Kitabı oxu: «Селфи. Почему мы зациклены на себе и как это на нас влияет»

Name: Селфи. Почему мы зациклены на себе и как это на нас влияет
Author: Уилл Сторр
ISBN: 978-5-6042196-1-4

Şrift:

Посвящается Чарльзу Уитмену,
который оказался прав

Day or night, it’s always true,
The kingdom lives inside of you.
When you say these words, three times in a row:
‘I’m lovable, I’m lovable, I’m lovable!’
Your lovable self will magically grow ¹.

Диана Луманс, Милашки в королевстве самооценки (1991)

Я сыта по горло чудовищным «мы», этим словом закрепощения, расхищения, нищеты, обмана и стыда.
И теперь я вижу лик бога, и я поднимаю этого бога над землей, этого бога, которого люди ищут с момента своего появления, этого бога, что дарует им радость, мир и гордость.
Этот бог и это слово:
«Я».
Айн Рэнд, Гимн (1931)

Значительная часть этой книги касается различий между группами людей. Иногда сравниваются поколения, в других случаях – культуры. Важно подчеркнуть, что при этом всегда имеются в виду общие тенденции, обнаруженные учеными у большого числа людей. В реальном мире имеют место широчайшие вариации, и никакое общее наблюдение за конкретной группой никогда не может быть сведено к наблюдению за каким-либо конкретным человеком.

Книга нулевая
Умирающее «я»

Сперва не было ничего. Только она, проснувшаяся прикованной к постели, вот и все. Ни воспоминаний, ни мыслей, лишь странные звуки: попискивание электронных приборов, мягкий механический гул. И вдруг, словно из тумана, голос: «Можете сказать мне, что это за предмет?»

Что-то поплыло у нее перед глазами.

«Ручка?» – сказала она.

За несколько мгновений неуверенных проблесков сознания она начала узнавать формы в комнате – кровать, стул, но почему-то не могла собрать отдельные части в целую связную сцену. Чуть позже силуэты людей встанут над ней и скажут, что знают ее, но она не представляла, кто она такая. Она понятия не имела, что шла вторая неделя июня 2007 года, что ей сорок три года или что она Дебби Хэмптон из Гринсборо, Северная Каролина. Однако в какой-то момент она осознала главное. Она была жива. И это привело ее в ярость.

Несколькими днями ранее Дебби ² приняла десять различных рецептурных препаратов – больше девяноста таблеток. Некоторые из них она украла из шкафчика соседки. Еще с тех пор, когда она была долговязой девчонкой, которую в школе называли Мартышкой, Дебби страдала от низкой самооценки. Детство ее выдалось нелегким. «Родители развелись, когда мне было шестнадцать, – рассказала она мне, – и как только это случилось, я поклялась, что никогда не поступлю так со своими детьми».

В двадцать один год она вышла замуж за свою школьную любовь, и вскоре у них появились дети. Она была полна решимости стать идеальной женщиной. «Моя свекровь была олицетворением совершенной матери и жены. Она сидела дома, воспитывала детей, прекрасно готовила, умела мастерить. Именно такой я хотела стать». Но как бы Дебби ни старалась, ничего не выходило. Жизнь домохозяйки была ей скучна. «Я была не очень-то приятной компаньонкой. Все время злилась». Брак Дебби распался, и она вдруг поняла, что стала именно той, кем поклялась никогда не быть, – матерью-одиночкой. Она пыталась ходить на свидания, но безуспешно. «Я видела, как младший сын плачет, сидя на полу посреди гостиной, и просит „настоящего папу“». Ребенком Дебби старалась быть такой, какой ее хотела видеть мать. Повзрослев, она изо всех сил пыталась стать женщиной, которая, как она думала, нужна ее мужу. Всю жизнь она гналась за мечтой о совершенстве, и всю жизнь эта мечта ускользала от нее. И сейчас она чувствовала себя неудачницей. «Я говорила себе: ты плохая мать, ты никогда не сможешь заработать достаточно денег, ты стареешь, ты никогда не найдешь себе мужчину и, если найдешь, не сможешь ему угодить».

Шестого июня 2007 года в одиннадцать часов утра, сидя на постели, Дебби проглотила пригоршню таблеток, запив их дешевым «Ширазом», и включила диск Dido, чтобы он играл, пока она умирает. Чуть позже она встала с постели, спустилась вниз, включила компьютер и написала предсмертную записку: «Моя дорогая семья, я пишу эти слова и плачу. Боюсь, что мы не увидимся снова. Меня похитили белые люди и везут на невольничьем судне в далекие земли».

Она действительно очень странно себя чувствовала, но тем не менее продолжила писать, а затем оставила подпись: «Прощайте навсегда и не попадайтесь так, как я. Кунта Кинте» ³.

Около трех часов дня один из сыновей Дебби нашел ее лежащей на полу в кухне. Ее как можно скорее доставили в больницу, где она очнулась, злая до чертиков на саму себя. «Я была вне себя от ярости, – говорила она. – Я напортачила. Я просто ненавидела себя за то, что умудрилась запороть собственное самоубийство. Этой ненависти было столько, что, казалось, она меня раздавит».

Самоубийство – загадка. Кажется, оно противоречит всему, что мы знаем о природе человека на фундаментальном уровне. Прогресс – в нашей природе: мы действуем, стремимся, боремся. Независимо от того, хорошую или плохую цель мы преследуем, мы рвемся вперед и вперед – строим большие города, роем глубокие шахты, выковываем великие империи, меняем климат и природу, стираем границы вчерашних фантазий, превозмогаем силы Вселенной, чтобы сделать волшебство повседневностью. Мы желаем, и мы добиваемся своего; мы алчны, амбициозны, хитры и неутомимы. Саморазрушение не вписывается в эту схему. Для него просто нет места.

Или все-таки есть? Должно быть.

Я ломал голову – в чем загадка случая Дебби? Что должно случиться, чтобы в человеке произошел такой резкий сбой? За последние несколько лет я разговаривал с многими людьми, столкнувшимися с позывами к суициду, и в этих беседах, как и в разговоре с Дебби, вновь и вновь всплывали истории о больших ожиданиях, которые обернулись крахом и отрицанием себя, и внезапном желании покончить со всем этим.

Так было, когда я говорил с Грэмом Коуэном из Нового Южного Уэльса, который всегда считал, «что если он не достигнет успеха, то он – никто», а после ряда профессиональных неудач пытался повеситься на проводе в заднем дворе своего дома. Так было с Драммондом Картером, амбициозным и добропорядочным директором школы из деревни в Норфолке, Англия, чье эго раздавили постоянные интрижки жены.

Так было и с Беном Россом, знаменитым игроком в регбилиг ⁴, который сломал шею на пике своей карьеры («Ты начинаешь думать: „А что, если я вдруг исчезну?“»). Его спортивный врач Кон Митропулос рассказал мне, что его подопечные часто приходят к таким мыслям, потому что «находятся под прессингом собственных ожиданий и, как все мы, стремятся быть успешными. Они верят, что все возможно, если будешь много работать. Но в жизни ведь не всегда так». Та же история приключилась и с Мередит Саймон – студенткой известного гуманитарного колледжа в США, которая боролась с избыточным весом и СДВГ (синдром дефицита внимания и гиперактивности), а также считала, что сильно не дотягивает до идеала – своих красивых, стройных и совершенных сестер. Сперва она просто причиняла себе боль, а потом, когда ей исполнилось четырнадцать, пошла в ванную, взяла бритву и попыталась покончить с собой, перерезав запястья. «Я только всех разочаровывала, – сказала она. – Мне было очень тяжело, ведь я хотела быть идеальным ребенком».

Быть может, я обратил внимание именно на эту закономерность, потому что часто замечаю ее в себе. На протяжении всей жизни я жду от себя больше, чем могут дать мне мой талант и характер, и когда неудачи сваливаются на меня одна за другой, мысль о самоубийстве кажется логичным выходом. «К черту все! – думаю я. – Я же могу просто уйти». А потом ко мне приходит теплое чувство вновь обретенного спокойствия. Я всегда восхищался теми, кому хватило мужества пройти через самоубийство. Для меня они герои. В конце концов, нет ничего трусливого в том, чтобы перерезать себе вены бритвой или надеть на шею петлю из провода.

На самоубийство можно смотреть как на полный крах личности. Это крайняя форма причинения себе вреда. Даже если время от времени вы не планируете свою смерть, вам, как и многим, наверняка приходила в голову мысль: «Я знаю выход. Я могу просто исчезнуть». И у меня есть основания полагать, что подобные идеи, какому бы запрету они ни подвергались, возникают у людей гораздо чаще, чем вы можете себе представить. За три года, что я писал эту книгу, в моем окружении произошло четыре самоубийства. Один мужчина повесился на дереве, мимо которого я хожу, гуляя с собакой, другой – в закрытом гараже, мимо которого я проезжаю, когда везу на работу жену. Наш обаятельный деревенский почтальон Энди, которого я видел почти каждый день, тоже повесился, а моя кузина покончила с собой буквально в минувшее Рождество.

Вы можете возразить, что это всего лишь неудачное стечение обстоятельств или что я замечаю эти случаи просто в силу собственной уязвимости либо потому, что писал про это книгу.

Разумеется, нельзя спорить с фактом, что с 1980-х годов общее количество самоубийств в США и Великобритании сократилось. Но также верно и то, что сегодня люди чаще умирают от самоубийства, нежели на войне, во время террористических атак или от убийств и казней вместе взятых. По данным Всемирной организации здравоохранения, в 2012 году 11,4 человека из 100 000 умерли в результате самоубийства, в то время как в результате бытовых конфликтов, массовых убийств, высшей меры наказания и полицейского насилия – 8,8. И судя по прогнозам, ситуация только ухудшается. По предварительным оценкам, к 2030 году эти показатели составят 12 и 7 человек соответственно. В Великобритании в 2000 году 3,8 % взрослых признавались, что думали о самоубийстве, а к 2014-му эта цифра выросла до 5,4 %. В США статистика самоубийств побила все рекорды за последние тридцать лет.

Как бы нас ни пугали цифры, нельзя забывать о смягчающем эффекте, который оказало на них массовое внедрение в 1980-е годы таких популярных антидепрессантов, как прозак. Дать точную оценку этой ситуации сложно: во-первых, побочным эффектом их приема для некоторых пациентов оказывалось усиление склонности к самоубийству (хотя некоторые исследования этого не подтверждают); во-вторых, современные данные о влиянии этих препаратов на самоубийства варьируются: некоторые вообще отрицают какой-либо эффект, в то время как другие отмечают, что благодаря им произошел значительный спад. С начала 2000-х годов количество выписываемых рецептов на эти препараты стремительно растет, увеличившись в два раза только в Англии, и их продолжают рекомендовать во многих случаях, включая биполярное расстройство, обсессивно-компульсивный синдром и неврозы. На сегодняшний день, если рассматривать период в 12 месяцев, антидепрессанты принимают от 8 до 10 % всего взрослого населения США и Великобритании. Таким образом, есть вероятность, что статистика самоубийств была бы намного хуже, если бы миллионам людей, страдающих психическими расстройствами, не оказывалась помощь.

Все эти показатели, какими бы тревожными они ни были, умаляют реальную тяжесть проблемы. Есть разные сведения, но, согласно одному заслуживающему уважения источнику, число неудавшихся самоубийств каждый год в двадцать раз превышает ⁵ число свершившихся. А это означает, что у огромного количества людей их якобы эгоистичное «я» по какой-то причине восстало против них. И это очень странно. Что же обладает такой невероятной силой, что способно сломать психику человека? Что заряжено такой губительной энергией, что человек под ее воздействием начинает разрушать себя? Быть может, спрашивал я себя, дело как раз в той черте, что я обнаружил в себе и других? Быть может, виноваты завышенные ожидания, из которых прорастает разочарование, а затем и копящаяся нестерпимая ненависть к себе?

* * *

«Видел новости?» – спросил профессор Рори О’Коннор, президент Международной академии исследования самоубийств, когда мы встретились в его офисе. Рори возглавляет Лабораторию по исследованию суицидального поведения в Университете Глазго. В этот день британские газеты как раз обнародовали последнюю статистику: в то время как уровень самоубийств среди женщин не менялся на протяжении нескольких лет, среди мужчин он достиг самой высокой отметки за последнее десятилетие. В англоговорящих странах мужчины и так совершают 80 % всех самоубийств ⁶, а этот новый скачок внушал опасения. Газеты пытались выяснить его причины.

Мы начали разговор с широких тем. Те, кто занимается изучением самоубийств, обычно подчеркивают любопытную вещь: в большинстве случаев найти тот единственный фактор, который привел к суициду, невозможно. Есть множество факторов уязвимости, которые повышают риск самоубийства, таких как импульсивность, угрюмая руминация ⁷, низкий уровень серотонина и слабость навыков разрешения социальных проблем. Обычно акту самоубийства предшествуют психические нарушения – в первую очередь депрессия. «Но важнее всего, что страдающие депрессией, как правило, не убивают себя, – заметил Рори. – Это делают меньше 5 % человек. Значит, психическое расстройство не объяснение. С моей точки зрения, решение убить себя – психологический феномен. И в нашей лаборатории мы пытаемся понять именно психологию суицидального сознания».

В свои сорок три Рори все еще выглядел юным, да и в душе оставался молодым. Активный и решительный, в расстегнутой рубашке с жирафами и со стильной стрижкой с четким пробором на поседевшей голове. На пробковой доске над его столом красовались рисунки его детей: оранжевый краб, красный телефон, но в то же время в шкафу притаилось собрание книг с мрачными названиями: «Осмысление суицида», «Беспокойный ум», «Своими юными руками».

Рори двадцать лет изучал образ мыслей самоубийц и, казалось бы, должен знать о них практически все, но тем не менее он до сих пор делает удивительные открытия. Именно это и произошло, когда он начал исследовать особый стиль мышления, называемый социальным перфекционизмом. Если ваша личная самооценка находится в опасной зависимости от поддержания реальных или воображаемых социальных ролей и обязанностей – то вы социальный перфекционист. Или же если вы склонны соглашаться с утверждениями типа «От меня ждут только идеальных результатов» или «Ради успеха я должен работать усерднее, чтобы угодить остальным». Дело тут не в том, чего вы ждете от самого себя. «Важно то, чего от вас, как вы думаете, ждут другие люди, – объясняет Рори. – И вы подвели их, когда не смогли стать хорошим отцом, или братом, или еще кем-то».

Впервые он столкнулся с этим типом перфекционизма в исследованиях, касавшихся студентов американских университетов. «Я полагал, что они не будут применимы в контексте Великобритании и уж тем более к людям с очень сложными жизненными историями, – объяснял он. – Однако они вполне подошли, и их эффективность оказалась на удивление устойчивой. Во всех социальных группах, как неблагополучных, так и обеспеченных, мы обнаруживали связь между социальным перфекционизмом и суицидальными наклонностями. Что пока остается неизвестным, так это причина такой корреляции. Наша гипотеза состоит в том, что социальные перфекционисты намного более чувствительны к сигналам об их несостоятельности в обществе».

Я спросил его, может ли это иметь отношение к тому, что самоубийц больше среди мужчин: «Если все дело в том, что мы проваливаем предложенные нам социальные роли, то не должны ли мы задаться вопросом, какие же роли мужчинам, по их собственному мнению, надлежит исполнять? Отца? Добытчика?»

«И не забудь про новое веяние в обществе. Ты должен быть еще и метросексуалом. Ожидания все выше, и, соответственно, тем больше вероятность, что мужчина почувствует себя неудачником».

Исследования показывают, что внушить мужчине подобные мысли довольно просто.

Так, одна работа, посвященная тому, что мужчины и женщины сегодня считают признаками «сильного пола», показывает, что мужчина должен быть «воином», «победителем», «кормильцем», «защитником», а также «всегда удерживать первенство и сохранять контроль над ситуацией». «Если вы нарушаете хотя бы одно из этих правил, то вы уже не мужчина», – сказал мне автор исследования, клинический психолог Мартин Сигер. Помимо всего перечисленного, «настоящий мужчина» не должен показывать свою уязвимость. «Мужчина, обращающийся за помощью, – объект насмешек». Исследование Мартина было не слишком объемным, но удивительно точно вторило докладу о самоубийствах среди мужчин, подготовленному для благотворительной организации «Самаритяне» ⁸, соавтором которого был Рори: «Мужчины сравнивают себя с „золотым стандартом“ мужественности, который превозносит властных, держащих все под контролем и неуязвимых. Когда мужчинам кажется, будто они не соответствуют этому эталону, они испытывают чувство стыда и поражения».

Во время нашей беседы Рори рассказал мне о близкой подруге, которая покончила с жизнью в 2008 году. «Это был колоссальный удар, – признался он. – Я все время думал: „Как же я не заметил? Боже, я ведь занимаюсь этим всю жизнь!“ Я считал это личным поражением и чувствовал себя так, словно подвел и ее, и людей вокруг».

«Похоже на социальный перфекционизм», – заметил я.

«О да, я определенно социальный перфекционист, – ответил он. – Я гиперчувствителен к критике, хотя хорошо это скрываю. И я очень переживаю от мысли, что могу подвести других людей». Еще одной опасной чертой, которую он за собой признает, является постоянная руминация: бесконечное обдумывание и прокручивание в голове одних и тех же мыслей. «Я склонен к самокопанию и к социальному перфекционизму, без сомнения. Когда ты уйдешь, я весь остаток вечера перед сном буду думать: „Боже, неужели я это сказал? Я наложу на себя…“» – он запинается, потом находит другие слова: «Я устрою себе взбучку».

«Рори, – решаюсь я спросить, – а тебе случайно не грозит самоубийство?»

Он помолчал, явно взвешивая то, что собирался сказать. «Я бы не стал утверждать, что никогда этого не сделаю. Думаю, у каждого человека на определенном этапе мелькает такая мысль. Ну, может, и не у каждого. Но есть доказательства, что у многих. Однако я никогда не страдал депрессией и не предпринимал попыток убить себя, слава богу».

Рори и его команда разработали модель суицидального мышления, которая частично базируется на авторитетном исследовании знаменитого психолога профессора Роя Баумайстера, в котором он описывает самоубийство как «бегство от собственного „я“». Баумайстер выдвинул теорию о том, что все начинается с того, что происходящее в жизни человека «начинает резко не соответствовать стандартам и ожиданиям»; «я» начинает винить себя за ошибки и теряет веру в то, что их можно исправить. «Мы полагаем, что первопричина – именно в этом чувстве поражения и унижения, от которого человек не может избавиться», – сказал Рори. Одного лишь чувства неудачи мало; «я» должно еще и утратить веру в возможность перемен. «Это может быть связано как с чем-то внутренним, так и внешним, скажем, вы оказываетесь в плену жизненных обстоятельств и не видите из него выхода, считая, что вам, например, никогда не дождаться повышения по службе и тому подобное».

«Как будто ты застрял», – подхватил я.

«Вот именно. Ощущение западни. Что возвращает нас к вопросу контроля».

«Контроля?»

«Если посмотреть на психологические теории, касающиеся как физического, так и умственного здоровья, то можно заметить, что красной нитью в них проходит тема чувства контроля. Ослабевание контроля – это серьезная проблема. Когда мы сильно расстроены, мы всегда пытаемся вернуть власть над происходящим с нами».

Одна из важнейших функций человеческого «я» заключается в том, чтобы внушить нам чувство, что мы управляем собственной жизнью. Когда людей одолевают перфекционистские мысли, им хочется ощущать, что они справляются с задачей быть тем прекрасным человеком, каким они себя вообразили. Проблема возникает тогда, когда это стремление наталкивается на препятствие или, того хуже, начинается регресс. Когда планы людей терпят крах, они во что бы то ни стало пытаются вернуть контроль. Если сделать это не удается, их охватывает отчаяние. Эго начинает чахнуть.

