Kitabı oxu: «Песня жаворонка»

Şrift:

Willa Sibert Cather

The Song of the Lark

1915

© Харитонова С., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление.

ООО Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Часть I
Друзья детства

I

Доктор Говард Арчи вернулся в свой кабинет после игры в пул с еврейским торговцем одеждой и двумя путешественниками, остановившимися на ночь в Мунстоуне. Кабинет располагался на улице Дьюк-Блок, на втором этаже над аптекой. Ларри, слуга, зажег верхний свет в приемной и двухрожковую настольную лампу в кабинете. За слюдяными оконцами угольной печки плясало пламя, и в кабинете было так жарко, что доктор открыл дверь в маленькую неотапливаемую операционную. Приемная, чинно обставленная и застеленная ковром, походила на необжитую гостиную сельского дома, кабинет же, пусть и с потертым некрашеным полом, излучал зимний уют. На просторном крепком столе лежали аккуратные стопки бумаг под стеклянными пресс-папье, рядом с печкой высился широкий книжный шкаф от пола до потолка с двойными стеклянными дверцами, заполненный книгами всевозможных цветов и размеров. На верхней полке выстроились в ряд тридцать-сорок томов в одинаковых переплетах из темного пестрого картона с корешками под кожу.

Если в Новой Англии деревенский доктор непременно стар, то в маленьких городишках Колорадо двадцать пять лет тому назад доктора, напротив, обыкновенно были молодыми. Доктору Арчи едва исполнилось тридцать. Высокий, с массивными, всегда напряженными плечами, с крупной красивой головой, он считался видным мужчиной – во всяком случае, в этих краях.

У него был прямой широкий нос и умный взгляд. Рыжевато-каштановые волосы, разделенные сбоку аккуратным пробором, по-особенному спадали на высокий лоб. Завитые рыжеватые усы и эспаньолка придавали доктору некоторое сходство с портретами Наполеона III. На крупных ухоженных ладонях некрасивой формы курчавились рыжеватые волоски. Он всегда хорошо одевался, и этим вечером на нем был синий костюм из шерстяной саржи в крупный рубчик.

Доктор зажег лампу на столе поярче, присел на крутящийся стул и огляделся со скучающим видом, нервно постукивая пальцами по коленям. Взглянул на часы, рассеянно вынул из кармана связку маленьких ключей и задумчиво уставился на один из них с едва заметной презрительной улыбкой. За дверью, ведущей в холл, под дорожным пальто из буйволовой кожи, стоял запертый шкафчик. Доктор машинально открыл его, смахнув груду грязных калош. Внутри обнаружились графины и стаканы для виски, лимоны, сахар и бутылочки с горькими настойками.

В пустом холле раздались гулкие шаги, затем скрипнула дверь в приемной. Доктор вновь закрыл шкафчик на замок и небрежно поприветствовал вошедшего:

– Добрый вечер, мистер Кронборг. Садитесь.

Посетитель, высокий рыхлый мужчина с редкой каштановой бородкой, подернутой сединой, был одет в сюртук, широкополую черную шляпу и белый батистовый галстук. На носу сидели очки в стальной оправе. С важным, напыщенным видом мистер Кронборг приподнял полы сюртука, прежде чем усесться, и проговорил торжественно, но в то же время слегка смущенно:

– Добрый вечер, доктор. Не могли бы вы заглянуть ко мне домой? Полагаю, нынешним вечером миссис Кронборг будет в вас нуждаться.

– Спешно? – бросил доктор через плечо и скрылся в операционной.

Мистер Кронборг кашлянул, прикрыв рот рукой, и нахмурился, чтобы не расплыться в глупой восторженной улыбке. Призвав на помощь профессиональный тон проповедника, он ответил:

– Что ж, я полагаю, стоит отправиться немедля. Миссис Кронборг будет спокойнее в вашем присутствии. Она страдает уже некоторое время.

Доктор поставил на стол черную сумку, написал несколько распоряжений для своего слуги на бланке рецепта и надел пальто.

– Я готов, – объявил он, потушив лампу, и поспешил за мистером Кронборгом вниз по лестнице.

Свет в окнах аптеки уже не горел, салун по соседству как раз закрывался. Все прочие огни на Мейн-стрит были погашены. На обочинах вдоль дощатых тротуаров по обе стороны дороги высились снежные брустверы. Казалось, жизнь едва теплится в маленьком темном городке, погребенном под снегом. На небесах ослепительно сияли звезды, и в прозрачном воздухе слабо светились белые песчаные холмы к востоку от Мунстоуна. Следуя за преподобным Кронборгом по узкой улочке мимо спящих домиков, доктор посмотрел на блистающие небеса и тихонько присвистнул. До чего же глуп человек, если в такую ночь не находит ничего лучше, чем спать девять часов кряду или помогать миссис Кронборг в деле, с которым она превосходно справилась бы самостоятельно! Доктор пожалел, что не поехал в Денвер – слушал бы сейчас пение Фэй Темплтон1… Впрочем, он все-таки имел личную заинтересованность в этом семействе.

Путники свернули на другую улицу, и впереди показались освещенные окна невысокого полутораэтажного дома. Справа к нему было пристроено крыло, сзади кухня, и весь он – крыши, окна, двери – выглядел немного скособоченным. Мистер Кронборг ускорил шаг. Его нервное покашливание, будто перед проповедью, раздражало доктора. Сняв перчатку, он вынул из кармана горсть пастилок от кашля.

– Возьмите, Кронборг. Мне прислали на пробу. Отлично помогает при охриплости.

– Ох, спасибо, спасибо, доктор! Я так спешил, что даже не надел калоши. Вот мы и пришли! – оживленно проговорил тот, чрезвычайно довольный вновь оказаться дома.

В прихожей было темно и холодно. Невообразимое множество детских капоров, шапок и плащей свисало с вешалки и громоздилось на соседнем столике, под которым высилась груда калош и резиновых сапог. Пока доктор вешал пальто и шляпу, мистер Кронборг открыл дверь в гостиную. Навстречу брызнул свет и горячий спертый воздух, пахнущий теплой фланелью.

Сделав дело, в три часа утра доктор Арчи уже надевал манжеты и пальто – лишней спальни в доме не имелось. Седьмой ребенок Питера Кронборга, мальчик, качался на руках у тетушки под ласковое воркование. Миссис Кронборг спала. Доктор собрался идти домой, но прежде хотел поговорить с Кронборгом, который, сбросив сюртук, в радостном возбуждении сыпал уголь в кухонную печь. Проходя через столовую, доктор замер и прислушался. Из комнаты в пристройке, по левую сторону коридора, доносилось лихорадочное дыхание. Он заглянул на кухню и спросил:

– Кто-то из детей болеет?

Кронборг повесил на место кочергу и отряхнул руки.

– Должно быть, это Тея – у нее круп. Я хотел попросить вас ее осмотреть, но от волнения забыл. Миссис Кронборг хорошо справляется, верно, доктор? Полагаю, у вас немного пациенток с подобной конституцией.

– Да, она прекрасная мать.

Доктор взял лампу с кухонного стола и без церемоний прошел в комнату. На двуспальной кровати сопели, свернувшись клубком и натянув одеяла до самого носа, два пухлых мальчугана. На односпальной лежала без сна девочка одиннадцати лет, раскидав соломенные косички по подушке. Ее лицо горело, глаза лихорадочно блестели.

Доктор закрыл за собой дверь и вынул градусник.

– Совсем разболелась, Тея? Почему не позвала кого-нибудь?

Девочка впилась в него взглядом, полным обожания, и проговорила, задыхаясь:

– Я так и думала, что вы здесь. Малыш родился? Какой?

– Какой?.. – переспросил доктор.

– Братик или сестренка?

Он с улыбкой присел на краешек кровати и взял девочку за руку.

– Братик. Открой рот.

– Хорошо. Братья лучше, – неразборчиво пробормотала она с градусником во рту.

– А теперь помолчи, мне нужно посчитать. – Доктор Арчи взял ее за запястье и уставился на часы. Закончив, спрятал руку девочки под одеяло, приоткрыл одно из двух плотно закрытых окон и пощупал холодную, неоклеенную стену. Затем посмотрел в свете стеклянной лампы на градусник, велел: – Полежи смирно под одеялом, я скоро вернусь, – и подмигнул, закрывая за собой дверь.

Питер Кронборг сидел в комнате жены и держал на руках сверток с новорожденным сыном. Веселая важность преподобного, борода и очки, даже рукава рубашки раздражали доктора. Он поманил Кронборга в гостиную и сурово сказал:

– У вас очень тяжело болеет ребенок. Почему вы не пригласили меня раньше? Это воспаление легких, и она наверняка больна уже несколько дней. Будьте добры, положите младенца и помогите мне устроить постель здесь, в гостиной. Девочка должна лежать в тепле и покое. Не пускайте к ней других детей. Я вижу, из этого можно сделать кровать. – Он опустил спинку коврового дивана. – Мы можем принести ее сюда прямо на матрасе, чтобы лишний раз не тревожить.

Кронборг немедленно засуетился. Вместе с доктором они перенесли больную девочку в гостиную.

– Мне нужно сходить к себе за лекарством, Кронборг. Аптека еще не работает. Я скоро вернусь, а вы следите, чтобы она не скинула одеяло, и подбросьте угля в печку – не слишком много, чтобы быстрее разгорелось. И согрейте мне какую-нибудь старую простынь.

Схватив пальто, доктор стремительно вышел. На улице еще было темно, все спали, и стоял лютый мороз. Доктор Арчи устал, хотел есть и испытывал огромное раздражение.

– Как можно быть таким ослом в его-то возрасте! – бормотал он на ходу. – Так носиться с седьмым ребенком и совершенно не позаботиться о маленькой девочке! Глупый старый козел! Младенец уж как-нибудь появился бы на свет сам, дело нехитрое. Но эта славная девочка стоит их всех. В кого только пошла…

Он свернул на Дьюк-Блок и взбежал по лестнице в свой кабинет.

Тея Кронборг тем временем гадала, как очутилась в гостиной, где никогда не спал никто, кроме гостей – обычно других проповедников. Она то впадала в забытье, то приходила в возбуждение, словно предчувствуя неожиданное и приятное событие. В такие мгновения она видела все особенно отчетливо в красном свете, лившемся из слюдяных окошек угольной печки: никелевую отделку самой печи, картины на стенах, казавшиеся ей прекрасными, цветы на брюссельском ковре, «Ежедневные упражнения» Черни2 на пюпитре фортепиано. О новорожденном она совсем забыла.

Когда скрипнула входная дверь, Тея поняла, что приятное событие – это сам доктор Арчи. Тот вошел и стал греть руки у печи. Когда он обернулся, девочка в изнеможении потянулась навстречу и упала бы с кровати, не подхвати ее доктор. Он дал ей лекарство и вышел на кухню, а Тея задремала, забыв о его присутствии. Когда она вновь открыла глаза, доктор стоял на коленях у печи и большой ложкой размазывал по белой простыне какую-то темную вязкую массу, похожую на тесто. Потом Тея ощутила, как доктор снимает с нее ночную рубашку, оборачивает грудь горячим пластырем и закалывает лямки на плечах. Когда он вынул иголку с ниткой и принялся зашивать Тею в эту обертку, она решила, что видит странный сон, и покорилась дремоте.

Тея стонала при каждом вздохе, однако сама того не сознавала и не чувствовала боли. В краткие мгновения бодрствования она словно находилась за пределами своего тела – то на крышке пианино, то на лампе, глядя, как доктор орудует иголкой. Все это было странно и неуловимо, как во сне. Хотелось проснуться и посмотреть, что происходит.

Доктор Арчи благодарил Небеса за то, что сумел убедить Питера Кронборга не вмешиваться. Ему хотелось полностью взять дело в свои руки, чтобы как следует ухаживать за больной. Несчастливый в браке, доктор не имел собственных детей. Беря Тею на руки, чтобы раздеть, он восхищался красотой детского тела: такое аккуратное и изящное, точно цветок, такое мягкое и молочно-белое. Маленькая шведка до кончиков ногтей, Тея унаследовала волосы и шелковистую кожу от матери. Доктор Арчи невольно представлял, как лелеял бы ее, будь Тея его дочерью. Такие маленькие горячие ручки, такие способные – он бросил взгляд на раскрытые ноты. Зашив на Тее жилетку, покрытую горячей массой из льняного семени, он аккуратно вытер излишки, вытекшие на кожу, одел девочку в чистую ночную рубашку, согретую у огня, уложил и подоткнул одеяло. Смахнул с ее лба выбившиеся пушистые пряди и задумчиво ощупал голову. Нет, она ничем не отличалась от головы любого другого ребенка, и все же Тея ничуть не походила на других детей. Он напряженно всматривался в широкое раскрасневшееся лицо, веснушчатый нос, энергичный маленький рот, нежный подбородок – единственную мягкую нотку в этих скандинавских чертах, будто ласковое прикосновение феи-крестной, таящее в себе некое послание. Брови, обычно упрямо нахмуренные, в присутствии доктора всегда разглаживались. Привязанность Теи была ему милее всего в Мунстоуне.

Небо за окном посерело. На чердаке загрохотали шаги, скатились по ступенькам, зазвенели детские голоса:

– Отдай мою рубашку!

– А где второй чулок?

«Придется остаться, пока они не уйдут в школу, – подумал доктор, – иначе замучают ее всей толпой».

II

В следующие четыре дня доктор Арчи боялся, что маленькая пациентка ускользнет у него из рук, как бы он ни старался. Однако она не ускользнула, а, напротив, стремительно пошла на поправку – должно быть, унаследовала «конституцию», которую отец не уставал нахваливать в ее матери.

Как-то днем, неделю спустя после рождения младшего брата, Тея нежилась в лучах солнца на своей импровизированной постели в гостиной, когда вошел доктор Арчи. Рядом с кроватью стояло большое кресло-качалка, где спал на подушке новорожденный, и девочка покачивала его, когда тот начинал шевелиться. Из пеленок торчала только крупная лысая головенка с красным одутловатым лбом. В соседней комнате, куда вела открытая дверь, сидела на кровати миссис Кронборг и штопала чулки. Это была невысокая крепкая женщина с короткой шеей и решительной осанкой. Гладкое светлое лицо в обрамлении соломенных волос, заплетенных в косу, дышало спокойствием и до сих пор казалось девически-свежим. Доктор Арчи уважал миссис Кронборг. Деятельная, практичная, невозмутимая, добросердечная и целеустремленная – именно такая жена нужна взбалмошному проповеднику. Она принесла мужу кое-какое приданое – четверть обширных отцовских земель в Небраске, – но сохранила имущественные права за собой. Миссис Кронборг питала огромное уважение к эрудиции и красноречию супруга, слушала его проповеди с глубочайшим смирением и восхищалась его накрахмаленными сорочками и белыми галстуками так, будто не сама утюжила их накануне вечером при свете лампы, чтобы на следующее утро они озарили кафедру своей безупречной чистотой. Несмотря на все это, она совершенно не верила в способность мистера Кронборга управляться с мирскими делами. Она рассчитывала на мужа в том, что касалось утренних молитв и благословения за столом, предоставляла ему выбирать имена для новорожденных, помнить о днях рождениях и годовщинах, давать родительские наставления и воспитывать в отпрысках идеалы нравственности и патриотизма. Себе же миссис Кронборг вменяла в обязанность поддерживать в относительном порядке здоровье, одежду и поведение детей, с чем справлялась прекрасно на зависть соседям и «ни одного не потеряла», как сама любила отмечать, а ее муж – восхищенно повторять. При всем своем легкомыслии Питер Кронборг ценил приземленность и пунктуальность, с какой жена производила детей на свет и вела по жизни. Он считал, и совершенно справедливо, что суверенный штат Колорадо в большом долгу перед миссис Кронборг и подобными ей женщинами.

Миссис Кронборг верила, что размер любой семьи решается на небесах. Более современным взглядам она не поразилась бы, а просто сочла бы их глупостью – вроде строительства Вавилонской башни или затеи одного из своих младшеньких разводить на птичьем дворе страусов. На чем основывалось мнение миссис Кронборг по этому и другим вопросам, сказать затруднительно, но, однажды усвоенное, оно оставалось непоколебимым. Ей не приходило в голову ставить свои убеждения под вопрос точно так же, как не приходило в голову ставить под вопрос Святое Писание. Спокойная, невспыльчивая, от природы добросердечная, она, тем не менее, была склонна к сильным предубеждениям и не умела прощать.

Когда доктор пришел навестить Тею, миссис Кронборг размышляла о том, что делать с накопившейся за неделю стиркой. Появление нового младенца требовало пересмотра всего распорядка домашних дел, и за штопкой она продумывала новый режим сна и уборки. Доктор вошел в дом без стука, но достаточно пошумел в прихожей, чтобы оповестить пациенток о своем прибытии. Тея читала, поставив перед собой книгу в свете солнца, падавшем из окна.

– Не делай так, это вредно для глаз, – предостерег Арчи, и девочка поспешила спрятать книгу под одеяло.

– Принесите малыша сюда, доктор, и усаживайтесь в кресло, – окликнула миссис Кронборг из спальни. – Тея хотела, чтобы он составил ей компанию.

Прежде чем взять на руки младенца, доктор, подмигнув, положил на колени Тее желтый бумажный пакет. У них был свой язык подмигиваний и гримасок. Когда доктор прошел в спальню, Тея осторожно открыла пакет, стараясь не шуршать, и вынула оттуда длинную гроздь белого винограда, кое-где еще покрытую упаковочными опилками. В Мунстоуне этот сорт назывался «малага» и появлялся в главном бакалейном магазине один-два раза за зиму, как правило, для украшения стола к Рождеству. Раньше Тее никогда не доводилось отведать больше одной виноградинки за раз. Когда доктор вернулся в гостиную, она держала гроздь на свету, любуясь полупрозрачными плодами, и осторожно трогала бледно-зеленую кожицу кончиками пальцев. Тея не сказала «спасибо», а лишь вскинула на доктора благодарный взгляд и на мгновение застенчиво прижала к щеке его руку, словно пытаясь сделать это незаметно для себя и для него.

Доктор Арчи уселся в кресло-качалку и спросил:

– Как Тея себя сегодня чувствует?

Он был не менее застенчив, чем маленькая пациентка, особенно в присутствии посторонних. Несмотря на всю свою статность, красоту и внешнее превосходство над другими горожанами, доктор Арчи редко чувствовал себя свободно и, как Питер Кронборг, часто прятался за профессиональными манерами. Временами все его рослое тело сковывало судорогой стеснения и неловкости, отчего он спотыкался о ковры и ронял стулья. Имея дело с тяжелыми больными, он забывал о себе, однако разговоры с выздоравливающими давались ему не без труда.

Тея свернулась клубком и с удовольствием посмотрела на доктора.

– Хорошо. Мне нравится болеть. Так намного веселее.

– Почему же?

– Не надо ходить в школу и заниматься на пианино, можно сколько хочешь читать, и тебе приносят подарки. – Она похлопала пакет с виноградом. – Было очень весело, когда я расшибла палец и вы велели профессору Вуншу не заставлять меня заниматься. Только все равно приходилось играть левой рукой. Несправедливо!

Доктор взял ее за руку и осмотрел указательный палец. Ноготь на нем рос слегка вбок.

– Не обрезай его слишком коротко с этой стороны, и тогда он вырастет прямым. Кривой ноготь тебя не обрадует, когда станешь взрослой девушкой, будешь носить кольца и обзаведешься поклонниками.

Тея скорчила гримаску и с любопытством уставилась на его новую булавку для галстука.

– Эта у вас самая-самая красивая! Вот бы вы подольше не уходили, чтобы мне налюбоваться. Из чего она?

Доктор Арчи рассмеялся.

– Это опал. Джонни-Испанец привез мне его из Чиуауа – тайком, спрятав в ботинке. В Денвере я заказал оправить его в булавку, а сегодня надел для твоего удовольствия.

Тея до странного любила драгоценности, немедленно загоралась страстью к каждому блестящему камушку, попавшему на глаза, и пропадала летом в дюнах, охотясь на кристаллы, агаты и кусочки розового халцедона. Ее коллекция найденных и выменянных камней занимала две коробки из-под сигар. Тея считала эти находки невероятно ценными и без конца представляла, как отдаст их в огранку.

– Что читаешь? – Пошарив под одеялом, доктор выудил сборник стихотворений Байрона. – Тебе нравится?

Смутившись, Тея быстро перелистала страницы и ткнула пальцем в стихотворение «Прощай, родной мой край».

– Это, – застенчиво проговорила она.

– А как насчет «Афинской девы»?

Тея покраснела, бросила на него подозрительный взгляд и пробормотала:

– Мне нравится «Канун Ватерлоо».

Доктор со смехом закрыл книгу. Этот том в громоздком, пухлом кожаном переплете когда-то подарили преподобному Питеру Кронборгу ученики воскресной школы, и с тех пор он украшал стол в гостиной.

– Приходи как-нибудь ко мне в кабинет, и я дам тебе почитать хорошую книжку на каникулы. Непонятные места можешь пропускать. Впрочем, к тому времени ты, возможно, сумеешь понять ее целиком.

Нахмурившись, Тея с тревогой посмотрела на фортепиано.

– На каникулах мне надо каждый день заниматься по четыре часа, да к тому же присматривать за Тором.

