеряло – впрочем, как и каждый из нас по отдельности; пропади с глаз долой его исполненные изяществом манеры, никогда бы мы не обрели пример для подражания, согревающий наши души.

Даже когда случилось то, что полностью разрушило мою едва оперившуюся жизнь, я по-прежнему не стал выносить это на публику. Мир извне нуждается в гармонии, маленький городок все еще грелся в лучах славы, исходивших от их героя, и мне оставалось лишь надеяться, что он сможет жить; только пусть он живет, ясно все осознавая, чувствуя иногда скрытую насмешку в предназначавшихся ему рукоплесканиях; испытывая временами те мучительные страдания, что он принес другому. Только так он будет помнить, что есть человек, который никогда его не простит.

Вот почему, когда я узнал о его внезапной болезни, будем откровенны, сердце мое болезненно сжалось, и боль эта отдалась в костный мозг. А говоря начистоту, душа моя надрывалась тоской.

2

Я бывал в доме Ло – в этом старинном здании, какое сейчас редко встретишь, выстроенном совершенно без плитки. Весь дом составляли железный каркас, старое дерево и камень из Иланя вкупе с черной черепицей. Стоял он на многочисленных коротких колоннах, что поддерживали фундамент, благодаря чему двухэтажное здание высилось над землей на три чи⁷. Перед входом в дом тянулась длинная галерея, деревянный настил которой скрипел при каждом шаге.

Я все еще помню слова Ло Имина, сказанные им пять лет назад в нашу первую встречу: «Это оставили мне в наследство отец с дедом, не я заработал, я лишь берегу накопленное семьей. Надеюсь, что смогу пораньше выйти на пенсию, чтобы банк не переводил меня больше с места на место, а то я так и не побыл здесь хозяином».

Несмотря на его скромность, я восхищался его карьерой и послужным списком. Он занимал важный пост в одном из крупных банков, господствовавшем в финансовом секторе: заведовал кредитными операциями по всему центральному району страны. Его можно было назвать большим начальником, опытным и облеченным властью. Обычно он жил в общежитии при банке, и только по выходным и праздникам ему удавалось вырваться в родной дом, расположенный за городом.

Для Ло Имина возвращение домой было сродни отпуску, каждую неделю он ночевал там, и обычно у него оставались лишь пара часов по утрам, чтобы навести порядок. Когда мы с Цюцзы приехали к нему, он уже успел сгрести опавшую листву в кучу и вымести землю дочиста. Сидя на корточках у прудика, он торопливо мыл руки, чтобы затем провести нас через галерею в дом.

Во время нашего разговора он все вытирал пот со лба, пот пропитал и его полосатую рубашку. На ногах у него были короткие желтые калоши с низким голенищем. Мы вошли в дом, на короткое время он куда-то исчез, а затем вернулся в чистых черных брюках и белой рубашке, застегнутой на все пуговицы. Когда он говорил, воротник врезался в его морщинистую шею, и складки на коже постоянно подергивались.

Он произвел на меня впечатление человека важного и вместе с тем простого. С первого взгляда в глаза бросалась его чистоплотность. Хотя сперва я и потерялся в атмосфере этого дома, на деле же еще больше меня тронула та сердечность, которую он проявил к нам одним. Я не знаю, кто удостаивался права войти в этот дом, но наша с Цюцзы очередь явно была последней. Хватило всего двух встреч, чтобы в голове у меня появилась гнусная мыслишка: вот бы он был моим отцом, как было бы славно. Я никак не могу объяснить этой абсурдной мысли, скажу лишь, что еще в детстве я пережил крах одной своей мечты, и тогдашний мой отец так и не смог отстроить ее для меня.

Казалось, что Цюцзы ждала визита в дом Ло с еще большим нетерпением. Она прослушала в фотоклассе курс его бесплатных лекций, и вот так, благодаря почетной связи, мы удостоились приглашения в старинный, будто бы принадлежавший первому на деревне богачу дом. Цюцзы не всегда умела располагать к себе людей, но в учебе она проявляла невиданную настойчивость. Новичок в фотографии, в присутствии эксперта она радовалась совсем как ребенок, и на занятиях глаза ее блестели. Она и не задумывалась о том, что объектив фотоаппарата, захватывающий глубокие кадры, порой не способен уловить трудности мира реального. Думаю, именно благодаря ее душевной чистоте Ло Имин относился к ней как к дочери, иначе я ни за что бы не поверил, что кто-то посторонний мог бы так легко попасть в дом этого богатого и могущественного человека. Не только Цюцзы была счастлива наставлениям – я тоже находил в них радость, как умел, боясь показаться чересчур отчужденным. Едва я узнавал, что управляющий Ло прислал очередное любезное приглашение, как, несмотря на все трудности, всегда находил способ вернуться из рабочего района далекого Синьбэя⁸ в Тайчжун, где сажал Цюцзы на скутер и мчал к морскому порту. Всю дорогу мы возбужденно кричали навстречу ветру, и голоса наши перебивали рев мотора, руки Цюцзы обвивали меня за талию, и мы отважно продирались сквозь ветер, черпая силу в нашей новорожденной любви.

В гостиной Цюцзы привыкла садиться слева от телефона, а справа стояло мягкое кресло Ло Имина. Они оживленно жестикулировали над снимками из альбомов, и разговор их кипел, словно масло в сковородке, на которой поджаривались две рыбки. В особенности же Ло Имин любил за непринужденной беседой поделиться забавными историями из того времени, когда он только начинал учиться фотографии, и с гордостью раскладывал снимки на столе, словно устраивал для нас персональную выставку. Газеты, пепельница – все это он отодвигал в сторону, чтобы освободить место; вот и я время от времени смиренно отсаживался в уголок подальше.

Он не скупился на наставления для Цюцзы, не только разъяснял ей концепцию и искусство фотосъемки, но и частенько брал негативы и подносил их к свету, проникающему через стекло, точно милостивый благородный муж, окутанный льющимся из окна сиянием. Стоя лицом к окну, он упивался своими речами. Его волосы уже тронула седина, и подобная преданность наставничеству делала его образ особенно трогательным.

Что же до меня, тогдашний я, невежда, еще далекий от искусства фотографии, прославиться в котором можно, лишь отдаваясь этому делу со всей горячностью, бесцельно осматривался по сторонам. Дом был поистине огромным, больше, чем могло бы привидеться во сне. Он был построен в японском стиле, и от него веяло духом чиновничьих резиденций, время от времени мой нос улавливал тонкий аромат старой древесины. Не знаю, каким это место представлялось другим, обычным людям, вызывало ли оно у них чувство безнадежности, стыда за собственную несостоятельность? Я ничего подобного не ощущал – разве что капельку зависти, которую, впрочем, тут же отваживал силой своего воображения. Тогда мне еще не исполнилось сорока. Вот если бы он остановился и подождал меня, по меньшей мере через двадцать лет я бы его нагнал.

Так я и предавался беспорядочным думам в ожидании прилежной Цюцзы. Иногда она задавала очень странные вопросы, взять хоть такой: нужно ли надевать темную одежду, когда заходишь в комнату для проявки? Или еще: ох, как быть, если на черно-белой фотографии вдруг заснимешь чернобрового бородастика, птицу с ярким оперением? Любознательность Цюцзы кричала об ее уязвимости, но эта уязвимость и составляла чистоту ее души, отражавшуюся на белоснежном лице, спрятанном под короткими волосами, незапятнанном, как лист бумаги; когда же брови ее слегка хмурились, казалось, что это брызги грязи из взрослого мира случайно угодили ей на личико.

Но я любил такую Цюцзы. Крохотное невежество будет получше большого ума: в любое время она может научиться чему-то у других, тогда как люди умные давно застряли в собственных эгоистичных соображениях. К тому же она вовсе не глупа, скорее ей присущ налет блаженности, но эта черта лишь усиливала мою любовь к Цюцзы. Сам я давно лишился этой чистосердечности, а ей было как раз под силу озарить темные уголки моей души, облегчить груз, тяготивший мою жизнь.

Иными словами, я не мог без Цюцзы. Только глядя на ее легкую улыбку, я испытывал счастье, а когда хвалили ее, то и я грелся в этих лучах, приобретя благосклонность высшего. Обеими руками она держала чашку с летним чаем, молча слушая учителя и часто моргая, а лицо ее озарялось радостью. То и дело она опускала чашку и брала в руки блокнот со словами: «Учитель, говорите помедленнее, я хочу все записать».

Я уверен, что и Ло Имина она взволновала. Хотя он и обладал приветливыми манерами, чувствовалась в нем некая напряженность: радуясь, он благовоспитанно улыбался, не показывая зубы, и восторженность тихонько разливалась по его охрипшему горлу. В ту первую встречу, когда время подошло к полудню, он любезно предложил нам остаться на обед, мы с Цюцзы переглянулись – мы знали, что он жил один, – и отказались. Вот бы в тот день все и закончилось – какие теплые воспоминания оставила бы после себя эта встреча. Но, к сожалению, вскоре мы снова навестили его, сезон цветения тогда еще не наступил, и большая вишня за окном по-прежнему стояла, полностью облаченная в зеленую листву, а ее темно-лиловые ветви сияли в затененном дворе таинственным светом.

Когда Цюцзы ушла от меня, вишня так и не успела зацвести. Мы оба лишились той весны.

3

Внезапная болезнь Ло Имина и впрямь вызвала немалый переполох.

Полицейский участок прислал двух офицеров, у одного был местный прибрежный говор, а другой, судя по всему, был новичком. Едва войдя, они тут же начали все обыскивать, а при виде антресоли над потолком за опущенными занавесками издали причудливый крик, точно обнаружили опиумокурильню. По их напряженному виду казалось, что они вот-вот готовы были выхватить пистолеты.

Один из них приказал мне установить стремянку и ловко забрался наверх. На антресоли было темно, нависал потолок, и пока он сомневался, идти ли ему дальше, ему вдруг захотелось показать себя: он оперся на кроватные доски по обеим сторонам от люка и подтянулся, точно на параллельных брусьях, отважно рванув вверх головой – и тотчас послышался громкий удар о потолок.

Стремянка не выдержала его веса и подкосилась, он наполовину остался висеть между этажами, а ноги болтались снаружи. Полицейский с прибрежным говором подпер стремянку и помог напарнику спуститься, крик боли перешел в жалобные стоны, и, потирая ушибленную голову, новичок гневно воззрился на меня. Вся ситуация приобрела комичный оттенок. Я поставил на стол две чашки с водой и стал ждать, когда они приступят к дальнейшему расследованию.

Полицейский-новичок, недовольный случившимся, спросил, потирая голову:

– Что за черт, это что еще за ловушка наверху?

– Кровать, подушка и еще радиоприемник в придачу.

– По всему поселку говорят, что ты приехал сюда искать неприятностей, кажется, так оно и есть.

