Kitabı oxu: «Ключ от твоей зимы»
ЧАСТЬ 1. ИМЯ ЕЙ — ЛОЖЬ
Глава 1. Девушка с чужим дипломом
1.
Она вбила в поисковик «Анна Сергеевна Морозова» ровно за тридцать восемь минут до того, как эта женщина должна была умереть.
Точнее — исчезнуть. Стать никем. Перестать существовать в правовом поле Российской Федерации, оставив после себя лишь кредитную историю, две просроченные коммунальные квитанции и профиль в «Одноклассниках» с последней фотографией 2019 года. Алиса тогда еще не знала, как легко человек становится набором цифр. И как быстро другой человек может эти цифры присвоить.
— Вы уверены? — спросила она у мужчины в дешевом пиджаке, от которого пахло кофе и отчаянием.
Тот мял в пальцах паспорт. Анны. Симпатичная девушка с фото, чуть старше Алисы, с русой косой и честными глазами. Девушка, которая месяц назад взяла в микрокредитной организации триста тысяч на «неотложное лечение матери», а потом поняла, что отдавать нечем.
— Она согласна, — прошептал мужчина. — У нее рак. Четвертая стадия. Ей все равно. А семье... семье деньги нужны сейчас, а не когда она... ну ты поняла.
Алиса поняла. Она вообще быстро понимала про деньги и смерть. Возможно, потому что эти два слова стали синонимами для нее десять лет назад, когда она стояла на пепелище собственной жизни и смотрела, как черные хлопья оседают на ее белые кроссовки.
— Сколько? — спросила она деловым тоном, хотя внутри все сжималось.
— Пятьдесят тысяч за паспорт и диплом. Еще двадцать — за трудовую книжку.
— Я возьму только паспорт и диплом. Трудовую сделаю сама. Десять тысяч скидка.
Мужчина не торговался. Ему было плевать на деньги — он просто исполнял роль курьера между миром живых и миром тех, кому уже нечего терять. Алиса передала ему конверт. Он — ей пластиковый пакет с документами.
Она не пересчитывала купюры. Не проверила, не подсунули ли ей фальшивку. Она смотрела на лицо Анны Сергеевны Морозовой и думала: «Прости меня. Я не буду позорить твое имя. Я просто хочу заставить одного человека страдать. А потом — можешь забирать его обратно».
Она еще не знала, что Анна Сергеевна Морозова умрет через три недели, не дожив до своего тридцатилетия ровно четыре дня.
И что на похоронах будет стоять женщина с точно таким же лицом, но с другой прической, и плакать так громко, что священник ошибется в молитве.
2.
В автобусе до Выборга Алиса учила биографию Анны.
Это оказалось несложно. Анна была скучным человеком. Родилась в Саратове. Закончила медицинское училище с тройками. Работала в районной поликлинике, ставила уколы пенсионерам и заполняла карточки. Не замужем. Без детей. Ни одной судимости, ни одного геройства, ни одной записи, за которую могло бы быть стыдно или гордо.
Идеальная биография для той, кому нужно стать невидимкой.
Алиса повторила про себя основные даты, вживаясь в новую кожу, как актриса вживается в роль, которую ненавидит, но которая кормит. Саратов. Девятая поликлиника. Курсы повышения квалификации 2018 года. Адрес регистрации — улица Ленина, дом сорок три, квартира двенадцать.
Ленин. Сорок три. Двенадцать.
Она заставила себя запомнить эти цифры так, будто от них зависела ее жизнь. Что, в общем-то, было правдой.
Окно в автобусе запотело. Алиса провела по стеклу пальцем, и за протертой полоской открылась совсем другая реальность: сосны, покрытые инеем, серое небо, низкое, как потолок в дешевой съемной квартире, и бесконечная дорога, уходящая в никуда.
«Ты едешь к нему, — подумала она. — Через три часа ты войдешь в его дом. Ты будешь делать ему уколы, кормить его с ложки, мыть его тело, если понадобится. Ты будешь улыбаться ему. А потом — ты заберешь у него всё. Как он забрал у тебя».