– За Тором?.. Ах, это вы младенца так назвали? – изумился доктор.

Тея еще больше нахмурилась и поспешно проговорила:

– Имя хорошее, просто немножко старомодное. – Она очень боялась, что ее сочтут иностранкой, и гордилась тем, что в городе отец всегда проповедовал на английском – надо сказать, весьма книжном.

Питер Кронборг родился в старой скандинавской колонии в Миннесоте. Прихожанки шведской евангелической миссии поверили в таланты ленивого долговязого юнца и отправили его учиться в маленькую семинарию в Индиане, для чего много месяцев экономили, собирали милостыню и устраивали церковные ужины. Он и теперь достаточно хорошо помнил шведский, чтобы проповедовать и проводить похоронные службы в соседнем городишке Коппер-Хоул, а с кафедры в мунстоунской церкви вещал на довольно помпезном английском, выученном в семинарские годы по книгам. В речах мистера Кронборга непременно фигурировали «младенец Иисус», «Отец наш небесный» и прочие торжественные обороты, а в моменты искренности он говорил весьма бессвязно. Вероятно, его претенциозность во многом объяснялась тем, что он привык выражаться книжным языком, далеким от всего личного, естественного и домашнего. Миссис Кронборг со своими сестрами и золовкой Тилли говорила по-шведски, а с соседями общалась на английском. Тея, обладая чутким слухом, до школы не говорила вовсе, только издавала односложные звуки, и мать была уверена, что она родилась немой. Даже и теперь ее речь отставала от не по летам развитого ума. Тея мыслила ясно, но редко пыталась облечь мысли в слова, даже в школе, где превосходно справлялась с письменными работами, а устные ответы бормотала себе под нос.

– На днях я встретил на улице учителя музыки, тот спрашивал о твоем здоровье, – сообщил доктор, вставая. – Он и сам заболеет, если будет расхаживать по такой слякоти без пальто и калош.

– Он бедный, – просто ответила Тея.

Доктор вздохнул.

– Боюсь, дело обстоит куда хуже. У вас все хорошо на занятиях? Он не выглядит пьяным?

Тея бросила на доктора сердитый взгляд.

– Он много знает. Больше всех. Мне без разницы, если он пьет. Он старый и бедный, – взволнованно проговорила она дрожащим голосом.

– Он хороший учитель, доктор Арчи, – заметила из соседней комнаты миссис Кронборг. – Нам стоит сказать спасибо его пьянству. Не имей он этой слабости, ни за что не очутился бы в нашем городке. Женщины, которые здесь учат музыке, ничего не умеют. Я бы не стала тратить на них время своего ребенка. Если профессор Вунш уедет, Тее не у кого будет учиться. При детях он держит себя в руках и не говорит дурных слов. К тому же миссис Келер всегда рядом, когда Тея занимается. Все хорошо, – спокойно и рассудительно заключила миссис Кронборг, явно уже размышлявшая на эту тему.

– Рад это слышать, миссис Кронборг. Хотелось бы мне отвадить старика от бутылки и немного помочь. Как думаете, сумеете вы уговорить его принять от вас мое старое пальто?

Она подняла глаза от штопки.

– А как же! Думаю, он будет рад. От меня что угодно примет. Хоть он и не покупает одежду, носить наверняка будет, если уж получит. У меня-то никогда нет для него лишних вещей – вечно перешиваю на свою ораву.

– Тогда сегодня вечером Ларри занесет вам пальто. Ты на меня не сердишься, Тея? – спросил доктор, беря ее за руку.

Девочка тепло улыбнулась.

– Нет, раз вы дарите пальто профессору Вуншу и еще всякое. – Она многозначительно похлопала по пакету с виноградом. Доктор наклонился и поцеловал ее в лоб.

III

Болеть приятно, однако Тея по опыту знала, что возвращаться в школу всегда трудно и грустно. Однажды утром она встала рано вместе с Акселем и Гуннаром, с которыми делила комнату в пристройке, и поспешила в гостиную. Там, в тепле от угольной печи, младшие дети раздевались вечером и одевались утром. Старшие – Анна и двое братьев – спали наверху, где комнаты теоретически обогревались печными трубами нижнего этажа. Первое (и самое неприятное!), что предстояло Тее, – надеть свежевыстиранное колючее белье из красной фланели. Обычно мука одевания в свежую жесткую фланель выпадала на воскресенье, но вчера Тея вымолила себе свободу, поскольку все равно никуда не выходила. Зимнее белье доставляло неприятности всем детям, но Тея страдала больше остальных, поскольку ей от природы досталась самая нежная кожа. Пока она втискивалась в фланелевый комплект, тетушка Тилли принесла теплой воды из котла и наполнила медный кувшин. Тея умылась, заплела волосы и надела синее кашемировое платье, а поверх него – длинный передник с рукавами, который предстояло носить до самого выхода из дома. Гуннар и Аксель, сидя на ящике из-под мыла за печью, затеяли традиционную перебранку о том, кому достанутся самые тугие чулки, однако препирались шепотом, потому что отчаянно боялись сыромятного кнута миссис Кронборг. Та наказывала детей редко, но основательно – лишь суровая дисциплина могла обеспечить относительный порядок и тишину в переполненном доме.

Миссис Кронборг как можно раньше приучала маленьких детей – и девочек, и мальчиков – самостоятельно одеваться, заправлять постель, поддерживать одежду в порядке, есть что дадут и не путаться под ногами. Из нее вышел бы хороший шахматист: она умела продумывать ходы и позиции.

Анна, старшая дочь, выступала основным помощником и заместителем матери. Все дети знали, что Анну надо слушаться, а она упрямо настаивала на соблюдении приличий и не всегда судила справедливо. В воскресную школу юные Кронборги маршировали, как на парад. К образу мыслей своих детей миссис Кронборг была нетребовательна, не лезла к ним в душу и не читала нотаций, уважая каждого ребенка как личность. За пределами дома они пользовались большой свободой, однако в совместном быту подчинялись строгим правилам.

Зимой дети завтракали на кухне – сначала Гас, Чарли и Анна, пока младшие одевались. Девятнадцатилетний Гас работал приказчиком в галантерейной лавке, а Чарли, на полтора года младше, – в магазине кормов. Братья уходили в семь утра, и Анна с тетушкой Тилли, сестрой мистера Кронборга, накрывали стол для младших детей. Без помощи золовки миссис Кронборг пришлось бы тяжело, и она часто напоминала Анне, что наемная прислуга не была бы столь же заинтересована.

Мистер Кронборг, в отличие от жены, происходил из скромной необразованной семьи. Его предки обитали в бедных краях Швеции. Прадед отправился в Норвегию на заработки, устроился на ферму и женился на местной девушке. Норвежская кровь давала о себе знать в каждом поколении Кронборгов. Невоздержанность одного из дядьев Питера Кронборга, равно как и религиозную одержимость другого, приписывали норвежской бабке. И сам Питер, и его сестра Тилли больше походили на норвежскую родню, чем на шведскую. Норвежская натура ярко проявлялась и в Тее, хотя иначе.

Тилли в свои тридцать пять была по-детски взбалмошной дурочкой и обожала нарядные платья – что, как философски отмечала миссис Кронборг, никому не причиняло вреда. Вечно возбужденная, она болтала без умолку весь день напролет. В юности отец беспощадно нагружал ее работой на ферме в Миннесоте, и теперь Тилли была невероятно счастлива иметь «высокое положение в обществе». Брата она считала самым важным человеком в Мунстоуне, не пропускала ни единой церковной службы и, к немалому смущению детей, всегда выступала на концертах воскресной школы с декламацией, почерпнутой из полной коллекции сборников «Стандартные декламации». Этим утром за завтраком Тилли распекала Гуннара за то, что он не выучил текст для выступления на школьном концерте в День Джорджа Вашингтона. Терзаемый угрызениями совести, Гуннар яростно набросился на гречневые оладьи с колбасками. Он понимал, что Тилли права и ему потом будет стыдно, однако проворчал, размешивая кофе:

– Мне все равно. Зачем заставляют выступать мальчиков? Пусть девчонки декламируют, они любят покрасоваться.

– Не для того это делается, чтобы покрасоваться. Мальчик должен уметь выступить за родину. И для чего отец купил тебе новый костюм, если ты не будешь декламировать?

– Для воскресной школы. И вообще, я прекрасно носил бы старый. Почему не задали декламацию Тее? – пробурчал Гуннар.

– Тея умеет играть и петь, ей незачем декламировать, – заявила Тилли, переворачивая оладьи на сковороде. – И ты, Гуннар, должен что-нибудь уметь. Вот вырастешь большой, захочешь попасть в общество – и что? Все спросят: «Петь умеешь? Играть умеешь? Говорить умеешь? Тогда вон из общества». Так и скажут, мистер Гуннар!

Гуннар и Аксель ухмыльнулись, переглянувшись с Анной, которая готовила завтрак матери. Они никогда не смеялись над тетушкой, но прекрасно понимали, что на некоторые темы та говорит глупости. Когда Тилли начинала нести чепуху, Тея обычно быстро переводила разговор на другое.

– Вы с Акселем дадите мне санки на перемене? – спросила она.

– На всю перемену? – с сомнением уточнил Гуннар.

– Если дадите, я вечером решу за тебя задачки.

– Идет. Их целая гора.

– Неважно, я быстро сделаю. А за тебя решить, Аксель?

Аксель, ленивый пухлый мальчик с красивыми голубыми глазами, буркнул, без энтузиазма намазывая маслом последнюю оладью:

– Да ладно, лень переписывать. Дженни Смайли даст мне свои.

Мальчикам предстояло отвезти Тею в школу на санках, чтобы она не провалилась в глубокие сугробы, поэтому все трое вышли вместе. Анна же училась в старших классах, носила шляпку, а не капор, как Тея, и предпочитала ходить в школу с подругами, а не с ребятней.

IV

«А на дворе стояло лето, прекрасное лето!» – так кончалась любимая сказка Теи3, и майским субботним утром она вспомнила эти слова, выбежав из дома с нотами под мышкой. Хотя впереди ждал урок в доме Келеров, она не спешила.

Настоящая жизнь начиналась только летом. Тогда тесные, переполненные домишки раскрывались навстречу ветру, напоенному сладостным ароматом земли и рассады. Все красили заборы, и город казался чистым, будто свежевымытым. Тополя трепетали бликами липких желтоватых листочков, и розовели бутоны на пушистых тамарисках. Тепло несло свободу. Люди словно восставали из сугробов. Старики, которых не было видно всю зиму, выходили погреться на солнышке. С окон снимали зимние рамы, убирали в сундуки фланелевое белье, мучившее детей в зимние месяцы, и доставали хлопковое.

До дома Келеров предстояло пройти целую милю и даже больше – очень приятную загородную милю навстречу дюнам. Этим утром они светились желтизной, прорезанной темно-фиолетовыми прожилками обрывов и долин. Тея дошла по тротуару до склада на южной окраине города и свернула на восточную дорогу. Та вела к глинобитным домикам мексиканцев и круто спускалась в глубокое ущелье – русло пересохшей реки, вдоль которого бежала железнодорожная эстакада. За этим ущельем, на небольшом холме перед открытой песчаной равниной, стоял дом Келеров, где жил профессор Вунш. Фриц Келер, городской портной, был одним из первых поселенцев на этой земле. Он приехал и построил маленький дом с садом, едва Мунстоун нанесли на карту. У Келеров родилось трое сыновей, которые теперь работали на железной дороге и жили далеко отсюда. Один из них устроился в железнодорожную компанию «Санта-Фе» и поселился в Нью-Мехико.

Миссис Келер редко пересекала ущелье и бывала в городе только под Рождество, чтобы купить подарки и открытки для старых друзей во Фрипорте, что в штате Иллинойс. В церковь она не ходила и потому не имела шляпки, а неизменно носила теплый красный капор зимой и легкий черный – летом. Она сама шила себе платья с густо насборенными юбками длиной до щиколотки, предпочитала мужские ботинки и обычно донашивала обувь за своими сыновьями. Говорить по-английски миссис Келер почти не умела, а ее друзьями были садовые растения и кусты. Она жила ради своих мужчин и своего сада, где воссоздала уголок родной деревни в долине Рейна и спряталась от мира в тени деревьев, которые заботливо растила, поливала и подрезала. Среди слепящих песков на голой равнине миссис Келер глупела и слепла, словно сова. Тень, тень – вот чему были посвящены все ее думы и хлопоты. Летом сад в окружении тамарисков превращался в зеленые джунгли. Над вишнями, персиками и золотистыми сливами высилась на столбах ветряная мельница, которой эта зелень была обязана жизнью. А за тамарисковой изгородью все зарастало полынью, и неуклонно наступали пески.

Известие о том, что Келеры поселили у себя бездомного учителя музыки, потрясло Мунстоун. За семнадцать лет жизни в этих краях у Фрица не было других приятелей, кроме шорника да Джонни-Испанца. Тот и привел с собой Вунша из очередных странствий по салунам страны. Когда миссис Келер пришла на помощь, Вунш спал в грязной необставленной комнате над салуном, а его гардероб состоял всего из двух сорочек. Поселив несчастного под своей крышей, пожилая немка взялась за него, как за свои посадки. Она шила, стирала и штопала до тех пор, пока Вунш не приобрел настолько опрятный и приличный вид, что смог набрать учеников и взять внаем рояль. Получив оплату вперед, он немедленно отправил деньги в Денвер, чтобы вызволить конфискованный за долги сундук с нотами из меблированных комнат при узкоколейке. Со слезами на глазах старик – в действительности не старше пятидесяти, однако до крайности побитый жизнью – заявил миссис Келер, что молит Господа лишь об одном: окончить свои дни рядом с ней и упокоиться в саду под ее липами. То были не американские липы, а европейские, с золотистыми цветами, чей аромат превосходит запахи любых цветов и деревьев и наполняет безудержной радостью юные сердца.

По дороге Тея размышляла о том, что без профессора Вунша могла бы всю жизнь прожить в Мунстоуне, не зная Келеров, не побывав у них в саду и в доме. А там, помимо часов с кукушкой – чудесного предмета, составлявшего миссис Келер компанию в минуты одиночества, – имелась одна сказочно прекрасная вещь, о которой, впрочем, позже.

Профессор Вунш обычно приходил к ученикам на дом, но однажды объявил миссис Кронборг, что у Теи есть талант и лучше бы ей приходить к нему, чтобы он давал урок прямо в тапочках. Миссис Кронборг – чудна́я женщина – превосходно поняла смысл слова «талант», который не понял бы никто в Мунстоуне, даже доктор Арчи. Для любой другой это значило бы, что ребенку надлежит каждый день завивать локоны и выступать перед публикой. Для миссис Кронборг это значило, что Тее надлежит заниматься по четыре часа в день. Талантливому ребенку полагается сидеть за пианино точно так же, как ребенку, больному корью, полагается лежать в постели. Сама миссис Кронборг и три ее сестры умели играть на фортепиано и хорошо пели, однако не имели таланта. Их отец, прежде чем отправиться в Америку на поиски фортуны, играл на гобое в шведском оркестре и даже был знаком с Дженни Линд4. Талантливого ребенка следует держать за пианино, поэтому дважды в неделю летом и раз в неделю зимой Тея ходила заниматься к Келерам, хотя Дамское благотворительное общество Мунстоуна находило неприличным для дочери пастора посещать дом, «где так много пьют». Сыновья Келеров не питали к спиртному ни малейшего интереса, стыдились родителей и поспешили при первой же возможности начать самостоятельную жизнь: заказали костюмы у денверского портного, чисто выбрились у цирюльника и оставили прошлое позади. А вот старик Фриц и Вунш довольно часто дружески распивали бутылку-другую пива. Возможно, основу их приятельства составлял именно стакан, на дне которого обретаются потерянные надежды, а может быть, общие воспоминания о родине – или виноградная лоза в саду, чьи узловатые волокнистые стебли полны тоской по дому и иными чувствами, которые немцы несут с собой по миру.

Добравшись до тамарисковой изгороди, Тея увидела сквозь занавесь розовых побегов, что профессор и миссис Келер пропалывают грядки. Сад походил на рельефную карту, и трудно было представить, что к августу это место зарастет настоящими джунглями. Вьющаяся фасоль и картофель, кукуруза и лук-порей, листовая и краснокочанная капуста – появятся даже овощи, которым нет названия в Америке. Миссис Келер постоянно выписывала по почте семена из Фрипорта и из Старого Света. А цветы! Большие канареечные подсолнухи, тигровые лилии и флоксы, циннии и венерины башмачки, портулак и мальвы – огромные мальвы. Рядом с фруктовыми деревьями росли гигантская зонтичная катальпа и крупнолистный тополь, и две липы, и даже гинкго – крепкое дерево с заостренной кроной и трепетными листьями-бабочками, никогда не склоняющееся перед ветром.

Этим утром Тея с радостью обнаружила, что вынесли наружу два олеандра, зимовавшие в погребе, – белый и красный. Едва ли найдется немецкая семья, не имеющая собственных олеандров, даже в самых засушливых районах Юты, Нью-Мексико или Аризоны. Какими бы непослушными грубиянами ни уродились в Америке немецкие сыновья, вряд ли хоть один из них откажется надорвать спину, таская тяжелые кадки в погреб осенью и наружу весной. Будет оттягивать до последнего, но в конце концов возьмется за дело.

Когда Тея открыла калитку, ее учитель прислонил лопату к белому столбу, подпиравшему башню голубятни, и утер пот рукавом – платков у него почему-то не водилось. Невысокий, коренастый, сгорбленный, Вунш немного походил на медведя. Загорелое кирпично-красное лицо было испещрено даже не морщинами, а глубокими впадинами. Шея мятым кожаным голенищем наплывала на горловину сорочки с медной пуговицей, к которой Вунш никогда не пристегивал воротничок. Вытянутую, словно пуля, голову покрывала короткая железно-серая щетина. Белки вечно заплывших глаз опутывала сеть красных сосудов. У него был грубый рот с презрительным изгибом губ и неровные желтые зубы, истершиеся по краям. Угловатые красные руки, редко чистые, постоянно находились в движении, выражая то нетерпение, а то и сочувствие.

– Morgen5, – деловито поприветствовал Вунш свою ученицу, надел черный сюртук из шерсти альпаки и, не теряя времени, повел Тею в гостиную, к пианино. Выкрутил табурет на нужную высоту, жестом указал на него и уселся рядом на деревянном стуле. Велел: – Гамма ми-бемоль мажор, – и превратился в слух. Без лишних слов ученица приступила к делу.

Заслышав звуки ее бодрого усердия, миссис Келер в саду невольно стала веселее махать граблями. Временами из гостиной доносился голос учителя:

– Гамма ми минор… Weiter, weiter!6! Immer7 я слышу, как хромает первый палец. Weiter… weiter, раз… Schön!8 Аккорды, быстро.

Ученица не проронила ни слова, пока дело не дошло до второй части сонаты Клементи. Тогда она позволила себе негромко упрекнуть Вунша за неудобную аппликатуру.

– Совершенно неважно, что ты думаешь, – холодно ответил тот. – Это единственно правильный порядок. Первый палец сюда. Ein, zwei, drei, vier…9…

После этого урок продолжался целый час без перерывов. Когда он закончился, Тея повернулась на табурете и оперлась на клавиатуру, готовая, как обычно, немного поболтать с Вуншем. Тот широко улыбнулся.

– Когда ты освободишься от занятий в школе? Будем продвигаться побыстрее.

– На первой неделе июня. Тогда вы дадите мне «Приглашение к танцу»10?

Вунш пожал плечами.

– Нет смысла. Если хочешь – разучивай сама в свободное время.

– Ладно. – Тея выудила из кармана измятый обрывок бумаги. – Скажите, пожалуйста, как это переводится? Это ведь латынь?

Вунш озадаченно уставился на карандашную строчку и резко спросил:

– Где взяла?

– В книге, которую дал мне почитать доктор Арчи. Она вся на английском, кроме этой фразы. Вы уже ее где-то встречали? – поинтересовалась Тея, пристально глядя на учителя.

– Да. Очень давно, – пробормотал он, нахмурившись. – Овидий!

Вунш вынул из кармана огрызок карандаша, не без труда унял дрожь в руке и написал под словами «Lente currite, lente currite, noctis equi» перевод аккуратным, красивым готическим почерком: «Замедлите бег свой, о кони ночи!»11

Он убрал карандаш в карман и еще долго смотрел на латинскую фразу, вспоминая стихотворение, которое прочел еще в студенчестве и нашел очень красивым. Сокровища памяти за долги не арестовать – человек повсюду носит их с собой, даже когда не удается утащить из-под ареста белье, спрятав его в сумке настройщика фортепиано. Наконец Вунш вернул листок бумаги Тее.

– Вот перевод, довольно элегантный, – сказал он, вставая.

В комнату заглянула миссис Келер, и Тея позвала, соскользнув с табурета:

– Входите, миссис Келер, и покажите мне лоскутную картину.