Полицейский с прибрежным говором с ним согласился:

– Говорят, кофе ты продаешь для отвода глаз, я вот тоже так думаю. Кофе здесь совсем не к месту, почему бы не продавать в такую жару травяной чай? – Он успокаивал раненного в голову товарища, вместе с тем изучая мое удостоверение личности и проводя с ним какие-то манипуляции через прибор. В ожидании ответа он переписал мои данные себе на планшет.

Прибор выдал ему ответ. Он вдруг опустил голову и прошипел мне прямо на ухо:

– Хотя судимостей у тебя нет, что ты тут затеял? Что такое собираешься сделать?

– Я просто продаю здесь кофе.

– В городе людей побольше и полно пустых помещений.

– Здесь ближе к морю.

– Хм, ты хоть одного краба здесь видал? Это же чертово место. Меня тебе не обмануть, так или иначе, все, связанное с господином Ло, будет тщательно расследовано. Что у тебя с ним за вражда, в конце концов? Какие у тебя с ним счеты? Давай скажем так, ты и правда приехал за местью? Буду говорить начистоту, мне бы и хотелось, мать твою, чтобы здесь произошло наконец что-то стоящее, а то мне, сотруднику полиции, пришлось уже опуститься до ловли мелких воришек. Раз задумал что-то, так делай, пусть хоть все в городке пойдет кувырком – неважно, но только не тронь и волоска с его головы, господин Ло – это господин Ло. Только ему одному здесь нельзя умирать. Лучше бы тебе так извернуться, чтобы он и дальше жил, тогда я смогу выдохнуть…

Тут в кафе вошли два гостя и замерли в нерешительности. Полицейский с прибрежным говором надел на голову фуражку и, подхватив новичка, двинулся к дверям. Обернувшись напоследок, он разъяснил мне тихим голосом:

– Если что-то случится, я вернусь.

Я подал гостям напитки, молча вышел наружу, присел на стул и закурил. Неминуемое отчаяние охватило меня, я ведь просто открыл небольшую кофейню, продажи в ней – несколько случайных чашек кофе в день, да и даже если в этом мире закончится весь кофе, двери кофейни все равно останутся открыты, и не будет у нее никакой иной цели, кроме как дождаться возвращения моей Цюцзы.

Я и правда не ожидал, что Ло Имин ворвется сюда, издалека я увидел лишь медленно катящийся велосипед, а на нем – обычного деревенского старика. Откуда мне было знать, что он вдруг слезет с велосипеда и войдет, в тот же миг сбросив меня в пучину горя, страха и отчаяния? Я еще не понял тогда, был ли то еще один злой рок, обрушившийся на меня, или же просто мираж.

Он выглядел пышущим здоровьем, точно совсем недавно вышел на пенсию, выносливость и ловкость не изменили ему, а иначе он не смог бы доехать в такую даль на велосипеде. Для него это все равно что беззаботная прогулка, сродни привычному шатанию по окрестностям, когда он может остановиться в каком-нибудь укромном уголке, прежде им не замеченном, и запечатлеть в памяти все, что сочтет занятным, единственным в своем роде или же прекрасным, будто сошедшим из сновидений, – каждым днем своей пенсии он наслаждался больше, чем кто бы то ни было.

А уж выпить чашку кофе для него и подавно было привычным делом, он предпочитал кофе с ноткой мускуса, без сахара – черная жидкость сама по себе таила нечто глубокое, трудное для понимания. Тогда, сидя в гостиной дома Ло, мы мучительно пытались распробовать этот вкус. Цюцзы никак не могла проникнуться скрытой магией кофе, да и я не прочувствовал этого необычного аромата. Я не смел испустить ни звука, сидел с крепко прижатыми локтями, в ужасе держась за золотистую чашечку с блюдцем и смертельно боясь, что их благородный вид еще явственнее подчеркнет мое смятение. Однако я понимал, что должен без промедления почуять всю ценность кофе, и одними восхищениями тут не отделаешься – только преисполнившись жизненными страданиями, можно было окунуться в самую суть этого напитка, чтобы он пробрал до костей, вызволил на свет твой одинокий дух. Лишь тогда, сдержав загадочное «э-э», я позволил черной жидкости стыдливо затеряться где-то посреди пищевода и гортани.

Вот и в тот злополучный полдень он, разумеется, зашел выпить чашку кофе. В конце концов и до него дошли слухи, что какой-то пришлый дурак открыл крохотную кофейню, да еще как нарочно выбрал для этого место на самой окраине маленького городка. Ничто не тяготило его, он, как и обычно, решил проехаться на велосипеде куда глаза глядят. К тому же до обеда еще оставалось время, вот он и завернул в кофейню на чашечку кофе – так, должно быть, он и решил.

Не будь его решение столь поспешным, все осталось бы по-прежнему, и он не угодил бы вместе со мной в пучину горя, страха и отчаяния. Он все так же мирно пребывал бы в собственном мраке, мрак тот не доставлял особых страданий, никого не губил, и лишь когда мы встали друг напротив друга, не различая лиц, нас обоих вдруг охватил страх потерять самое главное – себя. Тут-то мрак и набрал силу, напитался нашим ужасом и затянул обоих в непроглядную бездну.

К несчастью, на этот раз он все же пустился в путь. Должно быть, он проехал по дорожке вдоль дамбы у реки, после крутого поворота она вела к мосту, на другом конце которого стоял их дом, дом семьи Ло. Спустившись от дома вниз, можно было дойти до католической церкви в центре городка, рядом с ней располагался парк. С покрытого травой холма в парке виднелся старый дом в японском стиле, во дворе которого облетали с вишни увядающие лепестки.

Пока он медленно приближался по тенистой узкой дорожке, я был чем-то занят в кофейне: быть может, как раз готовил инвентарь для кофемашины или протирал пустую барную стойку. Одним словом, небо не посылало мне предупреждений, даже глаз не дернулся от предчувствия, так что я, разумеется, не мог знать, что нас обоих уже поджидает эта невыносимая встреча.

Под дамбой тропинка резко сворачивает, и, проезжая этот поворот, он наверняка сфальшивил в своем любимом свисте. Настигни его в тот миг дурное предчувствие, он мог бы еще поспешно повернуть назад, в окрестностях имеется немало других мест для прогулок. Он мог бы свернуть в тесный переулок, ведущий к старой улице, или же проехать по широкой дороге вдоль лесопилки и оттуда попасть к оживленному овощному рынку.

К сожалению, ничего из этого он не сделал. Ровно как в тот год, когда у него еще оставалась возможность сохранить старость незапятнанной – но он оступился.

4

Стоило только полицейским уйти, как почти сразу произошло что-то странное. В полдень, что принес с собой грозовой ливень, вдруг подъехало такси и остановилось на гравии, водитель с зонтиком над головой побежал открывать заднюю дверь, но она уже резко распахнулась, затем взметнулась над землей длинная юбка и смело ринулась из автомобиля под проливной дождь.

Это была женщина лет тридцати, со всех сил она бежала к крыльцу, но каблуки ее то и дело застревали в гравии: только вытащит туфлю, как увязнет снова, к крытому крыльцу она прибежала уже босая. Усевшись на стул у двери, она задрала ножки и принялась стряхивать с обуви прибрежную пыль.

Она была мне не знакома, и я с удивлением рассматривал ее: весь образ кричал о том, что нарядилась она со всей тщательностью: лицо было густо накрашено, в волосах у лба сверкала фиолетовая заколка, а странного вида солнцезащитные очки, скользкие от капель воды, сидели в опасной близости от кончика носа, вот-вот грозясь упасть.

Будь она туристкой из чужих краев, да еще с таким тяжелым макияжем, то не стала бы отрываться от группы: приехала бы с автобусной экскурсией или в компании пары-тройки друзей. Назвать ее местной? Тоже вряд ли, любителей ходить по кофейням в поселке слишком мало, а уж в такой ливень сюда и подавно никто бы не пошел, да еще и в таком экстравагантном наряде: местные предпочитают повседневную одежду.

Я так и замер в задумчивости у стойки, а она уже вошла и села у окна. Хотя она и поправила солнцезащитные очки, напряжение, застывшее в изгибе бровей, отразилось холодным блеском и на черном стекле. Когда я поднес ей стакан воды в качестве приветствия, она проговорила через нос ледяным голосом:

– Ты наверняка чужак, раз открыл кофейню в таком месте.

В ответ на ее насмешку я огляделся по сторонам. Действительно, расположение кофейни было абсолютно неудачным: поблизости стояла заброшенная печь для обжига кирпича, а по другую сторону узкой дорожки возвышалась дамба. В канале осел ил, нагнанный течением реки Чжошуйсы, он только и ждал очередного крупного наводнения, которое вынесло бы его в море. Кроме этого, с наступлением ночи здесь слышится лишь едва уловимое скрытое журчание, оно эхом отдается в моей голове, пусть и не имеет ничего общего с морем – море в двух километрах отсюда.

Вот почему мне только и оставалось, что неловко улыбнуться, обижаться на нее я не стал. Говоря откровенно, выглядела она довольно неряшливо: капли дождя стекали по волосам, а остатки поплывшего макияжа придавали ее лицу несвежий вид.

– Ты живешь здесь один? – спросила она.

Я указал на потолок над барной стойкой. Она недоверчиво протянула: «А-а!» – и холодно улыбнулась, кажется, нисколько не поверив, что эта антресоль пригодна для жилья. Наверное, так оно и есть, дома здесь изначально строили с низкими потолками, и спальное место там ни к селу ни к городу. Но оно там было: хотя пол надстройки и опустили до предела, высота антресоли составляла всего четыре чи. Когда я вставал за барную стойку, чтобы достать что-то из навесного шкафчика, то стоило мне зазеваться, как рукой я тут же касался основания антресоли, будто дотрагивался до тени, которую оставлял там каждую ночь.

Ее лицо исказилось презрением, она поднялась, прошлась до угла стены и вернулась на место, как будто обнаружила там осиное гнездо и теперь настороженно следила за мельтешащими шершнями, приготовившись к их внезапной атаке.

– И что же, когда собираешься спать, ты туда взлетаешь? – спросила она.

– Ну конечно, мне приходится забираться, а утром, когда я открываю кофейню, то стремянку прячу, – ответил я.

Ответом она осталась недовольна, отвернулась и уставилась на заброшенные жалкие лачужки неподалеку. Дождь к этому моменту уже прекратился, но уходить она не собиралась, осмотрела еще раз тесное помещение и вдруг взорвалась яростью, так что ее лицо с размазанным макияжем залилось румянцем, а острый подбородок затрясся, отказываясь ей подчиняться.

– Да ради чего, в конце концов? Ради чего ты приехал к нам?

Да, и ради чего же, в конце концов?