И это справедливо в отношении всех нас. Тогда как очень многие мужчины страдают под гнетом тяжелых культурных ожиданий, в соответствии с которыми они вынуждены быть неуязвимыми борцами, защитниками и победителями, женщинам приходится иметь дело со своими вызовами. Хотя надежных общемировых данных относительно мало, складывается впечатление, что во многих странах женщины часто предпринимают попытки самоубийства. Это отражает то сильнейшее давление, которое чувствуют на себе многие. Давление необходимости соответствовать подчас нереальным стандартам совершенства. В самом деле, атака на женское «я» практически не ослабевает, начиная от ожиданий, что женщина должна «иметь все»: прекрасную карьеру и семью (похоже, что как мужчины, так и женщины вынуждены воплощать в себе самые лучшие традиционные роли обоих гендеров; быть сильными, но заботливыми, амбициозными, но нацеленными на семейные ценности, – все должно быть попросту идеально). Сюда можно отнести и болезненные образы «совершенного» тела, которые женщины видят на страницах модных журналов и в магазинах одежды, где порой выставлены манекены «тройного нулевого» размера с опасными пропорциями талии к росту, например 0,32 ⁹. Авторы одного недавнего опроса пришли к выводу, что лишь 61 % молодых женщин и девушек в Великобритании довольны своим телом, и это значительный спад по данному показателю – с 73 % всего пятью годами ранее. Между тем почти четверть девочек в возрасте от семи до десяти лет сказали, что «им нужно быть идеальными», – эта и так уже пугающая цифра становится еще более вопиющей в юном возрасте: среди девушек от 11 до 21 года таковых оказался 61 %.

Более полно оценить те тяготы, которые ложатся на эго современных женщин, можно, расширив наш предмет от собственно суицидов до членовредительства и нарушений пищевого поведения ¹⁰ – состояний, которые гораздо чаще возникают именно среди женщин и которые также, что немаловажно, вырастают на почве перфекционизма. Сделав это, мы еще сильнее убедимся, что происходит нечто страшное. В Великобритании число случаев оказания медицинской помощи из-за нарушений пищевого поведения среди молодых женщин и девочек подскочило на 172 % за десять лет с 2004 до 2014 года. Количество взрослых, признающихся в членовредительстве, более чем удвоилось за тот же период. Один высокопоставленный психиатр рассказал репортерам о том, что участившиеся случаи нанесения себе порезов среди молодежи, по-видимому, подтверждают повсеместный опыт практикующих врачей, жалующихся на то, что «интенсивность душевных страданий возрастает, как и частота психических расстройств, причем среди детей обоих полов». И эта беда коснулась отнюдь не только Великобритании: в США клинические случаи тревоги и депрессии среди несовершеннолетних тоже учащаются с 2012 года.

Вероятно, есть целый ряд причин для таких скачков, например более успешное выявление или увеличение числа пациентов, готовых рассказать о своем состоянии. Однако врачи-эксперты отмечают и «беспрецедентное давление общества», которое испытывают на себе молодые люди сегодня. Доктор Джеки Корниш из NHS England (Государственная служба здравоохранения Великобритании) говорит: «Как и большинство экспертов, мы считаем, что это обусловлено усилением стресса и социального давления на молодежь, включая требование хорошо учиться, а также новыми проблемами с восприятием собственного тела». Педиатр Колин Мичи в большой степени возлагает вину на знаменитостей и повсеместное распространение смартфонов, сделавших молодых людей уязвимыми для постоянного потока рекламы, и признается репортерам, что «мы выпустили на волю монстра, с которым нам не совладать».

Традиционно считается, что проблемы с восприятием собственного тела в основном поражают женщин. Но и это уже не совсем справедливо. Авторы одного американского исследования пришли к выводу, что телесное дисморфическое расстройство ¹¹ распространено среди мужчин почти столь же широко, как и среди женщин. Многие из таких мужчин страдают от мышечной дисморфии, а ведь еще двадцать пять лет назад подобное состояние было практически неизвестно. За минувшие годы резко выросло применение стероидов. До 1980-х годов оно было характерно лишь для крохотной группы спортивной элиты, а сегодня, по некоторым оценкам, до четырех миллионов американцев (подавляющее большинство которых мужчины) хотя бы раз применяли препараты для наращивания мышечной массы. В Великобритании спрос на обмен игл для шприцев в некоторых городах вырос на 600 % за десять лет с 2005 по 2015 год. Расходы на посещение спортзалов только в 2015 году увеличились на 44 %. В правительственном расследовании, проведенном для анализа сложившейся ситуации, сказано, что «недовольство собственным телом широко распространено и распространяется еще больше». Похоже, что все мы, и мужчины и женщины, ощущаем все большее желание быть совершенными.

Перечисленные опасности осознаются также и в университетской среде. Когда рабочая группа Университета Пенсильвании опубликовала свой отчет о проблеме суицидов среди студентов, в нем особо отмечалось опасное «убеждение, что нужно быть совершенным в любом учебном, факультативном или общественном начинании». Тем временем социолог и профессор Йоркского университета в Торонто Гордон Флетт услышал опасные сирены перфекционизма, общаясь с многими своими студентами. «На консультациях каждый второй студент обращался ко мне с тем, что поначалу казалось проблемой с успеваемостью, хотя на самом деле являлось проблемой эмоциональной, вызванной ощущением невозможности оправдать высокие ожидания, – рассказал он мне. – Я наблюдал, как чрезвычайно способных людей охватывали тревога и стресс из-за чрезмерного стремления быть идеальными, – потому что они либо приняли чужие стандарты за свои собственные, либо, если говорить о социальном перфекционизме, чувствовали, что окружающие требовали от них достижений».

Гордон был соавтором работы, в которой утверждалось, что перфекционизм сильно недооценен как «усилитель» суицидальных идей. Помимо прочих исследований, он ссылается на опрос, по результатам которого 56 % друзей и родственников самоубийц называли покончивших с собой «перфекционистами», причем без каких-либо подсказок. В другом исследовании чуть более половины опрошенных сказали, что покончившие с жизнью студенты «боялись неудачи». В ходе других интервью с матерями самоубийц мужского пола выяснилось, что 71 % из них считали, что их сыновья предъявляли к себе «слишком высокие» требования.

Разумеется, перфекционизм вовсе не является некоей объективной данностью, которая либо есть у человека, либо ее нет. Это не вирус и не сломанная кость. Это особенность мышления. Перфекционизм свойствен всем в большей или меньшей степени. Те, кому он свойствен больше, особенно чувствительны к признакам неудачи в своей среде. Даже если вы не считаете себя перфекционистом, вполне возможно, что у вас есть некое представление о том, каким человеком вы должны быть, и что вы испытываете угрызения совести, когда не дотягиваете до установленной планки. Щемящее тягостное огорчение в момент осознания, что вы потерпели неудачу, – вот о чем я.

Гордон отмечает, что в наше время люди часто считают перфекционизм «неким идеалом», однако о его более мрачных последствиях известно мало, равно как и о его изменчивых формах. «Самоориентированный перфекционизм» не является социальным – требование совершенства приходит изнутри самого эго. Есть «нарциссический перфекционизм», при котором люди убеждены, что вполне способны достигнуть самых высоких вершин, но становятся уязвимы, когда в итоге понимают, что в действительности у них не получается добиться желаемого. И наконец, есть «невротический перфекционизм», в категорию которого, вероятно, попадаем Дебби и я. Такие люди страдают от низкой самооценки и «просто чувствуют, что от них никакого толку». Это люди, склонные к тревоге и беспокойству, ощущающие «огромный разрыв» между тем, кем они являются и кем хотели бы быть. Они строят насчет себя широкие обобщения, поэтому когда они «непродуктивны» в чем-то конкретном, то считают это провалом всего своего «я». «Все дело в этом мышлении типа „все или ничего“, – говорит Гордон. – А следом приходит и страшная ненависть к себе». Зачастую она начинается с простого убеждения, будто бы они ничего не значат, «но если чего-то добьются, то будут значимы. Идеальность либо исправит недостатки, либо заставит других думать, будто их вовсе нет».

По мнению Гордона, проблема не обязательно состоит в том, что все мы становимся все бóльшими перфекционистами («Нет исследований, которые бы это подтверждали», – признается он), а в том, что меняется сама наша среда. Практически вторя наблюдениям Рори о злободневных представлениях о маскулинности, он говорит, что современный мир все чаще предоставляет нам возможность почувствовать себя неудачниками. «Это все чаще бросается в глаза, – считает он. – Отчасти это происходит из-за интернета и социальных медиа. Когда публичная персона допускает ошибку, за ней следует куда более жесткая, интенсивная и стремительная реакция окружающих. Поэтому современные дети видят, что происходит с оступившимися людьми, и очень боятся этого». Именно это, по-видимому, случилось в июле 2016 года, когда шестнадцатилетняя Фиби Конноп покончила с жизнью после того, как испугалась, что ее шуточное селфи сделает ее расисткой в глазах окружающих. «Оказавшееся в сети изображение разлетелось шире, чем она рассчитывала, – объяснила на судебном следствии детектив сержант Кэтрин Томкинс, – и некоторые на него отреагировали недоброжелательно».

Гордон и его коллеги недавно также начали изучать феномен под названием «перфекционистская демонстрация». Это тенденция к стремлению обмануть окружающих и показаться совершенным, в то время как вы скрываете свои ошибки и упущения, говорит он. «Особенно часто это наблюдается среди молодых людей, выставляющих свою жизнь напоказ в соцсетях. Для человека, полагающего, что ему нужно не отставать от других, это становится дополнительным вызовом. То есть „вот моя идеальная жизнь, полюбуйтесь!“». Все оценивают себя в сравнении с окружающими. Дело в том, что так работает наше сознание. В результате, считает Гордон, социальные медиа оказывают «сильнейшее воздействие» на представление людей о самих себе.

И Гордон не одинок в своем мнении. В статье New York Times об участившихся случаях самоубийства среди пятнадцати-двадцатилетних людей в США на эту тему высказался Грегори Иллс, директор отдела психологической помощи в Корнельском университете, который считает, что социальные медиа «сильно усугубляют распространяющееся среди студентов неверное представление о том, будто бы их сверстники не испытывают проблем». Когда студенты, обратившиеся за психологической помощью, говорят, что все остальные в кампусе выглядят счастливыми, он отвечает им: «Я хожу и думаю: „Этот лежит в больнице. У того расстройство питания. А вон тот парень сидит на антидепрессантах“».

Похожими наблюдениями со мной поделилась подруга, которая работает медсестрой в психиатрической клинике и видит шокирующий рост числа случаев «хронической неудовлетворенности», как они с коллегами это называют. Я слышал об этом и от своих респондентов. Взять, к примеру, Мередит ¹² – студентку-гуманитария, которая когда-то перерезала себе запястья в ванной. Она считает, что социальные медиа сыграли существенную роль в ее попытке суицида. «Я выросла в эпоху, когда социальные сети стали очень популярны, – объясняла она мне. – Раньше, когда я была моложе, у нас был мессенджер AOL, и твоя крутизна зависела от количества друзей. Затем стал популярен фейсбук. И это было для меня настоящим вызовом, потому что мне было неприятно видеть в нем все эти посты».

«Какие именно посты?» – спросил я.

«Да просто видеть, что люди очень счастливы. Это было как будто показухой какой-то. Когда люди писали что-то типа «О, я обожаю свою жизнь», это было тяжело воспринимать, потому что я тоже хотела так себя чувствовать, но не могла. Однако я тоже постила всякое, чтобы не отставать».

* * *

Если все это верно, то можно предположить, что мы живем в эпоху перфекционизма, а совершенство – смертоносная идея. Не важно, дело ли в социальных медиа, или в давлении, заставляющем людей стремиться к невозможно «идеальному» варианту нас самих в XXI веке, или в желании иметь безупречное тело либо преуспеть в карьере, или во множестве иных вариантов, нагружающих нас завышенными ожиданиями; возникает впечатление, что мы создаем для себя такую психологическую среду, которая слишком ядовита для жизни. Люди страдают и гибнут под бременем придуманного «я», которым им не удается стать. Это, конечно, не значит, что перфекционизм – единственная проблема или что он характерен исключительно для нашей эпохи. Существует масса путей к суициду и членовредительству, и кроме того, каждое поколение наверняка тяготилось возложенными на них несправедливыми ожиданиями. Но если Рори, Гордон и другие правы, то современной культуре присуще нечто такое, что может быть особенно опасно.

Я хочу выяснить, как до этого дошло, и, следовательно, мне придется пуститься в два отдельных исследования. Во-первых, мне нужно изучить эго – механизм, объединяющий желания, убеждения и личные качества и делающий нас теми, кем мы являемся, – ведь повреждается именно эго. Конечно же, разные «я» отличаются друг от друга, но я намерен заглянуть под их обертку и рассмотреть фундаментальные основы их работы. Мы все ощущаем на себе эту силу: именно эго заставляет нас думать о своем статусе и привлекательности, достижениях и нравственности, наказаниях и идеалах. Мы чувствуем, что именно наши уникальные «я» вовлекают нас в конфликты, заставляют любить и мечтать, однако то обстоятельство, что все люди подчиняются сходным моделям поведения, подтверждает, что существуют законы и принципы – некий аппарат, система. Этот аппарат начал складываться миллионы лет тому назад. Проследив его эволюцию и разобравшись в его устройстве, я рассчитываю понять, почему перфекционистские мысли могут вызывать нарушения в его работе, причем настолько серьезные, что он часто уничтожает сам себя.

Второе мое исследование посвящено культуре. Когда люди ощущают себя неудачниками, они сравнивают себя с идеалом того, каким должно быть их «я», а затем приходят к выводу, что в каком-то смысле ему не соответствуют. Именно наша культура в основном (хотя и не полностью) определяет, что это за идеальное «я» и как оно выглядит. Образы этого совершенного «я», к которому мы все якобы должны стремиться, наступают на нас из фильмов, книг, витрин, газет, рекламы, телевидения и интернета – отовсюду. Большинство из нас испытывают на себе то или иное давление, требование равняться на эту культурную модель совершенства.

Разумеется, все видят, несколько разнятся варианты идеального «я», к которому они тянутся, в зависимости от пола, духовных убеждений, возраста, семейного положения, сверстников, профессии и так далее. Так, воспринятая Дебби модель «безупречной жены и матери», похоже, уходит своими корнями в ту культурную эпоху, которая многим кажется устаревшей. Впрочем, нетрудно вычленить общую модель идеального эго, которая была выработана современной культурой. Обычно это открытый, стройный, красивый, независимый, оптимистичный, трудолюбивый, интересующийся общественными проблемами, но преисполненный чувством собственного достоинства гражданин мира с предпринимательской жилкой и фронтальной камерой. Такой гражданин любит думать, что он в чем-то уникален, и старается «сделать мир лучше», а из всех личных качеств особенно ценит свою подлинность, желая «быть настоящим», «естественным». Он считает, что для достижения счастья и успеха нужно быть «самим собой» и «идти за своей мечтой». А если ставить перед собой высокие цели, то, по словам спортивного врача Кона Митропулоса (который иногда лично наблюдал страшную оборотную сторону подобных идей), обнаружишь, что «возможно все». Ах да, и еще такому гражданину, как правило, меньше тридцати лет.

В результате повсеместного проникновения нашей культуры мы рискуем упустить из виду тот факт, что данная модель идеального «я» стара как мир. Так кто же этот человек? Я постараюсь это выяснить, рассказав поразительную историю, как мы пришли к нынешнему положению вещей. Хотя ее завязка предшествует человеческой цивилизации, по-настоящему путь современной западной модели «я» начался в античной Греции. Именно там зародилась идея о том, что человек есть потенциально способный к самосовершенствованию индивид, несущий ответственность за свою судьбу. Я собираюсь проследить эволюцию этой идеи «индивидуализма» через столетия христианства, промышленного производства, науки и психологии вплоть до времен Кремниевой долины и эпохи гипериндивидуалистического и конкурентного неолиберализма, в которой выросло большинство из нас, со всеми теми новыми возможностями, которые она принесла и из-за которых мы чувствуем себя неудачниками.

Каждая эпоха, в которой я хочу «сделать остановку», изменила нас в нескольких отношениях, причем, на мой взгляд, удивительно сильно. Мы часто не отдаем себе отчета, что наши убеждения являются в значительной мере сочетанием верований, легенд, философии, предрассудков, лжи, ошибок и противостояний несовершенных мужчин и женщин – словом, культурой. Голоса мертвых преследуют нас, и мы даже не всегда это осознаем. Аргументы, которые они выдвигали, борьба, которую они вели, битвы, в которых они сражались, революции, которые они начинали, индустрии и движения, которые они создавали и разрушали, живут внутри нас. Если я хочу понять эпоху перфекционизма, а также частную модель «я», к которой мы каким-то образом пришли, без этих историй никак не обойтись.

Итак, есть эго, а есть культура. Это разные понятия. Эго желает стать совершенным, а наша культура диктует нам, что такое «совершенство». Впрочем, вскоре мы обнаружим, что эти два явления существуют не так уж отдельно друг от друга, как может показаться на первый взгляд. Однако пока нужно обратиться к началу пути эго и культуры, а для этого нам придется перенестись в далекое прошлое – до Аристотеля и первых индивидуалистов. К тому времени, когда мы еще не были людьми.

Книга первая
Племенное «я»

Почти двух метров ростом, бритая голова, черная футболка, эспаньолка, бычья шея, тяжелые ювелирные часы, свободно висящие на запястье. Огромный мужик. Джон Придмор ¹³ сидел прямо передо мной, упершись кулаком в подлокотник кресла. Я договорился встретиться с ним в квартире его престарелой матери в Лейтоне, что в восточной части Лондона, где та живет после выхода на пенсию. Мы проговорили несколько часов. Вокруг нас постепенно сгущались сумерки, а его пожилая мать, хрупкая женщина, которая когда-то молилась о его смерти, внимательно слушала наш разговор и время от времени вставляла пару слов.

Я приехал в Восточный Лондон в надежде, что необычная история этого человека прольет свет на самые древние элементы человеческого «я». Во многом то, кто мы есть сейчас: что мы чувствуем, во что верим и о чем думаем, – можно проследить до тех далеких времен, когда мы еще не стали людьми. Первый образец мозга современного «человека» сохранился в виде окаменелого отпечатка возрастом двести тысяч лет, однако более полутора миллиона лет мы существовали как охотники-собиратели, живущие племенами. Именно за этот период наш мозг и то «я», которое он формирует, претерпели наиболее значимые изменения. Эта доисторическая сущность все еще живет внутри нас, и Джон провел большую часть своей жизни, неосознанно находясь в ее власти. Та первобытная жестокость, с которой он себя вел, равно как и его одержимость статусом, иерархией и репутацией, коренились в самых глубоких слоях эго. И хотя его жизнь была полна совершенно диких крайностей, эти базовые инстинкты есть в каждом из нас.

Эта история берет свое начало в тот вечер, когда Джону было десять. Он вернулся домой из школы морских скаутов и услышал, как плачет старший брат. Отец был на кухне – Джон никогда еще не видел его таким сердитым. «Иди наверх!» Он нашел брата в родительской спальне – тот с опустошенным видом сидел на кровати.

Воспоминания Джона о детстве до того вечера полны родительской любви: веселые каникулы на пляже в Гастингсе, фильмы с Джоном Уэйном и любимый молочный напиток Horlicks в кинотеатре «Гранада» в Уолтемстоу. Его мать работала продавщицей в бакалее, отец был полицейским и все время рассказывал удивительные истории о хитроумных жуликах и знаменитых злодеях, которых он повстречал за свою карьеру. Например, о грабителе, который после очередной удачной кражи со взломом сбрасывал деньги в конверте в почтовый ящик по дороге домой, чтобы его не взяли с поличным. Еще был Рой Шоу по прозвищу Красавчик, для ареста которого потребовалось восемь человек. Были легендарные близнецы Крей, которых его отец однажды остановил за превышение скорости. «Он, кажется, относился к преступникам с бóльшим уважением и восхищением, чем к полицейским, – говорит Джон. – Он описывал совершенно сказочный мир – и я преклонялся перед героями его историй».

