Kitabı oxu: «Тени над Невой»

© Корбут Я., текст, 2026

© Магонова Л., Кучеренко А., ил. обл., 2026

© Shutterstock, 2026

© ООО «Феникс», оформление, 2026

Абонемент на смерть

Лети, Летаев

Март 1905 года, Петербург.

В день, когда Алексей Летаев узнал, что умер, шёл дождь. Сырой щебень мостовой блестел, серое ветреное небо затянули облака. Сначала Летаеву показалось, что он всё ещё спит. Дурацкий кошмар, морок, сонный паралич. Назови как хочешь, всё одна дрянь. Мысли зароились в голове (в голове ли?), а то, что он раньше называл мозгом, запульсировало от напряжения. В конце вечера они с членами кружка «Студенческая доля» вроде бы пили медицинский спирт в квартире Мансурова, разбавив его водой из ржавого ведра. Очевидно, причина была как раз в этом.

«Я же и пить-то не умею! Больше ни за что, ни капли! Всё зло от этого…»

Только сейчас до него дошло, что он не может быть живым, раз видит своё мёртвое тело сверху. Вокруг суетились редкие для утреннего часа прохожие, тщетно отодвигаемые полицией.

Вернее сказать, сначала Летаев даже не понял, что видит именно себя. А когда осознал, стало ещё хуже, потому что в спине его бывшего тела торчал топор, явно намекавший, что пути назад уже нет. Несчастный попытался закричать, чтобы проснуться, но был мёртв, мёртв окончательно и бесповоротно.

В отчаянии он стал метаться туда-сюда, надеясь привлечь внимание. Его не видели, не замечали, на него не наталкивались люди. Они проходили сквозь Летаева, как сквозь туман. Правда заключалась в том, что его больше не было.

Так он понял, что теперь не имеет телесной оболочки. Он, Летаев, стал никем. Ни зверем, ни птицей, ни травинкой, ни пылью. Он просто был. Был ли… Став пустотой, он не перестал видеть, слышать и чувствовать.

Да, вот это и было странно: Летаев умер, но при этом будто остался жить. Прошло время, и он немного свыкся с новой формой. Продолжал словно бы дышать, суетливо двигаться, плакать и смеяться, но был один и в воздухе. Теперь он мысленно называл себя душой. Вечная жизнь оказалась адом, о котором он и не подозревал. Мелкие заботы, которые раньше раздражали, казались желанными. Стремления, радости, падения и взлёты. Всё это больше его не касалось.

Но вернёмся в то утро… С места, где тело вчера ещё живого Летаева лежало с топором в спине, душу вдруг сорвало порывом ветра и унесло на другую улицу. Он решил, что это к лучшему, потому что смотреть на растёкшуюся под ним лужу крови больше не хотел, не мог…

С той самой минуты существование его превратилось в ночной кошмар. Как же он мечтал перестать быть никем и всем! Чем же он провинился перед Создателем, раз его жизнь, а вернее сказать, смерть, получила такое продолжение? Неужели теперь он вечен? Ему суждено вот так вот мотаться по городу без цели и смысла?

Да, поначалу быть невидимым казалось забавным. Летаев, представьте, даже отправился на собственные похороны. Его, сироту, хоронили на дальнем кладбище. Вокруг было поле, на котором летом обычно колосилась рожь, а сейчас кое-где проплешинами лежал грязноватый снежок. Могилы так тесно жались друг к дружке, что явившимся проводить его в последний путь пришлось стоять едва ли не на цыпочках.

Последние слова товарищей, кроваво-красная гвоздика в руке бывшей возлюбленной, редкие всхлипы парочки барышень, преимущественно пришедших за компанию, комки сбитой земли, летящие в крышку дешёвого деревянного гроба… Уф, зрелище не из приятных…

На поминках, дома у Петрухина, как это всегда бывает, сначала товарищи грустно молчали. Сидели, потупившись, хмурились. Кто-то сказал, что они должны будут отомстить. Кто-то спросил, кому именно. Завязался небольшой диспут о причине смерти Летаева.

Указывали как будто на проживающего в этом доме приказчика из недавно открывшейся винной лавки. Этот приказчик первым увидел труп Летаева, и в нём, по словам Петрухина, было замечено сильное душевное волнение, выражавшееся время от времени дрожанием рук и изменениями в лице. Когда Петрухина спросили, с какой целью приказчику убивать Летаева, тот предположил, что он, Летаев, с пьяных глаз решив гусарнуть, мог попытаться проникнуть в лавку, чтобы похитить конфеты или вино для девушек. Ведь в ту ночь он пошёл провожать Зою и Милочку. Приказчик, который жил в соседней квартире, услышав шум, мог кинуться на защиту имущества и, метнув топор, попасть в спину.

– Я этого типа хорошо изучил, он совсем не отличается робостью характера. Значит, такое волнение нельзя объяснить не чем иным, как боязнью получить заслуженное наказание, – утверждал Петрухин, обращаясь к их идейному лидеру Владимиру Мансурову, который жил в доме рядом с местом происшествия.