Когда эта исполненная гнева женщина ушла, я по своему обыкновению прибрал с барной стойки, подмел пол и лишь тогда вытащил деревянную стремянку, чтобы забраться наверх. На настиле помещалось всего две циновки, там можно было лечь без проблем, но ползти приходилось, пригнув голову, шею никак нельзя было выпрямить, а иначе лбом тут же врежешься в потолок. Какой-нибудь школьник смог бы там усесться, чтобы надеть на постели брюки – пусть и упираясь уже головой в потолок, – однако человеку с комплекцией мужчины чуть за сорок, только если он не тренировался специально ползать и переворачиваться с боку на бок, словно пресмыкающееся, место это представлялось такой же узкой щелью, как предначертанная людям судьба, даже щенок тяготился бы этой непроходимой конурой.

Тем вечером в моей рутине что-то не ладилось: по пути наверх мне все время казалось, что я что-то упустил, я даже повис в воздухе и еще раз оглядел кофейню. Места в ней было очень мало, и каждая вещь находилась, где ей и полагалось. Тогда мне оставалось только рыскать в памяти: я вспомнил короткую послеполуденную грозу, негодующую юбку, ее надменный выговор через аристократического вида нос…

Иначе говоря, только когда я взобрался в постель, в моей голове медленно всплыло осознание.

И хотя я уже лег, не мог больше мешкать ни минуты и решил снова выползти из кромешной тьмы чердака. Я начал спускаться ногами вперед, нащупал снаружи стремянку и медленно встал на нее, обретя устойчивость. Затем, двигая задом, соскользнул вниз, страхуя себя руками, но сегодня это медленное движение я совершил в волнении, так что едва не упустил приставленную стре- мянку.

То, что я так спешил проверить, – это дневник, хранящий все встречи с Ло Имином того года. Хотя дневник этот я так и не закончил, к счастью, он скитался вместе со мной и сейчас хранился под замком в ящике внизу. Если память меня не подводит, в нем упоминается и эта девушка. Пусть тогда я и не описал ее со всей тщательностью, однако записи по-прежнему хранили дух семьи Ло. Прошло достаточно времени, но дневник лгать не станет, не то что ее искусная маскировка, которая обманывала меня большую часть дня, пока я наконец не вспомнил.

Разве это не та самая девушка, что, вернувшись домой из Тайбэя на каникулы, пряталась на лестнице?

Открыв ящик, я пролистал до июля того года, а в июле отыскал запись от двадцать третьего числа.

К сожалению, запись начиналась так: «Гостили в доме семьи Ло. Жарко и безветренно».

Что же тогда произошло? Кажется, уже тогда я пребывал в упадническом настроении, почерк мой выглядел небрежным. Разве мы не вернулись только что из дома семьи Ло? Ах, неужели тогдашний я уже таил в себе другого, мрачного, что вешал на лицо формальную улыбку, а вечерами прятался в дневнике, которому нечего было возразить в ответ? А иначе почему ничто из того, на что упал мой взгляд в тот день – сам дом семьи Ло, крытая галерея, ведущая ко входу, вишня во дворе, изысканная и потрясающая воображение меблировка комнат, – не упоминалось в дневнике? Не может же быть такого, чтобы они не оставили после себя никаких впечатлений? И что еще важнее, объявившаяся сегодня женщина, должно быть, и есть та прятавшаяся на лестнице девушка – на той вздымающейся лестнице, что до сих пор стоит у меня перед глазами. Она пряталась между деревянными ступеньками, явно подглядывая, а когда обнаружила, что я на нее смотрю, босыми ногами ступила на цыпочки и прыгнула вверх, точно кошка, бесшумно исчезнув из вида.

Годы человеческие ускользают с легкостью, но некоторые дни не уходят незамеченными. Стоит их заклеймить словами, как особенное чувство рано или поздно всколыхнется в какой-то миг. Совсем как сейчас. Хоть она и выросла в зрелую женщину, ее изящный силуэт, который я увидел в тот день, так и остался в моей памяти – единственная встреча за всю жизнь, неудивительно, что воспоминания после нее особенно четкие.

Странно другое. Запись в дневнике была совсем коротенькая, а в пустом месте внизу я нарисовал круг, внутри которого спрятался иероглиф «вода». Почему «вода»? В тот вечер я почувствовал, как что-то ускользает от меня? Чернила с годами растеклись, и крохотный иероглиф «вода» словно изливал безмолвную скорбь.

Хм, какая пугающая связь – я вспомнил наконец, что успел заметить в ее руках стакан воды. Он был прозрачным, в нем отражался слабый свет, идущий из окна, и вода слегка покачивалась, вторя ее смятению, так что, когда она столь поспешно взбежала, несколько капель брызнуло ей на ноги.

Кто бы мог подумать, что те самые ноги придут ко мне сегодня.

Должно быть, всю дорогу сюда она шла, кипя от гнева. Вот почему, остановившись у крытой дорожки, постукивала собственными туфлями.

5

Женщина, сошедшая со страниц моего дневника, на следующий день вновь появилась передо мной – еще до обеда.

Сперва она постучала в стеклянную дверь и только потом медленно вошла внутрь. Казалось, все негодование смыла вчерашняя гроза, и черты ее лица наконец-то смягчились. Если вы желаете, чтобы я говорил прямо, то она вернула себе прежнюю красоту: пара черных блестящих глаз сверкала на белом, ненакрашенном лице, точно ко мне в кофейню изящно спустился с лестницы ее прообраз из того года. Не то что вчера, когда я мог видеть лишь заостренный от гнева подбородок.

Она сама вручила мне визитку, и, как я и предполагал, на ней было отчетливо отпечатано три иероглифа: Ло Байсю. Я не сдержал невольной грусти за нее, должно быть, она специально отпросилась с работы, чтобы вернуться сюда. Болезнь отца погрузила ее в тоску и настолько обескуражила, что она всю ночь мучительно переживала из-за своего неразумного поступка, который нужно было исправить. Вот почему сегодня она сменила гнев на милость, явившись мне с кротким выражением на миловидном лице.

В знак извинений она заговорила тихим голосом, опустив лицо, а собранные заколкой в виде бабочки волосы спадали на плечи. Она, видимо, полагала, что я уже обо всем знаю, и, усевшись, сразу перешла к сути.

– Прошлой ночью мой отец снова попал в больницу, врачам даже пришлось держать его за руки и ноги, чтобы осмотреть. Вернувшись домой, он выпил лекарство и насилу уснул, но очень скоро проснулся вновь, вскочил с кровати, наспех оделся и собрался куда-то бежать. Всю ночь он так и провел с открытыми глазами в ожидании рассвета.

Ни разу за все то время, что она изливала душу, Ло Байсю не посмотрела на меня, взгляд ее был сфокусирован на моих пальцах, словно эта рука и толкнула ее отца к краю пропасти. Разумеется, мои пальцы не были столь немногословны, как мой рот, они могли подавать голос вместо меня, легонько постукивая по столу. Казалось, что в их ритме можно было расслышать какую-то знакомую мелодию, но на деле отбиваемый ими тоскливый звук выражал лишь мое замешательство перед затруднениями, оказавшимися выше моего понимания.

– Когда мой отец пришел сюда, неужели он просто выпил чашку кофе?

– Должно быть, он проезжал мимо, вот случайно и заглянул.

– О чем вы с ним говорили?

– Я ни слова ему не сказал.

– Вот именно, почему ты ничего не сказал? Этим ты и мог его напугать.

Мисс Байсю поджала губы, словно зацепилась за разгадку, скрытую меж моих пальцев.

– Ты наверняка слышал, какой он человек. Необыкновенно прямодушный, не в силах простить себе ни малейшей ошибки, – она рассказывала собственному отражению в оконном стекле. – До учебы в университете я каждый день помогала ему стирать рубашки и тогда заметила, что на его одежде никогда не было ни складочки: вот как тяжело ему было жить, каждый день он сидел на работе, застыв с выпрямленной спиной, всегда оставался настороже… А я, его дочь, столкнувшись с этой бедой, не знаю даже, как ему помочь?

– Он и правда очень прямодушен.

– А еще… – Сдержав слезы, она заносчиво проговорила: – Моя мама тяжело меня рожала, она ушла из жизни в тот же день. Любой другой мужчина давно уже женился бы за эти десятилетия без нее, а он нет. Он молча вынес все, год за годом оставался один, и я никогда не слышала от него ни одного жалобного слова. Всякий раз, когда я возвращалась домой на каникулы, больше всего боялась, что он будет настаивать, чтобы проводить меня на поезд, ты можешь себе представить? Он стоит на перроне, точно военный, одну руку держит поднятой, не в силах опустить, такой одинокий… Другие пассажиры, должно быть, думали, что я, его дочь, больше не вернусь.

– Угу, – шепотом откликнулся я и не стал ее прерывать, хотя на самом деле слушать мне не хотелось. Только и оставалось, что смотреть на отражение пролетающих за окном птиц, разглядывать сгущающиеся в отдалении темные тучи, предвестники дождя. Пока мой взгляд скользил по небу, она, похоже, наблюдала за моим лицом; когда я повернулся, она тут же моргнула и опустила взгляд, продолжая с тревогой разглядывать мои пальцы.

Безусловно, для нее я был преступником, и это осознание тревожило ее и приводило в смятение. Пусть уж она спокойно выговорится, подумал я, всяко лучше слушать ее неспешный рассказ, чем разносящиеся повсюду слухи и сплетни. Ло Имин должен быть доволен, откуда же у него нашлось время на болезнь? Дочь с таким усердием облачает его в одеяния добропорядочности, что через незапятнанную оконную бумагу явственно проступает его прямодушная, милостивая, одинокая тень.

Раз уж мисс Ло Байсю следила за моими руками, я воспользовался случаем, чтобы изучить ее профиль. В уголках не слишком-то пухлых губ залегла тоска, которую она старалась сдержать и не могла, отчего арка купидона в тени верхней губы изгибалась особенно волнующе. Немного жаль, что такая женщина, как она, все еще носила вчерашнюю длинную юбку, с ее очаровательной фигурой ей пошло бы и обычное платье, слегка приоткрывающее изящные коленки – совсем как если бы Ло Имин позволил себе расстегнуть ту верхнюю пуговицу у шеи. Нехорошо сковывать человеческую искренность и прямоту подобным образом.

– Мне позвонили из храма и сказали, что он прибежал к ним и пожертвовал немалую сумму, а получив расписку, так и остался там стоять, никуда не уходил, не то что обычно, махнет рукой и уезжает в спешке. Оказывается, он ждал, чтобы расписаться в книге пожертвований, раньше-то он никому не позволял узнать о своих добрых делах, а тут вон как все обернулось. Тот человек сказал еще, что мой отец долго простоял с ручкой в руках, прежде чем вывести «четыре», и тут рука его начала дрожать. Ох, что за ужас! Фамилия нашей семьи, Ло состоит ведь из четырех устоев, кто бы мог подумать, что после приступа дрожи под четверкой он подрисует вдруг кое-как «небытие» и во всю клетку выведет иероглиф «грех»⁹. – Она все продолжала: – Ты не должен был все время молчать, своим молчанием ты тоже свел с ним счеты. Поговори ты с ним в тот день, ничего бы этого не было, а ты ведь нарочно так поступил. Или что ты думаешь, неужто решил напугать других, раз открыл кофейню в таком месте? К тому же вечера здесь такие долгие, непроглядные, что ты здесь делаешь один? Так любишь море? Да его ведь даже не слышно отсюда, если захотел насладиться видами, есть места намного лучше. В детстве я была здесь всего один раз, да и то проездом на машине, она промчалась так стремительно, ни на секунду не подумала здесь остановиться.