В ту ночь, когда родители наконец-то поднялись к мальчикам в спальню, отец сразу перешел к делу: «Вам обоим придется выбрать, с кем вы хотите жить – со мной или с мамой».

Джон сначала не понял. Он думал, что это не всерьез.

«Зачем? – спросил он. – Это какая-то игра?»

«Нет, это не игра», – ответил папа.

«Мы подаем на развод», – сказала мама.

Какой еще развод? О чем они вообще?

«Но я же живу с вами обоими, – сказал он. – Вы мои папа и мама».

«Ну, тебе нужно будет выбрать».

Он смотрел на них, переводя взгляд с одного на другого.

«Но я не могу».

Отец Джона переехал к другой женщине. А мать – в психиатрическую клинику «Клэйбери». Джон навещал ее там. «Она или находилась в прострации и не узнавала меня, или злилась и называла меня „сыном дьявола“. Лишь иногда она становилась моей мамой, обнимала меня и говорила, что любит. От этого было еще хуже».

На нервной почве у Джона началась сыпь по всему телу. Доктор запретил ему видеться с матерью. Дома жить стало трудно. Его отец стал не похож на себя с тех пор, как встретил ту женщину. «Я никогда не знал, чего ожидать дома, когда я приду, – рассказывал он. – Я жил как на пороховой бочке». Джон начал переедать, грубить, ломать свои игрушки, таскать мелочь у отца и играть в автоматы. Он стал воровать подставки для салфеток из универмага Debenhams и деньги из школы. Пытался сбежать из дома. Отец с мачехой сказали, что если он не прекратит, они отдадут его в приют. «Я не подавал виду, но я был очень зол, – сказал Джон. – Просто кипел от ярости».

Однажды Джон с друзьями влез в зоомагазин, чтобы украсть белых мышей. Приехала полиция. В суде Джон признался в 60 случаях воровства. Его приговорили к трем месяцам в исправительном центре «Кидлингтон» в Оксфордшире. Там оказалось еще хуже, чем он мог себе представить. Он научился драться и смотрел, как дерутся другие. Он видел, как врач бьет мальчика за то, что тот мочится в постель. Когда его освободили, Джон переехал на квартиру к брату.

Его мать к этому моменту выздоровела и влюбилась в мужчину по имени Алан. Джон устроился на работу в магазин электротоваров в Хокстоне, но не чувствовал никакой ответственности перед своими новыми начальниками. «Мне казалось, что все, кому ты веришь, все, кого ты любишь, – все тебя предадут». Он начал воровать деньги из кассы и вообще отовсюду, где только мог. В итоге его приговорили к трем месяцам в тюрьме для малолетних преступников в Холлесли, Саффолк. Ему тогда было 19. Как только он туда прибыл, парень по имени Эдриан тут же потребовал у Джона долю от его доходов. Другие ребята стояли толпой и смотрели. По опыту в «Кидлингтоне» Джон знал, что именно в такие моменты и создается репутация, а в подобном месте нет ничего важнее. Он слушал, как Эдриан все болтал и болтал о том, как именно Джон должен вылизывать ему задницу. «Он не затыкался минут пять или десять, и я просто врезал ему. С такими парнями ты или дерешься, или отдаешь им потом все, что есть».

Джона поместили в одиночку. Двадцать три часа в сутки, только кровать, унитаз, раковина и Джон, наблюдающий за тем, как начинает рушиться его психика. «Все наши поступки нужны только для того, чтобы отвлечь нас от самих себя, – говорит он. – И тут вдруг ты оказываешься наедине с самим собой». Из окна своей камеры он мог видеть Северное море вдалеке. Он писал в письмах матери и отцу о том, что его жизнь – полный провал. Он ненавидел себя. Он смотрел на гуляющих по берегу людей и мечтал о самоубийстве. Он отправил матери еще одно письмо, где просил у нее прощения за то, что подвел ее.

«Я и правда думала, что он меня подвел», – кивнула его мать. «Ну, на свидания ты не приходила, так ведь? – спросил Джон, не глядя ей в глаза. – Меня это очень бесило».

«Я бы приехала, тем более что тут не так и далеко на поезде. Но Алан меня отговорил. Ему никогда не нравилось тратить на что-то целый день, помнишь? Он вечно ворчал: „Ой, туда так далеко ехать“».

Я спросил Джона, не больно ли ему слушать все это.

«Нет», – ответил он.

Однако у его матери слезы наворачивались на глаза.

«Это мне больно, потому что стыдно перед Джоном, – сказала она. – Я чувствую, что это я его подвела».

Выйдя из тюрьмы, Джон встретил человека, которого все звали Буллер. Он работал в магазине подержанной офисной мебели на Баундари-роуд в Уолтемстоу. На пару с сыном они помогали ночным клубам и концертным площадкам с поиском охранников. Работа вышибалой пришлась Джону по душе. Ему нравились драки. Но у Буллера имелись и другие интересы. Однажды он попросил Джона забрать «лендровер» из Дувра и пригнать в Лондон. За это ему заплатили 5000 фунтов. Джон не знал, что было в той машине: наркотики, оружие, золото или что-то еще. Но он сделал все как надо, и вскоре ему начали поручать более крупные дела.

Джон стал ощущать себя полноправным членом «фирмы» Буллера, когда тот попросил его присутствовать в пабе для подстраховки во время встречи с авторитетом из Южного Лондона – она вполне могла плохо закончиться. «Тебе нужно будет надеть черный костюм и черный галстук», – велели ему. Когда Джон пришел, то не поверил своим глазам. В пабе собралось как минимум 60 человек, одетых так же, как он. Это была открытая демонстрация превосходства, пещерной племенной силы – и подтверждение репутации его босса. Прибывший на встречу соперник вошел в дверь в сопровождении всего лишь шести человек. Джон ухмыльнулся, вспомнив об этом: «До сих пор помню выражение его лица».

«Фирма», к которой присоединился Джон, контролировала торговлю наркотиками в ночных клубах лондонского Вест-Энда. Они заставляли владельцев нанимать их людей в качестве охранников и с их помощью следили за тем, чтобы в клубы пускали только проверенных дилеров. Остальных держали на расстоянии угрозами и кулаками. Джон стал одним из лучших вышибал. Он носил сделанное на заказ кожаное пальто с вшитыми в подкладку карманами для мачете и газового пистолета, которые дополняли его «походный набор»: стилет, кастет и бутылочку из-под лимонного сока с нашатырным спиртом. Каждый день был наполнен насилием. Долги нужно было выбивать, а конкурирующие банды – держать в узде. Но Джон и его дружки чувствовали себя выше не только конкурентов. «Для нас все простые люди были идиотами, – говорит он. – Зачем работать с девяти до пяти, когда можно зарабатывать кучу денег, не особо напрягаясь? Мы считали себя единственными разумными людьми, а все остальные казались нам просто червями».

* * *

Если бы тогда вам удалось спросить Джона, почему он всем этим занимался, его ответы не вызвали бы у вас особого сочувствия, но тем не менее показались бы как минимум рациональными: он пытался поднять свой статус среди своих, потому что тогда ему достались бы деньги и женщины, а того человека избил, потому что тот был наркодилером и сбывал товар на его территории. Он хорошо относился к своей банде и их образу жизни, позволявшему им вести роскошную жизнь и при этом не слишком много работать. И вряд ли он сказал бы вам: «Это все оттого, что мною руководят первобытные механизмы моего эго». Однако в каком-то смысле это был бы самый верный ответ.

Ключевые мотивы той новой жизни Джона с ее вопросами территории, иерархии, племенной политики и кровавой битвы за статус и богатства являются самыми базовыми элементами человеческого «я». Свыше 90 % своего существования на Земле люди проводили в группах как охотники и собиратели, и эти основные инстинкты продолжают жить в каждом из нас. Если мы хотим понять, кто мы такие сегодня, то для начала нам следует получить хотя бы поверхностное представление о том, какими мы были тогда. Один из способов сделать это – сравнить наше поведение с повадками шимпанзе. У нас с ними одни предки, и 98 % наших ДНК совпадают. Наряду с бонобо они наши самые близкие родственники. Выявив общие черты в поведении человека и шимпанзе, мы можем понять, какая часть нашего «я» живет в нас с тех пор, когда мы еще не стояли на вершине мира.

Долго искать не придется: наши «обезьяньи» черты выявляются довольно быстро. Оказывается, что у нас таинственным образом много общего. Как и люди, шимпанзе – животные политические. Они живут стаями, которые похожи на те племена (хоть и меньше их размером на 70 %), в которых жили люди сотни тысяч лет назад. Это означает, что бóльшую часть своей жизни они проводят, пытаясь управлять своей судьбой посредством манипуляции окружающими. Они скрывают свои эмоции, чтобы добиться своей цели. Они могут надолго затаить обиду. Они ведут мирные переговоры, сводя вместе врагов. У них есть чувство справедливости, которое выражается в протесте, если им достается в награду меньше пищи, чем соседу, и они склонны наказывать эгоистов.

Однако поведение, типичное для группировок, подобных той, в которой существовал Джон, лучше всего заметно в озабоченности шимпанзе иерархией. Более слабые и молодые шимпанзе регулярно сговариваются друг с другом – так, особи с низким статусом, работая в команде, предпринимают серьезные и опасные попытки свергнуть лидеров. Они следят за политическими союзами в племени: если один шимпанзе защищает другого, он будет ждать ответной услуги в последующих конфликтах. Нарушение этого кодекса чести может привести к кризису, который повлечет распад их коалиции. Они участвуют в политических избиениях и убийствах, и эти акты насилия не являются результатом животной ярости – они тщательно продуманы и спланированы заранее.

Когда же какой-то шимпанзе наконец поднимается на самый верх, он руководит племенем не только с помощью агрессии. Ему также необходимо быть хитрым политиком. Известный приматолог профессор Франс де Вааль отмечал, что, когда альфа-самцы добиваются своего места на троне, они чередуют тактики поведения, и их занимают не только победы в драках и поддержание отношений с другими сильными самцами, но и защита более слабых членов племени от нападений: «Шимпанзе настолько быстро и умело собираются в группы, что лидеру племени, чтобы укрепить свое положение, нужны союзники и одобрение большинства, – пишет он. – Чтобы оставаться наверху, нужно находить баланс между насильственным подтверждением своего доминирования, удовлетворением своих сторонников и избеганием массовых бунтов. И если вам это кажется знакомым, то неудивительно, ведь наша политика работает точно так же».

Описанное де Ваалем поведение «великолепного» альфа-самца по кличке Лёйт дает нам захватывающую возможность взглянуть на те черты, которые наши «ближайшие родственники» считают частью своего идеального «я»: «Лёйт пользовался популярностью у самок, был умелым судьей в спорах, защищал обиженных и эффективно разрушал союзы своих противников, руководствуясь тактикой „разделяй и властвуй“, популярной как у шимпанзе, так у людей». Именно такое сочетание силы, мудрости и заботы представляет собой тот образец лидера, который до сих пор превозносят люди.

Итак, шимпанзе и люди похожи в том, что наши модели идеального «я» во многом совпадают, по крайней мере в общих чертах. Еще одно совпадение – озабоченность иерархией. У человека она сохранилась, потому что в наших племенах, как и в племенах шимпанзе, иерархии неустойчивы: главенство альфа-самца обычно длится менее пяти лет. Это означает, что вокруг нас постоянно бурлят интриги и слухи. Готовятся заговоры и одерживаются победы. Разыгрываются кровавые драмы. Статус представляет для нас особую важность во многом потому, что он в любой момент может измениться.

Еще одна общая черта наших видов заключается в том, что члены одного племени собираются в группы с целью напасть на другие племена. Антрополог Ричард Рэнгем заметил, что шимпанзе и люди склонны к «особо жестокой смертоносной модели межгрупповой агрессии… Из четырех тысяч видов млекопитающих и из десяти или более миллионов видов животных такое поведение характерно только для них».

Итак, мы – племенные животные. Мы озабочены статусом и иерархией, мы предвзято относимся к членам своей собственной группы и с предубеждением – ко всем остальным. Это происходит само по себе. Так мы мыслим, и такие уж мы есть. Жить человеческой жизнью – значит жить в обществе. Лабораторные эксперименты показывают, что при встрече с незнакомым человеком люди автоматически считывают всего три вещи. Что же наш мозг считает столь фундаментально и жизненно важным? Это возраст и пол, которые важны для базового социального взаимодействия, а также раса, которая для этого не важна. Установлено, что детям обычно нравятся лица тех, кто одной с ними расы, а если детям младше шести лет показать фотографии людей другой расы в неоднозначной ситуации, они, скорее всего, скажут, что те «какие-то нехорошие». Эра человека как охотника-собирателя пошла на спад около 12 тысяч лет назад, но эта модель все еще живет в нашем мозге, и несмотря на то что мы знаем о том зле, которое она в себе таит, мы все так же непоправимо социальны и безжалостно делим мир на группы своих и чужих. И тут мы бессильны что-либо изменить.

Влияние нашего племенного сознания обнаруживается во многих экспериментах социальных психологов ¹⁴. Так, они выяснили, что для того, чтобы зародить в людях беспочвенное предубеждение и предвзятость, нужно всего лишь разделить их на две группы. Тот же эффект племенного «я» не раз испытывал на себе я сам, когда вел репортажи из разных уголков мира: начиная с Южного Судана, охваченного гражданской войной между племенами, когда меня похитили и едва не застрелили, и заканчивая контролируемыми драгдилерами территориями среди холмов на окраинах города Гватемала. Там я попал в район под названием Перония и встретился с молодым человеком по имени Риго Гарсиа. Перония находится в «красной зоне», это территория максимальной опасности в максимально опасном городе, который, в свою очередь, является столицей невероятно жестокой страны (на тот момент уровень убийств там был вдвое больше, чем в Мексике). Риго рассказал мне о своей школе и боксерском клубе, который открыли неподалеку от нее. Атмосфера там была веселая и расслабленная. Мальчики и девочки приходили туда заниматься спортом, кто-то по утрам, а кто-то днем. Между двумя группами возникло дружеское соперничество, которое постепенно становилось все менее дружеским. Бравада превратилась в угрозы. Дети стали приносить в класс биты и мачете, чтобы защищаться. Однажды учащиеся второй смены ворвались на урок первой смены, и перепуганные учителя заперли утреннюю группу в классе. Дети стали мастерить дома hechiza – самодельный огнестрел из водопроводных труб или металлических стоек для телевизоров. Первая и вторая смены превратились в банды. «Практически все парни, с которыми я ходил в школу, были убиты, – с жутковатой невозмутимостью рассказывал Риго. – Одному из них отрезали голову».

Такое поведение часто называют бездумным, но в каком-то смысле дело обстоит как раз наоборот: межплеменная агрессия – совершенно естественный продукт человеческого «я». Именно на ней строится наша личность. И именно так она работает. Слушая историю Джона, я не мог не вспомнить, что даже в шумном головокружительном беге современной жизни и несмотря на огромную, казалось бы, пропасть между людьми и животными, правда в том, что мы всего лишь большие обезьяны из семейства гоминидов. Мы древние, но современные, развитые, но примитивные. Мы – животные.

* * *

Работая вышибалой, Джон должен был контролировать людей. И еще ему необходимо было контролировать свою совесть. В основном он делал это, развлекаясь: секс и наркотики служили отличным обезболивающим, равно как и классные тачки. Он ездил на «БМВ» седьмой серии и классическом белом «мерседесе», а жил в пентхаусе в Сент-Джонс-Вуде с видом на крикетный стадион «Лордс». Он посещал вечеринки с шампанским и кокаином в Ноттинг-Хилле. Куда бы он ни пришел, он мог рассчитывать на бесплатную выпивку, уважение «коллег по цеху» и телефонные номера женщин. С такой репутацией, какую Джон себе заработал, ему ничего не приходилось делать, женщины слетались к нему сами. Сколько их прошло через его постель? Он потерял счет. Жизнь была прекрасна. Он превратился в «крутого бандюгу», одного из тех, о которых рассказывал в детстве отец. Его статус рос, и он пробивался все выше и выше, приближаясь к правящей верхушке племени.

Однажды ночью его поставили работать у входа в клуб Borderline на восточной окраине Сохо. Место было небольшое, туда частенько захаживали знаменитости, и иногда там устраивали закрытые вечеринки мировые звезды, такие как R.E.M. Джон тогда запал на хостес, стоявшую на входе со списком гостей. Нередко бывало, люди утверждали, что они есть в списке, хотя их там не было. Обычно это не вызывало проблем. До той самой ночи.

«Вас нет в списке», – сказала девушка.

«Да, но мы все равно пройдем».

«Вы не можете войти, если вас нет в списке», – настаивала девушка.

Джон посмотрел на этих двоих. Физически они не представляли для него никакой угрозы. Один из них перехватил его взгляд и добавил:

«И ты нас не остановишь».

«Они унижали меня перед девушкой, – говорит Джон. – Она была сногсшибательной, и я пытался с ней закрутить, и последнее, что мне нужно было… – он помотал головой. – Я только-только заработал себе имя, и тут же на ее глазах эти два идиота меня ни во что не ставят. Они портили мою репутацию. Поэтому я достал из-за стойки биту и отделал их. А если говорить по правде – чуть не убил».

Самый важный урок, который Буллер преподал своему протеже, заключался в том, что репутация – все. «Для нас это звучало так: ты делаешь это все не для того, чтобы заработать деньги или получить женщин, ты создаешь себе имя. Таков закон иерархии в этом мире. Если на тебя не смотрят как на самого сильного и свирепого, если ты теряешь свое положение, то становишься никем. Но порой было очень странно. Я мог со слезами на глазах смотреть дома сериал „Маленький домик в прериях“, а затем пойти на работу и избить кого-то до полусмерти. Я словно жил в двух разных мирах. Помню, когда я только начинал работать, я сидел в пабе с Буллером, и там крутился один мелкий парень, который все время пытался получить от него работу или еще что-то, и каждый раз, когда мы здоровались, он как бы в шутку говорил: „Привет, каланча!“ Однажды я взял его за горло и предупредил: „Если ты еще раз попытаешься унизить меня перед кем-нибудь, я тебе голову оторву“. И тогда Буллер мне сказал: „Вот теперь ты начинаешь понимать, в чем суть“».

* * *

Джон, одержимый своим статусом, поддался воздействию своего племенного «я». Но в этом смысле он совсем не одинок. Озабоченность тем, что о нас думают другие, – одна из самых сильных навязчивых идей человечества. Дети начинают заботиться о своей репутации примерно в возрасте пяти лет. Разумеется, в те времена, когда люди еще были охотниками-собирателями, иметь хорошую репутацию было жизненно важно. Тех, кто плохо себя зарекомендовал, могли с легкостью избить, убить или подвергнуть остракизму, что в тех суровых условиях приравнивалось к смертному приговору. И даже сегодня основными функциями нашего «я» являются поддержание интереса к тому, что о нас думают окружающие, и стремление контролировать их мнение. В какой-то степени все мы беспокойные и гиперактивные пиар-агенты собственного эго. Когда мы понимаем, что у нас плохая репутация, наше «я» реагирует на это болью, злобой и отчаянием. Оно может даже начать отвергать само себя.