Она сжала кулак так сильно, что ногти впились в ладонь. Боль была привычной. Даже приятной. Боль напоминала ей, что она еще жива. Что она еще не превратилась в ту самую Алису, которая десять лет назад лежала на дне ледяного озера и смотрела вверх, на разбитое стекло машины, и ждала, когда кто-нибудь вытащит ее.
Никто не вытащил. Она вылезла сама. И пообещала себе, что никогда больше не будет ждать.
3.
Она вышла на остановке за три километра до замка. Не потому, что нельзя было доехать ближе. А потому, что ей нужно было увидеть его издалека. Сначала — как силуэт. Потом — как угрозу. Потом — как цель.
Замок Винтерсов возвышался над соснами, как черный зуб, вросший в небо. Алиса читала о нем в интернете. Построен в конце восемнадцатого века шведским бароном, перестроен при Николае Первом, национализирован большевиками, возвращен наследникам в девяностые. Сейчас принадлежал Томасу Винтерсу — последнему из рода, гению инвестиционного банкинга, мультимиллионеру и затворнику.
Она остановилась на пригорке, глотая ледяной ветер, и позволила себе одну минуту слабости.
Десять лет.
Десять лет она строила эту жизнь. Сначала — детский дом, где она выучилась не плакать по ночам и не верить взрослым. Потом — медицинский колледж, где она поняла, что боль можно контролировать, если знать, как работает тело. Потом — бесконечные работы няней, сиделкой, ночной медсестрой в хосписах, где она училась самому главному: терпению.
Люди умирают медленно, если их ненавидишь. И очень быстро — если любишь.
Алиса не хотела, чтобы Томас Винтерс умер быстро. Она хотела, чтобы он умирал каждый день. По чуть-чуть. Чтобы он просыпался и засыпал с мыслью о ней. Чтобы его сердце — это черное, замерзшее сердце, которое не билось ни для кого, кроме денег — вдруг ожило, оттаяло, а потом разбилось вдребезги.
Ей было двадцать семь. Ему — тридцать пять. Разница не имела значения. Имела значение только высота. Она шла снизу вверх, цепляясь за камни, чтобы однажды встать над ним и сказать: «Помнишь моих родителей? Помнишь ту ночь на трассе? Помнишь, как ты уехал, даже не вызвав скорую? Так вот. Я выжила. И я тебя не простила».
Она сделала шаг. Потом второй. Снег хрустел под подошвами дешевых зимних ботинок, которые она купила на распродаже. В одном из карманов куртки лежал паспорт Анны Сергеевны Морозовой. В другом — приказ о приеме на работу.
«Медсестра в частный пансионат при резиденции Винтерс».
Она прошла собеседование по видеосвязи. Томас на нем не присутствовал — только его управляющий, сухой мужчина с лицом, похожим на закрытую дверь. Он спросил про опыт работы с посттравматической амнезией. Она соврала, что работала. Он спросил, почему она хочет уехать в такое глухое место. Она сказала правду: «Мне нужно забыть прошлое».
Ирония судьбы заключалась в том, что она ехала сюда именно для того, чтобы его вспомнить.
4.
Ворота замка оказались открытыми. Странно. Алиса ожидала охрану, кодовые замки, может быть, собак. Но нет — тяжелые кованые створки просто ждали, как пасть, которая вот-вот захлопнется.
Двор был выметен от снега так тщательно, что черная брусчатка блестела, как зеркало. Алиса увидела свое отражение — женщина в дешевом пуховике, с рыжими волосами, выбивающимися из-под вязаной шапки, с лицом, которое слишком много помнило для своих лет.
— Вы, должно быть, Анна Сергеевна.
Голос раздался сбоку. Алиса вздрогнула, но успела скрыть испуг за вежливой улыбкой. Она тренировала эту улыбку перед зеркалом три недели. Результат был почти убедительным.