Когда Цюцзы покинула меня, ей было примерно столько же, лица у обеих светились юной красотой, однако речь Цюцзы звучала отрывистее, она часто бросала короткие, монотонные фразы, напоминавшие щебетание воробушка, такие же гладкие и звонкие, выдававшие ее глуповатую непосредственность. Если же говорить о мисс Байсю, в ней отпечатались следы пережитого, в душе она несла тяжелый груз, и даже если и хотела звучать спокойно, то и дело срывалась на тревожный тон. Как и тоска, залегшая в уголках ее губ, он никогда не покидал ее: улыбка ее казалась горькой, а жалобы – чересчур напористыми.

– Я даже спрашивала психиатра из уездной больницы, говорю ему, что это за самоистязание. Зачем он мучает себя, как долго будет изводить, что за грех такой он совершил? Пусть даже совершил, пусть даже ты считаешь его виноватым, так выскажи ему все прямо.

– Мисс Байсю, я действительно не знал, что он так себя поведет.

– А кто же знал. Вчера ночью он поднялся поесть, съел половину и вдруг отложил палочки. Я-то решила, он хочет наконец со мной поговорить, но как бы не так, стал показывать себе на горло, не в силах вымолвить ни слова. Оказалось, подавился рыбьей костью. Я скорее побежала за фонариком, чтобы помочь ему, посмотреть горло. Рот он раскрыл широко, но рыбной косточки я так и не увидела, зато слезы все катились по его щекам.

Я не удержался от вопроса, спросил ее, что там с рыбьей костью?..

– Да разве это важно, что там с ней? Я и так уже столько всего рассказала.

Мисс Ло Байсю, прежде державшая слезы при себе, наконец позволила им пролиться. Она все сильнее сжимала белый носовой платок в руке, так что та превратилась наконец в дрожащий скорбный кулачок, который не мог и не желал отпустить свое горе.

Казалось, она пришла на исповедь. Искупление вины, самоистязание, рыбья косточка – я верю, если бы она продолжила, слезы ее текли бы и дальше. Я мигом поднялся и подошел к барной стойке, еще раз намочил уже высохшую тряпку, выдернул заодно кофемолку из розетки, от беспомощности медленно вышел на улицу и вернулся обратно; вынул деньги из кассы и неторопливо начал подсчитывать, а подсчитав, одну за одной возвращал монеты обратно. Все то время, что я неустанно выполнял эти бессмысленные действия, взгляд мисс Ло Байсю неотрывно следовал за моей спиной, он полнился надеждой, и я вдруг ощутил, что в беспомощности, так часто настигавшей нас в жизни, не так уж много печали. Если кто-то пришел исповедаться, это дело хорошее, но ей следовало бы делать это от чистого сердца, с той же искренностью, с какой люди любят друг друга. Пусть так же неспешно расскажет всю правду про тот год, когда она подглядывала на лестнице, пусть расскажет все о тайнах своего отца.

Конечно, это она оставила при себе. Когда она покидала кофейню, снаружи как раз кто-то проходил, по-видимому, давний знакомый из стариков. Они остановились у обочины поговорить, и вскоре она, зажав нос, начала плакать. Должно быть, тот человек начал расспрашивать ее о болезни отца, пытаясь успокоить; вдруг он развернулся и бросил гневный взгляд на вывеску кофейни.

Последние дни я почти не выходил на улицу. Если мне нужно было запастись продуктами, я отправлялся на утренний рынок, который открывался еще до рассвета. Хотя болтовни я слышал там меньше, упадок кофейни, пустевшей с каждым днем, уже было не обратить. Безудержные всхлипы мисс Ло Байсю, которые она была не в силах подавить, ясно предсказывали будущее: даже будь у меня больше клиентов, рано или поздно их поток пересохнет вместе с ее слезами.

Разумеется, я не мог существовать, полагаясь только на кофейню, иногда за весь день я продавал всего две чашки кофе, а когда налетал тайфун, приходилось закрываться по меньшей мере дня на три. Однако имелась у меня одна особенность. Допустим, в один прекрасный день я вдруг перестану дышать, и врач, разумеется, не сможет установить причину моей смерти. Его поразит тот факт, что все органы мои без малейшего изъяна, вдобавок необычайно упрямые клетки все еще носятся по моим кровеносным сосудам, они не желают покидать тело, поскольку так же, как и я, не нашли еще Цюцзы. В отсутствие Цюцзы их захлестывает паника, так что все, что им остается, – денно и нощно охранять мое тело, отстаивая его до самого конца.

Так я и держусь. Даже знаменитым буддийским бонзам приходится пить воду, чтобы прожить, ну а я верю, что лишь ожидание Цюцзы способно продлить мое существование.

6

Иными словами, еще в пору своей невинной юности мисс Ло Байсю уже заметила загадочную тень, следовавшую за ее отцом. Вот почему, когда его настигла болезнь, она так поспешно обратилась ко мне за помощью. Как прискорбно, что тогда ни Цюцзы, ни я ничего не знали о судьбе, уготованной нам в будущем. Каждый раз, уезжая из дома семьи Ло, мы по обыкновению прогуливались по старым улочкам маленького поселка, ели местную еду – фрикадельки из креветок или омлет из устриц. В такие моменты приподнятое настроение захлестывало нас с головой, и Цюцзы, которая редко выходила из дома, тем более не желала возвращаться обратно.

– Пойдем к берегу, – взволнованно проговорила она, хлопая по рюкзаку с фотокамерой.

– Только сразу говорю: ты можешь разочароваться. Говорят, что у здешнего моря нет песчаного пляжа. Грязи и тины слишком много, к тому же раньше здесь был военный контроль, и дамба давно уже окружила море.

– Отвратительно. Морские волны, должно быть, задыхаются.

– Как они могут задыхаться? Дамба просто сдерживает их.

– Глупый, они не могут найти отмели, ты же сам только что сказал.

Скутер повернул к морю, жар от ветрозащитной лесной полосы принес с собой тяжелый запах рыбы, вдоль дороги высился желтый лесс, и нам было радостно как никогда. Куда бы Цюцзы ни захотела пойти, будь то рай или преисподняя, я бы не оставил ее на этом пути одну. К тому же благодаря визитам в семью Ло мы могли прогуляться по окрестностям, обычно она все время пряталась дома, и когда я каждую неделю возвращался к ней на ночном поезде, она уже дремала на диване.

Хотя ей всего лишь захотелось к побережью, я-то все понимал: с тех пор, как она прослушала у Ло Имина курс по фотографии, в любую минуту, любую секунду она думала только о том, как бы сделать несколько приличных снимков, что вызвали бы отклик у других. Скутер еще трясся по дороге, а она уже сняла с камеры кожаный чехол, прижала ее к груди и ласково поглаживала, как какого-нибудь питомца, да еще начала с ней разговаривать:

– Золотце, слышала, там нет пляжа. Ты только не пугайся, ладно?

Я попытался притормозить, чтобы она осторожно приподняла козырек шлема и навела фокус на арахисовое поле у дороги. Пробивающийся с западной стороны задний свет осветил ее веснушчатое лицо, и когда я обернулся посмотреть на нее, изящные ямочки на щеках дрогнули и все ее лицо осветилось раздраженной и озорной улыбкой, предназначенной мне, словно во рту она держала кислую сливу.

Цюцзы можно назвать хрупкой. Хоть она и не низкого роста, но телосложение у нее изящное, изгиб ее спины, плавно спускающийся вниз, образует самую прекрасную линию, что видел этот мир. У нее был лишь один недостаток, и он обнажался в тот миг, когда она снимала одежду: то был прятавшийся на левой груди маленький шрам, оставшийся с детства.

Пусть любовь наша уже и приняла вид супружеских отношений, однако в постели этот шрам никак не давал ей освободиться; она умело скрывала его, принимая различные позы, прятала под мышкой или прижимала к изгибу локтя, и к этой области, полной горячего стыда, моей руке не дозволялось приближаться, даже взглянуть туда мельком не разрешалось.

Цюцзы позволяла мне любить лишь ее правую грудь. Как ее муж, сильнее всего я переживал за уязвленную левую, доходило до того, что, когда мы были не вместе и меня охватывала тоска по Цюцзы, первым делом в сознании моем всплывало не ее тело, а та спрятавшаяся под изгибом локтя маленькая грудь, словно печальный глаз, глядевший на меня с тихой тоской.

Так что же, оказавшись перед Ло Имином, она скрывала, как и всегда, свой шрам? Или, раз он был мужчиной, которого можно сразу позабыть, смогла на время освободиться от оков, отбросить смущавшую ее тайну и лечь расслабленно на спину, в ту позу, какую она никогда не принимала в постели со мной?

Тогда Ло Имин вполне мог бы ее спросить, откуда у тебя этот шрам, он все еще болит?

Если мы теряем человека, которого любили всей душой, вместе с ним уходит и наша жизнь. Хотя за эти годы мало-помалу я и начал забывать об этом тайном месте на теле Цюцзы, оно постепенно ускользало из моей памяти, но стоит мне увидеть, как кто-то берет в руки фотоаппарат, и на меня обрушивается скорбь, с которой я ничего не могу поделать. От этих перекошенных, обращенных к видоискателю лиц меня берет отвращение. Вместо того, чтобы сомневаться в верности той груди, я страшился фотокамеры, этого мрачного, черного предмета. Даже когда она была обращена на другого, совершенно чужого мне человека, мне все время казалось, что черный объектив неотрывно следит за моей собственной скорбью.

В особенности это касалось громоздких зеркалок, что погружали меня в странное беспричинное оцепенение: мне казалось, будто за каждой из них скрывается Цюцзы и подмигивает мне. Ну а рядом с ней, разумеется, маячила тень Ло Имина, он помогал ей выстраивать кадр, указывал ей путь в хаосе этого красочного мира; он настраивал и настраивал что-то, прижимался и прижимался к Цюцзы, поправляя ее позу, пальцы на камере, слышалось лишь ее тихое дыхание, а внезапные порывы ветра трепали ее волосы.

Разумеется, когда мы только выезжали к дому семьи Ло или рассекали по дороге к морю, ничего из этого еще не произошло. Если это и была кривая тропа, появилась она внезапно, никто и не знал, что заведет она в темный, сумрачный лес – к тому же по дороге открывались прекрасные виды, и весь путь мы не могли от них оторваться, завороженные и преисполненные радости.

А потом наш скутер доехал наконец до места, где сейчас стоит кофейня.

