Kitabı oxu: «Пустое место»

Глава первая. Холод престола

Холод вошёл в него раньше жизни.

Не воздух — воздуха здесь не осталось уже слишком давно, — а именно холод: неподвижный, каменный, старый, как вода в затонувшем колодце. Он лежал под тяжестью плиты, и первое мгновение не понял, где кончается склеп и начинается его тело. Ему показалось, что он не просыпается, а меняет положение в собственной смерти.

Потом над самым лицом сухо треснул камень.

По крышке саркофага пошла тонкая трещина. Из неё посыпалась известковая крошка; несколько острых песчинок легли на губы, на веки, в уголки глаз. Он открыл глаза — и увидел не тьму, а её внутренность: медленно плывущую пыль, седую взвесь, и где-то очень высоко, так высоко, что это уже нельзя было назвать высотой, а только отдалённостью, — слабый багровый отсвет. Не свет. Память о нём.

Он попробовал вдохнуть.

Грудь ответила скрежетом.

Боль пришла спустя удар сердца — тупая, железная, как если бы в рёбрах забыли клинья. Сердце ударило неохотно, словно его разбудили не по сроку. И в ту же секунду далеко под полом, в толще сводов, отозвался глухой осыпающийся звук. Что-то там, внизу, сдвинулось с места, как старый сустав.

Морвейн Ард понял это не умом, а чем-то более древним: проснулся не он один.

Он упёрся ладонями в крышку. Пальцы слушались плохо. Кожа на них была сухой, серой, истончившейся до пепельной ломкости. Под ногтями лежала каменная мука. Он надавил сильнее. По рукам прошло тусклое жжение — не сила, нет, лишь её иссохший след, будто по давно мёртвому руслу медленно двинулась первая чёрная вода. Крышка сперва дрогнула, потом с протяжным каменным стоном пошла наискось и соскользнула, ударилась о край усыпальницы и раскололась надвое.

Он сел — слишком резко.

Мир качнулся. Из горла у него вырвалась не рвота, не кровь, а густая чёрная пыль, пахнущая золой, железом и прогорклым воском. Он сидел, опустив голову, пока судорога не ушла и темнота не перестала плыть кругами.

Под ним был не гроб, а каменное ложе, вытесанное в подобие престола. Высокая спинка уходила в стену; подлокотники несли старые резы власти — переплетения жил, знаки печатей, клятвенные линии рода. Когда-то в эти борозды был вбит чернёный металл. Теперь он исчез. Его не разъело время — его выдрали. Тщательно. Со злостью. Мелкие царапины на камне ещё держали память о чьих-то терпеливых руках.

Морвейн провёл пальцем по одному из углублений. Край оказался острым.

— И сюда добрались, — сказал он.

Собственный голос резанул его. Низкий, сорванный, будто горло изнутри выстлали золой. Слова упали в зал и пропали. Здесь было слишком много молчания, чтобы отдавать эхом.

Он поднялся.

Колени подломились сразу. Морвейн успел ухватиться за каменный подлокотник, и в тот же миг по стене за его спиной пробежала едва ощутимая дрожь. Свод осыпал его плечо несколькими песчинками. Он замер.

Зал проступал из мрака медленно, как лицо утопленника под мутной водой.

Это был погребальный чертог под тронным ярусом Асткарна. Сюда не приводили послов. Не допускали воинов. Даже тем, кто служил ему при жизни, не полагалось видеть это место. Здесь хоронили не плоть, а волю: правители Подкаменной Короны сходили сюда ещё живыми, ложились в камень и отдавали себя глубине на тот случай, если однажды верхний мир станет окончательно чужим.

Когда Морвейн закладывал этот зал, потолок был затянут чёрным стеклом. В стекле горели золотые нити — карта подземных жил, ходов, залежей, тайных дорог к дальним уступам. Теперь стекло пошло паутиной трещин. Золото исчезло. Со сводов свисали корни — белёсые, слепые, как пальцы утопленников. Они протолкнулись сюда сверху, через толщу камня и времени, и теперь пили из его крепости влагу.

Меж колонн валялись разбитые урны. По полу были рассыпаны оплавленные лицевые маски предков. В дальнем конце чертога лежала бронзовая дверь, некогда перекрывавшая проход к тронному ярусу. Её не открыли. Её вынесли из петель.