Репутацию делают слухи. Именно в этих «вкусных» маленьких историях, которые мы рассказываем друг другу, наша репутация – этот сильно упрощенный аватар, представляющий нас в социальном мире, – обретает плоть. То, какими персонажами мы выступаем в этих пронизанных моралью историях, автоматически распределяет нас на героев или злодеев и в зависимости от роли в сюжете высвечивает наши недостатки или достоинства. Мы не можем перестать сплетничать. Согласно исследованиям, слухи занимают от 65 до 90 % разговоров между людьми ¹⁵. Уже в возрасте трех лет дети начинают транслировать окружающим свое мнение о том, кому можно, а кому нельзя доверять. Несмотря на гендерные стереотипы, мужчины сплетничают не меньше женщин, просто они реже это делают при них. Изучение слухов в одной из школ Белфаста показало, что большинство из них касается людей, нарушивших какие-то нормы морали, при этом похвалы звучали довольно редко. Один коллектив ученых даже обнаружил, что сплетни могут влиять на наше внимание, заставляя нас пристальней приглядеться к их объекту.

Эта неистребимая склонность к сплетням – тоже наследие нашего племенного прошлого. Профессор антропологии Робин Данбар известен своей попыткой вычислить размер типичного для тех времен человеческого племени. «Число Данбара», как его сейчас называют, составило чуть меньше 148. Представьте, что вы родились в племени из 148 человек. Как за всеми уследить? Как понять, кто хороший, а кто плохой, кто поделится мясом, а кто украдет твой кусок да еще и пырнет в горло? Перемывая другим косточки, вот как.

Но слухи и сплетни служили не только необходимой разведкой. Они также помогали обеспечить порядок в племени. Слухи о человеке, нарушившем важные правила, вызывали мощное возмущение у остальных членов племени ¹⁶, что, в свою очередь, могло привести к жестокому наказанию. Такая схема поведения, разумеется, актуальна и в сегодняшний век перфекционизма, когда слухи о других людях распространяются с невероятной скоростью, особенно в социальных сетях и интернет-новостях, вызывая взрыв морального осуждения, который, в свою очередь, приводит к призывам о безжалостном воздаянии и, как следствие, ломает карьеры и судьбы. Какими бы добродетельными ни казались себе участники этих кампаний, когда они поддаются подобному поведению, ими движут жестокие и примитивные силы. Они воображают себя ангелами, а на самом деле ведут себя как обезьяны.

Все это приводит нас к ключевой точке нашего путешествия. Именно в тех древних племенах мы начинаем распознавать глубинные причины современного перфекционизма, ведь мы стремились заработать хорошую репутацию не просто ради того, чтобы избежать побоев и наказания. У нас были (и есть) амбиции и посерьезней. Мы также хотели получить высокую оценку других, чтобы забраться повыше в иерархии племени. Нашей главной целью было, пользуясь известным выражением профессора психологии Роберта Хогана, «сойтись и обойти». Мы хотели сойтись с одноплеменниками, создав себе хорошую репутацию, а затем использовать ее, чтобы обойти их.

Но откуда мы вообще узнали, как создать себе хорошую репутацию? Как мы поняли, какие качества наше племя ценит, а какие презирает? Отчасти мы определяли это, слушая сплетни. Именно из этих вызывающих возмущение историй мы узнавали, кем нам надо быть, чтобы добиться успеха. И вот результат: с одной стороны – амбициозные «я», стремящиеся к идеалу, а с другой – некий коллективный культурный концепт этого «идеального „я“». Вот две отдельные друг от друга формы, которые нас интересуют.

Что собой представляло идеальное «я» и каковы были признаки «хорошего» и «плохого» члена племени тогда, в далеком прошлом, можно выяснить, как ни безумно это звучит, поэкспериментировав на маленьких детях. Идея в том, что все склонности и функции, которые присущи нам от рождения, суть фундаментальные особенности личности, уходящие корнями глубоко в историю. По словам детского психолога профессора Пола Блума, эти черты не приобретаются через познание мира, не узнаются от матери, в школе или церкви. Они – результат биологической эволюции.

Ученые считают, что с помощью экспериментов с детьми можно выявить общие принципы, определяющие, что такое «хороший» и «плохой» человек. В одной серии тестов с еще не умеющими говорить детьми разыгрывалось кукольное представление: мячик пытался влезть на холм, добрый кубик подталкивал его сзади, а злой треугольник пытался им помешать и скинуть вниз. Детям в возрасте 6–10 месяцев показывали представление, а потом оставляли играть с игрушками, и почти все они тянулись к доброму бескорыстному помощнику-кубику. «Это, – пишет Блум, – их подлинные социальные суждения».

Большое количество подобных исследований показывает ¹⁷, что когда люди говорят «хороший», они на самом деле имеют в виду «бескорыстный». Мы отмечаем и хвалим тех, кто жертвует собой ради других. Понятно, почему с точки зрения племени это имело смысл: такое поведение жизненно важно при разделении ресурсов – еды, знаний, информации, времени и заботы. Противоположное качество в данном случае, разумеется, эгоизм ¹⁸ – черта, которую всячески осуждали, иногда с особой жестокостью.

Разумеется, эта примерная схема нашего идеального «я» не изменилась с тех пор. Нам по-прежнему нравятся «бескорыстные» люди. Мы превозносим их в разговорах, и если смотреть шире, то и во всей культуре. Эксперименты показали, что дети раннего возраста естественным образом настроены на взаимообмен. Они следят за этим и знают, когда кто-то им должен. Стремление к поддержанию справедливости обнаруживается и у четырехлеток: когда им предлагают меньше сладкого, чем другому, они, как правило, предпочитают, чтобы никто вообще не получил никаких сладостей, и не соглашаются на нечестную сделку. Даже в таком возрасте мы готовы пострадать, но увидеть, как других наказывают за несправедливость (хотя здесь есть определенная доля лукавства: при этом дети скорее были склонны принять выгодную им сделку). Мы пытаемся контролировать чужой эгоизм и таким образом сохранять нормальные отношения в племени. И по сей день эти племенные правила поведения колоссально влияют на то, кто мы такие и какое хотим произвести впечатление на других.

И все же я был озадачен. А как же Джон? В своем племени он карабкался вверх: сходился с сообщниками и пытался их обойти, повторяя традиционную человеческую схему. Но его едва ли можно назвать бескорыстным. Разве история Джона не является яркой противоположностью тому, что утверждают все эти социологи?

Ответ ускользал от меня до тех пор, пока я не понял, насколько «эгоистичное» или «бескорыстное» поведение зависит от нашего «племенного» сознания. Вспомнить, к примеру, малышей, которые «по умолчанию» ждали, что члены их группы должны друг с другом делиться: они не удивлялись, когда кто-то отказывался делиться с членами чужой группы. Бескорыстные поступки обычно совершаются ради «своих» ¹⁹. С точки зрения Джона, он самоотверженно рисковал здоровьем и свободой ради того, чтобы лучше служить своей банде. По мнению окружения, в его действиях не было корысти. Он стремился стать самым полезным племени человеком. Знаменитый специалист по мифам Джозеф Кэмпбелл хорошо объяснил этот принцип: «Назовете ли вы человека героем или чудовищем, напрямую зависит от того, на чем в данный момент сфокусировано ваше сознание. Немец, сражавшийся во Второй мировой войне, такой же герой, как и американец, которого послали его убить».

Таким образом, мы возвращаемся к вопросу о племени и нашей к нему принадлежности. Когда мы чувствуем потребность стать идеальными, во многом именно наше общество определяет для нас этот самый «идеал». В том числе он передается через сплетни, которые часто рассказывают о нарушителях табу. Именно из-за наших племенных корней все люди одинаково разделяют представление о том, что хороший человек – это бескорыстный человек.

Все это основа основ. Пусть сегодня мы не живем в племенах в буквальном смысле слова, но психологически мало что изменилось. Мы все – члены пересекающихся сообществ. К примеру, мы можем выделять «негров» и «азиатов», «беби-бумеров» и «миллениалов», «городских» и «деревенских», приверженцев iOS или Android. И теперь слухи и сплетни являются не единственным источником информации, какими людьми нам нужно быть для того, чтобы сходиться с другими и обходить их. Мы погружены в культуру, и подобные уроки преподаются нам через газеты, фильмы, книги и интернет. Часто исход подобных историй поразительно напоминает древние сюжеты об опасных приключениях: героев (и даже актеров, которые их играют) восхваляют и возвышают, в то время как тех, кто нарушает правила, наказывают – физически или морально. Большинство людей хотят, чтобы их считали героями. Другими словами, мы надеемся, что истории, которыми каждый день стремительно обменивается наше племя, будут выставлять нас в хорошем свете.

Что касается репутации, то здесь есть еще одно важное замечание. Люди – существа, обладающие самосознанием. Мы постоянно смотрим на себя со стороны, оцениваем себя одновременно с тем, как окружающие оценивают нас. И если мы ловим себя на том, что наше поведение явно «эгоистично», наше сознание подает нам сигнал тревоги, который мы называем «чувство вины». Мы начинаем испытывать его еще до того, как нам исполнится год. Оно вызывает дискомфорт, поскольку нам нравится думать, что мы хорошие люди, те самые идеальные «я», заслуживающие оказаться на вершине племени. И всякий, кто когда-либо страдал от болезненного перфекционизма, подтвердит, что мы пытаемся создать себе хорошую репутацию не только среди окружающих, но и внутри себя.

Джону он напоминал итальяшку. Мерфи. Ирландский хрыч. Хромой, с жирными волосами. Трепач. Из кожи вон лез, стараясь казаться авторитетом, хотя был всего-навсего мелким угонщиком и дилером. Просто крыса. Джон же, как знали все посетители паба «Оливер Твист» в районе Лейтонстоун, считался одним из самых опасных преступников Лондона. Он как раз купил сигареты в автомате и на ходу случайно задел плечом Мерфи. В баре Джон открыл пачку, болтая с владельцем о последних новостях. На дворе был 1991 год, конец войны в Персидском заливе. Мерфи подошел и встал позади него.

«Когда задел кого-то, нужно извиниться».

Джон обернулся.

Сраная крыса.

«Что ты сказал?»

Итальяшка херов.

«Ты чё, – не унимался Мерфи, – тупой, да еще и глухой?»

Джон хватает Мерфи за горло, швыряет на пол и впечатывает кулак ему в голову – снова и снова. Вот Мерфи борется с ним на полу. А затем на рубашке Джона расплывается большое пятно – его ударили ножом. Затем у Джона начало покалывать внизу спины. Он поднимает голову. Над ним стоит дружок Мерфи, держа в руках строительный нож. Это он его порезал.

Жена владельца бара перевязала Джону раны после того, как те двое сбежали.

«Тебе надо в больницу», – сказала она.

«Ни за что».

Он позвонил своему приятелю Филу. «Быстро приезжай. Ствол захвати». Фил привез револьвер 38-го калибра. Они поехали на квартиру Мерфи, выбили дверь и обнаружили там его жену и троих детей, которые смотрели телевизор. Джон наставил оружие на женщину. Она взмолилась: «Я не видела его!» Они прождали снаружи три часа. Мерфи не появился. На следующий день они искали его в отеле Beaumont, где он иногда работал. Снова напрасно. Они расспросили местных наркодилеров – ничего.

Наконец, почти год спустя – наводка: Мерфи иногда забирает сына из школы. Джон ждал его там несколько дней. Где же эта чертова крыса? И вдруг он появился вместе со своим шестилетним сыном. «Мерфи! – заорал Джон. – Помнишь меня?» Джон сбил ирландца с ног одним ударом. Он зажал ему горло коленом и стал бить по лицу. На глазах кричащих детей и родителей он схватил голову Мерфи за уши и стал бить его затылком об асфальт.

«Вы его убьете!» – сказал кто-то.

Джон отпустил его. «Еще раз тебя увижу – убью!»

Несколько дней спустя, когда Джон отмечал крупную наркосделку в пабе Beaumont Arms на Кэтфорд-стрит, к нему подошел отец Мерфи. Ему было за шестьдесят, и он был очень зол. «Ты нанес травму моему внуку, когда избивал отца у него на глазах». Джон схватил пивной стакан и ударил им старика в лицо. Брат Мерфи бросился на защиту отца. Джон порезал его стилетом и разбил бутылку о его голову. Потом оглядел притихших посетителей. «Ну, давайте же!» Какой-то толстяк двинулся в его сторону: «Мне плевать, кто ты, но нельзя бить шестидесятилетнего старика стаканом по лицу!» Джон оказался в меньшинстве. Он вышел из паба, переоделся и позвонил двум дружкам. Те приехали с клюшками для гольфа. Джон избил толстяка до потери сознания и оставил его лежать на бильярдном столе. Затем разнес паб и пригрозил хозяину, что убьет его, если тот вызовет полицию.

Несколько недель спустя, на выходе из клуба Nightingales в Вест-Энде, Джон ударил одного из посетителей кастетом, а затем смотрел, как из его головы на асфальт брызнул кровавый фонтан. «Ты, наверное, его прикончил, – с досадой буркнул Буллер, когда вез его домой. – Тебе надо успокоиться». Джон сидел один в своей квартире на Бомонт-роуд в Лейтоне с косяком и банкой пива. На стене висели мечи, на полу валялись коробки из-под пиццы и порножурналы. Комната была выкрашена в черный. Буллер прав, он действительно стал какой-то дерганый в последнее время. Надо бы успокоиться. Если тот мужик и правда умер, ему светит десять лет за убийство. Джон решил, что недельный отпуск не помешает.

Пока он размышлял о делах, за несколько миль от его квартиры, на Кэпворт-стрит его мать читала девятидневную молитву святому апостолу Иуде, покровителю безнадежных дел, умоляя забрать ее сына. «Я просила его замолвить за меня словечко перед Богом, – объяснила она. – Я сказала: „Я молилась на протяжении всей его жизни, но он так и не изменился. Забирай его, потому что с меня хватит. Он – настоящее зло“».

Около девяти вечера Джон услышал голос. Тот перечислял все дурные проступки, которые он совершил. Насилие, женщины, наркотики, предательства. «Такова твоя жизнь, – сказал голос. – И таковы твои деяния». Джон подумал, что это телевизор. Но откуда там все это знают?

Он выключил телевизор.

Но голос остался и продолжал перечислять его грехи «один за другим, и он говорил до тех пор, пока я всем своим нутром не ощутил себя проклятым». Тогда он осознал, что это за голос и о чем он говорит.

Его отправят в ад.

Джон выбежал из квартиры на улицу, упал на колени и прочел первую в своей жизни молитву: «Помоги мне!» – и почувствовал, как его осеняет блаженное чудо, мерцающий золотой свет откровения. «Это был самый крутой кайф в моей жизни», – сказал он.

«Что, даже лучше, чем крэк?» – спросил я.

«И рядом не стоял».

Поздно ночью он появился на пороге дома своей матери. «Мама, – сказал он, – у меня кое-что случилось».

«Что?»

«Я обрел Бога».

Она изумленно посмотрела на него.

«Обрел Бога? – переспросила она. – В час ночи?»

Мать разрешила Джону остаться у нее. Алан, с которым она жила, дал ему Библию. Лежа в постели, Джон прочел притчу о блудном сыне. Сыне, который бродил по свету, грешил, а затем вернулся домой… Это был он. Джон рыдал. Та ночь была полна сверхъестественных знамений. Вокруг него раздавались адские звуки: удары, грохот и завывания. «Это было очень жутко», – рассказывал он мне. Когда, наконец, наступило утро, Алан, который тоже слышал шум, сказал ему: «Этой ночью дьявол был очень зол на тебя».

Джон спросил его, где можно анонимно исповедаться.

«В Вестминстерском соборе», – ответил Алан.

Джон доехал туда на метро, встал в очередь за одной из монахинь и, наконец, оказавшись в безопасной тени исповедальни, начал перечислять свои самые страшные поступки, о которых мог вспомнить.

«Какие молитвы ты знаешь?» – спросил его священник, когда Джон закончил.

«Я знаю Отче наш».

«Что ж, тогда прочти Отче наш, – ответил священник. – Добро пожаловать домой».

Когда Джон вышел из собора, ему хотелось танцевать. Несколько недель спустя он прошел через полную исповедь у священника в Эйлсфордском монастыре в Кенте. Она длилась несколько часов. Он исповедовался все чаще и чаще, однажды пройдя через четыре исповеди за день. Он стал искупать вину наказаниями: добровольно лишал себя сна, не ел по нескольку дней, проходил босиком несколько миль до церкви по улицам Ист-Энда. Но, несмотря на все чудо и мощь его преображения, в его новом мире были вещи, которые его смущали. Например, как так получилось, что католическая церковь столь богата, когда кругом столько бедняков? И почему Папа Римский ведет себя как глава какого-то влиятельного племени? Будто король?

Джон старался спрятать все эти вопросы в дальний угол своего сознания. У него сейчас хватало других целей. Ему нужно было измениться. Стать лучше. Теперь он понял, каким был эгоистом. В своих молитвах он говорил: «Раньше я только и делал, что брал. Теперь я хочу отдавать».

* * *

Часто говорят, что наше «я» – это «история». Если так, то во время той «ночи дьявола» «история» Джона была поразительным образом переписана, из жестокого гангстера он превратился в благочестивого католика. В событиях той странной ночи кроются важные подсказки, которые помогут нам понять не только строение личности, но и какие события и механизмы способны привести к ее полному краху.

Если мы хотим понять, что случилось с Джоном, нам для начала нужно рассмотреть всего один аспект того значения, которое психологи и неврологи вкладывают в понятие личности как «истории». Это позволит нам раскрыть одну важную и пугающую вещь о человеческом «я»: оно формируется для того, чтобы рассказать нам, кто мы, но его рассказ – ложь.

Задумайтесь на минуту, что значит быть мыслящим человеком. В сущности, это предполагает четыре типа переживаний. Во-первых, сигналы от органов чувств: картинки, звуки, запахи, вкусы, тактильные ощущения на коже. Во-вторых, способность совершать воображаемые путешествия: разум может вызывать образы из прошлого, предполагаемого будущего или из ваших фантазий. В-третьих, есть эмоциональный опыт – этот вечно бурлящий океан страха, волнения, любви, желания, ненависти и прочего, который колышется под нашими повседневными делами. И наконец, есть внутренний монолог – словоохотливый голос, который ведет свой рассказ, интерпретируя все, что с вами происходит, обсуждает и строит теории, никогда не замолкая.

Теперь вспомним «ночь дьявола». Из чего складывается опыт, пережитый Джоном? Во-первых, он услышал бесплотный голос. Во-вторых, он вспомнил о Боге, дьяволе, вечных муках и прощении, о которых ему было известно из западной христианской культуры. В-третьих, он испытал ужас. И наконец, самое главное – его внутренний голос связал разрозненный опыт Джона воедино и превратил его в поучительную историю, придавшую смысл всему происходящему. Он сказал: «Этот ужасный голос, который ты слышишь, – голос Сатаны. Это значит, что ты отправишься в ад. Но не бойся, ты знаешь, что тебе делать: ты должен молить Бога о прощении». Джон верит – то, что случилось с ним в ту ночь, было явлением дьявола. Но, с моей точки зрения, это больше похоже на короткий психотический эпизод, и от полного и долговременного краха личности его уберег именно голос в голове, который помог ему сохранить контроль над ситуацией, объясняя, что происходит и как поступать дальше. Внутренний голос Джона увел его от безумия – связывая все воедино и уберегая хозяина. Нейробиологи дали имя этому голосу – иногда они называют его «интерпретатором левого полушария». Если эго есть «история», то вот вам ее изворотливый автор.

Причудливые механизмы работы интерпретатора «я» впервые были обнаружены в 1980-е годы командой ученых ²⁰, в которой работал специалист по когнитивной нейробиологии Майкл Газзанига. Они придумали гениальный способ обмануть интерпретатора. Они изучили больных эпилепсией, которым сделали операцию по разделению полушарий. Чтобы предотвратить большие судорожные припадки, им разрезали перемычки, соединяющие два полушария головного мозга. Поразительно, но эти операции давали эффект: пациенты смогли жить вполне обычной жизнью. Но поскольку их мозг был разделен надвое, а большая часть словесных и речевых механизмов, на которые опирается интерпретатор, находится в левом полушарии, ученые поняли, что можно внедрять различные идеи сразу в правое полушарие пациентов, так что внутренний голос их не обнаружит. А если он о них не знает, то и сказать об этом не может.