Дамбу на канале уже построили, и поблизости не было ни одного человека, как будто маленький городок давно уже позабыл об этом месте. На дамбе рос лишь одинокий тростник, колыхавшийся на ветру. Цюцзы похлопала меня по плечу, выжидая, пока я заторможу.

– Смотри, тростник машет руками, как будто влюбленные, что вот-вот расстанутся.

На лице Цюцзы, нажавшей на затвор камеры, проступила девичья грусть, и вдруг она проговорила шутливо:

– Если ты меня бросишь, я каждый день буду приходить сюда и ждать. Запомнил, да? Я ведь серьезно.

Когда судьба стучится в двери, необъяснимые трагедии часто оказываются произнесенной когда-то шуткой.

И все же Цюцзы ошиблась: из нас двоих ушла она. Вот и на деревянной вывеске кофейни я специально вырезал три иероглифа и покрыл их белой краской, боясь, как бы она не прошла мимо, не заметив: «Побег из дома».

7

У входа в администрацию поселка было необычайно шумно – Ло Имина единодушно избрали на роль хорошего человека, творящего добрые дела. Только я повернул за угол, как услышал взрывы петард, они с треском разрывались по всей улице, крошка от взрывов разлеталась в густом дыму, а кое-какие неразорвавшиеся петарды смыло дождем под колеса автомобилей, так что они напоминали бычки от сигарет, за ночь разбросанные по дороге.

На доске объявлений помимо красных листовок висело еще одно обращение. С особым чувством в нем описывали жизнь Ло Имина и вдобавок от всей души просили небо о благословении для него. Текст этот, судя по почерку, писала женщина, весь он был полон благодарности и грусти. Маленькому городку непросто было попасть на полосы новостей, и теперь газетными вырезками залепили все вокруг, а имя Ло Имина снова гремело: вот он стоит на всех этих фотографиях с общественных мероприятий, на лице беззаботная улыбка, лицо светится счастьем – кто бы мог предположить, что несколько лет спустя его ждет столь внезапное падение.

В современном мире так трудно оставаться хорошим человеком, и даже стремление к добрым делам не всегда оборачивается желаемым. Нелегко, подобно Ло Имину, быть порядочным и творить добро. Вот и неудивительно, что администрация городка на время убрала со стенда положение об уличной торговле, призывы к повторным замерам мелких земельных участков и экономии электричества, освободив место под этот редкий за многие годы момент славы, сияющий во всей красе.

Август вступил в свои права, асфальт, казалось, плавился под палящим солнцем, а выстланная галькой тропинка, ведущая ко входу в кофейню, искрилась металлическим блеском. Когда гостей не было, я просто выходил на крытую дорожку с пригоршней камней в руке, прицеливался в выкопанные в гравии лунки и забрасывал обратно камешек за камешком. Каждый день я проделывал это по несколько раз, неторопливо швырял камни, и каждый бросок занимал у меня по десять секунд. Я представлял, что это маленькие лягушки одна за другой запрыгивают в поле, и однажды их кваканье наберет достаточно голоса, чтобы вместе со мной призвать тростник, все еще спавший крепким сном.

Крошечная кофейня продолжала томиться под солнцем, словно варилась в большом котле, и, по счастью, эти дни можно было считать относительно беззаботными. Хотя время от времени до меня и долетали новости о течении болезни Ло Имина, хуже ему не становилось. Стоит только пережить летнюю жару, как тут же покажется на пороге осень. Тростник на дамбе все колосится, и наступит однажды тот прекрасный день, когда он радостно закачается, приветствуя заходящее солнце; и, быть может, тихонько подойдет тогда кто-то к кофейне, укрывшись меж белых волн, принеся с собой ветер с побережья, с распущенными волосами и развевающейся по воздуху юбкой – такой осязаемый, словно сон, от которого только что пробудился.

Я уже было обрадовался, что августу уготованы считаные часы, однако в последние несколько дней меня не покидало ощущение, что время замедлилось, и мне пришлось довериться этому удивительному предчувствию – оказывается, кто-то вдалеке как раз писал мне письмо. Ручка с мягким чиркающим звуком скользила по бумаге в свете одинокой лампы, и оставленные ею следы бесшумно стлались печальными тяжелыми вздохами, словно вся летняя пора приостановилась в ожидании, пока она допишет письмо, пока она осторожно бросит конверт в почтовый ящик – и лишь тогда со всех сторон подул ветер, возвещающий о наступлении осени, а ярко-красные цветы огненного дерева начали понемногу осыпаться.

Письмо это было написано на трех листах, а на обратной стороне стояла подпись Ло Байсю.

Я бегло проглядел его, сперва не ожидая ничего особенного, но слова мисс Байсю меня изрядно удивили:

«В тот день, когда я должна была получать награду вместо отца, я не пошла. Подумала, лучше уж напишу тебе письмо, поскольку только ты знаешь, как мой отец должен был поступить, правда? Только ты мог бы его спасти. Но потом я подумала, что это невозможно, будь я на твоем месте, тоже вряд ли бы с нетерпением ждала, пока он пойдет на поправку. Но ведь я, в конце концов, не ты, к тому же он мой отец».

Почерк ее казался изящным, но слишком уж она давила на бумагу, отчего чернила ложились неравномерно; должно быть, она то и дело меняла ручку или же останавливалась после каждой строчки, чтобы поразмыслить, долго маясь размышлениями – весь лист был полон гнетущих новостей.

Однако от следующего отрывка сердце мое вдруг пронзила пульсирующая боль:

«Тогда к нам в дом часто приходили гости, они специально выбирали те дни, когда отец возвращался на выходные. Помимо старых знакомых из города, было еще много предпринимателей из самых разных отраслей. Отец не мог больше этого выносить, вот и решил запереть двери и никого больше не принимать. Только вы, супруги, удостоились его уважения, вы еще были в пути, а он уже сновал по двору в нетерпении – и так всякий раз.

Говоря по правде, я по-прежнему скучаю по сестрице. Она была такой яркой, казалось, заполняла собой всю гостиную. Я благодарна ей за смех, что она приносила с собой – в нашем доме это была редкость. Неудивительно, что отец так полюбил ее.

Если жизни его суждено было перемениться, все началось именно с этого».

Ах, эта мисс Байсю, что за озарение настигло ее за эти два месяца, раз она захотела вдруг впустить меня в глубины своей души? Наконец она подкинула мне обрывок той таинственной нити, ясно, что больше она не желала скрываться, вот и решилась упомянуть об отце, о мире его чувств…

Однако здесь рассказ о прошлом прерывался, она заговорила о другом, упомянув младшую сестру отца. Хотя все эти дни тетка и помогала ей заботиться о нем, но и у нее возникали внезапно собственные дела, поэтому мисс Байсю решила вернуться в поселок, чтобы по очереди ухаживать за отцом. Она писала:

«Я хочу воспользоваться случаем и приезжать к отцу каждое воскресенье, прошу и тебя дать мне этот шанс. Разреши мне тихонько сидеть в кофейне, я больше не стану играть роль докучливой женщины, и тебе не придется отвечать на всякие глупые вопросы. Пусть даже прежде что-то и произошло между нами, но тогдашняя я бессильна была это предотвратить. Глядя на меня, слабую женщину, простишь ли ты меня за это? Позволь мне стать пленницей, сидящей перед тобой».

8

И вот с началом осени каждые выходные после обеда машина мисс Байсю выворачивала с моста, медленно въезжала на каменистую дорожку у входа в кофейню и парковалась на траве у боковой стены. Она ничуть не торопилась выходить из машины. Если в кофейне еще оставались гости, так и сидела на водительском кресле, под тенями колышущегося бамбука на лобовом стекле и ждала, пока из-за расставленных по кофейне столиков не выйдет последний гость.

В самый первый раз она сразу вошла внутрь и, когда увидела, что в кофейне еще остались посетители, спряталась за колонной, затем достала книгу и принялась неторопливо ее пролистывать, время от времени поправляя волосы, падавшие ей на плечи, и следя по верхушкам деревьев, с какой стороны моря дует ветер. Сентябрьский муссон еще не набрал силы и, промчавшись два километра от моря, доносил до канала лишь слабый отголосок.

Однако мисс Байсю явно приходила сюда не для того, чтобы послушать завывания ветра, да и посвящать все свое внимание книге она не желала. Сидя в одиночестве, она иногда отпивала воды, точно маленькая кошечка лакала из миски. Она делала глоток не сразу: сперва немного держала воду во рту и лишь потом глотала, словно вместе с водой она медленно отпивала и тайные переживания, тяготившие ее душу.

Два месяца она пыталась выгадать время, когда в кофейню заглядывает меньше всего людей: сперва она приходила в тягостные, кое-как тянущиеся послеполуденные часы, затем начала появляться ближе к трем, потом незаметно сменила три часа на пять и лишь в последние недели нашла, кажется, выход и стала приходить в сумерках, к ужину, перед самым закрытием.

Должно быть, ей приходилось очень тяжело: каждую пятницу, уже глубокой ночью, она успевала на высокоскоростной поезд из Тайбэя, пущенный совсем недавно, а затем на центральной станции Ужи пересаживалась на последний автобус-шаттл. Не знаю даже, о чем она думала всю дорогу, но могу представить, как изматывала ее тряска по пути назад, а ведь еще нужно было готовиться к завтрашней встрече. Как она и сама говорила, она сидела передо мной, точно пленница.

Каждый раз она сидела молча, не издавая ни звука, что для такой молодой девушки уже сродни пытке, так что я начал подозревать, не дала ли она сама себе обет, намеренно избрав столь бессмысленный способ самоистязания в попытке спасти отца? Она всегда приходила вовремя, никогда не сбегала сразу, а чтобы не показаться докучливой, как обещала в своем письме, и впрямь сидела тихо, точно примерный должник, что из раза в раз добровольно показывается на глаза кредитору, чтобы продемонстрировать: он никуда еще не сбежал, в любое время готов искупить грехи прошлого, бросив на это все силы.

Разумеется, никаким должником мисс Байсю не была, ничего она мне не задолжала, и, скорее всего, она уже сталкивалась с подобными трудностями в жизни, вот и привыкла разрешать их таким безынициативным способом. Она словно была безмолвным увещеванием. К тому же мисс Байсю никогда не пила кофе, точно доказывая сама себе, что пришла сюда не в погоне за романтикой. Разумеется, такая женщина с легкостью обращала на себя косые взгляды. Вот почему, обнаружив в кофейне гостей, она предпочитала скрываться в своей машине под деревом, даже если уставала настолько, что засыпала, склонив голову набок.

Мисс Байсю, которая пила одну лишь воду, иногда приносила с собой выпечку собственного изготовления. Она сама подходила к барной стойке, брала несколько фарфоровых блюдец и выставляла на столик разнообразные пирожные. Проголодавшись, она пробовала их, время от времени запивая парой глотков горячей воды и медленно пережевывая. Выглядела она так, словно кто-то оставил ее в одиночестве. Всякий раз выпечки она приносила слишком много и после нее еще оставалось. Уходя, она не забирала остатки с собой, словно рассчитывала, что у кого-то рука не поднимется их выбросить и он незаметно возьмет их себе на ужин, чтобы скрасить безбрежную одинокую ночь.