Изнутри.

Морвейн долго смотрел на неё.

И память, не спрашивая дозволения, вспыхнула у него под веками.

Белый от золы плащ. Жар по верхним сводам. Бегущие вниз тени. Крик — не боевой, не победный, а сорванный ужасом. Его называли не по имени. По титулу. Так кричат человеку, который должен удержать мир, когда мир уже разомкнулся. Потом всё оборвалось. Осталась лишь тяжёлая, жгучая пустота — как после вынутого из тела железа.

Он шагнул к выходу. Пол был ледяным, и даже сквозь истлевшие подошвы холод медленно входил в кости. На нём ещё держались остатки погребального облачения: сухая, ломкая ткань осыпалась при движении; ремни на голенях почернели, но не сгнили. Время пощадило не то, что было красиво, а то, что было крепко.

У дверного косяка Морвейн остановился и положил ладонь на камень.

Под холодной, шершавой поверхностью что-то жило. Не жизнь — слишком смелое слово. Скорее, долгий остаточный ток, как в теле после отсечения боли. Асткарн лежал в той же могиле времени, что и он сам, и так же не знал ещё, ради чего ему вставать.

Коридор за дверью был узок. Когда-то в нишах через равные промежутки горели масляные чаши. Теперь они заросли сажей. В некоторых торчали грубо вбитые костяные штыри — поздняя, чужая работа, жалкая рядом с древним камнем и потому особенно оскорбительная. Под копотью на стенах местами уцелели фрески: кузнецы, переплавляющие вражеские клинки в распорки для мостов; писцы, вкладывающие законы в свинцовые футляры; дети на ступенях шахтных храмов, чьи руки ещё не знали кирки. Всё, что он когда-то строил не милостью, а упрямством и расчётом.

Он знал это место лучше, чем собственное лицо.

Через несколько переходов запах изменился. К сырости и камню прибавилось железо — ржавое, слежавшееся, долго мокнувшее в темноте. Морвейн понял, куда идёт, ещё до того, как увидел распахнутую дверь.

Нижняя кузница.

Он вошёл.

Тьма в зале была просторнее, чем в коридорах. Двенадцать горнов, когда-то не умолкавших ни днём ни ночью, стояли мёртвыми. Над ними висели цепи, проеденные ржой до бурого нарыва. На наковальнях лежал серый налёт. Один из молотов валялся на полу, расколов рукоять, будто его выронили во время удара и так и не подняли. В дальнем пролёте обрушился свод; сверху, из глубины скалы, просачивалась вода и капала в закопчённую яму. Этот редкий, ровный звук был хуже стона. Он означал, что время давно победило шум.

Морвейн подошёл к ближайшей наковальне и коснулся металла.

Ладонь обожгло холодом.

И сразу, без перехода, перед ним вспыхнуло другое: узкий стол; карта с расчерченными проходами; чья-то рука, слишком торопливая для спокойного человека; его собственная печать, вдавленная в красный воск; кровь на белом манжете. И шёпот, неразличимый почти до самого конца:

«Иначе они вырежут всех».

Морвейн отнял руку.

Кузница снова стала просто кузницей — мёртвой, мокрой, опустевшей.

— Лжец, — сказал он.

Слово прозвучало глухо и плоско. Не проклятие. Приговор, вынесенный в отсутствие имени.

Из соседней арки послышался звук.

Не шаги. Что-то дребезжащее, надсадное, будто рвались старые мехи. Морвейн медленно обернулся.

В проёме стояло — или сидело, так сразу и не понять — нечто, сперва принятое им за искривлённый станок. Потом фигура шевельнулась. В колёсном кресле, почти вросшем в пол, сидел человек. Или его пережиток. Ноги высохли до тонких палок. Грудь была стянута ремнями. Вместо нижней челюсти блестела медная скоба, соединённая тонкими трубками с мехами за спиной. При каждом вдохе мехи сжимались с хриплым дребезгом.

Но глаза были живы.

Старые, выцветшие, почти без блеска — и всё же живые.

Они смотрели на Морвейна долго, не мигая. Потом медная скоба дёрнулась.

— Го… сударь…

Голос был изношен временем до металлического шёпота.

Морвейн приблизился. Цепь на груди старика качнулась, и под слоем копоти проступили знакомые буквы.