Перед ней стояла женщина лет шестидесяти, в строгом темном платье, с седыми волосами, собранными в узел, и глазами цвета зимнего неба — светлыми, холодными, видящими всё насквозь.
— Миссис Дэйл, — представилась женщина, не протягивая руки. — Управляющая домом. Мистер Винтерс не любит новых людей. Я проведу вас к вашей комнате. Багаж доставят.
— У меня нет багажа, — сказала Алиса. — Только рюкзак.
Миссис Дэйл посмотрела на рюкзак — старый, потертый, с оторванным ремешком — и в ее глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение. Или на жалость. Алиса не могла различить.
— Следуйте за мной, — сказала управляющая и развернулась так резко, что юбка хлестнула по воздуху, как кнут.
Замок внутри оказался еще мрачнее, чем снаружи. Высокие потолки терялись в полумраке, стены были обиты темным деревом, на котором почти не осталось позолоты — только тусклые отблески от редких бра. Пахло воском, старой бумагой и еще чем-то неуловимым — может быть, плесенью, а может быть, временем. Временем, которое остановилось здесь лет пятьдесят назад и даже не думало заводиться снова.
— Вам нельзя в восточное крыло, — говорила миссис Дэйл, не оборачиваясь. — И в подвал. И на третий этаж после девяти вечера.
— А где мне можно? — спросила Алиса, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— В вашей комнате, в гостевой столовой и в комнате пациента. Всё.
Они поднялись по винтовой лестнице на второй этаж, прошли по длинному коридору, где портреты старых Винтерсов провожали их тяжелыми взглядами, и остановились перед дверью в самом конце.
— Здесь, — миссис Дэйл толкнула дверь. — Располагайтесь. Ужин в семь. С мистером Винтерсом вы познакомитесь завтра утром. Сегодня он не в духе.
— А когда он в духе? — спросила Алиса, и вопрос прозвучал смелее, чем она планировала.
Миссис Дэйл наконец повернулась к ней лицом. Посмотрела долго, внимательно, так, будто сканировала каждый миллиметр чужого лица в поисках ответа на вопрос, который даже не задала вслух.
— Мистер Винтерс, — сказала она медленно, — никогда не бывает в духе. Он бывает занят. Или очень занят. Или мертв. Но это, к сожалению, не про него.
Она ушла, оставив дверь открытой. Алиса зашла в комнату.
Комната была маленькой — на удивление маленькой для такого огромного замка. Узкая кровать, деревянный стул, письменный стол, на котором стояла стеклянная ваза с одинокой веткой сухой лаванды. В углу — старая вешалка, в стене — зарешеченное окно, выходящее во внутренний двор.
И зеркало. Большое, в тяжелой раме, в которое Алиса не решилась смотреть.
Вместо этого она села на кровать, обхватила колени руками и позволила себе то, что не позволяла десять лет: заплакать. Тихо. Без звука. Так, чтобы слезы скатывались по щекам и падали на колючее шерстяное одеяло, не издавая ни звука.
Она плакала не от страха. И не от жалости к себе.
Она плакала от облегчения.
Потому что после десяти лет подготовки, после сотен фальшивых резюме, после тысячи бессонных ночей, когда она прокручивала в голове каждое слово, каждый взгляд, каждое движение, — она наконец была здесь.
В логове зверя.
Оставалось только убедиться, что зверь все еще помнит, кого сожрал.
А за стеной, в огромной угловой спальне с видом на замерзшее озеро, мужчина с глазами цвета старого серебра сидел в кресле и смотрел на экран ноутбука, где горела одна-единственная фраза, введенная в поисковик два часа назад:
«Анна Сергеевна Морозова, Саратов, 1996 г.р.».
И ниже, мелким почерком, приписка, которую никто не должен был увидеть:
«Совпадение с Алисой К. — 89%».
Он не улыбнулся. Он вообще не улыбался последние десять лет.