Устроен эксперимент был следующим образом: картинки и видеоизображения помещались под определенным углом в поле зрения левого глаза пациента, и они, благодаря устройству нашего мозга, отправлялись сразу в правое полушарие. Но поскольку внутреннего голоса в правом полушарии не было, он не мог сообщить пациенту: «Здесь изображена курица», так что пациент вообще не осознавал, что ему что-то показали. Когда правому полушарию мужчины показывали, например, фотографию шляпы, он решительно утверждал, что ничего не видел, – а затем с испугом наблюдал, как его левая рука (которая, разумеется, управляется правым полушарием) сама по себе внезапно показывала на шляпу. Это чистая правда.

В одном из тестов правому полушарию женщины показали жуткий фильм о человеке, которого толкнули в огонь. Все, что она испытала, помимо смутного видения какой-то вспышки, – это неожиданное чувство страха. «Не знаю почему, но мне как-то страшно, – рассказывала она ученым. – Я какая-то взвинченная. Может быть, мне не нравится эта комната. Или не нравитесь вы. Вы заставляете меня нервничать, – она повернулась к ассистенту: – Я знаю, что мне нравится доктор Газзанига, но сейчас я боюсь его». Ее интерпретатор, не зная, что именно фильм стал причиной ее страха, начал искать в окружающей обстановке первый попавшийся предмет, который бы его объяснил, и представил это объяснение как факт: «Это Газзанига, это он тебя пугает», – говорит он. И пациентка восприняла эту неправду как истину. «Интерпретатор стремится искать объяснения происходящих событий, – пишет ученый. – Ему подойдет первое же правдоподобное объяснение». Вместе с коллегами, которые называли такие разъяснения «конфабуляциями», он снова и снова демонстрировал это явление. Когда «немому» правому полушарию пациента знаком приказали идти, он послушно встал и пошел на кухню, а когда его спросили, почему он так сделал, он выдал ложное объяснение: «Потому что я захотел пить». Когда женщине показали изображение сексапильной красотки, она хихикнула, но когда ее спросили, почему она так сделала, она сказала ученым, что у них «смешные приборы».

Тут важно помнить, что все пациенты делали эти ошибки вовсе не потому, что были «умалишенными». Единственное, что позволило хирургическое вмешательство, – это раскрыть Газзаниге работу интерпретатора. Неприятная же правда состоит в том, что у всех нас есть интерпретатор, который объясняет нам нашу жизнь. Но его объяснение – всего лишь догадки. Мы постоянно придумываем воспоминания. Мы существуем в этом мире, делаем, чувствуем, говорим что-то, исходя из множества подсознательных причин, а в это время специальная часть нашего мозга постоянно стремится создать правдоподобную историю того, что мы хотим делать и почему. Однако у этого голоса нет прямого доступа к реальным причинам наших действий. Он не знает, почему мы чувствуем то, что чувствуем, и делаем то, что делаем. Он все придумывает.

Этими экспериментами дело не ограничилось – исследование за исследованием показывало, что у людей с неразделенным мозгом тоже случаются каждодневные конфабуляции. Вот мой любимый случай: участникам эксперимента показывали две фотографии людей противоположного пола и просили выбрать того, кто им больше нравится. Затем фотографии переворачивали лицом вниз, ловким трюком меняли местами и показывали снова. Как это ни удивительно, но только 17 % участников замечали подмену. Остальные же, когда их просили объяснить, почему они считают именно этого человека более привлекательным, с энтузиазмом перечисляли все причины, хотя на самом деле описывали не того человека.

Наш мозг изобретает подобные истории, потому что хочет вселить в нас уверенность, будто мы сами контролируем наши мысли, чувства и поведение. Догадки, которые строит интерпретатор, могут оказаться как верными, так и с тем же успехом ложными. «Когда мы беремся объяснять свои поступки, у нас в голове всегда возникают истории, выдуманные задним числом, с использованием запоздалых наблюдений, без доступа к бессознательным процессам», – пишет Газзанига. Любые неудобные факты, не вписывающиеся в историю интерпретатора, игнорируются или подавляются. «Мало того, наш левый мозг немного жульничает, стараясь подогнать данные под правдоподобный рассказ. И только когда история слишком сильно отклоняется от фактов, правое полушарие сдерживает левое. Все подобные объяснения строятся на том, что попадает в наше сознание, но в действительности поступки и чувства случаются прежде, чем мы их осознаём, и большинство из них – результат бессознательных процессов, которые никогда не будут упомянуты в наших историях. Таким образом, слушать, как люди объясняют свое поведение, интересно, а в случае политиков даже забавно, но зачастую это пустая трата времени».

Если все вышеперечисленное верно, это приводит нас к тревожному выводу. Представьте на секунду такую модель функционирования человека: вы зомби, ваше поведение автоматическое, иногда хаотичное, и единственная причина, по которой вам кажется, будто бы вы контролируете свое поведение, – лживый голос в вашей голове, объясняющий вам, кто вы есть. Когда вы совершаете какой-то поступок, например решаете, кто вам нравится, или избиваете кого-то до смерти на улице у лондонского ночного клуба, этот тихий голос в вашей голове уверяет вас, что ваши действия были результатом осознанного решения, которое приняли вы сами, а затем выдвигает вам причины правильности такого поступка. Но на самом деле вы всего лишь зомби, лишенный свободы воли, которого обманом заставили поверить, будто он может делать осознанный выбор. Не кажется ли это странным?

Пожалуй, да. Однако большинство ученых считают, что это правда. Печальный факт состоит в том, что совершаемые нами поступки частично или полностью (тут нет единого мнения) контролируются нашим бессознательным. «Если вы столько же времени, сколько я, посвятите размышлениям о том, насколько наш мозг, гормоны, гены, эволюция, детство и внутриутробное развитие и так далее связаны с нашим поведением, – пишет нейробиолог профессор Роберт Сапольски, – вам тоже покажется, что говорить о существовании свободы выбора просто невозможно». Большинство же специалистов, утверждающих, что у нас все-таки есть свобода воли ²¹, полагают, что ее влияние ограничено, второстепенно или условно. Иллюзия обладания ею в том виде, в каком мы ее себе представляем, является, возможно, самой важной и самой изощренной проделкой нашего «я».

Конфабуляция, родившаяся в голове Джона в ту «ночь дьявола», проливает свет на две вещи, важные для нашего путешествия. Первая – осознание того, насколько наше «я» является «историей». Оно трансформирует хаос внешнего и внутреннего мира в максимально упорядоченный нарратив, который, если мы психически здоровы, призван убедить нас в том, что мы контролируем ситуацию и все хорошо. Для человека, который борется с перфекционизмом, этот голос, разумеется, иногда оказывается скорее врагом, нежели другом: «Ты тревожишься и грустишь, поскольку ты недостаточно хорош, ты неудачник, ты придурок, ты толстый и уродливый, таким и останешься». Эти процессы составления историй универсальны. Мозг каждого человека устроен так вследствие особенностей эволюции.

Однако в ситуации с Джоном кроется еще одна важная подсказка, которая приводит нас к следующему этапу нашего путешествия. В ту «дьявольскую» ночь сознание Джона выхватило историю, сформировавшую структуру его новой жизни, из его культуры. Он воспитывался в христианской стране матерью-католичкой, и образ его будущей жизни, как и его новая идентичность, берет начало именно из этих источников. Его «я» отобрало истории из его культурного наследия и перестроило себя в соответствии с их сюжетом. Все это намекает нам, насколько невероятной властью обладают над нами культура и истории, которыми она нас окружает. Также это позволяет предположить, что «я» и «культура» все же не являются такими уж отдельными друг от друга.

* * *

«В жизни, если ты все контролируешь, то кажется, что никто тебе не навредит, – объяснял мне Джон. – Если я ощущал, что не контролирую происходящее, то от страха впадал в ярость. И ярость давала мне власть над ситуацией, потому что тогда люди не могли мне навредить». Если Джон и нашел свое счастье, то причина этому, пусть и частичная, заключается в том, что он доверил власть над своей жизнью Богу. «Одна из самых больших перемен в том, что я больше не боюсь, – продолжал он. – Чем больше ты чувствуешь связь с Богом, тем меньше боишься. Чем меньше я теперь пытаюсь контролировать свою жизнь и чем больше доверяю ее Богу, тем более умиротворенным и терпеливым я себя чувствую».

Прежде чем попрощаться с ним и его матерью, мне хотелось получить какое-то представление о том, насколько сильно Джон изменился на самом деле. Была ли произошедшая метаморфоза реальной или это просто еще одна история, которую мозг Джона создал для него. «Я не идеален, – говорит он. – Иногда я все еще веду себя как ужасный эгоист. Я похотлив. До сих пор легко завожусь. – Он на секунду задумался. – Определенно, все дело в злости. Если я чувствую, что не могу до кого-то достучаться, с ее помощью я пытаюсь обрести контроль над ситуацией и заставить этих людей принять мою точку зрения. – Он подумал еще немного. – Ну и если на моих глазах кто-то обижает кого-то или ругается в присутствии женщины, и все такое. – Он взглянул на мать. – Помнишь случай около года назад, когда тот парень в тебя плюнул?»

«Хорошо хоть окно в машине было закрыто», – ответила она.

«Что случилось?» – спросил я.

«Какой-то парень плюнул в мою мать, пока я стоял перед светофором».

«И что ты сделал?»

«Вышел из машины и врезал ему, – ответил он. – Он отлетел вместе с телефоном прямо на дорогу».

«Но у тебя не было ощущения потери контроля?»

«Совсем нет. До того как я обрел Христа, я бы серьезно его уделал. Я бы не смог остановиться».

Книга вторая
Совершенствуемое «я»

Обычно все начиналось, когда я проходил мимо припаркованной машины. Я замечал свое отражение в стеклах и нечто ужасное, торчащее из-под рубашки. Да нет, уверял я себя. Это лишь искажение. Это все из-за форм автомобилей, так ведь? У них же покатые стекла. Сначала я видел это в окне фургона, затем в витрине агентства по недвижимости, потом – большого супермаркета и, наконец, если мне хотелось совсем уж абсолютной точности, в витрине фирменного магазина Apple, где я тайком смотрел на свое отражение и каждый раз с растущим чувством отчаяния изучал собственную фигуру. К тому этапу я уже пережил две недели отрицания: «Живот раздулся от голода»; «Живот такой большой, потому что я только что поел»; «Брюки снова сели после сушки». Я начал скрещивать руки в компании стройных коллег, втягивать живот на камеру и в присутствии молодых людей. Самыми опасными были моменты наготы: раздеваясь перед сном, я неотрывно смотрел на занавески. Вскоре я садился на новую диету и мучил себя три месяца. А затем – все сначала.

Теперь я не так часто соблюдаю диеты. (На самом деле прямо сейчас, когда я пишу эти строки, я приговорил уже половину своей утренней порции Huel ²², рекламируемого в качестве полноценного «человеческого топлива» и, несомненно, являющегося выдающимся продуктом нашей эпохи перфекционизма.) Стараясь съедать поменьше своего любимого фастфуда, я одновременно пытаюсь смириться с тем фактом, что мне уже не двадцать три. Я говорю себе, что мне уже сорок и я имею право на небольшой живот. Я в самом деле в это верю. Но вот ощущения твердят мне обратное. Слишком часто я хватаю себя за складки живота, выступающие из-под пояса, и утягиваю их. Фартук из жира под моей рубашкой – это даже не часть тела, а скорее материализовавшийся психический изъян – стыд, к которому можно прикоснуться. Мой вес красноречиво твердит, что я люблю проводить уикенд на диване, окруженный коробками из-под пиццы, с отрыжкой и сальными пальцами. Что я взрослый мужчина, которому впору носить подгузник. Моя фигура провоцирует чувство вины за мое нравственное падение.

Это странное убеждение, будто бы внешность и нравственность напрямую связаны, настолько глубоко засело у меня в голове, что я согласен с ним даже на эмоциональном уровне. Я верю в него настолько сильно, что никакие увещевания разума не могут убедить меня в том, что все это глупости. Однако это часть культурного договора. Мы сами же его и породили. Специалист по классической филологии из Королевского колледжа в Лондоне, доктор Майкл Сквайр, однажды рассказал мне: «Древние греки верили, что внешняя красота напрямую связана с красотой духовной, а уродливость приравнивалась к безнравственности. Они называли это словом „калокагатия“ (kalokagathia, kalos – прекрасный, kai – союз «и», agathos – хороший). Мысль, что тело важно для понимания, кто стоит перед тобой, все еще явственно ощущается в нашем обществе», – продолжал он. Антиковед Вернер Ягер писал, что калокагатия зародилась в раннем аристократическом обществе Греции, для которого она была «идеалом человеческого совершенства, к которому постоянно стремилась вся элита нации». Со мной произошло примерно то же самое, что и с Джоном Придмором, чье сознание создало для себя образ того, кем он был и кем «он должен был стать» под влиянием общества.

Странно и сложно принять мысль, что наш образ самих себя, который мы так интимно ощущаем, в большой степени создан под влиянием мыслей и переживаний давно умерших людей. Это как оторвать кусок собственного лица и осознать, что он принадлежит кому-то другому. По словам профессора социологии Джона Хьюитта, одна из причин, по которой нам так трудно с этим смириться, заключается в том, что в последнее столетие наши определения личности и мотивов ее поведения в основном вытекают из психологии. «Мозг и психология важны, – сказал он мне, – но они не проливают свет на те многие моменты, которые могут быть объяснены культурой и обществом». Так в какой же мере нас формирует культура? «Можно сказать, что в определенном смысле наша личность на 90 % определяется культурой».

Поразительно, но первоначальное влияние культуры на личность можно проследить еще в мозге младенца. Несмотря на то что рождаемся мы с набором нейронов, которого почти наверняка хватит на всю оставшуюся жизнь, вес мозга ребенка увеличивается больше чем на 30 % в первые пятнадцать месяцев жизни. Если такой резкий рост не обусловлен производством новых клеток мозга, тогда в чем же причина? Его бóльшая часть приходится на новые связи, или синапсы, которые образуются между клетками. К двум годам человеческий мозг сгенерирует сто триллионов синапсов, что примерно в два раза больше, чем за взрослую жизнь. Избыточная функциональность мозга в этот период настолько велика, что у детей вырабатываются невероятные познавательные способности, недоступные взрослым. Дети в возрасте шести месяцев могут различать лица людей других рас настолько легко, что мы даже начинаем волноваться, а не расисты ли мы. Они могут различать даже морды обезьян. Дети могут слышать тоны в иностранных языках, которые неспособны распознать их родители. Считается также, что дети испытывают синестезию – явление, при котором чувства смешиваются: цвета приобретают вкус и звучание и тому подобное.

А затем начинается отбраковка. Связи начинают погибать со скоростью до 100 тысяч в секунду. Считается, что таким образом мозг подстраивается под окружающий мир. Огромное количество связей означает, что мозг готов справляться с большим набором потенциальных ситуаций. А затем, если связи между нейронами не задействуются, они исчезают. Это называется «нейрональным прунингом» (или сокращением избыточных синапсов в нейронных сетях). Данный процесс подобен работе скульптора, вырезающего лицо из куска мрамора. Важно не то, что добавили, – а то, что осталось. Что осталось – это и есть мы.

На момент рождения мозг уже готов встретить целый мир, ну или, по крайней мере, какой-то из миров. Он спешит поприветствовать его, познать, а затем упрощается, чтобы подстроиться под ту культуру, в которой он оказался. Больше всего окружение на нас влияет в детстве и юности, пока наш мозг наиболее способен к развитию и изменению. Наши гены играют большую роль в первоначальном развитии мозга. «Однако геном не определяет конечное состояние мозга, – рассказывает мне профессор Джонатан Хайдт. – Он лишь определяет стартовые условия. Это что-то вроде первичного вектора, черновика сознания. Но по мере взросления наш мозг готовится воспринимать различную информацию из окружающего мира. И он растет, впитывая эту информацию».

Люди издавна спорят, что важнее для формирования личности – гены или среда. В ходе крупного исследования ученые из Квинсленда объединили результаты 2748 научных работ и сделали вывод, что средняя вариация между всеми человеческими чертами и болезнями на 49 % вызвана генетическими факторами, а на 51 % – факторами окружающей среды. Один из авторов, Бебен Беньямин, добавил, что, по всей видимости, среда играет большую роль, нежели установки, связанные с «общественными ценностями и взглядами».

Вместе с тем в наши дни известно, что природа и воспитание не противостоят друг другу в стремлении подчинить себе человеческий разум и тело. «Двадцать пять лет тому назад, когда я была студенткой, влияние генов и воздействие окружения воспринимались как две разные вещи, влияющие на наше развитие, – рассказала мне профессор нейробиологии Софи Скотт. – Теперь мы понимаем, что все гораздо сложнее, и это не просто ложка генетики тут и щепотка среды там». Это отношения симбиоза. Природа и воспитание не соперничают между собой – напротив, между ними есть сговор. Однако это не значит, что мы можем оставить в стороне вопрос о том, как именно окружение меняет нас. «У нас хорошо получается создавать генетические модели, так как у нас есть масса соображений о работе генов, – рассказал мне профессор и психолог Крис Макманус. – Но у нас не получается создать аналогичную модель влияния среды. У нас почти нет информации о том, как среда в действительности влияет на что-либо».

В широкий термин «среда» входит и индивидуальный опыт. Все, что мы переживаем (то есть отнюдь не только травмирующие события), явно влияет на то, как складывается наша жизнь. Но, как демонстрирует пример Джона Придмора с его теорией о том, как развод родителей повлиял на его личность, мы нередко осознаем эти последствия. Распространение психотерапии приучило нас к тому, что наши «левополушарные интерпретаторы» сшивают элементы нашего опыта в сюжетную линию нашей жизни.

Влияние культуры на личность более коварно. Мы подвержены ему с самых разных сторон. Это семья, с которой мы разделяем общие ценности и убеждения в период взросления; друзья и знакомые (особенно в юности); а также наша «социальная категория» – совокупность пола, класса, расы и прочего, – чьи культурные нормы мы склонны принимать. На нас также влияет то, что мы обычно имеем в виду, когда говорим о «культуре», – церковь, кино, социальные сети, телевидение, книги, газеты. Культуру можно представить себе как набор указаний, как компьютерный код, который окружает и наполняет нас. Культура диктует нам, каким должен быть человек: как он должен выглядеть, вести себя и чего должен хотеть. Мы усваиваем эти правила, а затем начинаем придерживаться их, словно это законы мироздания. Когда я чувствую отвращение к себе из-за того, что мой живот далек от «идеального», во мне говорит культура. Я впитал ее в себя. Она внутри меня. В значительной степени она контролирует меня, словно паразит, который укоряет меня каждый раз, когда я слишком далеко отклоняюсь от общепринятых норм.

Одновременно удивительно и печально, насколько физические идеалы Древней Греции похожи на современные. В самом деле, фигуры Геракла и Адониса, созданные 2500 лет назад, замечательно уместились бы на обложке следующего номера Men’s Health – на месте даже косые мышцы пресса. Но стоит только выйти наружу из пузыря западной культуры, и все кардинально меняется. Профессор Софи Скотт рассказала мне о своей подруге, которая ездила в Танзанию для сбора данных. «Полнота там признак статуса, – рассказывала она. – Там люди критиковали ее из-за потери веса, а когда она вернулась в Британию, все вокруг восхищались: „Боже мой, да ты прекрасно выглядишь! Ты так похудела!“ Безумно сложно перестать думать о себе в рамках привитых тебе с детства стандартов».