Кевран.

Старший канцлер внутреннего архива.

Человек, который знал наизусть подземные дороги, запасы угля по всем нижним ярусам и имена тех, кому нельзя было доверять даже пустую кладовую.

— Ты всё ещё здесь, — сказал Морвейн.

Кевран качнул головой — коротко, почти неуловимо.

Это могло значить и «да», и «нет», и «не совсем».

— Сколько прошло?

Мехи за его спиной слабо дрогнули. Старик втянул воздух с таким усилием, будто доставал его из щели между камнями.

— Долго… — выговорил он. — Наверху… звонят… иным.

Морвейн молчал.

В этих словах было не сообщение. Оскорбление эпохой.

— Кто открыл им? — спросил он.

Кевран долго не отвечал. Его веки дрогнули, будто сам вопрос был слишком тяжёл для высохшего тела.

— Не тот… кто шёл… снаружи.

Морвейн почувствовал, как где-то глубоко в нём медленно сжалось что-то холодное и ясное.

— Говори.

Старик смотрел на него с тем мучительным, почти стыдным упорством, с каким смотрят не на владыку, а на человека, которого долго собирались обмануть и всё же не сумели до конца.

— Печать… знала руку, — выдохнул он. — Вас… не сломали.

Мехи за спиной Кеврана дёрнулись.

— Вас… выдали.

Капля воды упала в дальнюю яму.

Ещё одна.

Морвейн стоял неподвижно. Только пальцы его на кромке наковальни медленно сжались так, что под ногтем лопнула старая кожа. Он не чувствовал боли. Перед внутренним взглядом снова на миг мелькнул белый рукав, карта, торопливый жест над воском. Кто-то близкий. Кто-то допущенный. Кто-то, кого он подпускал к внутренним печатям.

— Имя, — сказал он.

Кевран закрыл глаза.

Ему понадобилось время, чтобы ответить. Может быть, целая жизнь.

— Я берег… не имя, — прошелестел он. — Очерёдность.

Морвейн молчал.

— Нижние ключи… потом западный свод… потом архив.

Он открыл глаза снова, и в них, затянутых серой старостью, впервые проступил не страх даже, а древняя усталость человека, которому пришлось дожить дольше положенного.

— К трону… не ходите сперва.

Его скоба задребезжала, мехи сжались рывком. Из уголка металлического зажима просочилась густая тёмная жидкость, почти чёрная в полумраке.

Морвейн смотрел на него и думал не о жалости. Жалость была слишком лёгкой монетой. Он думал о том, что Асткарн не удержал живых — он удержал функции. Память. Вину. Верность, изуродованную до механизма.

Он оставил Кеврана в кузнице и пошёл к западному своду.

Путь оказался длиннее, чем помнился. Дважды Морвейну приходилось останавливаться, упираясь плечом в стену, ждать, пока утихнет чёрная рябь перед глазами. Стоило ему попытаться прислушаться глубже — к ходам под камнем, к печатям, к остаткам силы в собственном теле, — как в затылке начинал стучать тупой холод. Магия вернулась не как власть, а как ломота в искалеченной кости.

У западного свода его ждала не только трещина в скале.

У самой решётки лежал человек. Вернее, его уже давно следовало называть мертвецом, но время ещё не успело стереть некоторые подробности: ремни держали кости, на черепе уцелел кожаный капюшон, подбитый светлой шерстью, рядом валялся разбитый фонарь с тонким стеклом — такой работы Морвейн не знал. На груди скелета висел плоский знак: не солнце, не звезда, а расходящиеся жёсткие лучи, словно свет был превращён в порядок.

Морвейн присел возле тела.

На поясе мертвеца висел кошель. Внутри звякнули три лёгкие монеты — бледные, с чужим профилем и письмом, ещё узнаваемым, но уже испорченным временем и чужой властью. Когда он провёл пальцем по одной из них, ему показалось, будто он трогает не металл, а насмешку.

Сюда приходили.

Не с войной. С учётом. С дозволением. С фонарями и знаками власти.

Асткарн для них уже стал мёртвым местом.

Морвейн встал и подошёл к решётке. За нею скала была расколота. В длинную косую щель тянуло воздухом.

Настоящим.

Сырым. Острым. С запахом хвои, мокрой земли и далёкого дыма. И в этом воздухе плыл звук.