Но его пальцы — длинные, бледные, с аккуратно остриженными ногтями — легли на клавиатуру и напечатали:
«Она пришла. Начинаем второй этап».
А затем Томас Винтерс удалил историю поиска, закрыл ноутбук и впервые за долгое время позволил себе закрыть глаза не для сна, а для того, чтобы увидеть ее лицо.
Оно не изменилось.
И ненависть в нем — тоже.
Глава 2. Черный замок
1.
Она проснулась от тишины.
В Москве никогда не бывает тихо. Даже в три часа ночи где-то обязательно завоет сигнализация, проедет полицейская машина или сосед сверху начнет сверлить бетонную стену, повинуясь внезапному приступу ремонта. Алиса привыкла к этому шуму, как привыкают к фоновой боли — перестаешь замечать, пока вдруг не исчезнет.
Здесь не было ничего.
Ни звука. Ни ветра. Ни скрипа половиц. Даже собственное дыхание казалось ей неприлично громким, как будто она дышала через мегафон.
Она открыла глаза. Потолок комнаты терялся в сером предрассветном сумраке — высокий, с лепниной, изображающей цветы и ангелов, которые теперь, при плохом освещении, казались не благословением, а предостережением. «Ты здесь не хозяйка, — шептали их каменные лица. — Ты здесь никто».
Алиса села на кровати. Шея затекла — она уснула в неудобной позе, в одежде, даже не сняв ботинки. Вчерашний вечер прошел мимо нее, как сон, который не запоминаешь, но просыпаешься с тяжестью на сердце.
Она помнила, как спустилась в гостевую столовую — маленькую, тесную комнату с низким потолком, где слуги ели отдельно от хозяев. Миссис Дэйл молча поставила перед ней тарелку с гречневой кашей и котлетой. Алиса съела всё, хотя каша была безвкусной, а котлета — резиновой. Ей нужно было сохранять силы.
Она помнила, как вернулась в комнату, достала из рюкзака блокнот и записала:
«День первый. Впечатления: тишина. Холод. Миссис Дэйл знает больше, чем говорит. Слуг мало — кажется, трое: она, повар, садовник. Восточное крыло закрыто. Третий этаж — загадка. Завтра увижу его».
Она не подписала имя. Не нужно было. Если бы этот блокнот нашли, имя «Анна Морозова» не вызвало бы подозрений. А «Алиса»... Алиса была мертва для этого мира. Так же мертва, как ее родители.
Она не помнила, как уснула. Теперь было утро. Точнее, то, что в этом доме называлось утром — когда серость за окном становилась чуть светлее, но солнце так и не появлялось.
Алиса встала, налила воду из графина в таз, умылась. Зеркало в тяжелой раме она снова проигнорировала. Она вообще старалась не смотреть на себя в последние годы — слишком уж чужим стало отражение. Чужие глаза. Чужой рот. Чужая жизнь.
В семь тридцать в дверь постучали.
— Мисс Морозова? — голос миссис Дэйл звучал так, будто она не спала всю ночь и была готова к бою. — Мистер Винтерс завтракает в восемь. Вы должны быть в его апартаментах без пятнадцати.
— Я готова, — сказала Алиса и открыла дверь.
Миссис Дэйл окинула ее быстрым взглядом: темные брюки, белая медицинская рубашка (она предусмотрительно надела ее поверх водолазки — не так холодно), волосы собраны в низкий пучок. Никакой косметики. Анна Морозова была практичной женщиной, не избалованной вниманием.
— Проводите меня, — сказала Алиса, и это прозвучало как приказ.
Миссис Дэйл чуть приподняла бровь — неуловимое движение, которое Алиса заметила только потому, что привыкла читать лица. Тренировка в детском доме: чтобы выжить, нужно знать, чего от тебя ждут, еще до того, как это скажут вслух.
— Следуйте за мной, — повторила управляющая вчерашнюю фразу и двинулась по коридору.
2.