Ему принялись возражать, но в целом Летаев понял, что убийство его считают бытовым. Полагают, что его могли просто попытаться ограбить. В столице сейчас полно сброда. За последние десять лет число уличных разбойников выросло почти в четыре раза. Так сказал Мансуров. Вздор! У него ничего и не было. И товарищам это должно было быть доподлинно известно.

В какой-то момент по переглядыванию соратников он заподозрил, что про случайное нападение говорят специально. За столом собрались не только члены их кружка, но и некоторые непосвящённые. Очевидно, при них решили не болтать лишнего. Ведь дело явно попахивает политическим убийством! Точно! Его устранили из-за их революционной деятельности. Встретятся потом сами и обсудят, решат, что делать.

– Могли бы колдунов застеночных выпустить, вмиг бы узнали, кто убил и за что, – брякнул хмельной Шмырёв.

– Закон есть закон… – процедил Петрухин, досадливо сплёвывая. – Запрещено.

– Конечно, на нас, простых людей, магию тратить им не с руки. Пусть лучше этих, высоколобых, обслуживают, да? Если бы графиньку какую пристукнули…

На него со всех сторон зашикали, призывая угомонить пустословие. Слово взял Мансуров.

Бледный и сосредоточенный, он толкнул речь о том, что сильные мира сего бездарны, официальные книги и газеты врут, исследования учёных нужны обществу, но оно ещё не осознаёт себя, а власть имущие не допустят появления классового сознания у трудящихся. Гасят проблески их разума дешёвым варьете, а спектакли и выставки не имеют содержания. Всё пустое, пустое… Всё уже сто раз жёваное-пережёваное, только в рот кладут, а ты бери и глотай. Так скоро человек скатится до валяния в грязи, подобно свинье, которая только похрюкивает и ждёт кормёжки. Кругом посредственность, кругом гнёт. Стыдно так жить, нужно гореть делом, чтобы не страшно было жизнь отдать. А для этого нужно быть свободным и смелым. Таким, каким был Летаев.

Выпив за это ледяной водки из мутных рюмок, закусив огурцами и варёной картошкой, скорбящие стали чуть оживлённее. После третьего подхода к водке ещё час назад унылые товарищи раскраснелись, стали всё чаще улыбаться, вспоминать, каким чудесным парнем был Алёша.

Апогеем вечера стала сцена, которую душа Летаева подсмотрела в парадной. Его добрый друг Петрухин, клявшийся в верности идеалам революции и их дружбе, тайком зажимал революционерку Зоечку. Ай да Петрухин! Знал ведь, сволочь, как Летаев был в неё влюблён. Как хотел признаться, как боялся отказа… Он же её с первого взгляда полюбил. Зоечка коротко стриглась, водила дружбу с нигилистами и сама к ним примыкала. Крохотное именье её батюшки потерялось в непроходимых лесах и стояло на берегу лесной речки Кокшни, за которой раскинулись скиты раскольников. Летаеву в этом виделось что-то очень романтичное.

Увидев, как подлая Зоечка, ещё за столом утиравшая глаза мятым платочком, хихикает в объятиях пьяного Петрухина, Летаев пулей вылетел на улицу. Вылетел буквально – в приоткрытую дверь. Его душили призрачные слёзы. Призрачные, но от этого не менее горькие.

Вызвать бы этого Петрухина на кулачный бой! Жаль, у него, Летаева, и кулаков-то больше нет. Ладно, чего уж теперь…

Вместо этого Алексей вспомнил, как Мансуров красиво говорил о жизни, об идеалах народовольцев! Призывал представить себе их последние минуты, когда они стояли на коленях перед палачом. И не было в них ни раскаяния, ни страха. Никто не запятнал себя презрением, моля о пощаде. Потому что жизнь, оставляемая позади, была отдана борьбе за свободу. Она была совершенна, хоть и конечна. Они умирали, но победили, проложив дорогу другим.

И только он, Летаев, умер от чьего-то подлого удара топором в спину. Вот так вот. Запросто. Как шелудивый пёс.

Пасторальные картинки

Май, 1905 года, пригород Гатчины, село Лиски.

Село Лиски лежало, как в чаше, среди небольших возвышенностей, одну из которых венчали развалины старого поместья. На другой расположилась небольшая церквушка. У подножия её змеилась под деревянным мостиком узкая речка, убегающая в сторону Гатчины. В начале двадцатого века Лиски перешли во владение Петербургского земства, но это ничего принципиально не меняло в их внешнем облике.

Весна здесь, за городом, была по-сельски колоритная. Она уже почти превратилась в лето: тёплая, щедрая на каштановые свечки, цветущие кусты боярышника и чубушника, жужжащая пчелой и ликующая переливами вернувшихся птиц.

И только Лавр Лисицын предпочёл бы видеть в окно каменные мостовые, серость и строгость столицы, где он прожил студенческие годы. Славное беззаботное время учёбы, наполненное волнениями, страстями и стремлениями. Именно такая жизнь казалась настоящей, а здесь, в загородном плену, он словно убивал свою молодость. Хотя, конечно, не мог отрицать провинциального обаяния их с маменькой старенькой усадьбы.