Колокол.

Небольшой. Ровный. Настойчивый. Не к оружию. Не к шахте. Не к тревоге. Такой звон созывал не людей труда и не людей войны, а послушание.

Морвейн слушал долго. Он не знал этого ритма. Его мир звал иначе: тяжёлые рудничные колокола били редко, глубоко, как сердце в толще породы. Этот звук был сух, чист и лёгок. Его не поднимали из глубины. Его спускали сверху.

— Значит, вы молитесь на поверхности, — сказал Морвейн в щель. — И думаете, будто корни кормят сами себя.

Ветер скользнул по решётке и ушёл.

Он вернулся в кузницу медленнее, чем шёл туда. Усталость наливала конечности свинцом. Висок сводило холодной болью. Ноги подгибались так, будто его подняли слишком рано и тело мстило за это каждой ступенью.

Кевран сидел всё так же. Только теперь глаза его были закрыты, а мехи за спиной двигались ещё тише. Морвейн не стал его будить, если тот и впрямь уснул. Он подошёл к центральному горну.

Когда-то этот горн кормили не углём. Под его чашей шла горячая жила из глубинного разлома. Её пробуждали тремя вещами: печатью рода, словом допуска и живой кровью хозяина. Он вспомнил это не головой. Ладонью. Горлом. Старым шрамом под ключицей.

Морвейн положил левую руку на каменный обод. Правой, медленно, нащупал под копотью резы допуска. Они были сбиты, надколоты, испорчены, но ещё держались. Он наклонился и произнёс старое слово.

Ничего не произошло.

Тишина была такой полной, что на миг Морвейну почудилось: вот и всё. Он опоздал на века и разбудил только собственный стыд.

Тогда он сильнее нажал ладонью на край горна.

Острый камень рассёк кожу. Тёплая кровь скользнула в чашу.

Где-то далеко внизу, под слоями камня, раздался тяжёлый удар.

Потом второй.

Кевран открыл глаза.

В стенах прошёл гул — слабый, дрожащий, словно крепость с натугой вспоминала, как ей быть крепостью. С потолка посыпалась пыль. Одна из цепей качнулась. Далеко в коридорах, за поворотами и завалами, лязгнул древний запор.

В чёрной чаше горна вспыхнула красная точка.

Не огонь. Даже не уголёк. Жар, который ещё сомневается в праве быть жаром.

Но Морвейн почувствовал ответ.

Не ушами. Через ладонь, через ребра, через камень под ногами. Так ощущают, как у умирающего под кожей вдруг снова находится слабый пульс. Асткарн не принял его. Не простил. Но узнал.

На стене между двумя горнами проступила тонкая линия света.

Сначала одна. Потом вторая. Они медленно очертили в камне узкий прямоугольник. Скрытая дверь.

Кевран смотрел на неё так, словно видел не проход, а срок, который наконец настал.

Морвейн выпрямился. Мир перед глазами снова качнулся, но уже не так зло. Слабость осталась. Пустота тоже. Сила не вернулась — только память о ней начала поднимать голову. И всё же этого хватило, чтобы понять главное.

Не всё здесь сгнило.

Не всё успело забыть его.

Он повернул голову к проступившему в стене проёму. И в тот же миг сверху, где-то в неведомой вышине, снова ударил чужой колокол. Тонко. Сухо. Почти светло.

А под ним, в глубине Асткарна, отозвался другой звук — медленный, тяжёлый, похожий на первый удар огромного сердца после долгой неподвижности.

Морвейн Ард сделал шаг к светящейся щели.

Камень перед ним разошёлся.

И из открывшейся тьмы пахнуло архивной пылью, железом и чем-то ещё — чем-то знакомым настолько, что он сразу понял: там его ждёт не путь, а память, у которой до сих пор есть зубы.

Глава вторая. Гнёзда под копотью

Камень долго не хотел размыкаться.

Щель между горнами, вспыхнувшая в стене узкой красноватой полосой, сперва была не шире шрама. Морвейн сунул в неё пальцы. Острый край тут же впился в ещё не затянувшийся порез на ладони. Холод был такой, будто стена сосала кровь не из раны, а прямо из кости. Он потянул на себя. Внутри кладки сухо, с раздражённым скрежетом, сдвинулись древние штыри. Потом за ними пошло что-то большое, тяжёлое, отвыкшее служить. Проём медленно приоткрылся, и из него пахнуло пылью, старой копотью, прогорклым жиром и чем-то кислым, почти тёплым.