Хозяйка со смехом сняла большие садовые перчатки и подтолкнула Тею в гостиную, где висел предмет ее обожания – лоскутная картина почти во всю стену, созданная Фрицем Келером. Он учился ремеслу в Магдебурге, у старомодного портного, который требовал с каждого своего подмастерья выпускную работу: копию какой-нибудь известной немецкой картины, сшитую из лоскутков на льняном холсте, – своего рода мозаику. Ученик мог выбрать тему самостоятельно, и Фриц Келер остановился на популярной картине, изображающей отступление Наполеона из Москвы. Мрачный император и его соратники пересекают каменный мост, а за спинами у них пылает город – крепостные стены из серой ткани с оранжевыми язычками пламени вокруг куполов и минаретов. Наполеон восседает на белом коне, а Мурат в восточном мундире – на гнедом жеребце. Тее никогда не надоедало рассматривать картину и слушать рассказы о том, как много времени Фриц на нее потратил и как она чудом спаслась от моли и пожаров. С шелком работать было бы гораздо проще, объясняла миссис Келер, чем с шерстью, которую трудно раздобыть в нужных оттенках. Поводья, звездочки на шпорах, нахмуренные брови императора, залихватские усы Мурата, огромные кивера гвардейцев – все было передано с дотошной точностью. Восхищение Теи грело сердце миссис Келер. Много лет минуло с тех пор, как она показывала чудесные детали картины своим маленьким сынишкам. Поскольку миссис Келер не ходила в церковь, она не слышала песен, кроме тех, что доносились из мексиканского поселка, поэтому Тея часто пела ей после урока.

– По воскресеньям, проходя мимо церкви, я слышу твое пение, – заметил Вунш и указал ученице на фортепиано.

Тея покорно села на табурет и начала гимн «Придите, безутешные»12. Вунш слушал задумчиво, положив руки на колени. Дивный детский голос! Миссис Келер прикрыла глаза и расплылась в счастливой улыбке. В оконном проеме плясала крупная муха, солнечный свет лежал золотистым прудом на ковре и заливал поблекшие подушки из кретона на кушетке под лоскутной картиной. «Во всякой земной печали дадут Небеса утешенье», – отзвучала песня.

– Полезно об этом помнить. – Вунш встряхнул головой и вопросительно взглянул на Тею. – Ты веришь?

– Не знаю… Наверное, – смущенно пробормотала она, нервно постукивая средним пальцем по черной клавише.

Учитель резко встал.

– Не забудь, к следующему занятию – терции. И вставать тебе надо пораньше.

Тем вечером было так тепло, что Фриц и герр Вунш после ужина устроились в беседке, увитой виноградными лозами. Они молча курили трубки, а из мексиканского поселка доносились звуки скрипок и гитар. Еще долго после того, как Фриц и его старушка Паулина ушли спать, Вунш неподвижно сидел в беседке, глядя сквозь завесу пушистых виноградных листьев, как движутся мерцающие части небесного механизма.

«Замедлите бег свой, о кони ночи…»

Эта строка разбередила память, и теперь он размышлял о собственной юности, давно миновавшей, и о едва начавшейся юности своей ученицы. Он взлелеял бы надежды о ней, если бы годы не сделали его суеверным. Вунш верил, что все его надежды обречены не сбыться; что его чувства приносят несчастья, особенно молодым; что его мысли вредят всему, чего бы ни коснулись. Он преподавал в музыкальных школах Сент-Луиса и Канзас-Сити, где выходил из себя от поверхностности и самодовольства юных мисс. Он сталкивался с дурным обращением и обманом, попадался на уловки мошенников всех мастей; неудачи преследовали его по пятам. Играл в оркестрах, где не платили, и в бродячих оперных труппах, которые распадались, не заработав ни цента. И повсюду за ним следовал вечный враг, самый безжалостный из всех. Вунш уже давно ни о чем не мечтал и ничего не хотел, кроме удовлетворения телесных потребностей. Теперь, испытывая соблазн надеяться на будущее, пусть даже не на свое, он встревоженно качал головой.

Его привлекало упорство юной ученицы, ее непоколебимая воля. Вунш слишком давно жил среди людей, стремившихся получить все, не вложив ничего, и привык не ждать ни от кого серьезности. Теперь она неожиданно появилась на его пути, пробудив воспоминания о стандартах, честолюбивых желаниях, давно забытом обществе. Что же напоминает ему эта девочка?.. Наверное, желтый цветок в сиянии солнца. Нет, стройный бокал, наполненный благоуханным игристым мозельским вином. Вунш почти видел перед собой этот бокал, в котором всплывают и лопаются пузырьки, как бесшумные энергетические разряды в мозгу и нервах, как закипающая молодая кровь… Тут ему стало стыдно за свои мысли, и он, повесив голову, побрел на кухню.

V

В начальных классах детям иногда задавали изобразить рельефную карту Мунстоуна на песке. Если бы они использовали цветной песок, как в мозаиках лекарей навахо, получилась бы карта социальных слоев Мунстоуна, поскольку те совпадали с топографическими границами и были очевидны каждому ребенку.

Главная деловая улица, Мейн-стрит, разумеется, пересекала центр города. К западу от нее жили, как выражалась Тилли Кронборг, люди из «общества». Вдоль Сильвестер-стрит, третьей параллельной улицы к западу от Мейн-стрит, тянулись лучшие дома Мунстоуна. Она была самой длинной в городе, и на ее северном конце, почти за милю от здания суда, стоял дом доктора Арчи с большим двором и садом за забором из белого штакетника. Методистская церковь располагалась в центре города, фасадом на площадь перед зданием суда. Кронборги жили в полумиле от церкви, на улице, которая длинной рукой тянулась до железнодорожной станции. Это была первая улица к западу от Мейн-стрит, застроенная только с одной стороны. Дом пастора выходил окнами на овражек, полный подсолнухов и железного лома. За оврагом выстроились в ряд тыльные фасады кирпичных и деревянных торговых зданий. Тротуар вел от дома до самой станции, так что все железнодорожники и работники станции по пути в город проходили мимо калитки Кронборгов и часто останавливались поболтать с Теей и миссис Кронборг. Об одном из них позже будет рассказано подробнее.

К востоку от Мейн-стрит, в сторону глубокого ущелья, которое южнее огибало мексиканский поселок, жили скромные обитатели Мунстоуна – те, кто имели право голосовать, но не могли избираться. Эта часть города, в отличие от Сильвестер-стрит, была застроена без архитектурных изысков – невысокие домики с мансардами скромно держались в тени тополей, укрываясь плющом. Здешние обитатели не имели нужды выставлять напоказ свой общественный статус, и тут было не найти парадных дверей со стеклянными окошками и дверными звонками, а за закрытыми ставнями не прятались роскошно обставленные гостиные. В этих краях старухи стирали на заднем дворе, а мужчины сидели с трубкой прямо на пороге. Тея любила возить маленького Тора по тихим тенистым улочкам, где не водилось ухоженных газонов и никто не сажал вязы и сосны, довольствуясь пышной красотой дикорастущих деревьев. Здесь у нее было много друзей – пожилых женщин, которые дарили ей желтые розы или побеги кампсиса и утешали Тора печенюшкой или пончиком. Тею они звали «пасторова дочка», хотя самого отца вежливо называли мистером Кронборгом.

Доктор Арчи очень гордился садом, которым занимался сам. Только ему удавалось в Мунстоуне выращивать вьющиеся розы, а его клубника славилась по всему городу. Как-то утром, повстречав на улице Тею, доктор взял ее за руку и окинул, как всегда, оценивающим взглядом.

– Ты еще не заходила ко мне за клубникой, а она сейчас в самом соку. Миссис Арчи не представляет, куда ее девать. Возьми корзину побольше и набери сколько хочешь. Скажешь миссис Арчи, что это я тебя послал.

Дома Тея призналась матери, что не хочет идти, потому что не любит миссис Арчи.

– Она и впрямь странная, – согласилась миссис Кронборг, – но доктор уже столько раз предлагал, что пора бы сходить. Не укусит же она тебя.

После обеда Тея взяла корзину, посадила Тора в коляску и отправилась на другой конец города, к доктору Арчи. Когда впереди показался его дом, она пошла медленнее, то и дело останавливаясь нарвать чи́ны и одуванчиков, которые Тор потом комкал в кулачке.

Каждое утро, едва доктор Арчи уходил из дома, его жена закрывала все окна и двери, чтобы в дом не налетела пыль, и опускала шторы, чтобы ковры не выцветали на солнце. К тому же это удерживало соседей от желания нанести ей визит. Миссис Арчи была скупа по своей природе, даже не получая от этого никакой выгоды. Она прекрасно понимала, что ее прижимистость вынуждает доктора тратить больше, чем если бы его ждала вкусная пища в уютном доме, и все же кормила такими объедками, что он избегал обедать дома. Сколько бы молока доктор ни покупал, ему никогда не доставалось густых сливок к клубнике. Даже если миссис Арчи на его глазах снимала с молока толстый желтоватый слой, к моменту подачи на стол сливки каким-то образом становились жиже. Мясник любил шутить насчет того, какое мясо продает жене доктора. Сама она совершенно не интересовалась пищей и ненавидела готовить. Наибольшее удовольствие миссис Арчи испытывала, когда муж уезжал на несколько дней в Денвер – зачастую просто от голода. Тогда она с облегчением закрывала дом и питалась рыбными консервами.

Она отказывалась держать слуг, заявляя, что те слишком много едят и слишком много ломают, да к тому же суют нос куда не следует. Весь свой скудный ум она направляла на поиск способов как можно меньше работать по дому и нередко говорила соседкам, что без мужчин не было бы никаких хлопот. В первое время после замужества миссис Арчи до смерти боялась зачать ребенка. Теперь, когда этот страх поблек, она стала бояться пыли в доме не меньше, чем когда-то страшилась иметь детей, и повторяла, что лучшее средство от пыли – не допускать ее в дом. Миссис Арчи прилагала безмерные усилия к тому, чтобы избежать любых усилий. Почему – не понимал никто, и меньше всего ее муж. Такие мелочные злобные натуры – одна из самых темных и неразрешимых загадок природы. Их поведение не объясняется никакими естественными законами и происходит не от стремления избежать боли или получить удовольствие. Они живут словно насекомые, занятые ничтожной повседневной суетой, и не имеют ни малейшего интереса к благородным движениям человеческой души.

Миссис Арчи любила, как выражалась миссис Кронборг, разгуливать по городу. Она хваталась за любой повод выйти из дома, оставив его в чистоте, темноте и пустоте. Церковные собрания, молитвенные вечера, дешевые представления – с одинаковой охотой она посещала что угодно, а если некуда было пойти, просиживала часы в шляпно-галантерейной лавке миссис Смайли, слушая разговоры покупательниц. Из своего уголка миссис Арчи зоркими, бегающими глазками пристально наблюдала за женщинами, мерящими шляпки, и знала все городские сплетни, хотя сама не отличалась разговорчивостью. Особенно она любила сальные истории – «дорожные анекдоты», как называли их в Мунстоуне, – и ее смех напоминал стук пишущей машинки, а при особенно пикантных поворотах сюжета переходил в скрипучее хихиканье.

Миссис Арчи была миссис Арчи всего шесть лет, а до того звалась Белл Уайт и принадлежала к числу девушек, слывших хорошенькими в городе Лансинг, что в Мичигане. К ней вереницей ходили поклонники, и теперь она могла с полным правом напоминать мужу, что за ней «увивались юноши». Юноши действительно увивались, находя ее весьма бойкой, и говорили между собой: «Ах, Белл Уайт – та еще штучка!» Она любила устраивать безжалостные розыгрыши, казавшиеся молодым людям очень остроумными. Самым многообещающим молодым человеком в Лансинге считался Говард Арчи, и Белл выбрала его – демонстративно, подчеркнуто, так что он, в силу своей натуры, не мог устоять перед столь очевидным проявлением высочайшей милости. Родня Белл смотрела на рослого, красивого двадцатичетырехлетнего жениха с искренним сожалением. В день свадьбы, провожая молодых к алтарю, сестры Белл многозначительно переглядывались. Уверенность безумного влюбленного, его ясное сияющее лицо, ласковая забота, с какой он придерживал невесту за локоток, вызывали неловкость. Сестры испытали облегчение, сбыв Белл с рук, и радовались, что сразу после свадьбы Арчи увезет молодую жену на запад, избавив их от необходимости воочию наблюдать последствия его рокового выбора.

Казалось, и сама Белл с облегчением сбыла себя с рук. То, что она считалась хорошенькой, являлось, очевидно, результатом ее яростной решимости добиться желаемого. Едва она вышла замуж, закрепилась за кем-то, бросила якорь, ее красота исчезла, как брачное оперение птицы после спаривания. Совершив единственное в своей жизни энергичное действие, Белл стала увядать – наружно и внутренне. От пресловутой бойкости осталось лишь скрипучее хихиканье, и за считаные годы она внешне превратилась в злое, мелочное создание, каким всегда и была.

Волоча за собой коляску с Тором, Тея неохотно приблизилась к дому. Клубника ее не интересовала – она пришла, только чтобы не обидеть доктора Арчи, а его жену не любила и побаивалась. Когда Тея протаскивала тяжелую коляску через приоткрытую калитку, раздался крик «Погоди!», и с черного хода выбежала миссис Арчи – худощавая невысокая женщина с маленькой головой и огромной копной светлых кудрявых волос, накрытых передником. Она помогла втащить коляску, опасаясь, что иначе колеса поцарапают краску на столбах.

– Доктор Арчи велел мне пособирать клубнику, – пробормотала Тея, всей душой желая оказаться дома.

Миссис Арчи, щурясь и прикрывая глаза рукой, повела ее за собой к черному ходу, велела подождать и скрылась на кухне.

Тея села на крыльце и стала ждать. Вскоре миссис Арчи вернулась с маленькой деревянной корзинкой для масла в бахроме из папиросной бумаги, вроде тех, что обычно используют на церковных ужинах.

– Тебе ведь нужно куда-то класть ягоду, – пояснила она, не обращая внимания на большую плетеную корзину в коляске Тора. – Бери, можешь потом не возвращать. И не топчи лозы!

С этими словами миссис Арчи удалилась, а Тея, нагнувшись, принялась собирать клубнику. Когда подступившие к глазам слезы отошли, она тут же бросила маленькую корзинку в большую и побежала прочь, изо всех сил толкая перед собой коляску. Тея злилась и одновременно стыдилась, что так поступает с доктором Арчи. Как неприятно ему будет, если он узнает! Подобные мелочи ранят его больше всего. Добравшись до дома, Тея проскользнула через черный ход на кухню и вновь чуть не расплакалась, когда рассказывала обо всем матери.

Миссис Кронборг жарила мужу пончики на ужин. Бросив очередную порцию в кипящий жир, она рассмеялась.

– Удивительно, как устроены некоторые люди! Но на твоем месте я бы не расстраивалась. Лучше представь, каково жить вот так каждый день. Достань-ка из моей сумочки черный бумажник, возьми монетку и купи себе газировки с мороженым в утешение. Тору можно дать немножко мороженого на ложечке – ты ведь его любишь, правда, сынок?

Она наклонилась и вытерла малышу подбородок. Тору было всего шесть месяцев, и говорить он еще не умел, однако мороженое и впрямь любил.

VI

С воздушного шара Мунстоун смотрелся бы Ноевым ковчегом среди песчаного океана под легкой сенью серо-зеленых тамарисков и тополей. Многие горожане пытались выращивать у себя во дворах серебристые клены, однако мода сажать чужеземные деревья, распространенная в североатлантических штатах, до этих краев еще не дошла, и хрупкий, ярко раскрашенный городок в песках укрывали деревья пустыни – с жадными до воды корнями и глянцевыми листьями, вечно шелестящими о влаге, словно капли дождя. Длинные пористые корни тополей, не зная преград, проникали в колодцы, словно крысы в амбар, и похищали воду.

Длинная улица, соединявшая Мунстоун с железнодорожной станцией, пересекала ветреную пустошь между городом и железной дорогой – большой кусок неосвоенной земли, разбитой на невостребованные наделы. Чем дальше, тем реже и меньше становились дома по обе стороны улицы, пока не исчезали совсем, и дощатый тротуар петлял среди полей подсолнухов вплоть до одинокого кирпичного здания новенькой католической церкви. Владелец соседних пустующих наделов отдал землю приходу в надежде повысить ее привлекательность для покупателей, и в окружной канцелярии этот участок называли «прирезкой Фарьера». В четверти мили за церковью тротуар превращался в мост длиной около пятидесяти футов над глубоким песчаным ущельем, сразу за которым начиналась роща старика Билли Бимера – двенадцать наделов, засаженных стройными высокими тополями. Как восхитительно шелестели на ветру их мерцающие кроны!.. Старик Билли, самый бесполезный пьяница на свете, просиживал дни напролет в лавках, рассказывая сальные истории, а однажды ночью вздумал играть в прятки с маневровым паровозом, и тот вышиб ему прогнившие мозги. Все, что осталось, – тополевая роща, единственное стоящее наследие старика. За рощей начиналось поселение при железнодорожной станции, и дощатый тротуар, миновав поля подсолнухов и кущи тополей, вновь становился связующим звеном между человеческими обиталищами.

Однажды в конце лета доктор Говард Арчи, прикрывая рот шелковым платком, шел домой посреди слепящей песчаной бури. Он навещал больную в железнодорожном поселении, а пешком возвращался, чтобы поберечь своих пони, которым несладко пришлось этим утром.

Проходя мимо католической церкви, доктор наткнулся на Тею и Тора. Девочка сидела в тележке, одной рукой придерживая на коленях младшего брата, отталкивалась от земли ногами и рулила рукояткой. Тор вырос довольно крупным и вечно недовольным малышом, которого приходилось постоянно веселить. Тея относилась к этому философски и развлекалась, насколько могла, повсюду таская его за собой. Она так напряженно щурилась, силясь разглядеть тротуар сквозь завесу растрепанных волос и летящего в глаза песка, что не заметила доктора, пока тот ее не окликнул:

– Берегись, Тея, ты вот-вот опрокинешь молодого человека в канаву.

Тележка остановилась. Тея отпустила рукоятку, откинула волосы с пыльного лица и утерла пот.

– Что вы, не опрокину! Мы только раз упали, но обошлось шишкой. Тележка ему нравится больше, чем коляска, да и мне тоже.

– И ты собираешься вот так катиться до самого дома?

– Конечно. Мы далеко гуляем – везде, где есть тротуар. По дороге нельзя.

– По-моему, слишком уж трудоемкое развлечение… Ты не занята сегодня вечером? Не хочешь сходить со мной к пациенту? Вернулся Джонни-Испанец, совершенно больной. Его жена прислала весточку, и я обещал сегодня заглянуть, осмотреть его. Вы ведь с ним давние приятели?

– Я рада, а то она все глаза выплакала. Когда он вернулся?

– Прошлой ночью на шестом поезде. Говорят, даже заплатил за билет – слишком болел, чтобы ехать зайцем. Боюсь, однажды он не вернется… Приходи ко мне в кабинет около восьми. Этого с собой не бери!

Тор словно понял, что его оскорбили, нахмурился и стал пинать тележку с воплем: «Ехай, ехай!» Тея взялась за рукоятку, но доктор Арчи ее остановил.

– Пусть потерпит немножко. Зачем ты позволяешь ему так собой командовать?

– Когда он злится, то бросается на землю, и мне с ним не сладить, – он гораздо сильнее. Правда ведь, Тор? – восхищенно спросила Тея. Ее идол одобрительно забурчал, она энергично оттолкнулась от тротуара, и вскоре тележка скрылась в песчаном мареве.

Вечером доктор Арчи сидел в своем кабинете, откинувшись на стуле, и читал при свете керосиновой лампы. Из распахнутых настежь окон в комнату не проникало ни дуновения – ночь после песчаной бури выдалась душной, и прядь волос, свисавшая надо лбом доктора, пропиталась потом. В кабинет проскользнула Тея. Доктор приветственно кивнул, дочитал абзац, вложил закладку и встал, чтобы убрать книгу на место – в ряд одинаковых томов на верхней полке.

– Как ни приду, вы почти всегда читаете одну из этих книг, – задумчиво отметила Тея. – Очень хорошие, наверное?

Доктор вновь опустился на стул, все еще с книгой в руке, и серьезно сказал:

– Это не совсем книги, Тея, это город.

– То есть книги об истории?

– И да и нет. Это история живого города, а не мертвого. Один француз решил написать о населении целого города – о самых разных людях. И действительно описал почти всех. Да, книги очень интересные. Тебе понравится, когда вырастешь.

Наклонившись, Тея разобрала название на обложке: «Провинциальная знаменитость в Париже»13.

– Звучит не особо интересно.

– А на самом деле очень увлекательно. – Доктор всмотрелся в ее широкое лицо под прямым светом лампы, льющимся из-под зеленого абажура, и с удовлетворением продолжил: – Да, думаю, тебе понравится. Тебя интересуют люди, а этот француз знал людей, как никто другой.

– Городских или деревенских?

– И тех и других. Люди везде более или менее одинаковые.

– А вот и нет. Люди, проезжающие мимо в вагонах-ресторанах, совсем не такие, как мы.

– Девочка моя, почему ты так решила? Из-за одежды?

Тея покачала головой.

– Нет, не поэтому. Не знаю… – Под пристальным взглядом доктора она отвела глаза и посмотрела на верхнюю полку стеллажа, заставленную книгами. – А когда я подрасту достаточно, чтобы их прочитать?