Комната Томаса Винтерса находилась в конце того же коридора, на противоположной стороне от ее комнаты. Алиса насчитала тридцать четыре шага от своей двери до его. Тридцать четыре. Она запомнила это число, как запоминают код от сейфа, который собираются взломать.
Дверь была массивной, дубовой, с бронзовой ручкой в виде львиной головы. Миссис Дэйл постучала — три коротких удара, пауза, еще два.
— Войдите, — раздался голос изнутри.
Алиса замерла.
Она ожидала чего угодно. Хриплого шепота — последствие аварии. Высокого, истеричного смеха — побочный эффект амнезии. Глухого, безжизненного тона человека, который сдался и ждет смерти.
Она не ожидала, что голос окажется низким, спокойным и совершенно нормальным. Как у человека, который не потерял память, а просто решил не пользоваться ею по личным причинам.
Миссис Дэйл открыла дверь и сделала шаг назад, пропуская Алису вперед.
— Анна Сергеевна, мистер Винтерс. Мистер Винтерс, это ваша новая сиделка.
Она вошла.
Первое, что она почувствовала — тепло. В комнате было жарко, почти душно. Камин, огромный, в полстены, пылал с такой силой, будто пытался сжечь все воспоминания этого дома за один раз. Огонь трещал и метался, отбрасывая дикие тени на стены, завешанные старыми гобеленами.
Второе — запах. Дорогой одеколон с нотами кожи и табака, смешанный с горьким лекарственным ароматом. Антисептик. Перекись водорода. Йод. Здесь пахло больницей, но больницей, которую пытались замаскировать под жилой дом, и это не удавалось.
Третье — он.
Томас Винтерс сидел в кресле у камина, лицом к пламени. Она видела его профиль — острый нос, волевой подбородок, темные волосы, чуть длиннее, чем нужно, падающие на лоб. Он был одет в черную водолазку и серые брюки — просто, почти аскетично. Никаких халатов, никаких признаков болезни. Только кресло. Только огонь. Только он.
— Подойдите, — сказал он, не оборачиваясь.
Алиса сделала шаг. Второй. Третий.
Сердце колотилось где-то в горле, но она держала лицо. Годы тренировок не прошли даром. Она была готова к ненависти. К страху. К отвращению. Она не была готова к тому, что увидит его и почувствует... ничего.
Пустоту.
Он был красив — Алиса могла признать это, даже если это признание жгло ее изнутри. Красив той опасной, хищной красотой, которую обычно показывают в фильмах про серийных убийц. Высокие скулы, четкая линия челюсти, губы, которые не улыбались так долго, что разучились принимать любое другое выражение, кроме легкого презрения.
Но глаза...
Когда он наконец повернул голову и посмотрел на нее, Алиса поняла, что самое страшное в этом человеке — не его прошлое, не его деньги, не его сила. А то, что его глаза были мертвыми.
Серые, как зимнее небо, но без единой искры. В них не было боли. Не было тоски. Не было даже равнодушия — равнодушие подразумевает хоть какую-то эмоцию, которую ты отрицаешь. В них была пустота. Такая полная, абсолютная пустота, что Алиса на мгновение испугалась: а вдруг она пришла мстить не человеку, а призраку?
— Садитесь, — он кивнул на стул напротив. — Я не кусаюсь.
— Я предпочту стоять, — ответила она. Голос не дрогнул. Отлично.
— Дело хозяйское. — Он откинулся в кресле, и теперь Алиса могла разглядеть его полностью. Широкие плечи, длинные ноги, руки, спокойно лежащие на подлокотниках. Он не выглядел больным. Он выглядел как человек, который просто решил не вставать.
— Миссис Дэйл сказала, что вы хотите ознакомиться с моим расписанием, — продолжил он. — Расписание простое. Утром — осмотр. Днем — лекарства. Вечером — проверка давления. Ночью — не беспокоить.
— Кто составляет ваше меню? — спросила Алиса деловым тоном.