Рассматривая набившую оскомину пасторальную картинку, Лавр не заметил, как к дому подъехало изысканное тильбюри, в которое была запряжена серая упитанная лошадь. Из него, пыхтя и обмахиваясь, вылезла дородная дама в сером суконном платье с ридикюлем в руках. Она, похоже, сама же и правила. Следом из экипажа выпрыгнул здоровенного вида детина, которому она коротко кивнула. В ответ он тут же скрылся где-то за тополем, что рос у забора Лисицыных.

Быстро глянув на часы, Лавр отметил, что купчиха первой гильдии Жемочкина Нева Леонтьевна необычайно пунктуальна. Конечно, прежде чем принимать клиента, Лавр собирал о нём, а в данном случае – о ней, всю возможную информацию. Вот и сейчас перед ним лежал исписанный мелким почерком лист бумаги, содержание которого он заучил почти наизусть.

И дед Невы Леонтьевны, и отец её занимались кожевенным производством. В шестнадцать лет юная Нева вышла замуж за купца Михайлова, который владел магазином колониальных товаров. После смерти родителя она стала распорядительницей немалого имущества, а овдовев – единственной владетельницей богатейшего торгового дома в Гатчине. Последнее время купчиха слыла и заметным благотворителем. В конце прошлого года её стараниями на Стрелецкой улице был открыт «бесплатный родильный приют с постоянными кроватями Н. Л. Жемочкиной». Первый параграф устава этого заведения гласил: «Содержится за счёт учредительницы». Жертвовала она и на обновление и ремонт городской больницы. Там, кстати, Нева и познакомилась со вторым своим супругом – доктором медицины в области психиатрии Жемочкиным. Пару лет назад Жемочкин при поддержке состоятельной супруги открыл в пригороде Гатчины собственную небольшую больничку, где развивал принципы нестеснения и гуманного содержания душевнобольных. А ещё, по слухам, он боролся за улучшение условий труда медицинского персонала. Словом, со всех сторон положительный персонаж. Может, он загулял, и жена хочет, чтобы Лавр за ним проследил? Эх, не дворянское это дело… Да только к началу века почти половина всех потомственных дворян одновременно являлись и помещиками. Остальные земельной собственности не имели. К таковым относился и обедневший род Лисицыных, который теперь состоял только из Лавра и его матушки, не устающей сетовать на дворянское оскудение. В условиях такой действительности Лавру сразу же после учёбы пришлось искать новые источники дохода. Пусть даже и такие специфические…

Крутя в голове эту мысль, Лавр сам вышел встречать Неву Леонтьевну. Горничная маменьки, Сонечка, уже открыла двери.

– Соня, чаю в кабинет, – вежливо попросил Лавр и поклонился гостье. – Мне обычный, а вам, Нева Леонтьевна, министерский, с лимоном и сахаром?

– А вы знаете и мой любимый напиток? – зарумянилась купчиха, а Лавр к месту заметил, что серьёзно относится к своей работе.

По дороге в кабинет Нева Леонтьевна с любопытством оглядывала дом, в который попала. Дворянство, даже бедное и разорённое, для неё было окутано романтичными тайнами. За каждым портретом на стене чудилась история, непременно трагическая и возвышенная. Картины, старинные статуэтки – всё это Нева обожала и коллекционировала с пылкой страстью, не разделяемой, впрочем, ни вторым мужем, ни сыном.

В кабинете Лавра, ранее принадлежавшем папеньке, всё оставалось так, как при нём. Грубоватый стол, полки с книгами, тяжёлое пресс-папье. Шторы специально были завешены, чтобы там всегда царила приятная прохлада. Аромат старой бумаги смешивался с лёгким запахом лавандового масла, которое Лавр использовал для создания успокаивающей доверительной атмосферы. На полках вдоль стен располагались книги – толстые фолианты, полные сложных теорий и философских размышлений. Их корешки, покрытые пылью, наверняка были свидетелями бесконечных споров и поисков истины. К отцу раньше часто приезжали товарищи по службе и просто друзья.

Стараясь придать себе важности, Лавр подкладывал на стул подушечку, чтобы казаться выше собеседника. Дурацкая привычка, с которой он ничего не мог поделать. Сонечка внесла поднос с чаем и бесшумно удалилась. Лавр попробовал свой напиток первым. Слава богу, в этот раз не перепутала сахар с солью. Матушка постоянно ворчала на пухленькую старую деву, работавшую у них уже лет десять, но, кажется, жизни своей без неё уже не представляла.

После дежурного обмена любезностями Нева Леонтьевна перешла к главному:

– Как я уже писала, мне рекомендовал вас владелец нашего мануфактурного магазина Матвей Иванович Меньшов. Говорит, вы помогли узнать, кто пишет его жене анонимные письма с угрозами.

– Было дело, – коротко кивнул Лавр.

– Рада, что вы смогли так быстро откликнуться и на мою просьбу. Разумеется, всё, что я скажу, должно остаться в секрете…