– Скоро, очень скоро, милая. – Доктор похлопал девочку по руке и осмотрел ее указательный палец. – Вижу, ноготь отрастает хорошо. И все-таки твой учитель слишком тебя нагружает. Вечно ты думаешь о занятиях и тревожишься, – посетовал он, заметив, что при разговоре с ним Тея всегда нервно сжимает и разжимает кулаки.

– Вовсе не перегружает, – упрямо возразила она, глядя, как доктор ставит книгу на место.

Арчи взял черный портфель, надел шляпу, и они спустились по темной лестнице на улицу. Полная летняя луна – временная владычица мира – выбелила песчаную равнину за пределами города, так что каждый кустик полыни четко рисовался на фоне песка, а дюны походили на сияющее озеро. По дороге к мексиканскому поселку доктор снял соломенную шляпу и нес ее в руке.

В те времена мексиканские поселения к северу от Пуэбло были редкостью, и одно из них возникло здесь по чистой случайности. Сначала в Мунстоуне появился Джонни-Испанец. Он работал в Тринидаде маляром-обойщиком, когда услышал от Рэя Кеннеди, что в Мунстоуне сейчас «бум» и строится множество новых зданий. Год спустя после того, как Джонни обосновался в Мунстоуне, приехал работать на кирпичном заводе его кузен Фамос Серранос, а тому на помощь вскоре прибыли его собственные кузены. Во время забастовки главный механик нанял мексиканцев на работу в паровозное депо. Они приехали незаметно, со своими одеялами и музыкальными инструментами, и не успели мунстоунцы глазом моргнуть, как в городе появился мексиканский квартал, где жило с дюжину семей, а то и больше.

На подходе к глинобитным домикам Тея и доктор заслышали глубокий баритон Фамоса Серраноса, поющего «Ласточку»14 под гитару. Все мексиканские дома были окружены маленькими аккуратными садами с тамарисковыми изгородями, цветочными клумбами и бордюрами из ракушек или побеленных камней вдоль ровных дорожек. Окна в доме Джонни не горели. Его жена, миссис Телламантес, сидела на пороге и расчесывала длинные иссиня-черные волосы (в беде и радости, при любых переживаниях мексиканки всегда расчесывают волосы со спартанской невозмутимостью). Завидев доктора, она спокойно встала и без тени смущения приветствовала его с расческой в руках.

– Добрый вечер! Проходите, – пригласила миссис Телламантес низким мелодичным голосом. – Он в дальней комнате. Я зажгу свечу.

Она прошла за гостями в дом, вручила доктору свечу и указала на дверь спальни, а сама вновь устроилась на пороге.

Доктор Арчи и Тея вошли в темную тихую спальню. Больной лежал на чистой постели в углу комнаты. На прикроватном столике стоял стеклянный кувшин с водой. Джонни-Испанец выглядел моложе жены и в здравии был очень красив – стройный, белозубый, с золотистым загаром, гладкой округлой шеей, волнистыми черными волосами и горящими черными глазами. Строгий сильный профиль делал его похожим на индейца. То, что иные принимали за безумие, проглядывало лишь в лихорадочном блеске глаз да жарком румянце на коричневых щеках. Однако этой ночью лицо Джонни носило медно-зеленоватый оттенок, а глаза казались черными провалами. Когда доктор поближе поднес свечу, больной простонал:

– Mi testa, mi testa, доктор! La fiebre! – Заметив Тею, он попытался улыбнуться. – Muchacha!15

Доктор Арчи сунул градусник ему в рот и скомандовал:

– А теперь, Тея, погуляй снаружи и подожди меня.

Тея бесшумно выскользнула из комнаты и присоединилась к миссис Телламантес. Та, несмотря на свою невеселую молчаливость, кивнула девочке дружелюбно. Тея уселась на теплом песке, спиной к луне, лицом к хозяйке, и стала разглядывать белые цветки ипомеи, опутывавшей дом. Миссис Телламантес считалась в этих краях совершенно несимпатичной – ее типично испанское овальное лицо с крупным подбородком, большим подвижным ртом и высокой переносицей было непривлекательно на американский взгляд. Не умея писать и почти не умея читать, она, сильная натура, жила внутренней жизнью, а мунстоунцы знали ее лишь как женщину, которая терпеливо сносит выходки неисправимого мужа.

Джонни-Испанец всем нравился, хотя никто не понимал, что творится у него в голове. Его популярность, необычная даже для белого человека, была тем более необыкновенна для мексиканца. На свою беду Джонни имел талант: превосходно играл на мандолине и неплохо пел высоким, непоставленным тенором. Время от времени его охватывало безумие – иначе не объяснить. Прилежный работник, трудолюбивый и покорный, словно ослик, он мог, разгорячившись в салуне, внезапно запеть и уже не умолкал, пока не охрипнет. Пение сменялось яростной игрой на мандолине, Джонни напивался до полусмерти, а после закрытия салуна, лишившись последнего слушателя, пускался в бега – вдоль железнодорожных путей прямиком через пустыню, пока не запрыгивал зайцем на товарный поезд. Миновав Денвер, двигался все дальше на юг, играя по пути в салунах, и перебирался через границу. Джонни никогда не писал жене, но вскоре она начинала получать газеты из Ла-Хунты, Альбукерка, Чиуауа с подчеркнутыми заметками о том, что Хуана Телламантеса и его прославленную мандолину можно будет услышать в закусочной «Кролик Джек» или салуне «Жемчужина Кадиса». Миссис Телламантес ждала, плакала и расчесывала волосы. Выжав из себя все, выгорев дотла, на грани гибели, ее Хуан неизменно возвращался в заботливые объятия – однажды с ужасной ножевой раной на шее, другой раз без пальца на правой руке. Впрочем, тремя пальцами он играл ничуть не хуже, чем четырьмя.

К Джонни общественность относилась снисходительно, а вот его жену осуждали за то, что она терпит эти выходки. Нет бы приструнить, нет бы развестись – никакого самоуважения! Словом, во всем была виновата миссис Телламантес, и даже Тея считала ее слишком робкой. Вот и теперь, сидя спиной к луне и глядя на невеселое лицо мексиканки под сенью ипомеи, Тея размышляла о том, что нет на свете ничего печальнее такого терпения и покорности. Это еще хуже, чем безумие Джонни, – да и не подталкивает ли его к безумию смирение жены? Нельзя быть такой вялой и покорной. Тее хотелось броситься на песок и закричать на миссис Телламантес. К счастью, вскоре вышел доктор со шляпой в руке.

Хозяйка встала и замерла в уважительном ожидании. Доктор ласково посмотрел на нее и сказал:

– Все та же болезнь, миссис Телламантес, не тяжелее обычного. Я оставил лекарство. До моего следующего визита не давайте ему ничего, кроме воды, настоянной на поджаренном хлебе. Вы хорошая сиделка, сумеете его выходить. – Он ободряюще улыбнулся, потом нахмурился. – Не представляю, что им движет. Он убивает себя, а ведь по натуре вовсе не буйный. Может, вам его связывать? У приступов есть ранние признаки?

Миссис Телламантес приложила руку ко лбу.

– Салун, доктор, возбуждение – вот что его доводит. Люди слушают, и он перевозбуждается.

Доктор покачал головой.

– Может быть… Мне не понять. Что ему это дает?

– Он всегда остается в дураках! – с горячностью проговорила миссис Телламантес. Ее губы дрожали. – Сердце доброе, а головы на плечах нет. Сам себя обманывает. Вам не понять, в этой стране люди развитые. А он всему верит и остается в дураках. – Она подняла с дорожки одну из белых ракушек и поднесла к уху доктора, смущенно наклонив голову. – Слышите? Море шумит, а ведь оно очень далеко. Вы рассудительный, вы понимаете. А он верит, что это и есть море.

Миссис Телламантес вернула ракушку на место. Тея тут же подняла ее, приложила к уху и услышала поразительный звук, похожий на чей-то зов. Так вот почему Джонни сбегает из дома… Тея ощутила благоговейный ужас перед мексиканкой и ее ракушкой.

На обратном пути в Мунстоун она шла вприпрыжку, крепко держась за руку доктора Арчи. Проводив девочку до дома, доктор вернулся в свой кабинет, к лампе и книге. Он всегда допоздна засиживался в кабинете за чтением, если только не играл с кем-нибудь в вист или пул. Убегать от себя давно вошло у него в привычку.

VII

За несколько недель до памятного визита к миссис Телламантес Тея отметила двенадцатый день рождения, а один достойный человек в Мунстоуне уже планировал жениться на ней, как только она достаточно подрастет. Звали его Рэй Кеннеди. Тридцати лет от роду, он работал проводником товарного поезда, курсирующего по маршруту Мунстоун – Денвер. Рэй был рослый мужчина с открытым, типично американским квадратным лицом, твердым подбородком и незапоминающимися чертами – вольнодумец, отчаянный идеалист и, как большинство железнодорожников, крайне сентиментальный человек. Впрочем, Тею привлекала не его личность, а захватывающие рассказы о жизни и приключениях в Мексике и на Юго-Западе. Кроме того, из всех знакомых только Рэй мог отвезти ее в дюны. Дальние дюны – вечный объект мечтаний, самое красивое место в окрестностях Мунстоуна – были для Теи почти недосягаемы. Ближние песчаные холмы находились всего в нескольких милях от дома Келеров, и там она могла побывать когда угодно, лишь бы отзаниматься утром да сбыть Тора с рук днем. Однако до настоящих дюн – Бирюзовых холмов, как называли их мексиканцы, – было целых десять миль по трудной песчаной дороге. Доктор Арчи иногда брал Тею с собой в поездки по дальним вызовам, однако в дюнах никто не жил, поэтому в те края он не ездил. Единственной надеждой побывать там оставался Рэй Кеннеди.

Тем летом Тея так и не добралась до дюн, хотя Рэй несколько раз планировал воскресные вылазки. Однако сначала заболел Тор, а в другой раз церковный органист уехал по делам, и Тее пришлось три недели подряд заменять его на воскресных службах. Наконец в первое воскресенье сентября Рэй подъехал к калитке Кронборгов в девять часов утра, и они отправились в путь. За Теей увязались Гуннар и Аксель, а Рэй, безыскусно любивший музыку, особенно мексиканскую, пригласил Джонни-Испанца и разделил с миссис Телламантес обязанности по приготовлению ланча и кофе в пустыне.

Тея ехала на переднем сиденье с Рэем и Джонни, а Гуннар с Акселем – на заднем с миссис Телламантес. Они, конечно, протестовали, но в некоторых вопросах Тея умела настоять на своем. «Упрямая, как финны», – порой говорила о ней миссис Кронборг, припоминая старую шведскую пословицу. Когда компания проезжала мимо фермы Келеров, старик Фриц и Вунш как раз стригли виноградные лозы в беседке, и Тея приветствовала их деловитым кивком. Вунш подошел к калитке и проводил повозку взглядом. Он догадывался о надеждах Рэя Кеннеди, с недоверием относился ко всему, что уводит ученицу от пианино, и неосознанно заставлял ее расплачиваться за такие вольности.

Необкатанная дорога тянулась через заросли полыни, из-за спины доносился звон церковных колоколов, и Тея ощущала невероятную свободу от того, что вырвалась из города. Время от времени через дорогу перепрыгивали кролики, а из-под колес взлетали полынные тетерева, словно одинокие мысли, уносящиеся в пустыню. Чем дальше, тем большую силу обретал мираж: песок казался неглубоким серебристым озером, туманным в лучах солнца, а одинокие коровы, пасущиеся среди редких островков травы, представали доисторическими гигантами посреди призрачной водной глади, которая тысячелетия назад действительно покрывала эту пустыню. За иллюзорным озером тянулись пастельные дюны: солнечно-желтые, мерцающе-бирюзовые, сиреневые, фиолетовые.

Постепенно дорога стала тяжелее. Лошади перешли на шаг, колеса вязли в длинных волнах песка, образовавшихся после очередной песчаной бури. Через два часа доехали до Впадины Педро, получившей свое название в честь мексиканского головореза, который когда-то успешно отбивался здесь от шерифа. Впадина походила на огромный амфитеатр, вырубленный среди дюн, с ровным утрамбованным дном в зарослях полыни и солянки.

К северу и югу от Впадины Педро тянулись желтые дюны. Их прорезали извилистые ущелья, заполненные мягким осыпавшимся песком. На поверхности этих песчаных рек искрились агаты и ониксы, краснели окаменевшие кусочки дерева, лежали высушенные тельца жаб и ящериц, а еще – птичьи скелеты, покрытые остатками перьев.

После небольшой рекогносцировки миссис Телламантес объявила, что пора перекусить. Рэй, вооружившись топориком, принялся рубить ветки солянки, которая в свежем виде дает такое сильное пламя в костре, а мальчики таскали их на указанное миссис Телламантес место. Мексиканки любят готовить на свежем воздухе.

После ланча Тея отправила Гуннара и Акселя искать агаты.

– Если увидите гремучую змею – бегите, убить не пытайтесь, – напутствовала она.

– А я запросто убил бы, если бы только Рэй дал мне топорик, – возразил Гуннар.

Миссис Телламантес улыбнулась и сказала что-то по-испански. Джонни перевел:

– Да, в Мексике говорят: убей змею, но не оскорбляй ее. В жарких краях, muchacha, – продолжал он, обращаясь к Тее, – змей держат в домах для защиты от крыс и мышей. Стелют коврик у очага, и вечерами домашняя змея, свернувшись клубочком, дружески проводит время со всей семьей.

Гуннар презрительно фыркнул.

– В самый раз для мексиканских хлевов!

– Может, и так, – пробормотал Джонни, пожав плечами. Когда мексиканец пересекает границу, он привыкает быть ниже оскорблений или воспарять выше них.

Южная стена амфитеатра отбрасывала узкую тень, и вся компания перебралась под ее защиту. Рэй и Джонни заговорили о Великом Каньоне и Долине Смерти – местах, которые в те времена еще окутывала завеса тайны. Тея превратилась в слух. Миссис Телламантес вынула из корзинки рукоделие и принялась за мережку. Рэй был хорошим рассказчиком и имел массу историй о своих странствиях по континенту. Джонни слушал с интересом.

– Да ты почти везде побывал, как настоящий испанец, – с уважением заметил он.

Рэй, сняв пиджак, задумчиво точил карманный нож о подошву башмака.

– Я рано стал путешествовать. Хотелось повидать мир, вот и сбежал из дома – даже двенадцати не исполнилось. Так с тех пор и мотаюсь сам по себе.

– Сбежал? – заинтересованно переспросил Джонни. – Почему?

– Не ладил со своим стариком, да и фермер из меня никудышный. Мальчишек был полный дом, так что без меня не заскучали.

Поерзав на горячем песке, Тея оперлась подбородком на руку и попросила:

– Рэй, расскажи Джонни о дынях, ну пожалуйста!

Сквозь коричневый загар на лице Рэя проступил румянец, и он взглянул на Тею с упреком.

– Далась тебе эта история! Любишь надо мной посмеяться… Видишь ли, Джон, для моего старика это стало последней каплей. Имел он участок за рекой, недалеко от Денвера, выращивал всякое на продажу. И вот как-то решил поехать в город торговать дынями, а меня посадил на козлы. Денвер в ту пору был не такой знатный город, как сейчас, а мне все равно казался важным до смерти. И надо же было старику поехать прямиком на Капитолийский холм16! Он стал ходить от двери к двери и предлагать дыни, а мне велел медленно ехать следом. Чем дальше, тем больше я вскипал, но старался не подавать виду, как вдруг задвижка сзади открылась, дыня выпала – и всмятку. Тут как раз вышла из большого дома нарядная-пренарядная девушка и говорит: «Мальчик, у тебя дыни посыпались!» А пижоны на другой стороне улицы снимают шляпы, кланяются ей и смеются. Ну, тут я не выдержал – как хлестанул лошадей кнутом, как поскакали они вверх по холму, что твои кролики! Сзади проклятые дыни сыплются, старик ругается, все хохочут. Я несся без оглядки, а все равно представляю, до чего Капитолийский холм перепачкал. Мчался, пока не выбрался из города, а там оставил повозку на ранчо у знакомого. Дома меня ждала взбучка – так я и не вернулся. До сих пор, наверное, ждет.

Тея со смехом перекатилась на спину.

– Ах, вот бы мне поглядеть, как сыпались дыни! Смешно до ужаса! Рэй, а расскажи Джонни о своей первой работе.

У Рэя было немало хороших историй. Наблюдательность, честность и доброта – пожалуй, главные качества хорошего рассказчика, и Рэй ими обладал. Иногда он вставлял газетные клише, добросовестно усвоенные в попытках самообразования, но когда говорил своими словами, его стоило послушать. Рэй никогда не ходил в школу и пытался восполнить этот недостаток едва ли не с той самой поры, как убежал из дома. Пастушком затер до дыр старый учебник грамматики и читал со словарем поучительные книги. Не одну ночь у костра он провел, корпя над историями Прескотта17 и сочинениями Вашингтона Ирвинга, которые покупал у книготорговцев втридорога. Математика и физика давались ему легко, а вот гуманитарные предметы куда хуже, и он не жалел труда, чтобы их постичь. Рэй был вольнодумцем и притом непоследовательно верил, что обречен за это на вечные муки. В пору работы тормозным кондуктором в «Санта-Фе» он любил в конце рейса забраться на верхнюю полку в служебном вагоне и читать речи Роберта Ингерсолла18 или «Век разума»19, пока товарищи внизу шумно играли в покер у печки.

Рэю была свойственна преданность, и отказ от веры дался ему нелегко. Пасынок Фортуны, он имел очень мало, несмотря на усердный труд. Другие всегда оказывались удачливее его. К финансовым схемам, сулящим деньги, он присоединялся чересчур рано или, наоборот, слишком поздно. За время долгих странствий приобрел лишь массу информации (в сущности верной, но бессистемной и потому ведущей к заблуждениям), высокие стандарты чести, сентиментальное поклонение всем женщинам – и дурным, и хорошим, – да горькую ненависть к англичанам. Тея часто думала, что лучшее в Рэе – любовь к Мексике и мексиканцам, которые привечали его бездомным мальчиком по ту сторону границы. В Мексике его звали сеньором Кенайди, и на это имя он откликался будто другим человеком. Рэй бегло говорил по-испански, и солнечная теплота этого языка не давала ему сделаться чересчур твердым, как его же подбородок, и ограниченным, как его познания в области популярной науки.

Закурив сигару, Рэй завел с Джонни разговор о великих богатствах, которые добываются на Юго-Западе, и о знакомцах, которым повезло озолотиться.

– Ты, наверное, участвовал там в больших делах? – доверчиво спросил Джонни.

Рэй с улыбкой покачал головой.

– Участвовать-то я участвовал, Джон, да ничего толком не получил. То слишком долго держался, то слишком рано выходил. Но я еще возьму свое, вот увидишь. – Рэй задумчиво откинулся на песке, опершись на локоть. – Почти поймал удачу в Брайдал-Чембер. Не выйди тогда из дела, стал бы богачом. Немножко не дотерпел.

– Да ты что! – восхитился Джонни. – Это серебряный рудник?

– Он самый. На юге, в Лейк-Вэлли. Я вложил несколько сотен, и старатель выдал мне пачку акций, да прежде чем пошло дело, на Кубе умер от лихорадки мой зять. Сестра едва умом не тронулась, до того хотела похоронить его в Колорадо. По мне так глупость, но сестра у меня одна. Перевозка покойников стоит дорого, и мне пришлось продать акции, чтобы собрать Элмера в дорогу. А через два месяца ребята наткнулись на большой карман чистого серебра в скале. Не руды, понимаешь, Испанец, а чистого металла, хоть тут же в доллары плавь! Ребята прямо долотом его добывали. Не сыграй со мной старик Элмер злую шутку, получил бы я тысяч пятьдесят. Чуть-чуть не дождался.

– Я слыхал, серебро кончилось и город вымер.

– Так и есть. То была не жила – просто карман в скале, наполненный серебром. Думали, поблизости еще найдется, да ничего подобного. Хотя иные дураки и посейчас эту скалу долбят.

Потом Джонни взялся за мандолину и запел любимую песню Рэя «Последняя любовь». Было три часа – самое жаркое время дня. Узкая тень стены все расширялась и скоро разделила амфитеатр на две половины: блестящую желтую и фиолетовую. Мальчишки рыли бандитскую пещеру, чтобы поиграть в храбреца Педро. Джонни, грациозно вытянувшись на песке и лениво перебирая струны, перешел от «Последней любви» к «Золотой реке», а потом к «Алжирским ночам».

Каждый думал о своем. Миссис Телламантес – о площади родного городка, о белых ступенях церкви, перед которой случайные прохожие всегда преклоняли колени, об округлых кронах акаций и мелодиях уличного оркестра. Рэй Кеннеди думал о будущем, лелея великую западную мечту о богатстве, идущем в руки, об удаче, поджидающей среди холмов, – о нефтяном колодце, золотом руднике или медной жиле. Всякий раз, принимая в подарок сигару по случаю свадьбы очередного железнодорожника, Рэй говорил себе, что и не подумает жениться, пока не найдет свой идеал девушки и не разбогатеет достаточно, чтобы она жила как королева. Сейчас, глядя на светлую головку в стенах песчаного амфитеатра, он думал о том, что идеальную девушку уже нашел, а к тому времени, как она подрастет, сумеет обеспечить ей королевскую жизнь. Богатство где-нибудь да найдется, главное – покончить с железной дорогой.