Однако культура затрагивает и гораздо более глубокие слои, в чем убедилась Софи, когда отправилась со своей нейробиологической лабораторией на север Намибии, чтобы познакомиться с народом химба. «Они живут как в каменном веке, – объясняет она. – Они не испорчены нашей культурой, и именно поэтому я хотела с ними поработать». Команда Софи намеренно задумала очень простое исследование. Людям химба давали прослушать два звука, а после еще один – третий. Затем их спрашивали, какой из первых двух звуков выражал ту же эмоцию, что и третий. «Как только дело дошло до этого вопроса, нам пришлось переделать все наши тесты, – рассказала она. – Они понятия не имели, чего мы от них хотели. Тогда-то до нас и начало доходить, что в Великобритании бóльшую часть экспериментов мы проводим с участием людей, получивших обязательное образование. Мы все учились удерживать информацию в кратковременной памяти, думать над ней, управлять ею, реагировать на нее. И знаете что? Химба умеют многое из того, что не получается у нас». Например, дети в Танзании умеет ориентироваться на местности, которая показалась бы жителю Запада абсолютно безликой, а еще у них значительно лучше развита пространственная память. «Никто не учил их этому. Сама среда вынудила их научиться».

Оказывается, у нашей одержимости юностью тоже есть культурные корни. Софи объяснила мне суть их научной работы, которая показывает, что в ответ на просьбу рассказать о своей жизни люди, как правило, не говорят о каких-либо случайных событиях. Напротив, они в основном вспоминают свою молодость. «Считается, что мозг в молодости работает иначе и сохраняет больше воспоминаний, – говорит Софи. – Это одно объяснение. Но недавно кто-то провел эксперимент, где этот вопрос задавался не пожилым людям, а детям и подросткам в возрасте от десяти до восемнадцати лет. Как выяснилось, они говорят то же самое. Они описывают то, что произойдет с ними в молодости! Таким образом, в нашей культуре превосходно быть молодым».

Опыт Джона Придмора показал нам, что у всех людей есть похожие черты вне зависимости от происхождения: мы склонны объединяться в группы; мы сплетничаем, возмущаемся и наказываем ради поддержания общественного порядка; мы ценим самоотверженность и ненавидим эгоизм; мы стремимся понравиться, чтобы добиться престижа и повысить свой социальный статус; наш мозг «рассказывает истории» на пару с соавтором-комментатором и, если все работает как надо, дает нам чувство контроля над собой и окружающим миром. Это самые древние составляющие нашего «я». Но над всеми этими рычагами и тягами основного механизма человека лежат бесконечные слои замысловатых шестеренок, колесиков и пружин – все изобилие и все детали, из которых состоит наша индивидуальность. И большая часть этих слоев создается культурой.

Считается, что человек стал культурным животным около 45 тысяч лет назад. Но если вы, как и Джон, родились на Западе, большинство ваших наиболее важных шестеренок, колесиков и пружин сформировались примерно 2500 лет назад на фоне захватывающих событий и впечатляющих красот Средиземноморья.

* * *

Наша культурная колыбель могла быть сущим адом для тех, кто пытался в ней выжить. Не считая отдаленных равнин на севере, лишь пятая часть территории Древней Греции подходила для земледелия, все остальное – зубчатые цепи гор, острова и заливы. К 500 году до н. э. даже большинство лесов были вырублены на древесину. Орошение было невозможной задачей, и засуха постоянно грозила погубить все живое. Почва была малоплодородной. Чаще всего люди выживали лишь собственным умом и благодаря мелким, едва окупающимся промыслам. Многие занимались охотой, собирательством, животноводством или управляли собственной небольшой фермой. Другие производили оливковое масло, выделывали шкуры животных, собирали каштаны, делали глиняную посуду и вино. Но к расцвету и развитию сложных и продвинутых классовых систем, а также к богатству Древнюю Грецию привело Средиземное море. Как говорил Сократ: «Мы живем у моря, как лягушки вокруг пруда». Этот «пруд» стал их творцом и спасителем.

Скудность земель толкала их в море. Греки были смелыми путешественниками и быстро научились экспорту и импорту. Кроме того, они были пиратами и ловкими дельцами. Они торговали друг с другом на прибрежных путях, а также отправлялись к опасным океанам, в Египет и на Ближний Восток, чтобы завязывать там новые отношения и заключать сделки. В их портах принимали гостей из далеких стран, которые привозили диковинные товары и делились новыми идеями и знаниями, подрывавшими местные стереотипы. Как писал профессор Вернер Ягер, судя по всему, этот мир протопредпринимательства, путешествий, новизны и дискуссий «дал начало новым представлениям о значимости человека, о том, что каждая душа сама по себе бесценна». Эта идея (о способном улучшать себя индивидууме как средоточии ценностей) породила нашу современную западную цивилизацию с ее свободой, знаменитостями, демократией и увлечением саморазвитием.

В той своей форме Древняя Греция была совсем не такой страной, какой мы ее знаем сейчас. Лягушки с тех изрезанных берегов объединились и стали «цивилизацией городов». Это напоминало картину в стиле пуантилизма: страна состояла из более тысячи самоуправляющихся полисов. Среди них были и крохотные деревни, и легендарные великие державы: Коринф, Фивы, Афины, Спарта. В далеких краях цари и тираны называли себя посланниками богов и удерживали власть кровью и страхом. В Греции же такие методы правления кончались крахом. Вот как царь Афин хвалился этим в трагедии Еврипида «Просительницы» (423 год до н. э): «С ошибки речь ты начал, гость. Напрасно / Ты ищешь самодержца, – не один / Здесь правит человек, свободен город» ²³. Именно в Афинах на протяжении полувека свобода служила фундаментом новой политической системы – демократии. Вместе с формированием политического класса возникла и сатира, в том числе произведение «отца комедии» Аристофана «Вавилоняне», которое политики, высмеиваемые в нем, называли клеветой.

Конечно, такая «свобода» предоставлялась лишь некоторым мужчинам. Тем не менее это можно считать поразительным достижением и эпохальным прорывом в многовековой человеческой истории. Афиняне могли свободно путешествовать, чтобы наслаждаться пьесами и поэзией. Люди могли бросить работу ради участия в Олимпийских играх. Простолюдин мог вступить в спор со знатью, не боясь пыток или казни. Если у человека возникали разногласия с соседями или он был не согласен с законами родных мест, он мог просто переехать в другой город и начать все с чистого листа. Греки отличались предприимчивостью, и им было вполне под силу менять свою жизнь и окружающий мир.

Простые греки стремились управлять действиями богов при помощи жертвоприношений и почестей. Причем ответную награду они ожидали получить здесь и сейчас, а не в каком-нибудь райском загробном мире. Подобием рая для них служил Элизий, но чтобы туда попасть, нужен был статус, а не нравственные достоинства. Их версией ада был Тартар. Описывалось это место довольно туманно, но предназначалось оно для тех, кто при жизни совершил самые тяжкие преступления. Именно в Тартаре Сизиф нес свое наказание: закатывал на гору камень, который каждый раз скатывался назад, и так целую вечность. Это так по-гречески: этот безумный кошмар, когда все твои старания сводятся на нет и все твои усилия оказываются напрасными. Вот что пишет профессор психологии Ричард Нисбетт, основоположник учения о так называемой «географии мысли»: «По сравнению с другими древними народами и даже по сравнению с большинством ныне живущих людей, греки в большей степени осознавали собственную значимость: они понимали, что они господа своей жизни и вольны поступать, как им захочется. Иногда греки определяли счастье как возможность добиваться совершенства в мире, свободном от каких-либо границ».

Одним из высших достижений считалось присоединение к политическому классу, ведь так человек мог вносить свой вклад в общество. Обычные афинянине считали, что стремление к совершенству помогает стать лучшим и более полезным членом общества. Для того чтобы достичь этого, они пришли к ключевому для своего времени заключению: разум – более мощный инструмент, чем суеверия. В VI в. до н. э. Фалес предвосхитил появление науки, задавшись вопросом: «Что лежит в основе всего?» (Вода, решил он.) Столетие спустя Сократ увлекся фундаментальной природой абстрактных истин (Фалеса интересовала природа материального мира). «Что есть смелость? – вопрошал он мыслителей вокруг себя, оспаривая каждый их аргумент. – Что есть красота? Что есть счастье?»

Одного из таких мыслителей, Платона, волновал вопрос об идеальном городе-государстве; также он верил в существование совершенной метафизической реальности. Его ученик Аристотель отвергал эту идею, утверждая, что существует лишь та реальность, которую мы можем воспринимать органами чувств. Мы живем в мире вещей, рассуждал он, и у каждой из этих вещей есть свои качества, которые можно определить и классифицировать; все эти вещи предсказуемо взаимодействуют и движутся согласно определенным законам: яблоко падает на землю под влиянием силы тяжести, говорил он, или держится на поверхности моря по причине своей легкости. Его взгляды на реальность и на перемены были крайне оптимистичны. Историк Эдриенн Майор пишет, что Аристотель считал, будто «все в природе стремится к достижению своего абсолютного потенциала».

Чему уж точно свойственно меняться, так это людям. Человек, подобно яблоку, объект со своими уникальными качествами. Но что это за объект? Человек – это своего рода «политическое животное», рассуждал Аристотель. И, что немаловажно, это животное способно к совершенствованию. Именно по этой причине, утверждает Ягер, «историю личности в Европе следует начать» с Греции.

Вот тогда и началась эпоха перфекционизма в его начальной форме – в виде культуры преклонения и погони за идеальным человеческим эго. Греки почитали таланты выдающихся людей превыше всего. Величественные статуи изображали идеальные мужские и женские тела. Мужчины соревновались в метании копий, гонках на колесницах и прыжках через быка. Высоко ценилось умение вести спор: спорить могли начать везде – и на рынке, и в армии. Граждане в поте лица соревновались друг с другом и завидовали чужим успехам: «Гончар не терпит гончара, плотник не терпит плотника, нищий завидует нищему, а поэт – другому поэту», – писал Гесиод. Каждый желал быть на месте победителя, причем не обязательно из-за наград или денег – больше всего им хотелось известности и славы. Для победителя было неслыханным делом не получить всеобщих почестей, а лишиться уважения общества считалось «величайшей из людских трагедий».

По мнению ученых, например Ричарда Нисбетта, все началось с земли. Решительно и незаметно экология Древней Греции лепила нового человека. Ее засушливые скалы и холмы, заливы и острова, неплодородная почва и переменчивая погода толкали эту страну к формированию экономики мелких собственников, полагавшихся только на себя и близких, чтобы выжить. По этой же причине сложилась и сама структура Греции с ее сетью городов-государств. Ее обращенные к морю торговые аванпосты приносили новые идеи и способствовали дебатам. Люди, выросшие в этой цивилизации полисов, в будущем боролись за право руководить городами. То, насколько ценен был человек и мог ли он добиться успеха в подъеме по социальной лестнице, во многом зависело от его собственных талантов и веры в себя. Знаменитостям поклонялись. Красивыми телами восхищались. Своеобразие ландшафта вылилось в своеобразие государства, а последнее, в свою очередь, – в своеобразие народа с особенным складом ума. «Это история влияния экологии на экономику, экономики – на социальные практики и далее – на сознание», – объясняет Нисбетт. Наш западный менталитет является наследием того разрозненного мира.

Индивидуализм – вот что появилось в Древней Греции. Как можно было ожидать от такого интеллектуально-динамичного места, эта идея встречала и жесткую критику. Но именно она до сих пор доминирует в нашей жизни. И действительно, в этом понятии так просто отыскать основы нашего современного перфекционизма, что теперь я хотел бы сосредоточиться на его эволюции – от его зарождения под эгейским небом и до его «неолиберального», cконцентрированного, требующего абсолютного совершенства варианта, которым мы одержимы по сей день. Это будет путь идеи – история о том, как со времен Аристотеля мы, жители Запада, учились видеть себя отдельными личностями, а не частью чего-то целого. На нашем пути мы изучим природу этой индивидуалистичной формы эго, проследим, как она менялась, разберемся, почему так произошло, и рассмотрим некоторые основные последствия.

Я собираюсь проследить лишь за одной цепочкой людей, чьи жизни послужат нам опорными точками в гигантской вселенной нашей истории. Это значит, что рассказ будет довольно неполный и упрощенный. Также это значит, что мы опустим целые главы нашего общего прошлого, которые обычно считаются очень важными. Однако я уверен, что мы сможем пролить свет на некоторые наши современные беды, взглянув на несколько жизней и эпох, которым удалось кардинально изменить наше представление о том, каково это – быть человеком, одержимым свободой и самим собой. О том, каково это – быть индивидуалистом. Наряду с Древней Грецией мы взглянем на средневековое христианство, промышленную революцию, послевоенную Америку и Кремниевую долину. Каждый из этих периодов добавил что-то новое и уникальное к тому идеальному образу «я», который не дает нам покоя по сей день.

Прежде чем отправиться в путь, я хочу обозначить один важный вопрос. Как так получилось, что ценности и убеждения людей, живших 2500 лет назад, все еще влияют на наше представление о самих себе в XXI веке? Безусловно, на этот вопрос можно дать множество ответов. Но на данный момент в нашем исследовании того, как мы усваиваем культуру и как она меняет нас, нам следует вернуться к идее эго как «рассказчика». Сделав это, мы поймем, насколько тонка грань между окружающими нас нарративами и нашей личной историей.

* * *

Во многих отношениях у нас нет иного выхода, кроме как воспринимать свою жизнь как историю. И в этом задействован не только соавтор-интерпретатор. Наш мозг устроен так, что наше ощущение «себя» естественным образом работает в нарративном режиме: мы чувствуем себя героями развивающегося сюжета собственной жизни, в котором есть и друзья, и враги, и внезапные повороты судьбы, и тяжелые поиски счастья и наград. Наш племенной мозг рисует нимбы над головами друзей и рожки на головах врагов. Благодаря своей «эпизодической памяти» ²⁴ мы воспринимаем жизнь как череду событий, то есть в виде упрощенной цепи причин и следствий. Наша «автобиографическая память» помогает нам наполнить эти моменты подтекстом и нравственными уроками. Мы постоянно движемся вперед, преследуем некие цели, активно стараемся улучшить свою жизнь или даже жизни других. По словам профессора нейропсихолога Криса Фрита, иметь эго – значит чувствовать себя так, словно ты «невидимый актер в центре мира».

Наш необъективный мозг проверяет, выглядит ли этот «невидимый актер», то есть мы, хорошим человеком: порядочный ли он, достаточно ли правильные у него взгляды и ценности. Так же как и в Древней Греции, мы представляем, что в нашей жизни есть некий план, согласно которому мы движемся к максимизации своего потенциала: и пусть иногда мы терпим неудачи, все же мы неуклонно становимся лучше и ближе к идеалу. Здоровый и счастливый мозг использует массу хитрых уловок, чтобы помочь нам так себя чувствовать. Он делает нас чрезмерно уверенными в себе, из-за него мы считаем себя красивее, добрее, мудрее, умнее; думаем, что мы самые здравомыслящие, объективные и продуктивные (как в личной жизни, так и в работе), даже если на самом деле это совсем не так. В недавнем исследовании, посвященном таким предубеждениям, выяснилось, что «почти все люди нерационально преувеличивают собственные моральные качества».

Исследование психологов, среди которых был профессор Николас Эпли, продемонстрировало особенно несправедливое предубеждение, из-за которого мы часто выставляем себя в героическом свете, принижая при этом людей вокруг. В этом исследовании рассматривается два разных набора мотиваций, из-за которых люди выбирают то или иное занятие. Первые из них – героические «внутренние» мотивации, такие как гордость, радость от получения знаний и совершение чего-то стоящего. Вторые – более сомнительные «внешние» мотивации, такие как зарплата, стабильная работа и дополнительные льготы. Каждый год Эпли проводит тестирование среди студентов школы бизнеса в Чикагском университете. И каждый раз он получает один и тот же результат, который показывает, по словам Эпли, что «студенты слегка дегуманизируют собственных однокурсников… студенты считают, что все эти стимулы, безусловно, важны, но кроме этого они полагают, что внутренние мотивации для них значительно важнее, чем для их товарищей. „Я хочу заниматься чем-нибудь стоящим, – говорится в их ответах, – в отличие от других людей, которых волнуют только деньги“». Другие аналогичные исследования дают сходные результаты.

Итак, мозг одновременно выступает и рассказчиком, и создателем главного героя – вас. Но создаваемый герой и сюжет, в который он попадает, не появляются из ниоткуда. Мозг – плагиатор, крадущий идеи из чужих историй и забирающий их себе. Так же как Джон Придмор усвоил древние библейские сказания, мы впитываем окружающие нас сюжеты и используем их, чтобы объяснить свое прошлое и будущее. И еще – чтобы разобраться, кто мы есть и кем хотим стать. Мы используем их, чтобы создать нашу «нарративную идентичность».

Считается, что истории, которые нам рассказывают родители, и их форма начинают играть роль в осознании нашего «я» и нашей жизни не раньше, чем в два года. В возрасте от пяти до семи лет содержание этих историй, включая идеи о культурных ролях, институтах и ценностях, начинает сливаться с нашим ощущением самих себя и того, кем мы должны быть в обществе. Так и формируется «культурное эго». По словам психолога Дэна Макадамса, только в подростковом возрасте мы начинаем воспринимать свою жизнь как «огромный нарратив». А чтобы его выстроить, наши воспоминания о прошлом перемешиваются и искажаются, словно бы по воле ловкого сценариста, превращающего нас в героического персонажа, которому можно симпатизировать. Также мы начинаем представлять свое будущее так, чтобы оно вписывалось в нашу текущую историю.

Таким образом, на рассказчика внутри нас огромное влияние оказывает культура, в которую он погружен. На нас влияют сказки, рассказанные нам в детстве, художественные и документальные фильмы, книги, новости, которые превращают мир в нарратив, древние притчи из священных писаний – все эти истории и развлекают, и служат нашему «я» подобием торгового центра. «Культура предоставляет каждому человеку обширное меню с поучительными историями о жизни, – пишет Макадамс, – и каждый человек выбирает себе что-то из этого меню». Мы создаем свой образ, «присваивая себе истории из культуры». Он пишет, что «взросление – это, по сути, превращение жизни в миф». Личная история придает жизни цель и значение. Она отвлекает нас от хаоса, безнадежности и страха перед истиной.

Но под очертаниями современных сюжетов, ниже культуры, скрываются основы, заложенные миллионы лет назад. Джозеф Кэмпбелл, исследователь мифологии, в последние пятьдесят лет оказавший, вероятно, наибольшее влияние на популярных западных авторов, описывает заключительное испытание героя как «самопожертвование ради высшего блага… Когда мы перестаем думать только о себе и собственной безопасности, наше сознание претерпевает поистине героическую трансформацию». Тем временем журналист Кристофер Букер пишет, что «„темные силы“ в историях олицетворяют силу эго, которая ярче всего выражена в архетипе „монстра“… Это неполноценное существо обладает огромной силой и озабочено преследованием только собственных корыстных интересов за счет любых окружающих его людей». Конечно же, Кэмпбелл и Букер имеют в виду такие качества, как альтруизм и эгоизм: две оси людской морали, зародившиеся еще до того, как мы стали людьми. По всей видимости, корни наших историй уходят невообразимо глубоко.