— Повар.
— Кто контролирует дозировку лекарств?
— Миссис Дэйл.
— Кто меняет повязки?
Тут он замолчал. На секунду — неуловимо короткую секунду — в его глазах мелькнуло что-то живое. Алиса не успела понять, что именно. Удивление? Интерес? Раздражение?
— Повязки? — переспросил он.
— У вас ожоги, — сказала Алиса. — Я читала вашу карту. Автокатастрофа, взрыв топливного бака. Левая рука и часть лица. В карте сказано, что повязки меняет сиделка.
— Вы внимательны.
— Я профессионал.
Он усмехнулся. Это не было похоже на усмешку — скорее на судорогу, короткое, почти болезненное движение губ, которое можно было принять за улыбку, если не знать, что такое настоящая улыбка.
— Профессионал, — повторил он, пробуя слово на вкус. — И где же вы практиковали свою профессию, Анна Сергеевна?
— В хосписе.
— О. — Он чуть склонил голову набок, как птица, рассматривающая добычу. — Тяжелая работа. Умирающие люди требуют много терпения.
— Живые — больше, — ответила Алиса.
Пауза затянулась. Камин трещал. Где-то в стене заскреблись мыши — или это ей показалось.
— Приступайте, — сказал он наконец, протягивая левую руку. — Если уж вы пришли менять повязки, меняйте.
3.
Рука Томаса Винтерса оказалась тяжелой и теплой. Слишком теплой — как будто под кожей горел тот же огонь, что и в камине. Алиса взяла ее осторожно, кончиками пальцев, и почувствовала, как напряглись его мышцы.
Он не доверял прикосновениям. Интересно.
Она размотала бинт — старый, уже пожелтевший от времени и лекарств — и увидела ожог.
Он был уродливым. Тяжелым. Третьей степени, как и говорилось в карте. Кожа на предплечье съежилась, превратившись в розово-белую корку, местами покрытую темными струпьями. Алиса видела такие раны раньше. В хосписе. У пациентов, которые проиграли битву с огнем.
— Не боитесь? — спросил он тихо.
— Чего?
— Крови. Уродства. Мертвой плоти.
Алиса подняла на него глаза. Вблизи его лицо казалось еще более чужим — как маска, которую надели на живого человека, а потом забыли снять. Ни одной морщины, ни одной линии, которая выдавала бы возраст или характер. Гладкое, отполированное, безупречное — и абсолютно пустое.
— Я видела вещи и пострашнее, — сказала она. — Умирающие от рака люди — вот где настоящее уродство. Ваша рука — это просто шрам. Шрамы не страшны. Страшно то, что их вызывает.
Он молчал, пока она обрабатывала рану антисептиком, накладывала свежую мазь, заматывала чистым бинтом. Ее пальцы двигались быстро, уверенно, без дрожи. Она могла делать это с закрытыми глазами — столько раз она отрабатывала движения на манекенах, на себе, на подушках, когда не было другой возможности.
— Вы не спросили, как я получил ожог, — заметил он, когда она закончила.
— Это не входит в мои обязанности.
— А что входит?
— Следить за вашим здоровьем. Давать лекарства. Сообщать врачу об изменениях. Всё.
— И не задавать вопросов?
— Не задавать личных вопросов, — поправила Алиса. — Профессиональные — можно.
Он посмотрел на нее долгим взглядом. Тем самым, которым смотрят на запертую дверь — интересно, что за ней, но открывать пока не хочется, потому что вдруг там окажется что-то, что уже не закрыть обратно.
— Вы странная, — сказал он наконец. — Большинство сиделок сначала пытаются меня разжалобить. Расспрашивают о детстве, о семье, о том, помню ли я что-то до аварии. А вы — нет.
— Я здесь работать, а не дружить.
— Вот как. — Он чуть прищурился. — А что вас привело в этот замок, Анна Сергеевна? Зарплата? Желание уединения? Или, может быть... — он сделал паузу, и воздух между ними стал тяжелым, как перед грозой, — чувство долга?