Запах был не могильный.

Так пахнут тесные, долго обжитые норы.

Морвейн застыл на пороге. За ним в кузнице тихо, с натужным дребезгом, дышали мехи Кеврана. Впереди лежал низкий сервисный ход — тот самый, какими пользовались не владыки и не советники, а рабочая кость крепости: грузчики, учётчики, печники, мальчишки при кладовых. Стены были исполосованы частыми мелкими царапинами, будто по ним годами тянули костяные крюки. Под ногами, поверх вековой пыли, чернели свежие катышки помёта и тянулись узкие следы. Четыре длинных пальца веером, лёгкая пятка, снова четыре пальца. Мелкие. Много.

Он вошёл.

Стена за спиной сомкнулась с таким сухим шелестом, будто Асткарн, не до конца проснувшись, всё же решил удержать его внутри. Тьма стала теснее. Красный отсвет пробуждённого горна быстро умер позади; дальше приходилось идти ладонью по стене. Камень был мокрый, липкий, местами засаленный так, словно об него тёрлись боками. С потолка свисало что-то мягкое. Морвейн сорвал это движение в лицо и поднёс к глазам.

Небольшой мешочек, сшитый из трёх кусков чужой одежды. Внутри — зубы, сухие грибные пластины, обломки костяных иголок и маленький камешек с просверленной дыркой.

Оберег. Или детская погремушка. Или одно и другое разом.

Он повесил мешочек обратно.

Ход раздвоился. На левой стене кто-то вывел углём три кривых зубца, перечёркнутых толстой полосой. Рядом, глубже под сажей, Морвейн разглядел старую служебную метку кладовых нижнего яруса. Новая жизнь легла поверх старого порядка не как пожар, а как плесень: терпеливо, цепко, без всякой торжественности.

Он пошёл влево.

Под сапогами стало мягче. Хрустели труха, мох, сгнившая ткань, облупившаяся известь, плесневый наст. К сырости прибавился тёплый телесный дух. Не человеческий. Но живой, скопившийся, жильё знающий.

Первой вещью, которая без всякого сомнения принадлежала уже не Асткарну, а его поздним обитателям, оказалась связка ложек.

Они висели на железной скобе над старой дренажной канавкой: тонкие, костяные, гладко вытертые от долгого использования. Сделаны из фаланг. На ручках — насечки, тёмные от жира и грязи. Под ложками стоял широкий глиняный таз, по дну которого засох чёрный налёт. По краям пристал воск от множества мелких огоньков.

Кто-то здесь ел. Кто-то варил. Кто-то делил.

Морвейн пошёл дальше медленнее.

Ход вывел его на узкий балкон над обрушенной кладовой. Когда-то внизу лежали рулоны льна, запасные ремни, светильники, бруски соли, ящики с кореньями и железная мелочь для нижних мастерских. Теперь кладовая походила не на разграбленное помещение, а на тушу, с которой веками снимали всё съедобное.

Рулоны были вспороты до трухи. Кожаные ремни разошлись на верёвки и подпруги. Цепи кто-то перепилил на короткие куски и унёс. Из распоротых тюков росли гнёзда — серые, слоистые, сплетённые из плесени, волос, ниток, перетёртого мха и старых ярлыков. Меж стеллажами тянулись тонкие жиляные шнуры. На них висели грибы, связки крысиных хвостов, мешки с чем-то шуршащим и люльки — маленькие, полупрозрачные, сшитые из высохших перепонок. В одной из них что-то слабо дёрнулось.

Морвейн не шевельнулся.

Внизу жили.

Он заметил их не сразу. Они были одного цвета с копотью и старым железом.

Одна тень висела под балкой вниз головой, вцепившись в крюк длинными руками и коротким внутренним отростком у запястья. Другая бежала по стене боком и несла в зубах ржавый гвоздь. Третья сидела в расколотой бочке и с сосредоточенной злобой соскабливала ножом зелёную плесень с древнего сапога. Потом из-за поваленного стеллажа выскользнули ещё двое. Потом ещё. Кладовая не заполнялась ими — она будто состояла из них.