Тея, взбудораженная историями о приключениях, Великом Каньоне и Долине Смерти, вспоминала собственное большое приключение. В начале лета мистера Кронборга пригласили провести встречу ветеранов фронтира в Вайоминге, неподалеку от Ларами, и он взял Тею с собой – играть на органе и петь патриотические песни. Они остановились на ранчо у одного старика, который рассказал, что высоко в холмах, на равнинах Ларами, есть место, где до сих пор видны колеи от повозок мормонов и сорокадевятников20. Он даже предложил отвезти туда мистера Кронборга, хотя поездка заняла бы весь день. Тея, слушавшая рассказы хозяина с благоговейным восторгом, отчаянно умоляла отца взять ее с собой, и старик, польщенный интересом, замолвил за нее словечко.

Они выехали из Ларами еще затемно, в повозке, запряженной сильными мулами. Всю дорогу только и было разговоров, что о сорокадевятниках. Старик когда-то служил возчиком на грузовом обозе, медленно ходившем по равнинам от Омахи до Черри-Крик (как тогда назывался Денвер) и обратно. В пути он встречал немало переселенцев, едущих в Калифорнию. Старик рассказывал об индейцах и буйволах, резне и жажде, снежных бурях и одиноких могилах посреди пустыни.

Красивая дикая дорога вела все выше и выше среди гранитных скал и кривых сосен, вдоль глубоких оврагов и гулких ущелий. Наверху путников встретила огромная плоская равнина, где ветер выл среди белых валунов. Ее прорезала не одна колея, как ожидала Тея, а сразу множество – поросшие сухой белесой травой глубокие борозды, оставленные колесами тяжелых повозок. Когда колея становилась слишком глубокой, справа или слева от нее прокладывали новую. Да, то были всего лишь старые, заросшие травой следы, тянущиеся с востока на запад, но пока Тея бегала среди валунов, на глазах у нее выступили слезы, и не только от ветра, неистово трепавшего юбку. Старик подобрал в колее железную подкову и подарил Тее на память. На западе громоздились одна за другой синие горные гряды, а за ними – заснеженные белые пики с нанизанными клочьями облаков. Не раз Тее приходилось отворачивать лицо, спасаясь от холодных укусов ветра, который на этой равнине никогда не дремлет. Время от времени над головой пролетали белые орлы.

По дороге из Ларами старик рассказывал, что был в Небраске, в Браунсвилле, когда через реку Миссури протянули первые телеграфные провода и поступило первое сообщение: «На запад устремляется империя»21. Он лично при этом присутствовал и помнил, как все мужчины невольно сняли шляпы, когда застучал аппарат, и с непокрытыми головами дожидались превращения стука в слова. Скользя взглядом по колеям, уходящим навстречу синим горным вершинам, Тея вспомнила эти слова и поклялась никогда-никогда их не забывать. Здесь, среди орлов, казалось, парит дух человеческого мужества. И многие годы спустя воодушевляющие речи по случаю Четвертого июля, уличный оркестр или цирковой парад вызывали у Теи в памяти эту ветреную равнину.

За воспоминаниями она уснула, а когда Рэй разбудил ее, лошадей уже запрягли в повозку и Гуннар с Акселем умоляли пустить их на передние места. Воздух остыл, солнце садилось, и пустыня пламенела в закатных лучах. Тея с удовольствием устроилась на задней скамье рядом с миссис Телламантес. Пока ехали, на желтом небе загорались бледно-желтые звезды. Рэй с Джонни запели песенку – одну из тех, что рождаются на поездах «Саутерн-Пасифик» и катаются по железным дорогам «Санта-Фе» и «Кью», пока не сменятся новыми. Эта была о мексиканском танце, с припевом вроде такого:

 
Педро, Педро, ну-ка вверх, ну-ка вниз!
И опять налево шаг – так!
Есть наглецы, а есть гордецы,
Но испанцы – все молодцы,
Ах, испанцы – все молодцы!22
 

VIII

Зима в том году задержалась. Весь октябрь стояла солнечная погода, и в кристально чистом воздухе город смотрелся по-летнему весело. Пустыня сияла, дюны от рассвета до заката как по волшебству меняли свой цвет. В садах цвела поздняя красная сальвия, тополя долго стояли в золотом убранстве, и лишь в ноябре начали блекнуть зеленые тамариски. Ко Дню благодарения повалил снег, а потом наступил теплый ясный декабрь.

Тея теперь обучала музыке трех девочек, чьи матери решили, что профессор Вунш слишком строг. Ученицы приходили по субботам, так что у нее осталось меньше времени для собственных занятий, однако она не возражала. На заработанные деньги (по двадцать пять центов за урок) ей разрешили обставить для себя маленькую комнату в мансарде, в дальнем конце пристроенного крыла. Неоштукатуренные стены комнатки были обшиты мягкой сосной, до низкого двускатного потолка взрослый человек мог легко дотянуться рукой. Окно имелось всего одно, зато двустворчатое и до самого пола. В октябре, пока стояла теплая погода, Тея и Тилли обклеили стены и потолок желтыми обоями в красных и коричневых розочках. Еще Тея купила коричневый хлопковый ковер, и старший брат, Гас, помог его постелить. Занавески она сшила из белой марли. Мать отдала ей старый комод орехового дерева с разбитым зеркалом, а из прежней комнаты перенесли низкую односпальную кровать, тоже орехового дерева. Голубой таз и кувшин для умывания Тея выиграла в лотерею на одной из церковных ярмарок. У изголовья кровати она поставила высокий круглый шляпный ящик из магазина одежды, накрыла его кретоновой скатертью, и получился вполне устойчивый столик для фонаря. Тее не разрешали брать наверх лампу, поэтому Рэй Кеннеди подарил ей железнодорожный фонарь, чтобы она могла читать по вечерам.

Зимой в мансарде стоял страшный холод, но, несмотря на предостережения матери (и Тилли), Тея всегда держала окно приоткрытым. Миссис Кронборг и слышать не желала советов американских врачей насчет проветривания, хотя не возражала против наставлений о вреде алкоголя и табака для мальчиков. Между тем доктор Арчи говорил, что певицам необходим свежий воздух, а холод закалит горло и не даст охрипнуть, главное – держать ноги в тепле. Самыми холодными вечерами Тея после ужина клала в печку кирпич, а на ночь забирала его с собой в кровать, обернув старым фланелевым подъюбником. Мальчишки никогда не трудились греть для себя кирпичи и иногда похищали кирпич у сестры, воображая эту проделку веселой.

Порой, нырнув под груду красных одеял, Тея еще долго не могла уснуть от холода и тогда утешалась тем, что вспоминала во всех подробностях книгу о полярных экспедициях – толстый том в переплете из телячьей кожи, купленный отцом у книготорговца. Она представляла, как участники экспедиции Грили23 лежат в обледеневших спальных мешках, стремясь как можно дольше сохранить остатки тепла перед надвигающимся бесконечным холодом. Полчаса спустя по ее телу и округлым, крепким ногам прокатывалась горячая волна, и вот уже Тея, словно маленькая печка, сама излучала тепло, нагревая тяжелые одеяла, хотя дыхание порой застывало льдом на покрывале. Ближе к рассвету внутреннее пламя утихало, и она часто просыпалась свернутой в тугой клубок с напряженными ногами. Впрочем, это лишь прибавляло бодрости по утрам.

Обретение собственной комнаты ознаменовало для Теи начало новой эры. Это было самое важное событие в ее маленькой пока жизни. До сих пор приходилось жить в постоянной суете – семья, школа, обычная и воскресная, – каждый день, не считая лета, когда она все время могла проводить на улице. Суета заглушала внутренний голос. Теперь, в дальнем конце крыла, отделенная от остальных спален длинной, холодной и пустой недоделанной кладовкой, Тея мыслила яснее, у нее рождались приятные планы и идеи, которые раньше не приходили в голову. Некоторые мысли стали ее друзьями, старшими и мудрыми товарищами, с которыми она прощалась, одеваясь в утреннем холоде, и вновь здоровалась вечером, когда после напряженного дня поднималась к себе с фонарем и закрывала дверь. В комнату невозможно было провести отопление, но это и к лучшему, иначе ее отдали бы одному из старших братьев.

После переезда в мансарду Тея стала вести двойную жизнь. Днем, в череде обязанностей, она по-прежнему была одной из младших Кронборгов, но вечерами превращалась в другого человека. В пятницу и субботу, поднявшись вечером к себе, читала допоздна – часов у нее не было, и никто за ней не следил.

Проходя поздним вечером мимо спящего дома Кронборгов по дороге со станции в общежитие, Рэй Кеннеди часто видел свет в окне Теи и радовался ему, как дружескому привету. От природы верный, он не утратил этого качества, несмотря на все разочарования, и в душе оставался тем же мальчишкой, который в шестнадцать готов был умереть вместе со своим стадом овец, когда угодил в снежную бурю в Вайоминге, и был спасен лишь ради того, чтобы раз за разом оказываться в проигрыше, храня верность другим.

Рэй смутно представлял, какие мысли бродят у Теи в голове, тем не менее понимал, что непростые. Не раз он говорил Джонни-Испанцу: «Эта девочка вырастет особенной». Она была терпелива к Рэю, даже несмотря на манеру звать ее «Ти». Однажды в порыве раздражения Тея спросила, зачем он так делает, и Рэй объяснил, что звать человека полным именем – слишком холодно и строго. У него когда-то был закадычный приятель по имени Теодор, которого все звали «Ти», и, с тех пор как тот погиб на «Санта-Фе», Рэй скучал по этому прозвищу. Вздохнув, Тея сдалась. Она всегда терялась перед проявлениями сентиментальности и в таких случаях предпочитала сменить тему.

По традиции, каждая воскресная школа Мунстоуна давала в канун Рождества собственный концерт, но в этом году церкви разных конфессий решили объединиться и объявили о проведении полусветского, полудуховного концерта в оперном театре с участием избранных талантов. Будет играть оркестр Мунстоуна под руководством профессора Вунша, и выступят самые одаренные ученики от каждой воскресной школы. Тее комитет поручил исполнить инструментальную пьесу, что ее возмутило, поскольку вокальные номера всегда популярнее. Она отправилась прямиком к главе комитета и потребовала ответить, будет ли петь ее соперница, Лили Фишер. Комитет возглавляла пышная, цветущая, напудренная дама, энергичная деятельница Женского христианского союза трезвости и одна из неизбежных недоброжелателей Теи. Дама была замужем за владельцем частной конюшни и носила довольно распространенную в Мунстоуне фамилию Джонсон, поэтому к ней всегда прибавляли «коневладелица». Миссис Джонсон играла заметную роль в баптистской общине, а Лили Фишер среди баптистов считалась вундеркиндом, да к тому же баптистская церковь и церковь мистера Кронборга отнюдь не по-христиански соперничали между собой.

Когда Тея спросила, будет ли петь ее соперница, миссис Джонсон с готовностью, выдававшей предвкушение этого вопроса, ответила, что Лили собирается выступить с декламацией, чтобы любезно дать другим детям возможность спеть. Тее подумалось, что глаза миссис Джонсон при этом сверкнули, как глаза старого морехода из поэмы24. Почтенная дама не одобряла воспитания Теи: девочка водится с мексиканцами, грешниками и позволяет себе вольности с мужчинами! Миссис Джонсон с таким наслаждением высказывала свои упреки, что едва не задыхалась в тесном корсете, и золотая цепочка от часов выскакивала из пены кружев на ее груди, как корабль старого морехода из вод. Нахмурившись, Тея развернулась и задумчиво побрела домой. Она чуяла подвох. Лили Фишер – невероятная воображала, и любезно уступать уж точно не в ее привычках. Если умеешь петь, ни за что не согласишься декламировать, ведь самые горячие аплодисменты всегда достаются вокалистам.

Тем не менее программа концерта, появившаяся вскоре в мунстоунской газете «Проблеск», гласила: «Сольное инструментальное выступление, Тея Кронборг. Декламация, Лили Фишер».

Поскольку Вуншу предстояло дирижировать оркестром, он вообразил, будто отвечает за всю музыкальную программу, и сделался заносчив. Тее он велел исполнить «Балладу» Рейнеке, хотя она сомневалась в разумности этого выбора, и миссис Кронборг ее поддерживала: «Баллада» не понравится мунстоунской аудитории, лучше сыграть что-нибудь с вариациями или хотя бы «Приглашение к танцу».

Однако Вунш был непреклонен.

– Неважно, что им понравится. Пусть наконец чему-нибудь поучатся.

Боевой дух Теи подорвала зубная боль и вызванная ею бессонница, поэтому она сдалась. Зуб в итоге пришлось удалить, хотя он был коренной. Местный дантист, неуклюжий деревенский малый, ничего не смыслил в своем деле, а мистер Кронборг и слышать не желал о том, чтобы отправить Тею в Денвер с доктором Арчи, несмотря на готовность Рэя устроить бесплатный проезд. За зубной болью и семейными спорами, попытками подготовить рождественские подарки, учебой, фортепианными занятиями и субботними уроками Тея изрядно устала.

В канун Рождества она находилась в нервном возбуждении. Впервые ей предстояло выступить в оперном театре, да еще перед такой большой аудиторией. Вунш запретил играть по нотам, и она боялась что-нибудь забыть. Перед началом концерта всем участникам полагалось собраться на сцене и сидеть там на всеобщем обозрении. Тея была одета в свое обычное летнее платье с голубым поясом, а вот для Лили Фишер сшили новое – из розового шелка с отделкой белым лебяжьим пухом.

В театре яблоку негде было упасть. Пришли едва ли не все жители Мунстоуна, даже миссис Келер в неизменном капоре и старик Фриц. Вместо кресел в зале стояли обычные кухонные стулья, пронумерованные и приколоченные рядами к длинным доскам. Все ряды располагались на одной высоте, и заинтересованным зрителям приходилось вытягивать шею, чтобы посмотреть на сцену. Со своего возвышения Тея видела лица многочисленных друзей: доктора Арчи, обычно не интересовавшегося церковными концертами; знакомого ювелира, который торговал аккордеонами, гитарами, часами и заказывал для Теи ноты; аптекаря, часто дававшего ей почитать книги; любимого школьного учителя. Был там и Рэй Кеннеди с компанией товарищей по железной дороге, чисто выбритых по случаю концерта. Миссис Кронборг сидела в окружении всех своих детей, включая даже Тора в новеньком пальтишке из белого плюша. В последнем ряду сидела группка мексиканцев, среди которых Тея разглядела сверкающую белозубую улыбку Джонни-Испанца и блики на гладких блестящих волосах миссис Телламантес, собранных в тугой узел.

После того как оркестр исполнил отрывки из оперы «Эрминия»25, а баптистский пастор произнес длинную молитву, сцену заняла Тилли Кронборг с крайне прочувствованной декламацией поэмы «Польский мальчик»26. Когда ее выступление подошло к концу, все вздохнули с облегчением. Исключить Тилли из программы никто не решался, и она была неизбежным мучением на каждом увеселительном мероприятии. Эта участь миновала лишь Клуб прогрессивного юкера27, потому что Тилли не играла в карты. После декламации дамский квартет исполнил «Любовь моя, настала ночь», а затем настала очередь Теи.

«Баллада» продолжалась десять минут – на пять дольше, чем публика была готова слушать. Все заерзали, по залу прокатился шепоток. Миссис Джонсон-Коневладелица обмахивалась веером, звеня браслетами, а мистер Кронборг нервно покашливал в пасторской манере, призывая к тишине. Приличнее всех вел себя Тор. Когда Тея поклонилась и вернулась на место в глубине сцены, раздались положенные аплодисменты, но с жаром хлопали только мексиканцы да клакеры Рэя Кеннеди, а в остальном было совершенно очевидно, что добродушная публика едва дождалась окончания пьесы.

Поскольку выступала сестра мистера Кронборга, потребовалось включить в программу и кузину сестры баптистского пастора – «глубокое контральто» из Маккука с песней «Твой страж я»28. Затем на сцену вышла Лили Фишер – соперница Теи. Волосы – тоже светлые, но гораздо гуще – стекали длинными тугими локонами по плечам. Ангельское дитя баптистской церкви, Лили выглядела точь-в-точь как красивые девочки на календарях с рекламой. Фарфоровое личико с розовым румянцем и застывшей невинной улыбкой, казалось, вышло прямиком из-под печатного пресса. У нее были длинные прямые ресницы, губки бантиком и узкие заостренные зубы, как у белочки.

Лили начала: «Вековая скала, разойдись для меня», – бездумно пела дева…»29

Тея задохнулась от возмущения. Так вот в чем подвох – это одновременно и декламация, и пение! Лили пропела и проговорила полдюжины строф с большим чувством. Хотя в начале концерта баптистский пастор предупредил, что из-за продолжительности программы выходов на бис не будет, Лили возвращалась на свое место под такой гром аплодисментов, что Тея не могла не признать ее права спеть на бис. На этот раз аккомпанировать вышла сама миссис Джонсон-Коневладелица, пунцовая от гордости, со слезами счастья на глазах, нервно теребя свернутые трубочкой ноты. Она сняла браслеты и опустила руки на клавиши. Для второго выхода Лили хватило наглости выбрать песню «Она пела о доме, о милом доме, и тронула сердце мое»30. Впрочем, Тею это не удивило. Как потом сказал Рэй, «карты с самого начала легли не в ее пользу». В следующем выпуске «Проблеска» справедливо отмечалось, что «слава в этот вечер, несомненно, принадлежала мисс Лили Фишер». Баптисты добились своего.

После концерта Рэй Кеннеди проводил Кронборгов до дома. Тея была благодарна ему за молчаливое сочувствие и вместе с тем испытывала раздражение. По дороге она клялась себе, что больше не возьмет у старика Вунша ни одного урока. Отец весело напевал гимн «Когда пасли свои стада средь ночи пастухи», и это тоже раздражало Тею. По ее мнению, Кронборгам приличествовало немного помолчать. Многочисленная семья, дружно шагающая под светом звезд, казалась Тее смешной. А нелепая Тилли? Хихикает и болтает с Анной, будто не выставила себя на посмешище этим вечером – что признала даже миссис Кронборг.

У калитки Рэй сунул Тее в руки продолговатую коробочку. Распрощавшись с ним, все поспешили в гостиную, к теплой печке. Сонных детей отправили по кроватям, и миссис Кронборг с Анной принялись наполнять рождественские чулки.

– Ты, наверное, устала, Тея, можешь ложиться, – заметила миссис Кронборг. Ее ясный, обманчиво равнодушный взгляд, как всегда, безошибочно определил настроение дочери.

Тея с сомнением посмотрела на подарки, разложенные на столе, и не ощутила к ним никакого интереса. Даже мордочка коричневой плюшевой мартышки, которую она с такой радостью купила для Тора, больше не казалась смешной и хитрой. Тея пробормотала: «Ладно», зажгла фонарь и поднялась к себе.

В коробочке от Рэя обнаружился белый атласный веер, вручную расписанный лилиями – неудачное напоминание. Мрачно усмехнувшись, Тея бросила подарок в верхний ящик комода. Игрушками ее не утешить! Она быстро разделась и немного постояла на холоде, критически рассматривая в треснутом зеркале свои льняные косы, белую шею и руки. Отражение широкого лица с решительным подбородком ответило на ее гневный взгляд вызовом. Лили Фишер – хорошенькая дурочка, как от нее и требуется. Что ж, ладно. Тея Кронборг такой не будет. Уж лучше пусть ее ненавидят, чем считают глупой. Она плюхнулась в кровать и упрямо взялась за странную книжку в мягкой обложке, которую аптекарь не мог продать и потому дал почитать, – «Музыкальные воспоминания» преподобного Х. Р. Гавейса31. Тея приучила себя полностью погружаться в то, что делает, иначе не выжила бы при столь напряженном распорядке дня. Вот и теперь читала так внимательно, будто не кипела от злости. Наконец она погасила фонарь и уснула. Всю ночь ей снились причудливые сны. В одном из них миссис Телламантес прикладывала ей к уху ракушку, и сквозь шум моря Тея слышала далекие голоса, зовущие: «Лили Фишер! Лили Фишер!»

IX

Мистер Кронборг считал Тею необычным ребенком – как и всех остальных своих детей. Если кому-нибудь из бизнесменов случалось отметить, какая у него сообразительная дочурка, мистер Кронборг охотно соглашался и тут же пускался расхваливать деловые таланты своего сына Гаса или рассказывать, что Чарли – прирожденный электрик и провел телефон из дома в рабочий кабинет отца за церковью.

Миссис Кронборг наблюдала за дочерью с особым вниманием и считала ее самой интересной из своих детей, а потому относилась к ней более серьезно, сама того не осознавая. Других детей нужно было воспитывать, направлять, пресекать ссоры. Чарли и Гас нередко хотели одного и того же, а потому без конца препирались. Анна часто требовала от братьев слишком многого – засиживаться допоздна, чтобы забрать из гостей, если ей не понравится очередной ухажер, или везти ее на танцы за двенадцать миль от города зимним вечером после тяжелого рабочего дня. Гуннару быстро надоедала одежда, ходули, санки, и он норовил отобрать вещи Акселя. А вот Тея с самого раннего детства придерживалась собственного распорядка, никому не мешала и становилась неуправляемой только тогда, когда ей мешали остальные. Ярость, в которую она при этом впадала, тревожила миссис Кронборг, и та не раз говорила детям: «Оставьте Тею в покое, она ведь вас не трогает».