И действительно, Букер также выделяет такой часто встречающийся нарративный архетип, когда рядовые персонажи («низы») сговариваются с целью свергнуть прогнившие господствующие силы – «верха». «Дело в том, что беспорядок в высших кругах нельзя исправить без какого-то значимого усилия снизу, – пишет он. – Циклы обновления жизни идут снизу вверх». Читая эти строки, я не мог не вспомнить о шимпанзе, которые занимают подчиненное положение в общине, а затем сговариваются, чтобы пробиться наверх, к месту «над чертой». Однако в современных историях можно различить не только знакомую нам схему изменчивой иерархии в отношениях людей или шимпанзе, но и модель литературного героя, присущий той или иной истории образец совершенного «я». «Истории рисуют идеальную картину человеческой натуры, – пишет Букер. – Мы каждый раз видим одно и то же уравнение: чтобы достичь счастливого финала, герой и героиня должны олицетворять собой объединение четырех добродетелей: силы, порядка, чувственности и понимания». Совершенное «я», представленное в наших историях в виде «героя», пугающе напоминает альфа-самца шимпанзе, который, добравшись до вершины, всем своим видом показывает, какой он сильный, но в то же время проявляет милосердие и готов позаботиться о слабом.

Если же, как это представляется, глубинные корни истории лежат в нашем племенном прошлом, то какой вклад внесло наследие Древней Греции в те сюжеты, которые мы рассказываем и которыми живем? Безусловно, невозможно нащупать какую-то четкую границу между ними. Но я не мог не уловить дух Аристотеля в работе влиятельного психолога Тимоти Д. Уилсона о нарративных личностях, которые примеряют на себя психически здоровые люди. Эти счастливые сюжеты включают в себя «сильного главного персонажа, мужчину или женщину, берущего на себя инициативу и стремящегося к желаемой цели». Цель эта должна быть добровольно выбрана, и мы должны иметь контроль над процессом ее достижения. «Очень важно, – добавляет он, – преследовать такие цели, которые дают нам чувство самостоятельности, эффективности и превосходства». Для меня все это звучит подозрительно по-гречески.

Но так ли это? Одна из проблем, возникающих при рассуждениях о влиянии культуры, – ее незаметность для носителя. Когда мы слышим, как кто-то другой описывает нам нашу культуру, мы с легкостью можем подумать: «Но это не „культура“ и не какой-то там „индивидуализм“, а просто самый естественный образ жизни человека». Естественно видеть мир в виде отдельных частей. Естественно стремиться бороться с властью. Естественно любить соперничать. Естественно желать свободы. Естественно поклоняться знаменитостям и естественно стремиться стать таким же знаменитыми. Подобно тому, как Аристотель считал, что все в мире тянется к совершенству, любая человеческая цивилизация, казалось бы, вынуждена стремиться к этим идеалам. Но это не так. И мы можем легко в этом убедиться, поскольку в то время, как западное «я» формировалось в Древней Греции, на востоке от нее, далеко за горизонтом, создавался совсем иной тип человека.

* * *

В ту же самую эпоху, когда Аристотель и другие мыслители придавали форму западному эго, на другой стороне планеты жил ворчливый, саркастичный и придирчивый мыслитель. Он набирал последователей и пытался спасти мир. Его земля была охвачена войной. Сотни лет правителям из династии Чжоу удавалось сохранять относительный мир в своей обширной империи. В отличие от Греции с ее утесами и островами, бóльшая часть населения его страны жила на бескрайних равнинах и среди пологих холмов. Эти широкие просторы идеально подходили для земледелия, но в то же время было легко их завоевать и установить над ними централизованную власть. Вместе с тем они были изолированы от внешнего мира: люди, работавшие на этих землях, редко встречали чужеземцев или узнавали об иных верованиях. В мирные времена династии Чжоу были реализованы крупные проекты по орошению полей и созданию водохранилищ. Это были грандиозные планы, которые должны были помочь достижению важных земледельческих целей и для осуществления которых требовалось немалое количество рук. В Древнем Китае не было места для честолюбивых индивидуалистов. Здесь, чтобы выжить, люди предпочитали жить в гармонии друг с другом, а не в одиночку.

Но к 2500 году до н. э. славный период правителей из династии Чжоу закончился. Регион погрузился в хаос массовых убийств и завоеваний. Именно в те смутные времена и появился удивительный эксцентричный человек – мастер Кун, или, иначе, Конфуций ²⁵. Он проникся идеей вернуть Китаю его былую славу. Конфуций был чудаковатым персонажем: добрым к одним людям и грубым к другим; бывал он жестким и педантичным. Он никогда не носил одежд с шелковыми отворотами или бордовыми манжетами. Ел он немного, а если блюдо было приготовлено неправильно или плохо приправлено, он и вовсе отказывался от него. Манеры представлялись Конфуцию чрезвычайно важными. Увидев юношу, сидящего с широко расставленными ногами, он бил по ним тростью. Но и сам он порой бывал необыкновенно груб: например, однажды он притворился больным, чтобы не встречаться с неким гостем по имени Жу Бэй, а когда бедняга Жу уже решил уйти, Конфуций начал громко играть на своей лютне, чтобы продемонстрировать ему свое пренебрежение.

Мы можем получить весьма полное представление о том, каким человеком был Конфуций, так как его высказывания и поступки вошли в «Аналекты» – книгу, написанную его сторонниками уже после его смерти. Этот верный сын равнин разительно отличался от его гордого, свободного и склонного к соперничеству современника, жившего в Древней Греции. «Совершенному человеку незачем с кем-то состязаться, – говорится в одной из его цитат. – Но если ему все-таки приходится состязаться, он доказывает свое превосходство в стрельбе из лука, а перед выстрелом уважительно кланяется». Он «не хвастается», а напротив, «скрывает свои достоинства»; он «поощряет дружескую гармонию» и «стремится к идеальному равновесию». Между тем описание «ущербного человека» по Конфуцию вполне подошло бы для его склонного к показухе товарища с Запада. Для такого человека не существует понятия «праведности», его заботит только «доход». Он «видит свою выгоду», «ищет известности» и, таким образом, «с каждым днем все больше приближается к краху». Конфуций считал, что гармонии между людьми можно добиться, только если каждый будет знать свое место и держаться его: «Совершенный человек поступает так, как следует поступать в его положении. Он не стремится выйти за рамки». И уж точно не делает этого из корыстных соображений. Вот что пишет об этом историк Майкл Шуман: «Конфуций ожидал, что люди будут поступать правильно просто потому, что это правильно, а не для того, чтобы получить выгоду в будущем».

При жизни Конфуций не достиг особенных высот. Его учение стало сравнительно широко известно лишь двести пятьдесят лет спустя, когда закончился период войн. Новые правители из династии Хань посчитали, что его философия, которая была основана на уважении и чувстве долга и которую пронесли через поколения приверженцы Конфуция, вполне соответствовала их планам объединения страны и управления ею. В конце концов, Конфуций всегда выступал за то, чтобы Китаем управлял один император, «сын небес», имеющий власть над всеми. (Хотя надо оговориться: представителя династии Хань удалось убедить не сразу. Древний историк Сыма Цянь так описывал Лю Бана – основателя и будущего главу династии: «Каждый раз, когда к нему приходит посетитель в конфуцианском головном уборе, Лю Бан тут же срывает его и мочится в него».)

Принятие Хань конфуцианства навсегда изменило мир. Ученые, включая Ричарда Нисбетта, утверждают, что именно равнинный и плодородный ландшафт Китая обусловил зарождение подобных идей. В отличие от Греции с ее островами, полисами и сопутствующим взглядом греков на мир как на совокупность отдельных вещей, китайские холмистые, уединенные, легко завоевываемые равнины породили такую разновидность эго, которая способствовала коллективному сосуществованию. Также это привело к тому, что китайцы начали воспринимать мир не как набор вещей, а как среду со взаимосвязанными силами. Для Конфуция все во Вселенной было единым целым, а не существовало по отдельности. Отсюда следовало, что нужно стремиться не к личному успеху, а к гармонии. Такой взгляд на вещи привел к ряду последствий в плане восприятия мира жителями Восточной Азии.

К этнической группе хань принадлежит 95 % современного населения Китая, и влияние Конфуция все еще сильно в Японии, Вьетнаме, Южной и Северной Корее. Невероятно, но этот особенный взгляд на мир, продиктованный условиями ландшафта тысячи лет назад, сегодня все еще влияет на жизни сотен миллионов людей. Эти равнинные просторы породили характерные и до сих пор отчетливо выделяющиеся формы эго, а их носители воспринимают мир не так, как жители Запада, и имеют иное представление о том, что значит быть человеком.

Для потомков Конфуция мир – не набор отдельных вещей, а пространство взаимосвязанных сил. Это значит, что в Восточной Азии люди больше внимания обращают на то, что происходит вокруг: они видят всю картину, а не только ее главный предмет. Также они понимают, что поведение может быть обусловлено ситуацией, в которую попадает человек, в то время как последователи Аристотеля, сосредоточенные на отдельных вещах и их качествах, более склонны считать, что человек поступает определенным образом, поскольку ему так хочется. Такая разница в восприятии подтверждается многими исследованиями.

Эксперименты, в ходе которых людям показывали видео с рыбками, выявили, что китайцы обычно связывают поведение рыбок с факторами среды, тогда как американцы считают, будто главную роль играют характер и желания самих рыбок. В ходе дальнейших исследований, где людям снова показывали рыбок, выяснилось, что студенты Киотского университета предпочитали начинать свой отчет об увиденном с описания контекста («водоем напоминал пруд»), в отличие от студентов Мичиганского университета, которые чаще начинали с описания пестрой, быстрой и броской рыбки на переднем плане. И хотя «центральную рыбку» упоминали в обоих случаях примерно одинаковое количество раз, азиаты на 60 % чаще упоминали объекты на заднем плане. Исследования детских рисунков указывают, что культурные различия не проявляются сразу, а развиваются постепенно. Канадские и японские первоклассники рисуют почти одинаково, и только через год их техники начинают различаться: японские дети добавляют больше деталей и выше рисуют линию горизонта, что характерно для более контекстно-ориентированного взгляда на мир, который вот уже многие века характерен для традиционного искусства Азии.

«Жители Востока и Запада не только по-разному видят мир, – сказал мне Нисбетт, – они в буквальном смысле видят разные миры. Мы обнаружили, что если показать людям картинку на три секунды, то жители Запада внимательно рассматривают ее основной предмет и лишь иногда обращают внимание на фон. Китайцы же постоянно смотрят туда-сюда – то на предмет, то на фон. Мы отслеживаем движения их глаз каждую миллисекунду. Это значит, что они могут больше рассказать об отношениях между объектами, как, например, в тестах с рыбками. И вот почему их ставит в тупик ситуация, когда им показывают объект отдельно, без исходного контекста, и спрашивают, видели ли они его прежде. Ведь они восприняли этот объект именно в контексте. В отличие от жителей Запада, азиаты способны переносить гораздо более насыщенное окружение. Улицы в Восточной Азии кажутся нам попросту хаотичными. Вы можете спросить: „А как же Таймс-сквер?“ На что я отвечу: „Ну и что такого в Таймс-сквер?“»

Разница между конфуцианским и аристотелевским мышлением также была отмечена в исследовании о газетных статьях. Ученые разобрали статьи о двух серийных убийцах: в New York Times и в китайской газете World Journal. Они обнаружили, что американские журналисты чаще выискивали причины случившегося в характере убийцы, который оказывался либо «крайне вспыльчивым», либо «психически неуравновешенным». Китайские же репортеры делали акцент на внешних обстоятельствах: один потерял работу, другой оказался «изолированным» от общества. Опросы подтвердили такие выводы: оказалось, что китайцы, как правило, считают, что в поступке убийцы виноваты жизненные невзгоды, и многие убеждены, что, окажись он в менее стрессовой ситуации, возможно, вообще никого бы не убил. И напротив, американцы с их черно-белым взглядом на мир, где есть только хорошие и плохие люди, чаще считали, что преступлений нельзя было избежать.

Как мы ранее выяснили, еще со времен, когда человек занимался охотой и собирательством, все люди хотят лишь одного: сходиться с другими и обходить их на жизненном пути. Это то, что нас объединяет. Когда мы появляемся на свет, наш мозг оценивает среду и делает выводы о том, кем мы должны стать, чтобы наилучшим образом удовлетворить эту глубинную и примитивную потребность. Он ищет образец совершенного «я» в нашем культурном окружении. Если типичное эго, которое ладит с другими и опережает других в данной культурной среде, принадлежит свободолюбивому дельцу-индивидуалисту, то именно им наш мозг и захочет стать. Но если этого проще добиться командному игроку, одержимому гармонией, то, скорее всего, именно к такому типу «я» начнет стремиться мозг.

Данный базовый принцип (когда местные правила наилучшего достижения успеха формируют определенные типы эго) обнаруживается и в других культурах. Команда Нисбетта изучила три общины в черноморском регионе Турции и пришла к выводу, что те, чье ремесло основывается на взаимодействии с другими (рыбаки, фермеры), чаще мыслят комплексно, в отличие, скажем, от пастухов, которые обычно полагаются на себя. В США исследование, проведенное среди студентов колледжа, показало, что студенты с юга страны более агрессивно по сравнению со студентами-северянами реагировали на то, когда их толкали и обзывали говнюком. Психологи предсказали такой результат исходя из того, что на юге существует «культура чести», которая появилась вследствие распространенности основного ремесла их предков: «В условиях слабого полицейского надзора и постоянной угрозы кражи пастухи должны были быть готовы применить силу и защитить себя и свою собственность, – пишут авторы. – На старом Юге, если человек позволял помыкать собой и отступал без боя, такое поведение воспринималось как признак слабости, и этим могли воспользоваться». Доказательством их гипотезы стал анализ слюны южан, в которой обнаружили повышенный уровень тестостерона и кортизола (гормона, связанного с частым ощущением тревоги, возбуждения и стресса). Это также подтверждается рядом тестов, предложенных испытуемым непосредственно после оскорбления. Южане не только злились сильнее северян (которые оставались относительно спокойны), но и чаще считали, что их мужественности бросили вызов, и были более склонны демонстрировать доминантное и конфликтное поведение.

Исследование, проведенное под руководством Томаса Талхельма из Университета Виргинии, разъяснило некоторые региональные вариации внутри современного Китая: как оказалось, на юге, где выращивали рис (занятие, требующее напряженной командной работы), люди более склонны к коллективному мышлению, чем на севере, где предпочитали выращивать пшеницу. По словам Талхельма, такие различия китайцы давно заметили сами: у них существует стереотип, что люди с севера более энергичные и независимые. Ну а в США, конечно, именно южные штаты с их независимым ковбойским прошлым все еще считаются более склонными к насилию.

Наверно, самым большим различием между аристотелевским и конфуцианским мировоззрением является их склонность отчетливо воспринимать себя частью целого. Азиатское «я» тает в точках соприкосновения с другими «я» вокруг, тогда как западное «я» склонно к независимости и контролю над своими поступками и будущим. Исследования показывают, что азиаты не только не чувствуют себя хозяевами собственной судьбы, в отличие от жителей Запада, но и не испытывают в этом необходимости. Перемены зависят от группы, а не от одного человека, и гармония для них важнее свободы. Эта глубинная основа мышления может приводить к удивительным поверхностным различиям. Среди китайских школьников популярны застенчивые и трудолюбивые ребята, а в промышленности скромность считается лидерским качеством. Но другие отличия вряд ли покажутся вам столь же привлекательными: «Китайцы считают, что можно несправедливо наказать кого-то, если это полезно для коллектива, – рассказал Нисбетт. – Для жителя Запада, одержимого правами человека, это абсолютно неприемлемо. Но для азиатов коллектив превыше всего».

Это нашло отражение и в конфуцианских правовых нормах, по которым наказание за тяжкое преступление налагалось на три поколения семьи преступника. Я попросил профессора Ыйчхоль Кима, социального психолога в Университете Инха в Южной Корее, прокомментировать услышанный мною в Японии слух (который я не воспринял всерьез), что при приеме на работу всю твою семью могут подвергнуть проверке. Если, например, у твоего брата была судимость, то тебя, скорее всего, не возьмут. Я не мог поверить, что такая несправедливость могла оказаться правдой. Так правда ли это? «Конечно! – ответил он мне. – Тебя не примут на работу, если ты психически нездоров или имеешь инвалидность, и даже если такие люди есть среди твоих близких или родственников супруги. Поэтому приходится это скрывать».

Рыхлость азиатского «я» проявляется и в языке. В китайском нет понятия «индивидуализм» (ближайшее к нему по значению слово переводится как «эгоизм»). В японском и корейском слово, обозначающее человека, переводится как «человек среди [других]». Большинство исследований показывают, что у азиатов самооценка ниже, чем у жителей Запада. Ричард Нисбетт рассказал о своем друге японце, который заметил, что американцы всегда стремятся поднять самооценку друг другу. «Если кто-то произнесет речь, ему скажут: „Отличная речь, чувак“, – и не важно, если речь была плохой. В Японии же скажут: „Мне было так тебя жаль. Ты так сильно нервничал“. Японцы не считают обязательным поднимать друг другу самооценку. И конечно, Америка задала тон для подобной чепухи. А в самой Америке тон в таких вопросах задает Калифорния. По сути, чем дальше на запад, тем больше индивидуализма, тем больше заблуждений по поводу выбора, больше упора на чувство собственного достоинства и собственного-всего-остального до тех пор, пока все это не плюхнется в Тихий океан. Не знаю, в курсе ли ты, что в Калифорнии на повышение самооценки выделяют бюджетные средства?»

«Кажется, я что-то такое читал», – ответил я.

«Как раз тогда в управлении образования города Анн-Арбор, штат Мичиган, что неподалеку от того места, где я живу, решали, какая задача для их школ важнее: давать знания или поднимать самооценку. Выиграла самооценка».

Поскольку западное «я» представляет собой непрекращающееся повествование, герой которого стремится к совершенству, то неудивительно, что эта же модель отражается и в тех историях, которые рассказываем мы сами. В греческих мифах отважные герои часто отправляются в невероятные приключения, в погоню за опасными чудовищами или впечатляющими наградами. В миф превратилась вера в то, что огромная сила может быть сосредоточена в руках одного человека, который, сражаясь и проявляя храбрость, способен изменить чужую жизнь и весь мир к лучшему. Кажется, что вот уже 2500 лет мы пересказываем все те же истории и живем ими. Мы направляем свои жизни и оцениваем собственную значимость с оглядкой на их сюжеты. Они формируют наши представления не только о достойной жизни, но и о том, кем мы должны стать. Тогда я задался вопросом: если последователи Конфуция не стремились к личной выгоде и славе, как мы, отразилось ли это в их мифологических традициях? Отличаются ли их истории от наших? «Очень интересный вопрос, – сказал Нисбетт. – Казалось бы, он должен был прийти мне в голову раньше, но нет».

Тогда я решил спросить профессора Ыйчхоль Кима. Я надеялся обнаружить не только отличия восточных сюжетов, но и то, как эти отличия отражаются в эго жителей Азии. В таком случае это стало бы еще более серьезным свидетельством того, что культура и «я» действительно симбиотически связаны друг с другом.

«На Востоке, – начал объяснять доктор Ким, – легенды отличаются». В них дело не столько в богатствах, любви прекрасной дамы или доблести многочисленных героев, на которых держится каркас сюжета. Главное в них – гармония. Вот какую форму имеют многие традиционные азиатские рассказы: вначале некий инцидент, например убийство, описывается с точки зрения нескольких свидетелей, а затем происходит такой поворот, после которого все эти свидетельства складываются в единую картину. Но не думайте, что эта картина будет простой. «Ясного ответа никогда не дается, – говорит Ким. – Нет никакой развязки. И никакого счастливого конца. Остается лишь вопрос, на который вы сами должны дать ответ. В этом и заключается прелесть рассказа».

«И автор никак не намекает, чья точка зрения была верной?» – спросил я.

«Они все верны. И одновременно ошибочны. Вот так!»