Она наверняка полагала, что я очень страдаю.

Вот почему в прошлые выходные она принесла с собой маленькую баночку чая, вытащила чацзинь, чайное полотенце и расстелила на столе, расставив принадлежности для чаепития. Затем она вышла на улицу, срезала побег молодого бамбука и устроила тем самым незамысловатую чайную церемонию. На улице уже потихоньку темнело, и, быть может, именно этой уединенной обстановки она и ждала: маленький прибрежный городок, целиком увязшая в тишине кофейня, а внутри только она и я, и мы смотрим, как из чайничка на жаровне клубится белый дым.

– Вот так мы оба чуть успокоимся, – сказала она.

– Мисс Байсю, на самом деле тебе ни к чему это делать.

– М-м, сегодня я наболтала лишнего, – она пододвинула ко мне заваренный чай со слоем пены и смело взглянула мне в лицо горестным взглядом, – и впредь зови меня просто Байсю.

– Мисс Байсю… – Я замолчал и еще очень долго раздумывал. – Все в семье Ло – люди благородные, когда я зову тебя так, мне становится спокойно на душе.

Она ничего не ответила, но глаза ее снова наполнились слезами. Стоило ей отвернуться, как они тут же потекли по ее щекам.

Я наблюдал, как медленно разливаются сумерки за окном, как под порывами ветра бамбуковые листья скребут по стеклу, и почему-то именно в этот момент щебетание пташек, возвращающихся в свои гнезда, привело меня в уныние. Обычно в это время я уже опускал железную дверь на ночь, но для нее, кажется, поздний вечер только начинался. Когда ветер за окном стих, я услышал, как она сказала:

– Ты можешь включить музыку.

Так я и сделал и, подойдя к барной стойке, заодно помыл несколько блюдец с тарелками. Музыка уже зазвучала, и со спины было видно, как мисс Байсю наливает воду, чтобы прогреть чайник. Говоря начистоту, ее манера держаться отличалась плавностью и изяществом, чайник она подносила на той высоте, на какой должно, так же ловко ставила чайную чашку на стол, и, окажись она случайно проходившим мимо гостем, ничего не требовавшим взамен, эта ночь у взморья и правда могла бы стать волнующей.

Как досадно, что она не только пришла сюда с просьбой, но и шаг за шагом намеренно создавала располагающую обстановку. Стоило мне вспомнить намеки из ее письма, как возвращалась прежняя настороженность: она едва заговорила о Цюцзы, но тут же остановилась – для чего, в конце концов? Если ради того, чтобы заманить меня и я начал докапываться до истины, то зря: я уже не хотел ничего знать. Пережитое мной, пережитое Цюцзы – мы никогда не хотели бы, чтобы кто-то посторонний так легко заговаривал об этом.

Дошло уже до того, что я даже подозревал, не замышляет ли она дружбу, которую нельзя назвать любовью, рассчитывая тем самым задобрить меня, смягчить наши отношения. Точно после отчаянного побоища враг внезапно протягивает теплую руку; она вела себя так мирно, что меня охватывало беспокойство: где же предел ее терпения, не может же она вечно унижаться? Кто знает, когда придет время, не вскочит ли она в спешке, не обратится ли ко мне с горестным взглядом и полными слез глазами: смотри же, как заложница я сделала все, что могла, чего еще надо? Ты можешь закрывать наконец свою кофейню, уезжай немедленно из нашего поселка.

Не бывает на этом свете ничего задаром, ни съеденной выпечки, ни уж тем более выпитого чая.

Тем поздним вечером, когда чайная церемония подходила уже к концу, она вдруг задала странный вопрос:

– Ты веришь во что-нибудь?

Я покачал головой и ответил ей, что когда-то готов был поверить в любого человека…

– Ах, – ее голос был полон сострадания, – неудивительно, что ты никак не можешь выбраться.

– Со мной все хорошо, говоря по правде, тебе ни к чему больше приходить.

– Так не годится, я непременно должна найти способ, как пробудить твою душу.

9

Собравшаяся пробудить мою душу мисс Байсю уснула, сидя в своей машине.

За весь день в кофейню заглянули два случайных гостя, зато к вечеру ворвалась группа туристов, возвращавшихся с прогулки по заболоченным местам, и заполнила все помещение. Среди гостей было и несколько молодых учителей, каждый со своей камерой, наверняка полной смазанных снимков крачек, чирков-свистунков и мелких крабов, выползающих с приливом. В их восторженном смехе так и била агрессия, они с любопытством разглядывали кофейню, задавались вопросами, как она держится на плаву: а сколько чашек кофе здесь продают за день, а приходят ли сюда по вечерам, вот бы не подумал, что в таком-то месте…

Когда они допили свой кофе и ушли, я начал было опускать рольставни, как вспомнил, что сегодня день мисс Байсю. Немедленно выглянул в окно – и действительно, под деревом белел багажник ее машины. Услышав звук скользящей двери, она поспешно вылезла из машины и семенящим шагом проскользнула в щель под дверью.

Когда мисс Байсю вошла в двери, при одном взгляде на нее я совершенно растерялся. Первое, что бросилось мне в глаза, – ноги под короткой юбкой, словно ее белоснежные колени решили излить мне душу. Я не смел разглядывать ее бедра, знал только, что ее сегодняшняя юбка слишком короткая. Я даже засомневался на секунду, не нарочно ли она задрала юбку так высоко, однако ее руки обхватывали грудь и дрожали от холода.

Мне оставалось разглядывать ее лицо с красными отпечатками от дремоты и необычайно чистым лбом – оказалось, она еще и подстриглась. И не просто подстриглась – она отстригла свои длинные волосы до самых ушей, отчего обнажилась обычно скрытая под прической ослепительно-белая шея.

Эта мисс Байсю приводила меня в замешательство.

Разумеется, мисс Байсю была вольна следовать собственным представлениям о прекрасном, да и мое эстетическое восприятие не всегда точно: прекрасное или уродливое перед тобой, зависит от мимолетного ощущения. Как по мне, чрезмерная, бьющая в глаза красота – отражение уродства, зато великое уродство порой может оказаться воплощением красоты. Мне не было дела до того, красива мисс Байсю или нет, и мне вовсе не казалось, что с длиной ее юбок что-то не так: по улицам спокойно ходят женщины в таких коротких юбках, что стоит им наклониться, как становятся видны трусы, а длинные юбки наподобие тех, что она носила раньше, собирающие всю грязь с земли, необязательно свидетельствуют об элегантности. Красота скрывается в пропорциях, взять хоть ее сегодняшнюю короткую юбку, на самом деле она не так уж плоха, не наталкивает других на непристойные мысли. Я изумился потому, что раньше она никогда так не одевалась. Женщина в вечно длинных юбках вдруг обнажает бедра, и хотя меня и опалило новизной, в наших отношениях подобная одежда казалась неуместной.

Она по-прежнему была занята чем-то у раковины, и вид ее непривычного силуэта со спины пробуждал во мне ворчуна.

Возвращаясь к разговору о мини-юбках: многие девушки, надевая их, от холода не могут выпрямить ноги, так и трясутся – и это превратное понимание красоты. Если под юбкой остается позабытое хозяйкой тело, не лучше ли, как и прежде, замотаться во все длинное? С короткой стрижкой та же история, не всем женщинам она идет; кто-то стрижется коротко, чтобы, подобно солнцу, осветить мир вокруг, а кто-то состригает с волосами любовные раны. Вот я и не понимал, почему мисс Байсю ни с того ни с сего постриглась так коротко, какая еще у нее могла быть причина, кроме как поглумиться надо мной – ради чего еще переступать через себя?

Для Цюцзы короткая стрижка была чем-то естественным, по крайней мере только такой я ее и знал. Волосы она отращивала самое большее до подбородка, чуть ниже горла, и из-за острого среза кончиков казалось, будто маленькая лисичка глядит не отрываясь на белый, точно заснеженный пейзаж, загривок. Личико у Цюцзы было маленьким, фигура тонкой, а говорила она так, словно щебетала птичка. И если бы она вдруг решила отрастить волосы, небожительницы из нее не вышло бы, все бы испортила резкая и отрывистая манера говорить.

Разумеется, я надеялся, что все это лишь обман моего восприятия. Сейчас мисс Байсю казалась довольной изменениями в своей внешности. Глаза ее смеялись вслед за охватившими ее чувствами, и когда она отошла от раковины, вытирая руки, то вскинула в улыбке уголки губ – она не пыталась, как прежде, увернуться от моего взгляда, словно ей было не по себе.

С уверенностью можно сказать, что сегодня мисс Байсю пришла ко мне полностью обновленная. И в этом заключалась причина, по которой меня объяла неприязнь к ней: зачем она захотела подстричься под Цюцзы?

– Ты, должно быть, весь сгораешь от нетерпения, – сказала мисс Байсю.

Она подошла, слегка сдвинула стоявшие рядом столики, отступила и бросила придирчивый взгляд, затем подошла снова и поправила краешек скатерти. А потом она вытащила отрез старинной темно-синей ткани и расправила его в воздухе, в правом углу ткани виднелись следы набитой краски, несколько лепестков пепельно-белого цвета, с виду напоминавшие силуэт цветка сливы.

Кажется, перед тем, как пробудить мою душу, ей требовалось сотворить голубя из этого отреза ткани.

Я улыбнулся про себя, вспомнив, в каком жалком виде она бежала под дождем, и то письмо, в котором она обещала стать моей заложницей; ну а сейчас, поздним вечером, когда прошло больше полугода с моего приезда в этот поселок, она обнаружила вдруг, что душа моя куда-то запропастилась, и теперь ей пришлось схватиться за этот кусок ткани, чтобы пробудить меня.

Она расстелила на столе старинную набитую ткань и указала на полуопущенные рольставни. Я понял ее намек: и правда, уже стемнело. Хотя на востоке и показался молодой месяц, испуская слабое сияние, со стороны моря все еще было темно и пустынно. Как только я опустил рольставни до конца, свет в кофейне напитался силой и шум воды, доносящийся от канала, исчез без следа, так что стало тихо.

– Можешь еще закрыть окно и опустить занавески.

Я сделал все, как она сказала, и спросил, не хочет ли она, чтобы я поставил музыку.

– Это необязательно, – ответила она.

– Если собираешься заняться колдовством, говорю сразу, у меня здесь восковых свечей нет.

На это она уже ничего не ответила, только моргнула в ожидании, пока я сяду на место.

Поскольку мне было неудобно смотреть прямо ей в лицо, я разглядывал только что опущенные рольставни, мою тень, брошенную на нишу, маленькие горшки с бонсаем, оставшиеся еще с наступления лета… Когда эти нелепые вещи раз за разом лезли мне в глаза, душой моей вдруг завладело обычное уныние.