Среди родных часто можно найти друзей, но редко – поклонников. У Теи поклонник был: слабоумная тетушка Тилли Кронборг. В Старом Свете, где людям не так строго предписывают, что надевать и думать, как у нас на Западе, есть мнение, что оборотная сторона слабоумия в быту – исключительная прозорливость в неочевидных материях. Старуха, не способная уяснить, что нельзя ставить жестянку с керосином на горячую плиту, может предсказать судьбу, заставить недоразвитого ребенка расти, исцелить от бородавок или научить, что делать с тоскующей девушкой. Ум Тилли работал странно: днем ходил кругами, как телега с заклинившим колесом, а ночью показывал дурацкие сны, однако у нее была интуиция. Она чувствовала, что Тея отличается от остальных Кронборгов – пусть и достойных во всех отношениях. Романтическое воображение Тилли рисовало ей самые необыкновенные возможности, и за домашними делами, подметая, гладя или остервенело крутя ручку мороженицы, она фантазировала о блестящем будущем племянницы, черпая идеи из прочитанных недавно романов.

При этом Тилли умудрялась настраивать людей против Теи, потому что имела обыкновение задирать нос и похваляться племянницей на церковных ужинах и в обществах кройки и шитья, будто ее исключительность была для всего Мунстоуна таким же общеизвестным фактом, как скупость миссис Арчи или двуличие миссис Джонсон-Коневладелицы. Рассуждения Тилли на эту тему порядком всем надоели.

Тилли состояла в театральном клубе, который раз в год ставил в оперном театре Мунстоуна какую-нибудь пьесу – «В волнах прибоя», например, или «Ветеран 1812 года»32. Ей доставались хара́ктерные роли – игривая старая дева или злобная интриганка. Тилли разучивала партии дома на чердаке. Пока она зубрила реплики, книгу ей держали Гуннар или Анна, но, когда начинала вживаться в роль, она робко просила об этом одолжении Тею. Обычно – хотя и не всегда – та охотно соглашалась. Мать однажды сказала Тее, что она имеет на тетушку некоторое влияние и неплохо бы направить его к тому, чтобы Тилли не выходила за рамки приличий больше обычного. Тея садилась с книгой на колени в изножье тетушкиной кровати и внимательно следила за дурацкими репликами, время от времени вставляя: «Зачем ты здесь так суетишься, Тилли, не нужно», или: «Не надо так повышать голос».

– Не представляю, отчего Тея так терпелива с Тилли, – не раз говорила мужу миссис Кронборг. – Обычно она никого не терпит, но к Тилли у нее, похоже, особое отношение.

В дни представлений Тилли вечно уговаривала Тею прийти и помочь с гримом. Тея терпеть этого не могла, однако считала своим долгом согласиться по причине беззаветного обожания, которое тетушка к ней питала. Актерства Тилли она стыдилась больше прочих семейных неприличий и все же вынуждена была ей помогать. Тея чувствовала, что у нее нет выбора, она ощущала ответственность за необоснованные надежды тетушки, как хозяева некоторых салунов чувствовали ответственность за Джонни.

Театральный клуб был главным предметом гордости Тилли и держался почти исключительно на ее энтузиазме. В болезни и в здравии она всегда посещала репетиции и подгоняла несерьезную молодежь взяться наконец за дело. Молодые люди – банковские клерки, приказчики бакалейных лавок, страховые агенты – разыгрывали Тилли, посмеивались над ней и перекладывали друг на друга обязанность провожать ее домой, но, в сущности добросердечные, все же ходили на утомительные репетиции. Режиссером и постановщиком выступал молодой Аппинг – ювелир, который заказывал для Теи ноты. Немногим старше тридцати, он успел перепробовать с полдюжины профессий и даже когда-то играл на скрипке в оркестре оперной труппы Эндрюса, очень известной в маленьких городках Колорадо и Небраски.

Однажды Тилли едва не лишилась влияния в театральном клубе Мунстоуна из-за крайне нескромного высказывания. Клуб затеял постановку пьесы «Юный барабанщик из Шайло»33 – весьма смелое начинание, учитывая, что одно из действий разыгрывается в Андерсонвильской тюрьме и требует участия множества статистов на фоне сложных декораций. Кого назначить юным барабанщиком, обсуждалось в отсутствие Тилли. Было очевидно, что на эту роль нужен ребенок, но мунстоунские мальчишки стеснительны и с трудом запоминают слова, а партия довольно большая. Роль следовало отдать девочке, и одни предлагали Тею Кронборг, другие – Лили Фишер, настаивая, что она куда красивее и приятнее Теи. Однако несмотря на объективность этих фактов, в Лили не было ничего мальчишеского, а все песни и роли она исполняла одинаково. Ее жеманная манера при всей популярности вряд ли подходила юному герою.

Мистер Аппинг ходил от одного к другому и уговаривал:

– Лили прекрасно подходит на роли девочек, а здесь нужен задор. И у Теи тоже есть голос. Когда она запоет «Накануне битвы, мама», овации обеспечены.

Решение, принятое после личных переговоров с каждым членом клуба, было объявлено на первом регулярном собрании, посвященном распределению ролей. Все ожидали, что Тилли придет в восторг, однако она почему-то смутилась и резко возразила:

– Боюсь, у Теи нет на это времени. Она очень занята музыкой. Придется попросить кого-нибудь другого.

Члены клуба в изумлении переглянулись. Сторонники Лили Фишер кашлянули. Мистер Аппинг покраснел. Полная женщина, всегда игравшая оскорбленных жен, снисходительно заметила, что для племянницы Тилли это станет прекрасной возможностью показать себя.

Тилли вскинула голову и разразилась смехом, который, в отличие от ее обычного хихиканья, прозвучал диковато.

– О, боюсь, Тее некогда показывать себя направо и налево! Ее время еще не настало, а когда настанет, это не пройдет незамеченным. Даже не просите ее взять роль, она и смотреть не станет. Денверский драматический клуб давно ее забрал бы, если бы мог.

После этого все разделились на группки и стали живо обсуждать свое изумление. Разумеется, шведы славятся самодовольством, но даже если собрать воедино самодовольство всех шведов на свете, может ли оно достичь таких высот, какие были явлены сегодня? В конце концов члены клуба пришли к общему мнению, что Тилли «немного не в себе», когда дело касается племянницы, и лучше ее лишний раз не возбуждать. Еще долго после этого Тилли холодно принимали на репетициях, а Тея приобрела новых недоброжелателей, даже о том не подозревая.

X

Вунш так бурно встретил Рождество со старым Фрицем и Джонни-Испанцем, что на следующий день Тея осталась без фортепианного урока. Лишь в середине праздничной недели она вновь отправилась к Келерам. Шел густой красивый снег, и воздух казался голубовато-серым, как крылья голубей, обитавших в белой голубятне у Келеров в саду. Дюны дремали, окутанные снежной дымкой, а тамарисковая изгородь словно цвела белопенными цветами. Когда Тея открыла калитку, миссис Келер, обутая в старые мужские сапоги, как раз вышла из курятника, неся в фартуке пять свежих яиц. Она с гордостью показала гостье яйцо бентамской курочки. Бентамки не спешили нестись, и потому миссис Келер безумно радовалась каждому яичку, даже самому маленькому. Она проводила Тею в теплую гостиную, наполненную ароматами еды, и принесла целую тарелку маленьких рождественских кексиков, приготовленных по освященному временем рецепту, а сама пошла звать Вунша.

Вскоре тот спустился, одетый в старый шелковый халат на вате с бархатным воротником. Коричневый шелк так износился, что вата торчала отовсюду сквозь бесчисленные прорехи. Стараясь не смотреть Тее в глаза, Вунш кивнул и указал ей на табурет перед пианино. Не стал, вопреки обыкновению, настаивать на гаммах и слушал сонату Моцарта, которую Тея теперь разбирала, весьма рассеянно, то и дело утирая опухшие глаза одним из шелковых платков, подаренных ему миссис Келер на Рождество. Когда урок закончился, Вунш не проявил желания поболтать, и Тея от нечего делать потянулась за потрепанной нотной книгой, которую убрала с пюпитра в начале занятия. Это было очень старое лейпцигское издание оперы Глюка «Орфей» в переложении для фортепиано. Она с любопытством перелистала страницы.

– Это хорошая музыка?

– Прекраснейшая из всех существующих опер, – торжественно объявил Вунш. – Знаешь историю? Как Орфей спустился в ад за женой, когда она умерла?

– Да, только я не знала, что есть такая опера. Ее сейчас поют?

– Aber ja! Как же иначе? Хочешь попробовать? Смотри. – Вунш согнал ее с табурета и сам сел за пианино. Открыл третий акт и вручил ноты Тее. – Послушай, я сыграю, чтобы ты уловила ритм. Eins, zwei, drei, vier. – Он сыграл плач Орфея от начала до конца, с разгоревшимся интересом подтянул рукава и кивнул Тее. – Теперь vom blatt, mit mir… Ach, ich habe sie verloren, all’ mein Glück ist nun dahin… – Вунш пропел арию с большим чувством, видно было, что ему очень дорога эта музыка. – Noch einmal34, сама, без меня.

Он сыграл вступление и яростно закивал, призывая Тею вступить. Она начала:

– Ach, ich habe sie verloren…

Когда она допела, Вунш снова кивнул, пробормотал: «Schön», негромко доиграл аккомпанемент и опустил руки на колени.

– Очень красиво, правда? Нет на свете более прекрасной мелодии. Можешь взять ноты на неделю, выучить что-нибудь на досуге. Всегда пригодится. Euridice, Eu-ri-di-ce, weh dass ich auf Erden bin!35 – негромко пропел он, наигрывая мелодию правой рукой.

Тея листала страницы третьего акта и вдруг остановилась, нахмурившись, что не ускользнуло от затуманенных слезами глаз старого немца.

– Почему ты immer так смотришь? – поморщился он. – Видишь малейшую трудность и сразу делаешь такое лицо, будто увидела врага.

Тея смущенно засмеялась.

– Так ведь трудности – враг, которого надо победить, разве нет?

Вунш боднул воздух головой.

– Вовсе нет! Ни в коем случае. – Он забрал у Теи ноты и всмотрелся в трудный пассаж. – Да, непростое место. Это старое издание, так теперь, кажется, не печатают. Возможно, пропускают. Только одна женщина на свете могла это спеть. – Поймав озадаченный взгляд Теи, он пояснил: – Видишь, написано для контральто. Поет женщина, и только одна могла спеть хорошо. Понимаешь? Только одна! – воскликнул Вунш, воздев красный палец.

Тея смотрела на этот многозначительный палец, словно загипнотизированная, и незаметно для себя нервно сжимала и разжимала кулаки.

– Только одна? – повторила она шепотом.

Вунш кивнул и с довольным видом опустил руки на колени.

– Это была великая певица?

Вунш снова кивнул.

– Красивая?

– Aber gar nicht, вовсе нет! Уродливая – большой рот, крупные зубы, ни фигуры, ничего. – Он изобразил руками очертания пышной груди, которая, очевидно, отсутствовала у певицы. – Палка, доска! Но голос – ах! И тут, за глазами, у нее кое-что было, – добавил он, постучав себя по вискам.

Тея ловила каждый его жест.

– Она была немка?

– Нет, испанка. – Вунш задумчиво нахмурился, а потом воскликнул: – А знаешь, она была немножко как фрау Телламантес! Длинное лицо, длинный подбородок, такая же уродливая.

– Давно ли она умерла?

– Умерла? Не думаю, не слышал. Наверное, живет где-нибудь, может, в Париже. Но старая, конечно. Я видел ее в юности. Теперь уже слишком стара, чтобы петь36.

– И вы не слышали более великой певицы?

Вунш серьезно кивнул.

– Верно. Она была самая… – Он защелкал пальцами в воздухе, ища подходящее слово, и по слогам проговорил: – Künst-ler-isch!37

Казалось, слово сияет в его воздетой ладони, с таким чувством оно было сказано.

Вунш встал и застегнул утепленный халат, готовясь подняться в свою холодную комнату на чердаке. Тея с сожалением оделась и отправилась домой.

Днем, спустившись в гостиную за нотами, Вунш обнаружил, что ученица не забыла взять их с собой. Он улыбнулся диковатой саркастичной улыбкой и задумчиво потер щетинистый подбородок красными пальцами. Когда домой вернулся Фриц, на улице стояли синие ранние сумерки, валил густой снег, миссис Келер на кухне готовила традиционное немецкое рагу из зайчатины, а профессор играл на пианино оперу Глюка, которую знал наизусть. Старый Фриц бесшумно разулся за печкой и растянулся на кушетке под своим лоскутным шедевром, глядя, как огонь играет на московских стенах. Он слушал, а в комнате темнело, и за окнами сгущалась муть. Вунш все возвращался к арии «Ach, ich habe sie verloren, Euridice, Euridice!», и Фриц время от времени тихонько вздыхал. Он тоже когда-то потерял свою Эвридику.

XI

Однажды субботним утром в конце июня Тея, сев на скрипучий и шаткий старомодный табурет перед пианино, искоса взглянула на Вунша и сказала с улыбкой:

– Не сердитесь на меня сегодня. У меня день рождения.

– И что же? – Он указал на клавиши.

Миссис Келер специально попросила Тею прийти пораньше, чтобы остаться после урока и насладиться ароматом цветущих лип. Стоял тихий, очень солнечный день, каждая песчинка сверкала, словно зеркало, и казалось, что равнина светится ярче самого солнца. Золотые песчаные волны бежали вдаль, пока их не поглощал мираж, а тогда оборачивались тропическим озером во влажной дымке. Небо виделось застывшей голубой лавой, в которой уже никогда не возникнут облака, – лазурной миской, накрывшей блюдо пустыни. А тем временем в саду миссис Келер журчала вода, орошая клумбы, и воздух был напоен свежестью быстро испаряющейся влаги.

Две симметричные липы – гордость сада – источали сладостный аромат. На какую тропинку ни сверни – к алтею ли, к сердцецветам или фиолетовым ипомеям, – повсюду разливалось благоухание лип. Вокруг восковых желтых соцветий под округлыми листьями роились дикие пчелы. Тамариски еще розовели, и клумбы пышно цвели, внося свой вклад в праздник. Белая голубятня блестела свежим слоем краски. Голуби, удовлетворенно курлыкая, то и дело слетали напиться воды, капающей из цистерны. Миссис Келер, вооружившись садовой лопаткой, пересаживала анютины глазки. Она сказала Тее, что отмечать день рождения в пору цветения лип – большая удача, и посоветовала полюбоваться на душистый горошек. Вунш взял ученицу за руку, и они стали прогуливаться среди клумб.

– Es flüstern und sprechen die Blumen, – негромко проговорил он. – Знаешь Гейне? Im leuchtenden Sommermorgen? – Он посмотрел на Тею и слегка сжал ее ладонь.

– Нет, не знаю. А что значит flüstern?

– Flüstern? Шептать. Пора бы знать – это необходимо. Который это день рождения?

– Тринадцатый. Я уже подросток. Но откуда мне знать такие слова? Я знаю только то, что вы говорите на уроках. В школе немецкого нет, где же мне его выучить?

– Выучить всегда можно, было бы желание, – сказал Вунш, как всегда, непререкаемо и в то же время мягко, даже доверительно. – Способ всегда найдется. А если ты собираешься когда-нибудь стать певицей, без хорошего немецкого не обойтись.

Тея наклонилась и сорвала листок розмарина. Как Вунш догадался, если эту тайну не знают даже розы на обоях в ее маленькой комнатке?

– А я собираюсь? – спросила она, не поднимая головы.

– Решай, – холодно ответил Вунш. – Может быть, ты лучше выйдешь замуж за какого-нибудь местного Джейкоба и станешь домохозяйкой? Это как тебе угодно.

Тея подняла на него ясный смеющийся взгляд.

– Вот уж нет! Вы ведь знаете. – И она потерлась о рукав учителя своей соломенной головкой. – Только как здесь чему-то научишься? Денвер так далеко…

Вунш насмешливо улыбнулся, а потом посерьезнел, словно вспомнил о чем-то.

– Ничто не далеко и ничто не близко, если есть желание. Мир маленький, люди маленькие, жизнь маленькая. Большое только желание, и перед ним все остальное – мелочи. Оно привело Колумба через океан на маленьком кораблике und so weiter38. – Поморщившись, Вунш взял ученицу за руку и потянул за собой в беседку, увитую виноградной лозой. – Теперь я буду больше говорить с тобой по-немецки. Садись, в честь дня рождения я научу тебя одной песенке. Спрашивай, если не знаешь каких-то слов. Итак, Im leuchtenden Sommermorgen.

Тея умела слушать внимательно и потому быстро запоминала. Уже вскоре она смогла наизусть повторить восемь строк. Вунш одобрительно кивнул. Они вышли из беседки на солнце и вновь принялись расхаживать по засыпанным гравием дорожкам между клумбами. Вокруг порхали белые и желтые бабочки, голуби с утробным курлыканьем купали розовые лапки в луже у цистерны. Снова и снова Вунш требовал повторить слова.

– Видишь, это легко. Выучишь много Lieder39 – и будешь уже знать немецкий.

Он с серьезным видом наклонял голову и слушал, как Тея повторяет текст.

 
Am leuchtenden Sommermorgen
Geh’ ich im Garten herum;
Es flüstern und sprechen die Blumen,
Ich aber, ich wandte stumm.
 
 
Es flüstern und sprechen die Blumen
Und schau’n mitleidig mich an:
“Sei unserer Schwester nicht böse,
Du trauriger, blasser Mann!”40
 

Вунш и раньше замечал, что, когда Тея читает стихи, голос обычной мунстоунской девочки превращается в мягкое насыщенное контральто. Она читала негромко, без особого выражения – вся выразительность была в голосе. Тея произносила стихотворные строки музыкально, как песню, и мольба цветов звучала тише, словно то и в самом деле застенчивый лепет цветка, а к концу интонация повышалась, и последние слова будто повисали в воздухе. Это был природный голос, идущий из самого существа и не скованный языком, как шелест ветра в ветвях деревьев или бормотание воды.

– Что цветы имеют в виду, когда просят не сердиться на свою сестру? – спросил Вунш, с любопытством глядя на Тею и морща свой красный увядший лоб.

Тея посмотрела на него с удивлением.

– Наверное, он думает, что цветы просят его не сердиться на любимую или какую-то еще девушку, которую ему напомнили.

– А почему он trauriger, blasser Mann?

Они вернулись в беседку, и Тея устроилась в озерке солнечного света на скамейке, где вытянулась во всю длину трехцветная кошка. Склонившись над ней, Тея потеребила кошачьи усы и ответила:

– Потому что он не спал всю ночь, думая о ней, разве нет? Может, поэтому и вышел так рано.

Вунш пожал плечами.

– Если он и так думал о ней всю ночь, почему же цветы, как ты говоришь, ему напомнили?

Тея озадаченно посмотрела на учителя, потом улыбнулась.

– Ах нет, я не имею в виду, что при виде цветов она всплыла у него в памяти. Я имею в виду, что утром, когда он вышел в сад, она показалась ему похожей на цветок.

– А до того как он вышел, какой она ему казалась?

На этот раз уже Тея пожала плечами. Улыбка потухла, брови в раздражении приподнялись. Она отвела взгляд и уставилась на далекие дюны.

Вунш настаивал:

– Почему не отвечаешь?

– Потому что это прозвучит глупо. Вы заставляете меня говорить чепуху. Такие вопросы все портят.

Вунш насмешливо поклонился, и вдруг его ехидная улыбка сменилась серьезным, почти неистовым выражением. Он непривычно выпрямился и сложил руки на груди.

– Но нужно ведь знать, понимаешь ты или нет! Не всему можно научить. Если не понимаешь сразу, не поймешь и потом. У певицы с самого начала должно что-то быть внутри. Я, возможно, недолго буду здесь оставаться, и мне хочется знать. Да. – Он зарылся каблуком в гравий. – Да, такие вещи нужно понимать, едва тебе исполнилось шесть. Это начало всему, der Geist, die Phantasie41. Это или есть в младенце с первого крика, как der Rhythmus42, или не будет никогда. У тебя уже неплохой голос, и, если с самого начала, пока это игра, ты понимаешь то, о чем не хочешь говорить, тогда, может быть, сумеешь научиться петь.

Вунш принялся расхаживать по беседке, потирая руки. Его лицо побагровело до самых корней жестких седых волос. Он разговаривал уже не с Теей, а сам с собой, поддавшись коварному опьянению липового цвета.

– О, сколь многому ты можешь научиться! Aber nicht die Americanischen Fräulein43. В них ничего нет. – Он ударил себя в грудь кулаками. – Они как из Märchen44, улыбчивое личико и пустота внутри. Иногда могут чему-нибудь научиться, о да, возможно! Но секрет – то, отчего роза красная, небо голубое, а человек любит – in der Brust, in der Brust, und ohne dieses giebt es keine Kunst, giebt es keine Kunst!45

Вунш потряс в воздухе квадратной ладонью с растопыренными пальцами. Побагровев, задыхаясь, он вышел из беседки и скрылся в доме, не попрощавшись. Такие вспышки пугали его самого и никогда не сулили ничего хорошего.