Алиса выдержала его взгляд. Не отвела глаза. Не покраснела. Не сглотнула.
— У всех нас есть свои причины, мистер Винтерс, — сказала она спокойно. — Я не спрашиваю о ваших. Вы не спрашивайте о моих.
Он кивнул. Медленно. Так кивают, когда решение принято, но вслух его еще не произнесли.
— Хорошо, — сказал он. — Играем по вашим правилам. Но предупреждаю: я плохой игрок. Я всегда хочу выигрывать.
— Это ваша проблема, — ответила Алиса, собирая бинты в медицинскую сумку. — Я вообще не играю. Я работаю.
Она встала и направилась к выходу, чувствуя на спине его взгляд — тяжелый, липкий, почти осязаемый. Он не сводил с нее глаз, пока она не закрыла за собой дверь.
В коридоре она прислонилась к холодной каменной стене и выдохнула.
Воздуха не хватало. Руки дрожали. Она сжала их в кулаки, заставляя успокоиться.
«Он не узнал меня, — подумала она. — Или узнал? Этот взгляд... этот чертов взгляд... он смотрел на меня так, будто видел насквозь. Или будто хотел увидеть. Или...»
Она не закончила мысль. Потому что в конце коридора, у лестницы, стояла миссис Дэйл и смотрела на нее с выражением, которое Алиса не могла расшифровать.
Не жалость. Не подозрение. Не предупреждение.
Интерес.
Чистый, холодный интерес человека, который всю жизнь наблюдал за другими и научился ждать.
— Ну как, — спросила управляющая, когда Алиса поравнялась с ней, — наш зверь сегодня кусается?
— Нет, — ответила Алиса. — Сегодня он только смотрит.
— Смотрит — это хуже, — сказала миссис Дэйл и, не добавив больше ни слова, повернулась и ушла вниз по лестнице, оставив Алису одну в полутемном коридоре, среди портретов мертвых Винтерсов и тишины, которая умела говорить.
4.
Только вернувшись в свою комнату и закрыв дверь на щеколду (она заметила ее только сейчас — старую, ржавую, но надежную), Алиса позволила себе сесть на кровать и закрыть лицо руками.
Внутри нее боролись два голоса.
Один, холодный и расчетливый, говорил: «Ты справилась. Он ничего не заподозрил. Ты сделала первый шаг. Осталось еще тысяча, но ты на правильном пути».
Второй, тот, который она пыталась убить последние десять лет, шептал: «Посмотри на него. Он не тот монстр, которого ты себе представляла. У него пустые глаза. Может быть, он действительно ничего не помнит? Может быть, он просто жертва, как и ты?»
Алиса зажала уши ладонями, но голоса были внутри. Они всегда были внутри.
Она открыла блокнот и написала:
*«День первый, встреча. Внешне — спокоен. Взгляд — пустой. Но это не амнезия. Я видела, как он смотрел на мои руки. Как следил за каждым движением. Он проверяет меня. Он знает, что я не та, за кого себя выдаю. Вопрос: он знает, кто я на самом деле? Или просто чувствует опасность?»
Она захлопнула блокнот и убрала его под матрас.
За окном пошел снег. Крупный, медленный, обманчиво красивый. Он падал на черную брусчатку двора и таял, не успев коснуться земли, — как правда, которую произносят слишком поздно.
Алиса смотрела на снег и думала о том, что сказала Томасу про шрамы.
«Шрамы не страшны. Страшно то, что их вызывает».
Она провела пальцем по внутренней стороне левого запястья. Там, под рукавом водолазки, скрывался шрам, который она никому не показывала. Тонкая белая линия — единственное, что осталось от той ночи на дне озера, когда она резала ремень безопасности битым стеклом и клялась себе, что выживет, чего бы это ни стоило.
Она выжила.
Теперь очередь Томаса Винтерса платить за это.