Кроме того, в восточной литературе есть такой тип сюжета (он называется «кисётенкецу»), когда вначале происходит какой-то инцидент, а затем следует другое, вроде бы не связанное с ним событие, благодаря которому мы начинаем видеть первый инцидент в ином свете. Таким образом нас подталкивают к поиску гармонии между двумя событиями. «Самое непонятное в восточных рассказах – отсутствие концовки, – считает профессор Ким. – Жизнь тоже не предлагает простых и ясных ответов. Вы должны найти их сами». Восточный автор вряд ли попытается чему-то нас научить с помощью своей повести. Да и как это возможно, если ни герой, ни автор не могут знать всей истины? «Как кто-то может познать абсолютную истину? Человек способен рассказать лишь то, что знает сам. Вы на Западе воспринимаете человека как объект. Однако это заблуждение. Человек – субъект. Люди погружены в себя. Все, что я вижу и чувствую, я наблюдаю со своей личной точки зрения. Но кто-то другой может видеть меня с иной стороны, а кто-то третий – как-то еще. Истина открывается тогда, когда мы принимаем и ценим все три точки зрения. Тогда и наступает гармония. Но на Западе есть только хорошее или плохое. Это упрощение». Когда восточные мыслители говорят о «развитии эго», они имеют в виду процесс обучения тому, как находить гармонию между разными точками зрения. «Это путь мудрости».

Пожалуй, самое удивительное и показательное отличие наших сюжетов наблюдается в принципиально сфокусированном на «я» жанре автобиографии. Что может быть очевиднее, чем повествование о жизни реального героя? И как еще о ней рассказать, если не через переживание жизни героя с его точки зрения, описание его решений и взглядов на происходящее с ним в центре сюжета? Однако, по словам профессора Ци Вана, за последние почти две тысячи лет «вы едва ли найдете настоящую автобиографию» в китайской литературе. А те, что есть, едва ли похожи на знакомый нам жанр. В Китае описание жизни видного человека обычно не включает в себя его мнений или субъективных фактов о нем. Напротив, для него характерно «тотальное вытеснение личной точки зрения». Вместо того чтобы находиться в центре истории, протагонист традиционно показывается в роли наблюдателя, стоящего «в тени».

Конечно, отсюда не следует, что в восточной литературе нет сюжетов, сфокусированных на «герое» в его западном понимании. Но, по словам профессора Кима, восточный герой иначе добивается своего звания. «В западных сюжетах герой сражается со злом, истина торжествует, а любовь все побеждает, – отмечает он. – В Азии же героем становится человек, который жертвует всем и заботится о своей семье, общине и стране».

Литературу наших культур объединяет то, что и в той и в другой описываются перемены. На Западе мы храбро стремимся управлять переменами, в то время как для восточной литературы характерен поиск пути приведения их к гармонии. Но так или иначе, основная задача всех историй – научить нас выживать в этом пугающем, вечно меняющемся мире. Процитирую меткое высказывание профессора Роя Баумайстера: «Жизнь – это вечные перемены с тоской по постоянству». Откуда бы ни были мы родом, истории учат нас, как добиться этого постоянства. Они учат нас, как обрести контроль.

Почему это так важно? Дело в том, что все это возвращает нас к теме самоубийств. Выяснив, каким образом культурные сюжеты формируют наше «я» и нашу жизнь, я задался вопросом: быть может, самоубийства перфекционистов – это истории, пошедшие наперекосяк? В «лаборатории по изучению самоубийств» Рори объяснил суицидальное состояние как чувство унижения и поражения, от которого никуда не деться. «Ты оказываешься в ловушке и не видишь выхода, с работой лучше не станет и так далее». Эти слова напомнили мне о греческом видении ада, о Сизифе, снова и снова толкающем камень в гору, пока тот не скатится.

На Западе мы ожидаем, что наша жизнь будет развиваться по типичному греческому пути: каждый день мы будем с чем-то бороться, получать награды, улучшать свою жизнь и, возможно, окружающий мир, целенаправленно двигаясь к совершенству. Возможно, подумал я, эго перестает выполнять свою функцию, когда мы теряем контроль над собственной историей. Дебби, Грэм, Росс, Мередит и я – все мы старались, но так и не приблизились к совершенству, которого, как мы ощущали, требовала от нас культура. Мы застряли, и наши сюжеты застопорились. Неужели наши судьбы – это греческие мифы о герое, в которых что-то пошло не так? В этом ли крылась наша проблема?

Беседуя с профессором Кимом, я понял, что наткнулся на способ проверки своей теории. Если самоубийства суть неудавшиеся героические истории, связаны ли тогда самоубийства азиатов с конфуцианскими сюжетами? Были ли у них отличные от наших причины свести счеты с жизнью и соответствовали ли они их представлениям о герое как о человеке, который жертвует собой и остается верен своей группе?

Я был поражен, но ответ оказался положительным. В конфуцианской культуре причины, по которым люди решают расстаться с жизнью, часто отличаются от наших, причем именно так, как этого можно было ожидать. На Востоке неудачниками считаются те, кто пренебрегает своим долгом и не старается привнести гармонию в жизнь группы. Для женщины в таком чрезвычайно патриархальном обществе это может быть долг перед семьей. «Когда человек не может позаботиться о детях, он убивает детей, а затем себя», – рассказал мне профессор Ким.

«И часто такое случается?»

«Да. Недавно муж с женой решили убить своих детей, а затем покончить с собой, так как они не могли о них позаботиться».

В Китае коррумпированные чиновники нередко сводят счеты с жизнью, чтобы остановить расследование и позволить своей семье сохранить нечестно нажитое добро. В 2009 году южнокорейский президент Но Му Хён спрыгнул с обрыва после обвинений во взяточничестве. «Он покончил с собой, чтобы уберечь жену и сына, – сказал профессор Ким. – Только так он мог остановить расследование». Между тем в Японии самоубийства крупных бизнесменов и политиков давно считаются поступками чести. «Генеральный директор компании должен считать ее своей семьей, – объяснила мне профессор антропологии Чикако Озава де Сильва. – Вместо того чтобы сказать: „Привет, я Дэвид“, в Японии говорят: „Привет, я Дэвид из Sony“», – говорит она.

«Даже в неофициальной обстановке?» – спросил я.

«Даже на самых неформальных вечеринках».

В тяжелые времена такая склонность японцев к единению с профессией может оказаться особенно убийственной. «Годами или даже веками самоубийство восхваляли как высокоморальный поступок, – продолжает Чикако. – Вероятно, это началось еще во времена самураев. Считалось, что, когда человек совершает самоубийство, он возвращает честь или смывает позор с семьи. Но эта метафора обрела более широкий смысл, поэтому и самоубийство главы компании теперь кажется японцам вполне логичным. Директор может сказать: „Я возьму на себя ответственность за компанию“, а затем покончит с собой, а СМИ и общественность будут говорить, что он поступил достойно». Там, где принятие группой столь важно, непринятие может оказаться пагубным для эго. «Такой страх есть у всех, но в Японии он особенно выражен, – добавляет она. – Это у всех на уме, постоянно».

Получается, что люди в Восточной Азии имеют свои, специфические и серьезные, проблемы, связанные с перфекционистским стилем мышления. И действительно, число самоубийств в Японии крайне высоко. А Южная Корея, согласно некоторым подсчетам, занимает по этому показателю второе место в мире. Примерно сорок корейцев кончают жизнь самоубийством каждый день, и это число в пять раз превышает статистику прошлого поколения. В результате одного из опросов выяснилось, что больше половины подростков задумывались о самоубийстве в минувшем году. Профессор Ким считает, что это по большей части можно объяснить проблемами, которые обрушились на страну в связи с резким переходом к городской жизни и столкновением коллективистской восточной культуры и индивидуалистской европейской. «Всего лишь за одно поколение 70 % людей, живших в сельской местности, переселились в города. Конфуцианство основывалось на земледельческой культуре, где все знают друг друга и заботятся друг о друге. А в городе острая конкуренция и зацикленность на достижениях». И это значит, что само понятие успеха изменилось. «Теперь важны твой статус, власть и богатство, а ведь все это не было частью традиционной культуры, – говорит он. – Знаток конфуцианства, живущий на ферме в отдаленной деревне, может быть мудрым, но не богатым. Мы же захотели разбогатеть». Итогом для людей стала своего рода потеря смысла: «Наша культура лишилась корней».

Он полагает, что недавние радостные вести из Китая – это ненадолго. Когда началось переселение жителей из сельской местности в города, число самоубийств там упало на 58 %. Профессор Ким считает, что они переживают период «затишья», вызванный этой волной больших надежд. В Южной Корее тоже имел место похожий спад, когда экономика начала резко развиваться. «Люди верят, что станут счастливы, когда разбогатеют, – сказал он. – Когда у тебя есть цель, ты не захочешь прощаться с жизнью. Но что, если ты достигнешь желаемого, а ожидания себя не оправдают?»

* * *

Прежде чем стать греками, мы проделали долгий путь. Пройдя через период охоты и собирательства в ходе эволюции, наш мозг приспособился к племенному образу мышления. Из-за переменчивости нашего общества мы стали волноваться об иерархии и статусе. Мы захотели не только сойтись между собой, но и обойти всех: эти противоборствующие желания сделали саму сущность человека двуличной. Мы стремились прославиться своим альтруизмом, даже если в реальности наша суть была гораздо сложнее. Мы возводили на пьедестал тех, кто пожертвовал собой ради племени, и карали тех, кто корыстно присвоил что-то себе. У нас есть предубеждения против других групп, в то время как своих мы восхваляем. Между тем интерпертатор у нас в голове сделал из наших разрозненных дней цельный рассказ. Мы привыкли считать, что мы нравственно выше, мудрее и привлекательнее других людей. Мы развивали личные истории, придававшие смысл и значимость нашему существованию. Атомизированная и способствовавшая авантюризму экономика островов и берегов Греции стала для нас источником того нового, индивидуалистского, рационального мировосприятия, из-за которого мы вечно стремимся к совершенству, а также подарила нам новые сюжеты, на которые мы стали равняться.

1
День или ночь, верно всегда,Что королевство живет внутри тебя.Когда ты повторишь подряд три раза:«Я милашка, милашка, милашка!» —Твое милое эго вырастет сразу.

[Закрыть]

2.Несколькими днями ранее Дебби: Мой рассказ о попытке самоубийства Дебби Хэмптон основан на интервью с ней, а также на воспоминаниях из ее мемуаров «Секс, суицид и серотонин» (Sex, Suicide and Serotonin: How These Things Almost Killed And Healed Me, Trigger, 2016).

3.Кунта Кинте – главный герой биографического романа Алекса Хейли «Корни», пойманный в 17 лет белыми работорговцами и перевезенный на судне из Африки в Америку. (Здесь и далее примечания переводчика.)

4.Более динамичная, скоростная и зрелищная версия «классического» регби (командной игры с овальным мячом), известного как регби-юнион и регби-15.

5.число неудавшихся самоубийств каждый год в двадцать раз превышает: AFSP – Американский фонд по предотвращению самоубийств считает, что реальная цифра еще выше. Гордон Флетт говорил о 25 попытках на каждое самоубийство. В отчете ВОЗ указана оценка в 20 раз, но с оговоркой, что она далеко не точная.

6.В англоговорящих странах мужчины и так совершают 80 % всех самоубийств: В Великобритании 78 %, в США 79 %, в Австралии 77 %, в Канаде «примерно втрое выше, чем среди женщин».

7.Навязчивый тип мышления, при котором одни и те же темы или мысли постоянно возникают в голове человека, вытесняя все другие виды психической активности. Больной обычно находится в подавленном состоянии и испытывает чувство вины. Руминация может отличаться от болезненной озабоченности какими-либо вопросами: постоянно возникающие у человека мысли являются безрассудными и возникают помимо его воли; они часто включают чувства, вызывающие отвращение, или агрессивные чувства, касающиеся событий далекого прошлого, и сопровождаются утратой уверенности в собственной памяти.

8.Благотворительная организация Великобритании и Ирландии, предлагающая моральную поддержку всем, кто оказался в состоянии стресса, эмоционального расстройства, борется с желанием совершить самоубийство или пережил суицид. Чаще всего работает по телефонной линии. Основана в 1953 году.

9.При такой пропорции окружность талии при росте 170 см составляет 54,4 см, а при росте 165 см – 52,8 см.

10.членовредительства и нарушений пищевого поведения… на почве перфекционизма: Здесь авторы обнаружили подтверждение того, что социальный перфекционизм «наряду с тяжелым стрессом повышает вероятность членовредительства».

11.Авторы одного американского исследования пришли к выводу, что телесное дисморфическое расстройство: The prevalence of body dysmorphic disorder in the United States adult population, L. M. Koran et al., CNS Spectrums (апрель 2008), 13(4), pp. 316–22. Cм. также исследование 2016 года, согласно которому неудовлетворенность собственным телом распространена практически столь же широко: Correlates of appearance and weight satisfaction in a U.S. National Sample: Personality, attachment style, television viewing, self-esteem, and life satisfaction, David Frederick et al., Body Image (июнь 2016), vol. 17, pp. 191–203. 15 % мужчин и 20 % женщин были очень или даже чрезвычайно недовольны своим весом.

12.Мередит: Имя было изменено по просьбе интервьюируемой.

13.Джон Придмор сидел прямо передо мной: Мой рассказ об истории Джона основан на моем интервью и его автобиографии.

14.Влияние нашего племенного сознания обнаруживается во многих экспериментах социальных психологов: Более подробно об этом в моей предыдущей книге «Еретики» (The Heretics, Picador, 2013). Одно из классических исследований этого эффекта: Experiments in intergroup discrimination, H. Tajfel, Scientific American (1970), vol. 223, pp. 96–102.

15.Согласно исследованиям, слухи занимают от 65 % до 90 % разговоров между людьми: Цифра в 65 % взята из книги профессора Джошуа Грина «Этические племена» (Moral Tribes, Atlantic Books, 2013). О 90 % писал профессор Майкл Газзанига в книге «Человек» (Human, Harper Perennial, 2008).

16.вызывали мощное возмущение: Джонатан Хайдт считает, что сплетни являются одновременно «учителем и полицейским» – цитата по книге «Человек» (Human, Harper Perennial, 2008). Ученые расходятся во мнении о том, является ли альтруистическое поведение эволюционировавшим инстинктом, см. книгу «Просто дети. Происхождение добра и зла» (Just Babies. The Origins of Good and Evil, Paul Bloom, Bodley Head, 2013), хотя Блум пишет, что «люди повсеместно наказывают халявщиков».

17.Большое количество подобных исследований показывает: Я рекомендую почитать о таких исследованиях в превосходной книге Джошуа Грина «Этические племена» (Moral Tribes, Atlantic Books, 2013). Он описывает то, что мы называем нравственным человеком, как «альтруизм, бескорыстие, готовность лично заплатить за пользу других».

18.Противоположное качество в данном случае, разумеется, эгоизм: В настоящее время нет консенсуса о том, распространилось ли племенное наказание эгоистов потому, что оно помогло группе, индивидууму или обоим. Но независимо от результатов выбора между групповым отбором и индивидуальным отбором принципиальный момент в этом контексте заключается в том, что эгоизм считается плохим и такое поведение наказывается. Возможно, эгоистичные действия плохи для меня, или для всех остальных, или и то и другое, но племя могло функционировать нормально только при условии, что такие действия регулярно подавлялись.

19.Бескорыстные поступки обычно совершаются ради «своих»: Альтруистические действия, по крайней мере, по мнению некоторых социологов, происходят в основном тогда, когда их цена для человека не слишком высока. Проявления доброты по отношению к тем, кто не входит в племя или ингруппу, сравнительно редки. И, конечно, когда мы все-таки ведем себя альтруистически, наградой за это становится улучшение репутации. См. книгу Джошуа Грина «Этические племена».

20.Впервые были обнаружены в 1980-е годы командой ученых, в которой работал специалист по когнитивной нейробиологии: Мой рассказ об экспериментах Газзаниги основан на его книгах «Кто в ответе?» (Who’s In Charge? Robinson, 2011) и «Человек» (Human, Harper Perennial, 2008). Другой отличный пересказ можно найти в книге «Гипотеза счастья» Джонатана Хайдта (The Happiness Hypothesis, Heinemann, 2006).

21.Большинство же специалистов, утверждающих, что у нас все-таки есть свобода воли: Различные захватывающие дискуссии на эту тему есть в книгах Брюса Худа «Иллюзия Я» («Эксмо», 2012), Дэвида Иглмана «Инкогнито. Тайная жизнь разума» (Incognito: The Secret Lives of the Brain, Canongate, 2011) и «Гипотеза счастья» Джонатана Хайдта (The Happiness Hypothesis, Heinemann, 2006).

22.Нuel – порошковый заменитель еды, выпускаемый одноименной компанией. Название Huel является слиянием двух английских слов human и fuel.

23.Перевод С. Шервинского.

24.своей «эпизодической памяти»… «автобиографическая память»: Некоторые считают, что эпизодическая память тождественна автобиографической.

25.мастер Кун, или, иначе, Конфуций: Информация о Конфуции взята в основном из книг Майкла Шумана «Конфуций и мир, который он создал» (Confucius and the World He Created, Basic, 2015) и «Конфуцианство» Даниэля К. Гарднера (Confucianism, Oxford University Press, 2014). Не нужно ехать в Китай, чтобы увидеть, как индивидуалистские и коллективистские «я» объединяются, создавая для себя разные места. Некоторые из таких процессов были продемонстрированы в замечательном исследовании, проведенном в 1953 году Массачусетским технологическим институтом, касательно двух внешне похожих городов штата Нью-Мексико, насчитывающих около 250 человек, названных социологами Хоумстед и Римрок. Оба города были узнаваемо американскими по своей культуре, но имели небольшие различия в деталях, когда дело касалось того, насколько они индивидуалистичны. Римрок был основан миссионерами-мормонами и имел тенденцию к сотрудничеству в сообществе, в то время как Хоумстед был заселен мигрантами из «Пыльного котла» и был гораздо более индивидуалистичен из-за гремучей смеси всевозможных христианских сект, включая баптистов, пресвитерианцев, методистов, назарян, кэмпбеллитов, святых, адвентистов седьмого дня, мормонов, католиков, а также нескольких атеистов. Их различия в мировоззрении были относительно незначительными, за исключением случаев, когда дело касалось социальных отношений. Из этих различий вырастали существенные реальные последствия, глубоко затронувшие каждый город.
  Когда появилась возможность засыпать улицы гравием, в коллективистском Римроке организовали собрание, на котором после некоторых разногласий было решено, что каждая семья внесет по 20 долларов, а торговцы заплатят больше. Работа была выполнена, и в городе появились гравийные дороги. Когда та же самая возможность появилась в индивидуалистском Хоумстеде, жители отказались от идеи заплатить за гравий, поскольку это могло не принести им личной выгоды. Несколько местных предприятий заплатили за то, чтобы гравий уложили прямо перед зданиями, но «остальная часть деревенских в дождливую погоду утопала в грязи».
  Нечто подобное произошло, когда рассматривались планы строительства школьного спортзала. В коллективистском Римроке после еще одного раунда дебатов жители решили, что каждый трудоспособный человек внесет вклад в виде пятидесяти часов работы либо 50 долларов, чтобы кто-то другой потрудился за него. Проект был завершен, и у школы появился спортзал. Однако в сорока милях, в индивидуалистском Хоумстеде, тот же план был отклонен. Когда финансирование на строительство было получено, каждый потребовал оплату по часам. Но потом наличные деньги закончились, и работа прекратилась. «Сегодня, – писали авторы, – недостроенный спортзал и примерно 10 000 глинобитных кирпичей служат памятниками индивидуализму жителей Хоумстеда».
  Конечно, чрезвычайно высокие показатели самоубийств в Восточной Азии и кровавая и жалкая история коммунизма убеждают нас, что принятие коллективизма жесткой формы не приведет нас к утопии. Но хотя это исследование и ограничено лишь одним примером, оно все же интересно, поскольку показывает, как небольшие сдвиги в ту или иную сторону могут вызывать серьезные последствия.

Pulsuz fraqment bitdi.