Тея взяла ноты и тихонько вышла из сада, однако отправилась не домой, а в дюны, где цвели опунции и бегали наперегонки зеленые ящерки, мерцая на солнце. Ее трясло от возбуждения. Она поняла не все, о чем говорил Вунш, и все же по-своему догадывалась. Тея знала, конечно, что в ней есть нечто особенное, но считала это скорее дружелюбным духом, чем частью себя. Она поверяла духу все свои мысли, а тот ей отвечал, и эти тайные беседы наполняли ее счастьем. Дух приходил и уходил, как – она не знала. Порой искала его и не могла найти, а в другой раз отрывалась от книги, выходила из дома, просыпалась утром – и он был рядом, как теплая уверенность, обычно у щеки или на груди. С ним все становилось интереснее и красивее, даже люди. В его обществе Тея узнавала самые чудесные вещи от Джонни-Испанца, Вунша или доктора.

В свой тринадцатый день рождения она долго блуждала среди дюн – подбирала кристаллы, заглядывала в желтые цветки опунции с бесчисленными тычинками. Глядела на дюны, пока не почувствовала желание с ними породниться, и все же знала, что однажды их покинет.

С этого дня Тея чувствовала, что у них с Вуншем появился секрет. Вместе они подняли крышку, выдвинули ящичек и что-то увидели, а потом спрятали и никогда об этом не заговаривали, но всегда помнили.

XII

Однажды поздним июльским вечером, в полнолуние, доктор Арчи возвращался с железнодорожной станции. На душе у него было неспокойно, ее наполняли неудовлетворенность и скука. Неся соломенную шляпу в руке, он то и дело отбрасывал волосы со лба недовольным жестом. После тополиной рощи дядюшки Билли Бимера тротуар превращался в мостик на высоких столбах над песчаным овражком, и, выйдя из тени на эту эстакаду, доктор увидел в белом лунном свете силуэт, в котором узнал Тею Кронборг. Он ускорил шаг, и она двинулась ему навстречу.

– Почему ты не дома в такой поздний час, девочка моя? – спросил он, беря ее за руку.

– Ах, не знаю! Зачем люди так рано ложатся спать? Мне хочется бегать между домами и визжать. Посмотрите, какая красота!

Молодой доктор печально рассмеялся и сжал ее руку.

– Подумать только, – фыркнула с досадой Тея, – ни души вокруг, только мы и кролики! По дороге я спугнула с полдюжины. Смотрите, вон один маленький. – Наклонившись, она указала вниз. В песчаном овражке действительно сидел, съежившись, маленький кролик с белым пятнышком хвоста. Казалось, он лакает лунный свет, как сливки. По другую сторону тротуара из канавы вырастал частокол высоких подсолнухов с белыми от пыли шершавыми листьями. Луна стояла над тополиной рощей, в воздухе не было ни дуновения, и тишину нарушало лишь пыхтение далекого паровоза.

– Что ж, понаблюдаем за кроликами. – Доктор Арчи уселся на мостик, свесив ноги, и вынул из кармана шелковистый льняной платок, пахнущий кельнской водой. – Как у тебя дела? Все трудишься? Думаю, ты уже знаешь почти все, чему Вунш способен научить.

– О нет, совсем нет, доктор Арчи, – покачала головой Тея. – По нему не скажешь, но в свое время он был настоящим музыкантом. Мама думает, что он забыл больше, чем денверские учителя музыки вообще когда-либо знали.

– Боюсь, недолго он еще будет здесь оставаться. В последнее время сильно пьет и, думаю, вскоре снимется с места. Такие люди долго нигде не задерживаются. Жаль будет тебя, когда он уедет. – Доктор утер лицо свежим платком и внезапно спросил: – Какого дьявола мы все вообще здесь делаем, Тея?

– Вы имеете в виду, на земле? – негромко спросила она.

– В целом да, но главное – почему мы в Мунстоуне? Не то чтобы мы здесь родились. Ты – да, но ни я, ни Вунш. Я, видно, угодил сюда потому, что женился сразу после окончания медицинской школы и должен был поскорее получить практику. Когда спешишь, вечно остаешься ни с чем. Я не учусь здесь ничему новому, а люди… В моем родном городе в Мичигане люди относились ко мне тепло, потому что знали моего отца, а некоторые даже деда. Это имело определенное значение. А здесь люди как песок: сегодня их несет на север, завтра на юг. Мы все будто играем в рулетку, и смелости нам хватает лишь на мелкие ставки. Железная дорога – единственный реальный факт в этих краях. Без нее никак – должен же мир двигаться. А мы тут лишь потому, что это конец перегона и паровозу нужно глотнуть воды. Однажды я проснусь седым стариком, и мне нечего будет предъявить за прожитые годы.

Тея придвинулась ближе и взяла его за руку.

– Нет, нет, я не позволю вам состариться. Вы должны оставаться молодым – ради меня. Я ведь теперь тоже становлюсь молодой.

– Становишься? – рассмеялся Арчи.

– Да. В детстве люди не молодые. Взять хотя бы Тора – настоящий маленький старичок. А вот у Гаса появилась любимая девушка, он молодой!

– Что-то в этом есть! – Доктор похлопал ее по голове, а потом осторожно ощупал ее череп. – Когда ты была маленькой, Тея, мне была любопытна форма твоей головы. Казалось, у тебя в ней помещается больше, чем у большинства детей. Давненько я ее не ощупывал. Череп вроде и обыкновенный, но на удивление твердый, не как у всех… Что ты вообще собираешься делать в будущем?

– Не знаю.

– Честно? – Арчи приподнял ее голову за подбородок и посмотрел в глаза. Тея со смехом отодвинулась. – Чувствую, есть у тебя козырь в рукаве! Впрочем, занимайся чем хочешь, только не спеши выйти замуж и обосноваться здесь, не дав себе шанса, ладно?

– Не то чтобы козырь… Смотрите, еще кролик!

– Кролики – это прекрасно, но я не хочу, чтобы ты себя связывала. Помни об этом.

Тея кивнула.

– Тогда будьте ласковее с Вуншем. Не представляю, что я буду делать, если он уедет.

– Вунш – не единственный твой друг здесь, Тея.

– Я знаю, – серьезно ответила она и, подперев щеку, уставилась на луну. – Но один Вунш может научить меня тому, что я хочу знать. Нужно ведь уметь что-нибудь делать хорошо, а музыка дается мне лучше всего.

– Ты хочешь стать учительницей музыки?

– Может быть, только тогда хорошей. Хотелось бы мне однажды поехать в Германию. Вунш говорит, что это лучшее, единственное место, где можно по-настоящему чему-то научиться. – Поколебавшись, Тея нервно продолжила: – У меня есть книга, где тоже так сказано, называется «Мои музыкальные воспоминания». Из-за нее меня тянуло поехать в Германию еще до того, как об этом заговорил Вунш. Разумеется, это секрет. Вы единственный, кому я сказала.

Доктор Арчи снисходительно улыбнулся.

– Германия далеко. Вот, значит, какие мысли бродят в этой твердой черепушке? – Он положил руку Тее на голову, но та ее стряхнула.

– Я не так уж много об этом думаю. Только вы вот говорите о движении, а телу ведь нужна какая-нибудь цель, чтобы двигаться!

– Верно. – Доктор Арчи вздохнул. – Повезло, что у тебя она есть. А вот у бедняги Вунша нет. Зачем такие люди вообще сюда едут? Он расспрашивал о моих вложениях в рудники и о ближайших к ним городах. На что ему город при руднике? Он в жизни не отличит руду от простого булыжника и не может предложить на продажу то, что в таком городе захотят купить. Отчего этой старосветской братии не сидится дома? Здесь они нам не понадобятся еще лет сто. Обтирщику паровозов дело найдется, но пианисту!.. Им здесь не заработать.

– Мой дедушка Альстрем был музыкантом и хорошо зарабатывал.

– О, швед везде сумеет хорошо заработать! – рассмеялся доктор Арчи. – Это вам на руку, мисс. Пойдем, пора отвести тебя домой.

Тея встала.

– Да, раньше я стыдилась того, что я шведка, а теперь не стыжусь. Шведы довольно заурядные, и все же лучше быть кем-то, чем никем.

– Это точно! Как ты выросла – уже выше моего плеча!

– Как вы думаете, я буду дальше расти? Мне очень хочется быть высокой… Да, пожалуй, пора домой. Вот бы сейчас пожар!

– Пожар?

– Да, чтобы ударили в колокол, засвистели на станции, и все выбежали на улицу. Однажды я сама зазвоню в пожарный колокол, чтобы всех расшевелить!

– Тебя арестуют.

– Ну и пусть! Это лучше, чем отправляться в постель.

– Надо давать тебе больше книг.

Тея нетерпеливо встряхнулась.

– Не могу же я читать каждую ночь.

Доктор Арчи тихонько рассмеялся и открыл перед ней калитку.

– Ты растешь, вот в чем дело. Надо мне внимательнее за тобой приглядывать. Что ж, попрощайся с луной на сегодня.

– Нет. Я теперь сплю на полу, прямо в лунном свете. У меня окно до самого пола, и я могу всю ночь смотреть на небо.

Она побежала к черному входу, и доктор Арчи со вздохом проводил ее взглядом, думая о жестокой, жадной, мелочной женщине со взъерошенными волосами, ждущей его дома, – в прошлом одной из красавиц мичиганского городка, а теперь увядшей и иссохшей всего в тридцать лет. «Будь у меня дочь вроде Теи, – размышлял он, – мне все было бы нипочем. Неужели моя жизнь обернется ошибкой только потому, что я серьезно ошибся в самом начале? Едва ли это справедливо».

Говарда Арчи в Мунстоуне скорее уважали, чем любили. Все признавали, что он хороший доктор, а прогрессивному западному городу нравится иметь среди своих обитателей красивых, хорошо одетых, устроенных в жизни мужчин. Однако очень многие мунстоунцы считали Арчи отстраненным и были правы. Он держался скованно, как человек, который чувствует, что находится среди людей не своего круга, и не приобрел достаточно жизненного опыта, чтобы видеть человека своего круга в каждом. Арчи понимал, что его жена вызывает у всех любопытство и в некотором роде играет хара́ктерную роль в пьесе под названием «Мунстоун». Он знал, что над ней смеются, и довольно бестактно. Подруги миссис Арчи – к большинству из которых доктор питал неприязнь – любили приглашать ее к участию в церковной благотворительности, только чтобы посмотреть, до каких пределов дойдет ее скаредность. В самом маленьком кособоком тортике на церковном ужине, самой дешевой подушечке для булавок, самом скромном переднике на благотворительной ярмарке всегда можно было безошибочно узнать вклад миссис Арчи.

Все это ущемляло гордость доктора, однако за долгие годы он прекрасно уяснил, что натуру Белль не изменить. Он женился на скаредной женщине и должен смириться с последствиями. Даже по законам Колорадо у него не было предлога для развода, да и, к чести Арчи, следует сказать, что он об этом никогда не задумывался. Догматы пресвитерианства, усвоенные в детстве, по-прежнему определяли его поведение и представления о приличиях, хотя от церкви он давно отошел. Развод виделся ему вульгарным, а разведенный мужчина – опозоренным хотя бы потому, что вынес свою боль на всеобщее обозрение и сделал поводом для сплетен. Арчи настолько нуждался в респектабельности, что готов был платить за нее высокую цену и мириться с чем угодно, лишь бы сохранялась видимость приличий. Сумей он скрыть мелочность жены от всех своих друзей, жизнь казалась бы ему вполне сносной. Жалости Арчи боялся больше, чем несчастья. Будь у него другая, страстно любимая женщина, это, возможно, придало бы ему немалую храбрость, однако едва ли он мог найти такую женщину в Мунстоуне.

Доктор был на удивление робок, и то, что держало в напряжении его плечи и заставляло невесело посмеиваться при разговорах со скучными людьми, а временами спотыкаться о ковры, воздействовало и на его разум. Арчи не хватало смелости быть откровенным с самим собой. Свое несчастье в браке он оправдывал тем, что у других дела обстоят не намного лучше. По долгу службы доктор довольно близко знал семейные обстоятельства мунстоунцев и мог честно сказать, что мало кому стоит позавидовать. И даже если его приятели были вполне довольны своими женами, ему ни одна из этих женщин никогда бы не подошла.

Доктор Арчи не мог заставить себя видеть в браке лишь общественный договор и считал его священным – по заветам церкви, в которые давно не верил. Тем не менее как врач он понимал, что молодому мужчине, чей брак – лишь видимость, нужно все же как-то жить. Бывая в Денвере и Чикаго, он проводил время в беззаботном обществе, где веселье и хорошее настроение можно купить, – не потому, что это ему нравилось, а от искренней убежденности, будто что угодно лучше развода. Арчи часто говорил себе, что «все от судьбы – жениться ль, удавиться ль»46. Если с женитьбой не повезло – а чаще всего так и случалось, – мужчина должен приложить все усилия к тому, чтобы сохранить видимость семейного счастья и защитить традиции. Мунстоунские сплетницы, заседавшие в шляпно-галантерейной лавке миссис Смайли, часто обсуждали, как доктор Арчи вежлив с женой и как хорошо всегда о ней отзывается. Никому еще не удалось добиться от него ни слова недовольства – и вовсе не потому, что никто не пытался.

В Денвере, бывая в приподнятом настроении, Арчи иногда забывал, как несчастлив дома, и даже порой заставлял себя поверить, что скучает по жене. Он всегда покупал ей подарки и с удовольствием посылал бы цветы, если бы она не требовала, чтобы он не присылал ничего, кроме цветочных луковиц, а это претило доктору в минуты экспансивности. На банкетах денверского атлетического клуба и ужинах с коллегами в отеле «Браун Пэлэс» он порой сентиментально говорил о «маленькой миссис Арчи» и всегда с жаром поднимал бокал «за наших жен, да благословит их Господь!».

Жизнь доктора Арчи определяло то, что он был романтиком, потому и женился на Белль Уайт – слишком романтичный, чтобы разбираться в женщинах и отвергнуть хорошенькую девушку, имеющую на него виды. В годы учебы в медицинской школе он был довольно дерзким юнцом и все же не любил пошлые шутки и вульгарные истории. В его экземпляре «Физиологии» Флинта по-прежнему хранился листок со стихотворением доктора Оливера Уэнделла Холмса об идеалах медицинской профессии, который Арчи вклеил еще студентом. Несмотря на обширный отрезвляющий опыт, он до сих пор имел романтические взгляды на человеческое тело и верил, что в нем таятся возвышенные силы, которые не объяснить анатомией. Доктор никогда не шутил о родах, смерти, браке и не любил шуток других врачей на эти темы. Он был хорошей сиделкой и с благоговейным уважением относился к телам женщин и детей. Ухаживая за ними, он представал в своем лучшем виде. Сдержанность и стеснительность покидали его, сменяясь ловкостью, деликатностью, умелостью. В такие моменты он полностью владел собой и повелевал другими, не боясь обнаружить свой идеализм и стать объектом насмешек.

В своих вкусах доктор тоже был романтичен. Мог круглый год читать Бальзака и все же любил романы «Уэверли»47 не меньше, чем в ту пору, когда мальчишкой впервые обнаружил толстые, переплетенные в кожу тома в библиотеке деда. На Рождество и праздники Арчи почти всегда перечитывал Скотта, так живо напоминавшие ему о детстве. Ему нравились женские персонажи Скотта – Констанс де Беверли и странствующая певица из «Пертской красавицы», а не герцогиня де Ланже48 были его героинями. Но больше всех сердечных откровений, когда-либо напечатанных на бумаге, Арчи любил стихи Роберта Бернса. Поздним вечером после стакана горячего пунша у себя в кабинете он часто декламировал «Смерть и доктор Горнбук», «Веселые нищие» и «Ответ портному» Бернса. «Тэма О’Шентера» он читал Тее и раздобыл для нее ноты некоторых старых песен. Ему нравилось слушать ее пение. Иногда, когда она пела «В полях под снегом и дождем», доктор и даже мистер Кронборг подпевали. Тея не имела ничего против людей, не умеющих петь, и вела их за собой движениями головы. Когда отец фальшивил, она просто повышала голос и перекрывала его.

XIII

В начале июня, после окончания школьных занятий, Тея предупредила Вунша, что этим летом у нее, возможно, будет не так много времени для пианино, поскольку у Тора еще не прорезались самые сложные зубы.

– Господи! Все прошлое лето они только это и делали! – возмущенно воскликнул Вунш.

– Да, но зубы режутся два года, а у Тора все идет медленно, – с упреком проговорила Тея.

Однако все сложилось куда удачнее, чем можно было ожидать, и Тея сочла это лето лучшим в своей жизни. Никто из домашних не болел и не мешал ей заниматься. Теперь, когда у Теи было четыре собственных ученицы, приносивших доллар в неделю, в семье стали уважительнее относиться к ее занятиям музыкой. Мать устраивала так, чтобы летом она могла распоряжаться гостиной четыре часа в день без помех. Тор тоже был на стороне сестры – терпеливо сносил прорезывание зубов и не отказывался гулять далеко от дома. Когда Тея увозила его в дюны и располагалась в тени какого-нибудь куста или песчаного наноса, он мирно топтался вокруг, играл в кубики или закапывал и откапывал свою плюшевую мартышку. Иногда ему случалось влезть в кактус и разреветься, однако чаще он не мешал сестре читать и спокойно сосал карамель, а потом пачкал липкие пальчики в гравии.

Жизнь текла приятно и размеренно до первого сентября, когда Вунш напился так сильно, что не смог выйти к уроку, и миссис Келер, слезно извиняясь, пришлось отослать Тею домой. В субботу утром она снова отправилась к Келерам и по дороге, пересекая овраг, заметила, что под эстакадой сидит женщина. Спустившись, Тея узнала в ней миссис Телламантес. Та занималась мережкой, а рядом с ней лежало нечто, накрытое фиолетово-желтым мексиканским покрывалом. Когда девочка ее окликнула, миссис Телламантес предостерегающе подняла руку. Присмотревшись, Тея увидела торчащую из-под покрывала красную квадратную кисть; средний палец подрагивал.

– Что с ним, он ранен? – ахнула она.

Миссис Телламантес покачала головой и тихо ответила, сложив руки на мережке:

– Нет, но очень плох и без сознания.

Как выяснилось, всю ночь Вунша не было дома, а утром миссис Келер нашла его под эстакадой, перепачканного в грязи и шлаке, без сознания – вероятно, старик сбился с пути и упал. Миссис Телламантес осталась присматривать за ним, а миссис Келер и Джонни отправились за подмогой.

– Думаю, тебе лучше вернуться домой, – сказала в заключение миссис Телламантес.

Горестно повесив голову, Тея посмотрела на покрывало.

– Нельзя ли мне побыть тут, пока они не вернутся? Ему сильно плохо?

– Очень, – вздохнула миссис Телламантес, вновь берясь за мережку.

Тея присела в узкой тени одной из опор эстакады и стала смотреть, как равномерно работает миссис Телламантес. Среди раскаленных песков стрекотала саранча. Под покрывалом, казалось, лежит не человеческое тело, а гора кирпичей.

– Я не вижу, чтобы он дышал, – с тревогой сказала Тея.

– Дышит, – откликнулась миссис Телламантес, не поднимая взгляда.

Казалось, прошел не один час. Наконец послышались голоса, и вскоре на холме появилась небольшая процессия. Впереди шли доктор Арчи и Фриц Келер, за ними Джонни, Рэй и несколько железнодорожников. Рэй нес холщовые носилки, которые держали на станции на случай происшествий. Вереницу замыкали с полдюжины мальчишек, обычно ошивавшихся возле поездов.

Заметив Тею, Рэй бросил носилки и поспешил к ней.

– Беги-ка ты лучше домой, Ти. Неприглядное это дело, – сказал он с явным неодобрением. Его возмущало, что человек, преподающий музыку, довел себя до такого состояния.

Однако Тея восстала против собственнического тона и подчеркнутой добродетельности Рэя.

– Никуда я не уйду. Мне надо знать, насколько ему плохо. Я не ребенок! – с негодованием воскликнула она, топнув ногой.

Доктор Арчи, стоявший на коленях около покрывала, поднялся и подошел к Тее, отряхивая брюки. Кивнул, улыбнулся и доверительным тоном сказал:

– С ним все будет хорошо, когда мы отнесем его в дом, но бедняга не захотел бы показываться тебе в таком виде, понимаешь? Тогда беги!

Тея побежала и оглянулась лишь раз – вовремя, чтобы увидеть, как мужчины поднимают носилки с Вуншем, все еще укрытым покрывалом.

Больного понесли к Келерам. Миссис Келер отправилась вперед и подготовила постель в гостиной, так как носилки не удалось бы развернуть на узкой лестнице, ведущей в его комнату. Весь день Вунш пролежал без движения, словно покойник. Рэй Кеннеди сидел у его постели до двух часов пополудни, пока не настало время уходить на дежурство. Рэй впервые побывал у Келеров, и лоскутная картина с Наполеоном так его впечатлила, что у них с Теей стало еще больше общего.