К счастью, ласковая мисс Байсю была очень заботлива, в этот миг она подалась ко мне вперед всем телом и с легкой улыбкой проговорила:

– Ничего страшного, если ты не готов, мы можем пока не начинать.

Часть 2
Я будто разговариваю в своем собственном сне

«Кадиллак», черный флагман из моих грез, эта люксовая махина, точно круизный лайнер, нес меня по дороге. Водитель опустил передо мной белую шелковую занавеску, и заднее сиденье тут же оказалось скрыто ото всего мира, вокруг стояла абсолютная тишина, и разрывал ее лишь глухой стук, доносящийся из моей груди. Я был точно воришка, что после кражи спрятался в частной каюте.

Я попробовал поднять шторку у окна. По обеим сторонам капота развевались на ветру оранжево-розовые флажки с гербом. Принесенный весенним днем ветер привел с собой и теплое солнце, ласкающее глаза, и все вокруг казалось таким нереальным, словно я очутился во сне. Обычно именно в такие моменты я вспоминаю об отце, его образ заперт в особо мрачном уголке моей души, откуда он не в силах вырваться. А не то я бы так хотел, чтобы отец снял хоть ненадолго свои высокие резиновые сапоги, позволил каплям пота музыкой стечь по его лбу. Вот тогда бы я попросил водителя ехать помедленнее, ни к чему так торопиться, у моего отца и так осталось совсем немного времени.

Я не знаю, о чем он думал в тот вечер, почему выбрал иной путь, свернув на велосипеде к глубокому потоку? Еще даже не наступил февраль, горный ручей был обжигающе холодным, и женщины давно уже не стирали там белье – а он же, чтобы согреться, нырнул на самое дно, оставив меня одного в объятиях рыдающей матери.

1

Ах, мисс Байсю, разве человеческое сознание не зарождается еще в младенчестве? Первая радость в жизни приходит с первой парой кроссовок, а наши мечты рождаются с любовью к другому; мы обязаны пройти через всевозможные жизненные испытания, мало кому посчастливится стать исключением из этого правила.

Но что же такое душа? И как мисс Байсю собиралась пробудить мою собственную душу? Только если бы ты оказалась рядом, увидела бы меня восьмилетнего – в то утро я уже обулся, так что приходи разбудить меня. Я вот-вот собирался отправиться в путь, чтобы прожить жизнь, полную горя и радости.

Шнурки я завязал сам, ранец повесил на плечи. Как же я ждал этого первого дня в школе! Солнечные лучи выглянули из-за крыши, и я, не теряя времени, потащил отца на улицу. Ему пришлось оставить миску с недоеденным завтраком, а мать осталась сидеть одна на земле.

Когда мы вышли на улицу, отец отпустил мою руку:

– Ну, отсюда и побежим.

Хотя мы и торопились в школу, я вовсе не хотел, чтобы мой новенький костюмчик промок от пота.

– Тогда… давай пробежим совсем немного, а у школьных ворот остановимся и пойдем пешком.

Я послушался слов отца и со всех сил ринулся вперед, оставив его позади.

Вспоминая тот день, я понимаю, что и он спешил: он работал в той же школе, где я собирался учиться. По пути я не чувствовал ни стыда, свойственного новичкам, ни сопротивления, только и думал о том, чтобы поскорее найти свой класс и сесть. Я гордился отцом, он ведь каждый день проходил через школьные ворота, и никто не мог помешать ему.

У школьных ворот стояло полным-полно родителей, и несколько усердных сотрудников школьной администрации указывали им, как пройти к стойкам регистрации. Мы почти уже вошли в ворота, как один из старшеклассников странным голосом окликнул отца:

– О, старина Чжан, сегодня опоздали.

Отец весело улыбнулся и ничего не ответил, но я все равно почувствовал себя ужасно довольным. Раз его узнают издалека, значит, он человек уважаемый; даже почтальона, который каждый день развозит письма на своем велосипеде, неизвестно, как звать: то ли стариной Чжаном, а может быть, и стариной Хуаном?

В этот день отец передал меня в руки другому учителю, и очень быстро его и след простыл. После того как прозвенел звонок с первого урока, я ждал его в коридоре; закончился второй урок, а он так и не вернулся. Хоть я немного расстроился, все же понимал, что в первый день учебы он очень занят; если его задержали не обычные школьные дела, значит, ему поручили что-то срочное, с чем мог справиться только он. Иначе бы он не передал меня другому учителю и не бросил бы без объяснений.

Когда начался последний урок, в класс я уже не пошел. Я боялся, что меня заметят, вот и крался вдоль стены, приподнимаясь на цыпочках и заглядывая в окна учебных классов, но отца нигде не было видно, как бы я ни высматривал его. Поиски завели меня к кабинету директора, и от таблички на стене я весь покрылся мурашками. Я подумал было, что наконец-то нашел отца, но все это показалось мне слишком неожиданным, я не в силах был вынести столь грандиозного предположения, и мое сердце в одно мгновение бешено заколотилось – тук-тук!

Директором оказалась пожилая женщина, на груди у нее висели очки, а цепочка, державшая их, раскачивалась в такт движениям ее рук.

А потом я увидел такую картину: отец, облаченный в черный прорезиненный костюм, в громоздких высоких сапогах сидел на корточках у плиты в обитой железными листами пристройке и усердно оттирал грязное пятно на полу. Рядом вдоль стены высились ряды котлов, кафельные поверхности напрочь были завалены бутылками с маслом, уксусом и связками овощей. С кухни налетал волнами зной, а из двух белых отверстий в глубине беспрерывно доносился режущий слух шум от вытяжных вентиляторов. Я видел, что его руки лежали на красной пластмассовой щетке, он с яростью тер, а закончив тереть, поливал пол водой, польет – и снова примется тереть, и как звук трущей щетки растворялся в гуле вентиляторов, так и мой взор растворялся в этой красной щетке. Он и знать не знал, что все это время я стоял позади и наблюдал за ним.

Я не стал его звать, а незаметно ушел из железной пристройки, потом кое-как дождался звонка, сообщающего об окончании уроков, смешался с толпой других детей и пошел домой. Когда я вернулся, моя мать по-прежнему сидела на полу, хотя теперь она и перебралась внутрь дома. Я помог ей вытереть слюни, но от радости она напустила их еще больше.

По возвращении отец спросил меня, как прошли уроки, приспособился ли я к школе, завел ли новых друзей? Я назвал ему несколько имен – это была первая моя ложь, перечислил, с кем играл в переулке. Он никак не отреагировал на этот обман и ничего не ответил.

За последующие три года я больше ни разу не переступал ворота школы вместе с ним. Каждое утро я находил предлог, чтобы задержаться: или прятался в туалете, или еще раз перебирал содержимое портфеля, чтобы отец вышел первым. Сам же я сворачивал в переулок, выбегал на дорогу и через улочки, идущие параллельно отцовской, словно на шахматной доске, спешил на школьный двор через черный вход.

В четвертом классе начальной школы арендодатель захотел забрать себе дом, и мы переехали дальше от школы. Это жилище было еще более ветхим и убогим, но хорошая новость заключалась в том, что перед самим домом был узкий длинный пустырь и по гребню стены вилась люффа¹⁰. Когда наступала пора люффе расцветать, вокруг нее кружили пчелы, своим жужжанием они призывали окрестных стрекоз, а иногда залетали и полевые воробушки. Множество насекомых, которых я прежде не знал, раскапывали в кучках земли ходы. У матери наконец-то появились дневные собеседники, и ее хриплые «угу» и «а-а-а» мало-помалу смягчились и обрели радостное звучание.

Школа стала дальше от дома, и мне пришлось снова выходить с отцом. Кто-то подарил ему ржавый велосипед, я садился боком на багажник позади него, чтобы удобнее было спрыгнуть, когда мы, проехав поля, поднимались по склону. За полчаса пути мы почти не разговаривали. Когда мы доезжали до храма, который стоял неподалеку от входа в школу, отец останавливался, чтобы я слез с велосипеда и вместе с ним поклонился местному божеству. Закончив с поклонами, он оставался еще ненадолго, чтобы помолиться, а меня отправлял сразу в школу, не заставляя его ждать.

Не прошло и половины семестра, как его, вставшего во главе кассы взаимопомощи, вдруг обманули и сбежали с деньгами. В те дни в школу часто прибегали люди и торопили его с платежами, кто-то пожаловался в школьную администрацию, кто-то бесстрастно наблюдал, как он, стоя на коленях на земле, выпрашивал отсрочку. Я становился свидетелем множества невыносимых сцен, но все, что мне оставалось, – прятаться в сторонке и подглядывать тайком, совсем как в тот первый раз, когда я обнаружил, что отец мой – разнорабочий.

Весной следующего года к нам в дом начали приходить люди. Всякий раз они заявлялись или до ужина, или после, и когда все собирались, закрывали двери в дом и прятались в пустой комнате за кухонным очагом, где играли в кости. Отец следил, как я делаю домашние задания, но заходил к ним каждый час, чтобы налить чаю и поменять пепельницы. Он мог посреди ночи побежать в магазин за закусками и напитками, иногда и мне перепадало – он тихонько клал пачку конфет мне на кровать.

Я видел, как они садились в кружок, каждый держал в руках пачку денег, а посреди круглого стола лежал целый ворох банкнот. Когда приходило время открыть последнюю игральную кость, победитель сгребал всю эту кучу к своим деньгам, а немного мелочи отдавал отцу. Тогда-то я впервые получил представление о деньгах. На эти деньги отец купил велосипед с переключением скоростей, а еще положил мать в больницу на три дня, после чего забрал ее снова домой. Еще наша семья купила свой первый телевизор; в апреле того года перевернулась лодка в Суао¹¹, погибло больше тридцати учеников и учителей, и я хорошо запомнил, как тогдашний министр образования Цзян Яньши подал в отставку.

Облеченный властью министр лишился ее, а не имевший никакой власти отец захотел освободиться от гнета, собрав вокруг себя азартных игроков. Хотя тогда мое восхищение перед властью начало пошатываться, зато я обнаружил, что деньги важнее всего. Деньги, на которые были куплены лекарства для моей матери, сотворили чудо: она смогла штопать мои носки, и, хотя движения ее все еще оставались неуклюжими, когда она сделала последний стежок и зубами перегрызла нитку, я, стоя в стороне, зарыдал и заскакал от радости.

И вот тогда в моей голове начало формироваться представление о деньгах. Вот будь у нас деньги, была бы у старины Чжана нужда тереть щеткой пол? Быть может, тогда и моя мать не сидела бы постоянно на земле. Я очень долго думал и понял наконец: мне тоже надо найти способ зарабатывать деньги – чтобы, когда я ложился спать, деньги зарабатывались без моего участия, вот было бы славно! Тогда я не тратил бы впустую эти долгие часы сна.

Так в загоне и появилась та черная овечка с белыми пятнышками на шее и слегка хриплым блеянием. Она все никак не могла освоиться, впрочем, я тоже привык к школе лишь к тому времени, когда добрался до пятого класса.

Каждый день на заре я, встав с кровати, первым делом выбегал к загончику посмотреть на нее и погладить. Она росла медленнее, чем я предполагал, но, бесспорно, стала первым моим желанием, обретшим форму в процессе взросления. В ней смешались те чувства, что я испытывал к отцу, – ненависть и нежность, – и я молча ждал с нетерпением, когда она вырастет, чтобы сразу же подарить ее ему.

Когда-то я рассказывал Цюцзы об этом своем прошлом, но, к сожалению, так и не договорил, что же случилось с той овечкой. Помимо овечки, я так же очень редко упоминал своих родителей. Я считал тогда, что скрывать что-то из благих побуждений – и есть любовь, поэтому не позволял ей слушать о невыносимом горе. Но было слишком поздно. Предположим, я открылся бы тогда ей полностью, без остатка, позволил бы ей в разумной степени испытать то удивительное воздействие, какое дарует печаль, и, возможно, она не убежала бы тогда в спешке, столкнувшись с неудачей.

Цюцзы не знала еще вот о чем: однажды глубокой ночью овечка вдруг взбесилась, разбудив меня пронзительным блеянием. Оказывается, снаружи стояла целая группа полицейских, они все стучались в двери, и вскоре всех игроков за столом с их выигрышем увели в полицейский участок. Спустя несколько дней отца уволили из школы, и наша семья тотчас угодила в беду. Вся жизнь пошла наперекосяк, как и стремительно прогрессирующая болезнь матери. Хотя люффа по-прежнему цвела желтыми цветами, а пчелы по своему обыкновению роились вокруг, зима в тот год нагрянула внезапно. Одним зимним утром отец тихо выплыл на поверхность глубокого омута, что лежал на пути горного ручья.

2

В районе Суншань в Тайбэе располагается парк Юнчуньпо¹², казарменный городок. Когда мою часть перебросили в столицу с отдаленных островов, именно здесь я десять месяцев ждал демобилизации. В то время я, конечно, еще не был знаком с Цюцзы. Или мне следует сказать, что тогда я даже не подозревал, что в этом мире существует Цюцзы и что совсем скоро она войдет в мою жизнь.

Каждое воскресное утро после завтрака с маньтоу автобус вез меня по Суншаню в Симэньдин¹³. Именно там я впервые увидел город. Я надевал будничную одежду и целый день слонялся по улицам без дела, а ближе к сумеркам забредал в книжные, что выстроились вдоль южной улицы Чунцин, после чего медленно заворачивал за угол, подходил к зданию с торговыми рядами и ждал там автобуса, который увез бы меня обратно в лагерь.

Это был единственный Тайбэй, который я знал: шумный, полный возможностей, не похожий на мою безлюдную родину или на острова Мацзу, со всех сторон окруженные пустотой и бесконечностью моря. Своей оживленностью и праздничностью этот город дарил мне неизведанное ранее счастье, и мне казалось, что отныне и я стану таким же, как его жители.

Здесь мое восприятие действительно меня обмануло: после демобилизации мой сослуживец из Тайбэя, с которым мы оказались в одном призыве, приютил меня на время. Я в спешке написал десятки сопроводительных писем, но ни на одно не получил ответа. В разделе объявлений о поисках работы я отмечал по большей части должности, связанные с администрированием, – вполне подходящие наивному рядовому, уволенному в запас, прагматичные, где требуется искренность и преданность делу. Однако похоже было, что Тайбэй не желал мне выделить даже такое жалкое место под своим солнцем.

Десять дней спустя, вечером, я пересел на автобус и возвращался домой. Объехав дорогу, автобус вдруг остановился у перекрестка, восточная улица Чжунсяо погрузилась в непривычный мрак, виднелись лишь черные силуэты людей, улегшихся в ряд на проезжей части. Я не знаю, что за печаль передалась и мне: недолго раздумывая, я тоже ни с того ни с сего лег рядом с ними. Незнакомцы по обеим сторонам были старше меня, и я подумал было, что они, наверное, такие же несчастные люди, только и смогли что улечься посреди дороги, а дома, куда можно вернуться, у них нет.

Бородатый мужчина развернулся и спросил:

– А ты почему пришел поучаствовать?

– Э, не знаю… Я только что демобилизовался.

– Тогда ты наверняка тоже весь в волнении, тебе ведь скоро жениться.

Только спустя полчаса я узнал, что оказался на протесте нашумевшего движения «Улитки без раковин»¹⁴. Множество людей по очереди кричали в рупор, протестуя против правительства, которое не выполнило свои обещания по жилищным программам – высокие цены на жилье изгоняли из Тайбэя молодежь, решившую было там обосноваться. Только тогда я понял, что лег не на том месте. Объятый скорбью, я глядел на гряды облаков, заслонявшие ночное небо, и вдруг вспомнил о матери, которую местные жители помогли разместить в санатории. На самом деле после демобилизации у меня не только не было дома, куда можно было бы вернуться, но и семьи никакой не осталось.

На следующий день я уехал из Тайбэя.

После демобилизации я встретился с матерью. Она прожила совсем недолго – держалась из последних сил, не желая закрывать глаза, пока не увидит меня. Вряд ли разум ее когда-то был яснее, чем в тот миг, что она смотрела на меня. Я коснулся ее руки, и искаженное лицо матери вдруг застыло, как будто ее пронзил разряд тока, черты начали потихоньку разглаживаться, точно рябь прошла по воде, а пожелтевшая кожа переменилась, расцвеченная белым и алым. Никогда в жизни она не была прекраснее.

Три месяца спустя я вошел в кабинет генерального директора одной строительной компании, на его столе лежало мое резюме, практически пустое. Он спросил, как я осмелился прийти на собеседование, раз опыта работы у меня никакого, и я особо подчеркнул, что хорошо подготовился и тут же перечислил длинный список справочной литературы по планированию рекламных кампаний. Но он не слишком-то внимательно меня слушал – в руках он уже держал стопку листов с тестовыми заданиями. Выбрав наугад одно, он передал его мне.

На практически пустом листе была лишь одна коротенькая фраза:

На улице Кэнань не «Хилтон»

«Хилтон» я знал, это название гранд-отеля в Тайбэе, всякий раз, как я проходил по западной улице Чжунсяо, на глаза попадалась его роскошная вывеска. Но вот где находится улица Кэнань, я понятия не имел, мой Тайбэй состоял из Суншаня и Симэньдина. В общих чертах я разгадал изначальный замысел этого заголовка: допустим, они предполагали запустить продажу недвижимости на улице Кэнань в некоем городе и, хотя название объекта не «Хилтон», претендовали на тот же высокий уровень, что и знаменитая сеть отелей.

И все же рисковать я не осмелился, так как не знал, какие секреты таит в себе название неизвестной мне улицы Кэнань.

Я попросил его поменять вопрос, настойчиво объяснив свою просьбу тем, что не знаком с городом. Он бросил на меня скорбный и сочувственный взгляд и очень долго ворошил стопку с заданиями. Он был хорошим человеком – эдакий толстячок с короткими ручками, казалось, что из бамбукового стаканчика с предсказаниями он выискивает для меня самое благоприятное. Пятнадцать лет спустя я поймал как-то такси у дороги, а за рулем оказался он. Волосы на затылке у него поредели, а серая жилетка под шеей несколько скаталась.

Задание, которое он выбрал для меня в итоге, оказалось противоположным: передо мной лежал текст, от меня требовалось прочитать и понять его, а затем прямо на листе написать подходящий заголовок.

В тексте не было никакой свежей мысли, по большей части в нем описывалось, как одна семья обшарила все вдоль и поперек в поисках дома мечты, но попадались ей сплошь халтурные застройки, пока наконец они не нашли…

От приземленного посыла текста на душе у меня стало спокойно, я решил, что вся реклама недвижимости такая – ничего сверхъестественного, все в пределах моих возможностей. Вот почему я нисколько не волновался и не спешил сдавать задание, а разглядывал уличные вывески за окном, пытаясь поймать вдохновение.

Но в то летнее утро, спустя восемь дней после смерти матери, что-то внутри меня надломилось: связано ли это было с чрезмерной печалью, но в своих размышлениях я вдруг рухнул в туманную бездну. В голове моей все замерло, время тянулось все медленнее, и я помню даже, как положил шариковую авторучку поверх листа с заданием. Я никак не мог понять, что за печаль погрузила меня в такое состояние, не было ни единого предзнаменования, но я вспомнил вдруг тех людей на восточной улице Чжунсяо, что легли посреди дороги глубокой ночью, вспомнил, как отец ждал, пока я войду в школьные ворота, и лишь затем догонял меня, и, разумеется, вспомнил, что ничегошеньки у меня нет… когда все эти неуместные переживания нахлынули, я не только не успел написать ни иероглифа на листе, но и слезы, стоявшие у меня в глазах, покатились одна за другой точно наперегонки.

Я не помню уже, какой заголовок вписал. Потом я подумал, что, должно быть, ведомый сочувствием, этот генеральный директор разглядел груз неизбывной скорби, давивший мне на плечи, и решил, что в будущем из меня вполне может выйти исключительный талант. Те несколько слезинок я пролил не зря – нахмурившись, он прочитал написанный на скорую руку заголовок и великодушно отсыпал мне три месяца испытательного срока.

С этого дня я и сделал свои первые шаги в недвижимости, став частью отдела планирования рекламных кампаний в этой фирме. Моими старшими коллегами-наставницами были несколько девушек, и каждая из них делала превосходные наброски, быстро и точно оформляла проекты – не то что я, мне-то каждый раз приходилось ломать голову в поисках вдохновения.

Но именно новые идеи, роящиеся в моей голове, меня и привлекали, поскольку рождались они из свободного от всяческих условностей воображения, и для такого человека, как я, – голого как сокол, застрявшего на обочине жизни, эта работа подходила лучше прочих. И, что еще важнее, была одна составляющая рекламного мира, с непреодолимой силой влекущая меня к себе: здесь мне позволялось говорить напрямую, я мог попробовать проникнуть в души других людей, окликнуть не только какого-нибудь незнакомца, но и самого себя; когда-то пленившее меня могущество растворилось в воздухе, подобно химере, и теперь одна простая ручка позволяла мне свободно выражать все свои мысли.

Разумеется, вышние Небеса все распланировали: тогдашний я уже ходил по городу, где вскорости должна была объявиться Цюцзы. Хоть никакого предчувствия и не было, меня переполняла беспричинная радость, каждый день я шел на работу с легкой улыбкой, а созданные мной в муках проекты неизменно удостаивались похвалы. Не знаю, было ли это связано с Цюцзы. Но перед появлением единственной любимой женщины все в жизни представлялось с самой лучшей стороны, мир вокруг казался таким умиротворенным и изящным, погода – удивительно приятной, как будто я очутился в лесу, источавшем аромат свежести, и воздух этот ежеминутно навевал на меня чудесные грезы.