Вырхи.

Слово всплыло само, с тем неприятным чувством, с каким вспоминают что-то старое и недостойное памяти. Давным-давно, в нижних ярусах шахт, так называли мелких теплоедов, тянувшихся к печам, отбросам, остаточному жару. Но те были просто пакостью при глубинных работах. Эти успели стать племенем.

Ростом они едва доходили до человеческого бедра, но строение их тел было сделано не для жалости. Длинные предплечья, короткие, сильные голени, таз, позволяющий сидеть, висеть и скакать под странными углами. Кожа — серо-бурая, местами как будто присыпанная копотной чешуйкой. Уши вытянутые, тонкие, с чёрной паутиной прожилок. Глаза слишком большие, белёсые, ночные. Зрачки раскрывались почти на весь глаз. Рты широкие, с мелкими, частыми зубами — такими не рвут мясо, такими долго, терпеливо перетирают всё подряд: кость, гриб, сухой ремень, ржавчину, чужое добро. На кистях четыре длинных пальца и короткий цепкий придаток у внутренней стороны ладони — маленький живой крюк.

Одна из вырхов, сидевшая в бочке, подняла голову.

У неё была медная скоба в нижней губе и ожог, стянувший одну щёку к уху. На шее висела связка зубчатых железок — то ли украшение, то ли должностной знак. Она долго смотрела на Морвейна снизу вверх, как смотрят на внезапно заговорившую стену.

Потом коротко щёлкнула языком:

— Шша.

И всё сорвалось с места.

Тени посыпались с балок. Кто-то рванул наверх по верёвкам. Кто-то нырнул под гнилые тюки. В глубине кладовой пискнули дети, если это были дети. Морвейну на миг показалось, что обрушенный склад полон не вещей, а живой золы.

Одна вырха бросилась прямо на него — слишком быстрая, слишком глупая или слишком голодная, чтобы ждать. В обеих руках она держала костяной крюк. Морвейн ударил её встречным движением, без размаха, почти лениво. Силы в нём по-прежнему было мало, но хватило точности. Пальцы сомкнулись на тонком горле. Хруст был мелкий, сухой. Тело ударилось о балку и обмякло.

В кладовой наступила пауза — не тишина, а общий, удержанный вдох.

Они не бежали. Только застыли каждый в своей позе — на шнурах, на балках, на тюках, на железных зубцах старых механизмов. Сотня мутных глаз смотрела на него без единой мысли о милосердии. Только расчёт: можно ли приблизиться, можно ли укусить, сколько ещё таких ударов у большого тела, прежде чем оно упадёт.

Тогда вырха с ожогом медленно выбралась из бочки.

Она была суше прочих, чуть выше, и держалась не храбрее — осторожнее. Один глаз у неё был цел, второй затянут мутной плёнкой. На правом предплечье — медная лента, намотанная поверх старого рубца. Она спустилась на пол и, не подходя слишком близко, сказала на старом языке, искалеченном до обломков, но узнаваемом:

— Большой... встал.

Слова царапали слух, как ржавчина.

— Копоть чуяла. Мы не верили. Теперь верим.

Морвейн смотрел на неё сверху вниз.

— Подойди.

Она не двинулась сразу. Сначала коротко оглянулась через плечо. Не из трусости. За подтверждением. Значит, и здесь было кому судить, когда приближаться к опасности.

Потом подошла. На расстояние одного удара.

— Имя, — сказал Морвейн.

Она коснулась медной ленты на руке.

— Тлёк.

— Ты говоришь по-старому.

— Подслушал. От колёсного старого. От стен. От ругани железа.

Кевран. Старый канцлер, значит, шептал здесь своим полумёртвым мехам об учётах, печатях, остатках порядка, а копоть подслушивала и училась.

— Это твои?

Тлёк качнул головой и шевельнул длинными пальцами по сторонам.

— Не мои. Низкая Копоть. Ещё Кривой Жар. Ещё Тесак-Нора под мокрым ходом. Ещё Шепчуны у труб.

Она перечисляла это с той важностью, с какой люди называют земли, купленные кровью.

Морвейн обвёл взглядом люльки, грибные верёвки, костяные ложки, старые тюки, превращённые в гнёзда.

— Чем кормитесь?

Тлёк оскалилась. Возможно, это была усмешка.

— Чем камень дохнет, тем и кормимся. Плесень. Крыса. Сапог. Ремень. Жир. Железо — на зуб, кость — на иглу. Маленький умер — пелёнки. Большой умер — пир.

Из-за поваленной бочки раздалось приглушённое хихиканье — сухое, щёлкающее. Морвейн перевёл взгляд и увидел, как двое молодых вырхов уже деловито волокут убитого собрата в сторону, обмениваясь короткими, азартными посвистами. Один тянул за медную застёжку на его шее, другой пытался вывернуть из руки костяной крюк. В стороне старуха с лысым, складчатым черепом прикрикнула на них так зло, что оба сразу присели.

Тлёк, заметив его взгляд, пояснила с почти хозяйственной серьёзностью:

— Тлум дурной был. Теперь целый.

— Для кого целый?

Тлёк моргнула здоровым глазом.

— Для тех, кто не Тлум.

По кладовой прокатился нервный щёлкающий смешок.

Морвейн шагнул вперёд. Смешок умер.

— Слушай внимательно, Тлёк из Низкой Копоти. Эта крепость — моя.

Тлёк ответила не сразу.

— Была, — сказала она наконец. — Потом легла. Лёглое мы ели. Теперь... — она сглотнула, — теперь встала.

— Теперь она снова моя.

Тлёк медленно опустила голову. Не в пыль, не до колен — лишь настолько, чтобы признать: перед ней не просто случайный большой из старых глубин.

— Тогда... хуур.

Слово было вырхское. Глухое. Тяжёлое. Морвейн не знал его буквально, но смысл угадывался. Старший. Хозяин. Тот, чьё слово отделяют от смерти считаные пальцы.

— Покажи запасы. Все.

Тлёк едва заметно вздрогнула.

Морвейн видел эту задержку. Этого хватило.

Он поймал её за медную ленту и рванул к себе. Худое тело оказалось сухим и лёгким, как связка старых корней. Из горла Тлёк вырвался сиплый вскрик. Морвейн подтащил её так близко, что ударил в нос её запах: грибная кислятина, жир ламп, мокрая шерсть, подземный страх.

— Все? — тихо спросил он.

— Все, какие есть.

— Лжёшь.

Он не повысил голоса. Только сжал ленту сильнее. Тонкая кость под ней отозвалась слабым хрустом. В кладовой кто-то тонко заскулил.

— Ещё раз.

Белёсый глаз Тлёка метнулся в сторону люлек. Потом к старухе у бочки. Потом обратно к Морвейну.

— Есть тёплый жир. Есть масляная чернь. Есть корень из лекарской, сухой. Есть соль, плохая, чёрная. Есть фитили. Есть два медных счётных ключа.

Морвейн разжал пальцы.

Тлёк отшатнулась, прижимая руку к груди. Под медной лентой на коже виднелся выжженный знак — три зубца. Метка рода или клана.

— Веди.

Она колебалась одно мгновение. Потом резко, почти зло свистнула. Из щелей, бочек, тюков, дренажных труб выскочили четверо: двое длинноруких подростков, одна самка с широким тазом и ремнями на груди, под которыми шевелились два серых выводка, и ещё один старый самец с надломленным ухом и завязанной вокруг шеи цепочкой из рудничных пломб.

— Нести, — отщёлкнула Тлёк. — Хуур глядит. Не жрать по дороге. Не лизать. Не ныть.

Один из подростков тут же успел сунуть в рот фитиль, выуженный из щели. Самка ударила его по затылку костяной ложкой так ловко, будто делала это не первую сотню раз.

Так Морвейн получил свой первый двор.

Не зал собраний, не оружейную стражу, не шёпот герольдов под сводами, а копотный выводок, пахнущий голодом, жиром и мокрой шерстью. Впрочем, подземный мир редко спрашивает, с чего тебе угодно начать.

Они шли по тесным ходам между кладовыми, и Морвейн видел жизнь вырхов короткими вспышками.

В круглой нише над сломанной аркой старая вырха, не поднимая глаз, зашивала перепонку люльки иглой из рыбьей кости и при этом жевала ременной шнурок. Под ржавой лестницей двое подростков с мрачной сосредоточенностью делили крысу так, словно вершили суд. В боковом техническом колодце кто-то сложил очаг из разбитых счётных плит; над ним висел котёл, и серое варево в нём булькало с таким достоинством, будто было супом государя. На стене рядом углём коряво значилось: НЕ ПЛЮЙ В ОБЩЕЕ.

Ниже кто-то приписал более мелкой рукой: КТО ПЛЮЁТ, ТОГО ВАРЯТ ПОСЛЕДНИМ.

Морвейн не знал, кто именно вывел это, но закон показался ему разумным.

Чем дальше они шли, тем яснее становилось: вырхи не просто доживали в Асткарне. Они обросли им, как плесень обрастает хлеб, и всё же странным образом не трогали некоторые вещи. У дверей ритуальных помещений, у старых печатей, у разбитых колонок учёта пространство оставалось чистым. Там не висели люльки, не сушились грибы, не валялся детский мусор. Они боялись старого порядка, хотя уже доедали его со всех сторон.

Тлёк привела его к бывшей распределительной печи.

Низкий зал, железные зубцы вдоль стен, мёртвые заслонки, ржавые решётки, на полу копоть слоем в ладонь. Здесь когда-то раздавали тепло по нижним ярусам: пускали жар в мастерские, подогревали цистерны, спасали трубы от замерзания. Теперь печь стояла как вырезанный орган. Но прямо у её зева вырхи устроили склад.

Из-под кривой заслонки Тлёк выволокла две банки с чёрной масляной чернью, связку фитилей, кусок почерневшей соли, три бутылки аптечного спирта, мешок с сушёными клубнями и, после короткой заминки, два маленьких медных ключа.

— Всё? — спросил Морвейн.

— Всё.

Он даже не повернулся. Просто протянул ладонь назад.

— Ещё.

За его спиной повисла пауза. Потом послышалось тихое, очень неохотное шипение. Широкобёдрая самка подошла к стене, сунула руку в узкую щель за заслонкой и достала оттуда кожаный мех, полный густого желтоватого жира.

Тлёк опустила голову.

— Выводочный.

Морвейн взял мех в руку. Тёплый. Самка смотрела на него с такой ровной, неподдельной ненавистью, какой удостаивают не врага даже, а голод, вставший на пороге.

— На сколько его хватит? — спросил он.

— На плохую неделю, — ответила Тлёк.

— А хороших здесь не бывает?

Никто не засмеялся.

Морвейн бросил взгляд на мешки под ремнями на груди самки. Те шевелились. Живые. Тёплые. Потом он перевёл взгляд обратно на мех.

— Печь открыть.

Вырхи зашевелились тревожно. Один подросток прижал к груди банку с чернью, будто хотел защитить её телом. Тлёк щёлкнула зубами, но сама не двинулась.

— Открыть, — повторил Морвейн.

Тогда они полезли.

Мелкие тела облепили заслонки. Одни вставляли костяные клинья в щели. Другие подливали масляную чернь на закисшие зубцы. Третьи цеплялись своими внутренними крюками за железо и тянули. Старухи ругались. Молодые шипели друг на друга. Кто-то укусил соседа за руку и сразу получил ложкой по темени. Самка с выводком держала фонарь из рыбьего пузыря. Подросток с надломленным ухом пытался провернуть медный ключ в боковом пазу и, когда тот не шёл, начал на него плевать, пока старый самец не отвесил ему такой подзатыльник, что плевок полетел в другую сторону.

Железо долго сопротивлялось. Потом дрогнуло.

Заслонка поднялась на толщину ногтя.

Морвейн подошёл ближе и упёрся обеими руками в ржавый край. Рёбра сразу отозвались тупой болью. Под лопаткой словно провернули старый клин. Перед глазами поплыли белые искры. Но он толкнул ещё раз, и заслонка со скрежетом пошла вверх.

Изнутри дыхнуло золой.

Не жаром — воспоминанием о нём.

На дне печи лежала спёкшаяся чёрная масса. Под ней едва различалась сеть старых жаровых резов. Почти стёртых. Почти сожранных временем.

— Чернь, — сказал Морвейн.

Банки открыли. Вязкая масляная масса, густая и чёрная, как застывшая копоть, потекла в поддон. Потом Морвейн сам разрезал выводочный мех.

Густой жир выпал в желоб, пахнув кислым молоком, подземной тварью и бедностью.