К шести пришел доктор Арчи. У постели Вунша дежурили миссис Келер и Джонни-Испанец. Больной стонал и метался в жару.

– Ночью кто-то должен за ним присматривать, миссис Келер, – сказал доктор. – Я не смогу, принимаю роды, но кто-то обязательно должен быть. Он может впасть в буйство.

Миссис Келер заверила, что справится с Вуншем при любых обстоятельствах, однако доктор покачал головой. Тогда Джонни-Испанец, широко улыбнувшись, вызвался помочь. Арчи лишь посмеялся.

– Да его десять таких, как ты, Испанец, не удержат, если он станет буйствовать. Дюжему ирландцу и то пришлось бы попотеть. Видимо, не обойтись без успокоительного. – И доктор вынул шприц.

Джонни-Испанец все-таки остался дежурить, а Келеры ушли спать. Около двух часов утра Вунш поднялся со своего позорного ложа. Джонни, дремавший на кушетке, проснулся и увидел, что немец стоит посреди комнаты – в майке и панталонах, с голыми руками, грузный, ростом как будто вдвое выше обычного. Его лицо было искажено дикой гримасой, глаза пылали безумием. Он восстал, горя жаждой отомстить, стереть свой позор, уничтожить врага. Джонни хватило одного взгляда, чтобы оценить положение. Когда Вунш, взревев, схватился за стул, Испанец с проворностью пикадора промчался под вознесенным снарядом, выскочил в открытое окно и побежал за подмогой, временно предоставив Келеров на милость судьбе.

Фриц из спальни наверху услышал, как стул с треском обрушился на печь, хлопнула дверь и кто-то завозился в саду. Он разбудил Паулину, выскользнул из-под одеяла и осторожно подошел к окну. Высунулся наружу, тут же бросился к двери и запер ее на засов.

– Mein Gott, Паулина, у него топор, он нас убьет! – выдохнул Фриц.

– Комод! – вскричала миссис Келер. – Придвинь к двери комод! Ach, было бы здесь твое охотничье ружье!

– Оно в амбаре, – с грустью ответил Фриц. – Да и толку – его сейчас ничем не напугаешь. Ты не вставай, Паулина. – Поднапрягшись, старик подтащил комод к двери и снова выглянул в окно. – Он в саду, ничего не делает. Может, ему опять станет плохо.

Фриц вернулся в постель, и жена укутала его одеялом. Из сада вновь донеслись звуки шагов, потом звон стекла.

– Ach, das Mistbeet!49 – ахнула Паулина. – Несчастный, он ведь поранится, Фриц! Ach! Что это? – Супруги сели в кровати. – Wieder!50 Ach, что он делает?

Снаружи раздавались размеренные удары топора. Паулина сорвала с головы чепец.

– Die Bäume, die Bäume!51 Он рубит наши деревья, Фриц! – Прежде чем муж успел остановить ее, миссис Келер бросилась к окну. – Der Taubenschlag! Gerechter Himmel52, он рубит голубятню!

Фриц подскочил и тоже высунул голову в окно. При слабом свете звезд они увидели, как грузный, босой, полуодетый Вунш рубит белый столб под голубятней. Испуганные голуби с криками носились над его головой, хлестали крыльями по лицу, а он яростно отмахивался топором. Через несколько секунд раздался громкий треск, и голубятня упала.

– Ох, только бы не взялся за деревья! – взмолилась Паулина. – Голубятню починишь, а вот die Bäume!..

Затаив дыхание, они наблюдали. Вунш с видом дровосека созерцал обрушенную голубятню. Внезапно он закинул топор на плечо и двинулся к передней калитке, ведущей в город.

– Несчастный, он себя погубит! – взвыла миссис Келер, бросилась на постель и зарылась лицом в подушку.

Фриц остался у окна и вскоре сообщил:

– Нет, нет, Паулина, я вижу огни. Наверное, Джонни кого-то позвал. Да, четыре фонаря, движутся вдоль оврага… Остановились – завидели его… Спустились, больше не вижу их. Думаю, его взяли и ведут сюда. Нужно одеться и встретить. – Он принялся натягивать штаны, не отрываясь от окна. – Да, идут сюда – полдюжины человек. Связали веревкой, Паулина!

– Ach, несчастный! На веревке, как корову! Как хорошо, что у него нет жены! – простонала миссис Келер, упрекая себя за то, что пилила Фрица, когда он напивался до глупых любезностей или смешных обид. Только теперь она поняла, как милостивы к ней небеса.

Вунш пролежал в постели десять дней, пока в Мунстоуне сплетничали о нем и даже читали проповеди. Баптистский пастор не упустил случая ударить лежачего с кафедры, и миссис Джонсон-Коневладелица одобрительно кивала со своей скамьи. Матери учениц Вунша письменно уведомили его, что дочери прекращают занятия музыкой. Старая дева, предоставившая пианино внаем, прислала за оскверненным инструментом ломовую телегу и даже заявила впоследствии, что Вунш расстроил его и поцарапал глянцевый лак. Келеры оставались неизменно добры к своему другу. Миссис Келер в огромных количествах варила ему супы и бульоны, а Фриц починил голубятню и воздвиг ее на новом столбе, дабы она не вызывала печальных воспоминаний.

Едва набравшись сил, чтобы сидеть в своем подбитом ватой халате, Вунш попросил Фрица принести из портновской лавки прочных ниток. Когда тот спросил, зачем нитки, Вунш показал потрепанные ноты «Орфея» и объяснил, что хочет привести их в порядок и кое-кому подарить. Фриц унес ноты в лавку и сшил их в переплет из клееного картона, обтянутого темной костюмной тканью, а поверх стежков наклеил полоску тонкой красной кожи, которую попросил у друга-шорника. Паулина почистила страницы свежим хлебом, и Вунш с изумлением обнаружил себя обладателем прекрасной нотной книжки. Открывалась она туговато, но это мелочь.

Однажды утром Вунш сидел в беседке под сенью зрелых виноградных гроздьев и курчавых коричневых листьев. Рядом на скамейке стояла чернильница, лежало перо и ноты Глюка. Вунш долго думал, несколько раз обмакивал перо в чернила и вновь убирал в коробку из-под сигар, где миссис Келер хранила письменные принадлежности. Его мысли беспорядочно и нелогично блуждали по бескрайним просторам стран и лет, образы сами собой всплывали в памяти и сменялись следующими – лица, горы, реки, осенние дни в других, далеких виноградниках. Вунш вспоминал, как студентом совершал пешие походы в горах Гарца; как однажды летним вечером красивая дочь хозяина постоялого двора разжигала ему трубку; вспоминал о лесах над Висбаденом, о косарях на острове посреди реки. Свисток, донесшийся с железнодорожной станции, вырвал старика из дремотных размышлений. Ах да, он ведь в Мунстоуне, в Колорадо… Нахмурившись, Вунш посмотрел на нотную книжку. Немало уместных фраз можно было бы в ней написать, но внезапно он все их отверг, открыл ноты и стремительно начертал фиолетовыми чернилами вверху изобильно гравированного титульного листа:

Einst, O Wunder!53
A. Вунш.
Мунстоун, Колорадо.
30 сентября 18– года

Имени Вунша не знал никто в Мунстоуне. «А» могло означать и «Адам», и «Август», и даже «Амадей». Расспросы всегда приводили его в сильное раздражение. Так он и остался А. Вуншем до конца мунстоунской главы своей жизни. Вручив Тее ноты, старик заявил: через десять лет она или будет знать, что означает надпись, или не будет иметь ни малейшего представления, и тогда это неважно.

Когда Вунш принялся укладывать вещи, Келеры пришли в отчаяние. Он сказал, что когда-нибудь вернется, но пока, раз лишился учеников, лучше попытать счастья в другом городе. Миссис Келер починила всю его одежду и подарила две новых рубашки, которые шила для Фрица. Сам Фриц сшил ему новые брюки, а хотел бы еще пальто, да только оно быстро оказалось бы у ростовщика.

Вунш не появлялся в городе до самого отъезда в Денвер, где планировал «осмотреться». Он покинул Мунстоун солнечным октябрьским утром, ни с кем не попрощавшись: купил билет и сразу же сел в вагон для курящих. Когда поезд тронулся, Вунш услышал, как кто-то отчаянно выкрикивает его имя, выглянул в окно и увидел на платформе Тею Кронборг – запыхавшуюся, с непокрытой головой. Мальчишки в школе рассказали, что видели, как сундук Вунша везут на станцию, и Тея сбежала с уроков. Она стояла на краю платформы – соломенные косы, голубое в клеточку платье, мокрое до колен: бежала прямиком через заросли сорняков. Ночью прошел дождь, и умытые высокие подсолнухи сияли за ее спиной.

– До свидания, герр Вунш, до свидания! – кричала она и махала рукой.

Он высунулся в окно, прокричал:

– Leben sie wohl, leben sie wohl, mein Kind!54 – и провожал ее взглядом, пока поезд не свернул за здание станции. Лишь тогда Вунш опустился на свое место и пробормотал: – Она бежала… Ах, далеко она убежит, и никто ее не остановит!

Чем это дитя внушило ему такую веру? Упорством и трудолюбием, столь редким в этой беззаботной стране? Воображением? Должно быть, тем, что воображение и упрямство переплетались в ее натуре, странным образом уравновешивая друг друга. Было в ней нечто неосознанное, непробужденное. Ни в одной ученице Вунш еще не встречал такой необычайной серьезности. Она ненавидела трудности и все же не упускала случая с ними сразиться. Те словно бросали ей вызов, и Тея не могла успокоиться, пока их не преодолеет. Она была способна на великие усилия, могла поднять ношу тяжелее себя самой. Вуншу хотелось навсегда запомнить ее такой, как сегодня на платформе: этот взгляд снизу вверх, широкое возбужденное лицо, ясное, с высокими скулами, соломенными бровями и зеленовато-карими глазами. Лицо, исполненное света и сил, безусловной надежды ранней юности… Да, она походила на солнечный цветок, однако не на хрупкие немецкие цветы его детства. Вунш наконец нащупал сравнение, которое однажды промелькнуло в голове: она как желтые опунции, распускающиеся в здешней пустыне. Колючие, более стойкие, чем девически нежные цветы Германии, не такие красивые, но чудесные.

Тем вечером, накрывая на стол, миссис Келер не раз смахивала набежавшие на глаза слезы. Фриц за ужином был молчаливее обычного. Людям, которые долго живут вместе, за столом нужен третий: они так хорошо знают друг друга, что им уже не о чем говорить. Миссис Келер все помешивала кофе, стуча ложечкой, а к еде даже не притронулась: впервые за долгие годы ей надоела собственная стряпня. Взглянув на мужа сквозь стеклянную колбу лампы, она спросила, понравилось ли мяснику новое пальто и удалось ли выправить плечи на готовом костюме, который Фриц перешивал для Рэя Кеннеди. После ужина Фриц предложил помочь с посудой, но жена велела ему заниматься своими делами и не держать ее за больную и немощную.

Закончив с работой на кухне, она вышла накрыть олеандры от холода и проведать кур на ночь. Напоследок подошла к липе и положила руку на ствол. Миссис Келер чувствовала: бедняга Вунш никогда не вернется. Будет кочевать из одного города в другой, от катастрофы к катастрофе, и едва ли вновь найдет себе хороший дом. Умрет в каком-нибудь неприютном месте, и похоронят его в пустыне или дикой прерии, далеко-далеко от лип!

Фриц, сидя на пороге кухни с трубкой, наблюдал за Паулиной. Он догадывался, о чем та думает, и тоже жалел о потере друга, однако был уже стар, прожил долгую жизнь и научился терять, не сопротивляясь.

1.Фэй Темплтон (1865–1939 гг.) – американская актриса, певица и композитор, театральная звезда своего времени. – Здесь и далее примечания переводчика.
2.Карл Черни (1791–1857 гг.) – австрийский композитор, пианист, один из лучших преподавателей фортепианной игры своего времени и автор большого количества этюдов для отработки навыков.
3.Неточная цитата заключительных слов сказки Г. Х. Андерсена «Снежная королева».
4.Дженни (Енни) Линд (1820–1887 гг.) – шведская оперная певица, известная как «шведский соловей». Прославилась в Европе исполнением партий в операх Беллини, Доницетти и Моцарта. В 1850-е годы с триумфом гастролировала по США, став одной из первых мировых музыкальных знаменитостей.
5.Утро (нем.), сокращение от Guten morgen – «Доброе утро».
6.Дальше, дальше! (нем.)
7.Вечно (нем.).
8.Хорошо (нем.).
9.Раз, два, три, четыре (нем.).
10.«Приглашение к танцу» – популярная фортепианная пьеса, написанная в 1819 г. Карлом Марией фон Вебером. Он сделал вальс самостоятельным музыкальным произведением и положил начало новой традиции.
11.Цитата из «Любовных элегий» Овидия, книга 1, элегия 13, строка 40. Лирический герой не желает расставаться с возлюбленной, упрекает богиню утренней зари Аврору в том, что она безжалостно спешит дать начало новому дню, и говорит, что если бы она сама возлежала сейчас с возлюбленным, то умоляла бы коней ночи не спешить.
12.«Придите, безутешные» (Come, ye Disconsolate, 1831 г.) – христианский гимн на слова ирландского поэта Томаса Мура, который часто исполняется в протестантских церквях. Он выражает утешение скорбящим и надежду на божественное милосердие.
13.«Провинциальная знаменитость в Париже» – вторая часть романа французского писателя Оноре де Бальзака «Утраченные иллюзии», печатавшегося с 1836 по 1843 г.
14.«Ласточка» (La Golondrina) – популярная мексиканская песня, сочиненная врачом и композитором Нарцисо Серраделем (1843–1910 гг.) в 1862 г.
15.Голова моя, голова, доктор! Жар!.. Девочка! (исп.)
16.Капитолийский холм, или Кэпитол-хилл, – район, где в описываемый период жили самые богатые денверцы.
17.Уильям Хиклинг Прескотт (1796–1859 гг.) – американский историк, прославившийся трудами по истории Испании и Испанской Америки. Его книги пользовались популярностью у массового американского читателя как образец яркой, повествовательной исторической прозы.
18.Роберт Грин Ингерсолл (1833–1899 гг.) – американский оратор, юрист и публицист. Его блестящие и остроумные речи, направленные против религиозного догматизма и в защиту разума, науки и личной свободы, публиковались и были широко известны.
19.«Век разума» – философско-публицистическое сочинение Томаса Пейна (1737–1809 гг.), одного из идеологов Американской революции, с резкой критикой официальной религии.
20.Мормоны – одна из христианских религиозных общин Америки. В 1840-х годах, столкнувшись с преследованиями, они совершили массовый исход на запад страны, а когда началась «золотая лихорадка», в 1849 г. по их следам двинулись толпы старателей, которых впоследствии стали называть «сорокадевятниками».
21.Цитата из стихотворения англо-ирландского философа и поэта Джорджа Беркли об Америке (1726 г.), которая стала названием большой фрески в здании Капитолия США, написанной в 1861 г. художником Эмануэлем Готлибом Лойце. Фреска отражает дух прогресса и историческую неизбежность освоения западных земель.
22.Перевод С. Харитоновой.
23.Адольф Вашингтон Грили (1844–1935 гг.) – американский военный, путешественник и ученый. В 1881 г. возглавил научно-исследовательскую экспедицию на север Канадского арктического архипелага. Экспедиция прошла успешно, однако эвакуировать ее в срок не удалось из-за сложных погодных условий. Исследователи сами двинулись навстречу спасателям и, не встретившись с ними, вынуждены были организовать стихийную зимовку. В результате 18 из 25 человек погибли.
24.Отсылка к поэме английского поэта-романтика Сэмюэля Кольриджа «Сказание о старом мореходе» (The Rime of the Ancient Mariner, 1797 г). Моряк убивает альбатроса, который помог вывести корабль из ледяного плена, и этим навлекает на себя проклятие: он вынужден наблюдать гибель своих товарищей, а затем вечно скитаться по земле, рассказывая о своей ужасной ошибке и жестокой расплате. В поэме неоднократно упоминаются его глаза, горящие пламенем.
25.«Эрминия» – комическая опера британского композитора Эдварда Якобовски, впервые поставленная в Лондоне в 1885 г. В США она приобрела большую популярность, долго шла на Бродвее и часто исполнялась гастролирующими труппами.
26.«Польский мальчик» – поэма американской писательницы Энн С. Стивенс о жертвах польского восстания 1830–1831 гг. Это длинное драматичное произведение пользовалось в США большой популярностью как текст для декламации на всевозможных публичных мероприятиях.
27.Юкер – карточная игра со взятками, повсеместно распространенная в США в XIX веке. Прогрессивный юкер – турнирная разновидность, когда в игре участвует сразу несколько столов.
28.«Любовь моя, настала ночь» (Beloved, it is night); «Твой страж я» (Thy Sentinel Am I) – популярные в те времена песни о любви, выдержанные в христианском духе.
29.Стихотворение Эдварда Х. Райса, в котором девушка говорит словами из популярного христианского гимна. Вероятно, Лили пела фразы из гимна и декламировала слова автора.
30.Слова из популярной в те времена песни американского композитора Джулиана Джордана (The Song That Reached My Heart).
31.Хью Реджиналд Гавейс (1838–1901 гг.) – британский пастор, любитель музыки, автор ряда популярных книг на музыкальные темы. Был знаком с Рихардом Вагнером и Ференцем Листом.
32.«В волнах прибоя» (Among the Breakers) – опубликованная в 1872 г. пьеса американского драматурга Джорджа Мелвила Бейкера о людях, которых кораблекрушение вынудило выживать в суровых условиях.
  «Ветеран 1812 года» (The Veteran of 1812) – опубликованная в 1888 г. патриотическая пьеса американского автора Т. Траска Вудворда о ветеране англо-американской войны 1812–1815 гг.
33.«Юный барабанщик из Шайло» – очень популярный в США сюжет о мальчике, который сбежал из дома на Гражданскую войну в поисках приключений, стал полковым барабанщиком и героически погиб в сражении при Шайло в апреле 1862 г. Одна из наиболее известных пьес на этот сюжет была написана в 1870 г. Сэмюэлом Дж. Маскрофтом.
34.Ну конечно!.. Раз, два, три, четыре… Теперь с листа, со мной… «Ах, потерял я ее, ушло мое счастье…» Еще раз… (нем.)
35.Эвридика, Эвридика, горе мне, что на земле я! (нем.)
36.Почти наверняка Вунш говорит о Полине Виардо (1821–1910 гг.), знаменитой французской певице испанского происхождения, снискавшей большую славу в роли Орфея в парижской постановке оперы Глюка под руководством композитора и дирижера Гектора Берлиоза в 1859 г. Партия Орфея, изначально написанная Глюком в конце XVIII века для высокого мужского голоса, которым обладали лишь кастраты, с течением времени неоднократно переделывалась для более низких мужских голосов, пока Берлиоз не адаптировал ее для женского голоса.
37.Артистичная (нем.).
38.И так далее (нем.).
39.Песен (нем.).
40
В блестящее летнее утроОдин я блуждаю в саду;Цветы что-то шепчут, лепечут,—Но мимо я молча иду.Цветы что-то шепчут, лепечутИ смотрят умильно мне вслед:«На нашу сестру не сердись ты,Печальный и бледный поэт!»Генрих Гейне,перевод с немецкогоП. В. Быкова, 1897 г.

[Закрыть]
41.Дух, фантазия (нем.).
42.Ритм (нем.).
43.Но не американские мисс (нем.).
44.Сказка (нем.).
45.В груди, в груди, и без этого нет искусства, нет искусства (нем.).
46.Народная пословица, перефразированная Уильямом Шекспиром в пьесе «Венецианский купец», акт II, сцена 9. Цитируется в переводе Т. Щепкиной-Куперник.
47.«Уэверли» – общее название серии исторических романов Вальтера Скотта, которую открыла одноименная книга, вышедшая в 1814 г. Эти книги, посвященные истории Шотландии и Англии, пользовались огромной популярностью в XIX веке и во многом сформировали жанр исторического романа.
48.Герцогиня де Ланже – персонаж одноименного романа Оноре де Бальзака, вышедшего в 1834 г. как часть цикла «Человеческая комедия».
49.Ах, теплица!.. (нем.)
50.Опять! (нем.)
51.Деревья, деревья!.. (нем.)
52.Голубятня! Святые небеса (нем.).
53.«Однажды, о чудо!» (нем.) – слова из песни «Аделаида», сочиненной Людвигом ван Бетховеном на стихи немецкого поэта Фридриха фон Маттисона в 1794–1796 гг. Лирический герой представляет, как однажды, о чудо, из его праха прорастет цветок, на каждом лепестке которого будет читаться имя возлюбленной.
54.Прощай, прощай, дитя мое! (нем.)

Pulsuz fraqment bitdi.

5,35 ₼
Yaş həddi:
18+
Litresdə buraxılış tarixi:
02 oktyabr 2026
Yazılma tarixi:
1915
Həcm:
500 səh. 1 illustrasiya
ISBN:
978-5-04-254206-0
Müəllif hüququ sahibi:
Эксмо
Yükləmə formatı: