Kitabı oxu: «Запасной из будущего Стальной каркас»

Дорогие читатели!

Обратите внимание! Важное дисклеймер-уведомление от автора:

Все имена, персонажи, места и события, описанные в романе, являются полностью вымышленными. Любые совпадения с реальными историческими лицами, живыми или умершими, а также с подлинными фактами прошлого — случайны.

Эта книга написана в жанре спортивной фантастики и альтернативной истории. Она не является историческим исследованием или документальной хроникой, а представляет собой исключительно художественный вымысел и авторский взгляд на развитие событий.

Автор не имеет умысла принизить, оскорбить или подвергнуть сомнению достижения советской школы хоккея. Напротив, я искренне считаю отечественную хоккейную систему того периода одной из величайших, самобытных и лучших в мире. Данное произведение — это дань уважения той эпохе, великим спортсменам и железному характеру простых людей, облеченная в увлекательную форму фантастического романа.

В связи с тем, что вы часто спрашиваете о продолжении и просите выпускать новые части как можно быстрее, я хочу открыто поделиться с вами текущей ситуацией и вместе принять важное решение.

На сегодняшний день вся серия «Запасной из будущего» полностью написана и будет состоять из 5 томов. Сюжетная линия доведена до финала, однако сейчас все оставшиеся книги находятся в стадии сырого черновика.

Чтобы ускорить процесс публикации и пойти вам навстречу, я попробовал прибегнуть к автоматизированной редактуре с помощью специальных программ. К сожалению, этот опыт показал, что машинная обработка текста оставляет желать лучшего: программы часто пропускают сюжетные нестыковки, путают временные рамки и допускают речевые повторы. Качественную, «живую» историю таким способом не получить.

Перед нами стоит выбор, и я хочу, чтобы его сделали именно вы. Пожалуйста, напишите в комментариях, какой путь для вас предпочтительнее:

Скорость. Я могу выкладывать книги одну за другой в том виде, в котором они есть сейчас. Но в этом случае вам придется набраться терпения и закрывать глаза на возможные текстовые ляпы, ошибки, повторы и логические нестыковки черновика.

Качество. Я отдаю книги на глубокую профессиональную редактуру. Текст будет чистым, выверенным и качественным, но этот процесс потребует времени — в среднем около 2 месяцев на каждый том.

Голосуйте в комментариях, делитесь своим мнением и, пожалуйста, не судите строго! Выбор за вами — от него зависит, когда и в каком виде выйдет продолжение истории Макса Субботина.

С уважением и благодарностью за вашу поддержку,

Ваш Ярослав Северцев

Глава 1. Цена золота

Тяжесть навалилась не сразу. Пока за окнами дребезжащего пазика мелькали серые челябинские пятиэтажки, пока областное начальство с фальшивыми улыбками совало в обмороженные краги массивный серебряный кубок, внутри еще горел сухой, злой адреналин. Но стоило автобусу выехать на разбитый загородный тракт и взять курс на родной машзаводской поселок, как внутри словно открыли кингстоны.

Мир вокруг Макса Субботина, запертого в хлипкой пятнадцатилетней оболочке Мишки Соколова, начал неумолимо сужаться до размеров облупленного сиденья. Автобус подбрасывало на каждой выбоине. Металлический остов кузова глухо стонал, и каждый этот стон стократным ехом отзывался в черепной коробке.

Внутри черепа шла своя, отдельная война. Хваленая выносливость, которую Макс по крупицам выкачивал из этого недокормленного тела на ночном льду Лебяжьего озера, оказалась фальшивкой. Биология безжалостно мстила за насилие. Мышцы, забитые молочной кислотой до состояния пережженной резины, остывали и каменели. Правый голеностоп в жесткой колодке старого конька «Ботас» разнесло так, что кожа лопалась. Снять обувь сейчас, в промерзшем салоне, означало сдаться — распухшая нога назад в конек уже не влезет, а впереди еще был выход к людям.

— Мих… Слышь, Мих, — Серёга Воронин, сидевший на соседнем месте, осторожно потрогал его за плечо.

Макс с трудом повернул голову. Шея практически не двигалась. Мышцы затылка и трапеции свело жуткой судорогой после того, как челябинский защитник Глыба во втором периоде врубил ему локтем в челюсть. Перед глазами плыла вязкая, багровая пелена. Правая сторона лица полностью онемела, губы раздулись и напоминали бесформенный кусок сырого мяса.

— Чего тебе, Серый? — вытолкнуть слова удалось только через левый угол рта. Слюна пополам со сгустками запекшейся крови потянулась к подбородку. Макс зло вытер её рукавом грязного пальто.

— Палыч говорит, на вокзале наши встречать будут. Сельпо три ящика сидра выделило. И мужики с литейного обещали с баяном прийти, — Серый улыбался ошалелой, шальной улыбкой человека, который еще не понял, что совершил чудо. На его лбу красовалась огромная багровая шишка, а гетры на коленях были разодраны в клочья.

— Пусть приходят. Мне до дома бы добраться да коньки наконец снять, ногу уже не чувствую практически, — глухо отозвался Макс и снова закрыл глаза.

Праздник. Баян. Им бы радоваться, пацанам из провинциального подвала, которые только что переехали сытый, упакованный спецкласс «Трактора». Но Макс прекрасно знал анатомию таких побед. Это была игра на износ. Штурм, за который расплачиваются не многомиллионными контрактами, а живым человеческим телом, травмами и будущим здоровьем.

Пазик затормозил у стадиона «Машиностроитель» ровно в девять вечера. В полумраке, разрываемом тусклыми желтыми фарами, действительно стояла толпа. Мужики в тяжелых драповых пальто, бабы в пуховых платках, пацанва из младших секций. Кто-то затянул «Вдоль по Питерской» под хриплый аккордеон.

Макс попытался встать, и в этот момент левое ребро прострелило такой дикой, ослепляющей болью, что из груди вышибло остатки кислорода. В глазах полыхнул свет — точно такой же, как в Бостоне, когда каркас ворот встретил его висок. Он пошатнулся и едва не рухнул в проход, но огромная, жесткая рука Бори «Шкафа» поймала его за шиворот.

— Держись, капитан, — пробасил Шкаф.

Сам Боря был бледным, как госпитальная простыня. Его правая рука, изуродованная подлым ударом челябинской клюшки, висела плетью. Брезентовая крага была намертво срезана, вместо неё из рукава торчал толстый кокон из серых марлевых бинтов, сквозь которые уже проступили черные сукровичные пятна. Перелом пальца со смещением — диагноз читался без рентгена, и кость требовала срочной хирургической фиксации, а не праздничных митингов.

— Нам падать нельзя. Гляди, сколько народу, — добавил Боря, превозмогая собственную тупую боль.

Кое-как, цепляясь друг за друга, они вывалились на затоптанный снег площадки. Толпа взревела. Макса подхватили какие-то руки, завертели, кто-то совал в лицо колючую цигейковую шапку, со всех сторон летели крики: «Соколы!», «Машзавод!», «Умыли городских!». Палыч, бледный, с растерянной улыбкой на осунувшемся лице, высоко поднимал над головой серебряный кубок. Очки тренера запотели от морозного пара, усы подергивались.

Отец стоял чуть поодаль, у глухой бревенчатой стены каптерки. На нем была рабочая куртка, из кармана торчала неизменная пачка «Беломора». Он не лез в толпу, не орал. Просто смотрел на Макса тяжелым, трезвым взглядом. И в этом взгляде не было гордости — там была суровая мужицкая тревога. Он сразу заметил, как неестественно подобрано левое плечо сына.

До дома дошли молча. Отец нес брезентовый баул, Макс едва переставлял ноги, волоча затупившиеся «Ботасы», связанные шнурками за спиной. Каждый шаг по хрустящему насту отдавался тупым ударом в висок — явный признак легкого сотрясения мозга.

В квартире было тихо. В воздухе стоял запах жареной картошки. Мать всплеснула руками у порога, запричитала, глядя на изуродованное лицо Макса, но отец жестко оборвал её:

— Налей чаю. И не вопи. Дай человеку раздеться.

Макс сел на табурет в прихожей и замер. Пальцы в дырявых шерстяных варежках не слушались, превративсь в бесчувственные деревяшки. Отец молча опустился на корточки. Его огромные ладони, покрытые мазутными трещинами, аккуратно, но твердо взялись за шнурки правого конька. Бечева, пропитанная ледовой крошкой, замерзла в железный узел. Отец достал из кармана складной нож, коротко щелкнул лезвием и перерезал шнуровку.

Когда кожаная колодка наконец сползла с ноги, Макс не удержался и глухо застонал. Голеностоп напоминал сизо-багровый кабачок. Лодыжка заплыла так, что кости не было видно, а в районе сустава налилась черная, глянцевая гематома. Повреждение связок было сильным, но, к счастью, без видимого перелома косточки.

— Доигрался, значит, — тихо, без злобы сказал отец, разглядывая ногу. Он поднялся, прошел на кухню, погремел дверцей холодильника «Орск» и вернулся, держа в руках кусок старого, пожелтевшего свиного сала, завернутый в мокрую марлю. — Ложись на диван. Шевелись давай.

Макс доковылял до большой комнаты. Панцирная сетка жалобно прогнулась, принимая его изломанное тело. Отец сел рядом на край. Он приложил ледяной сверток к распухшей челюсти Макса, сильно прижал. Боль была дикой, но сквозь неё начала проступать спасительная прохлада, сбивающая первичный отек.

— Врача надо завтра, Петя, — тихо сказала мать, замерев в дверном проеме. Она прижимала к груди серый платочек. — Лицо-то как перекосило. И дышит он со свистом.

— Сами знаем, что надо, — буркнул отец. Он не убирал руку со свертком, сидел неподвижно, глядя в темное окно, за которым кружила февральская изморось. — Мужики в цеху говорили, Глыба этот челябинский — костолом известный. Специально бил. Хотели пацана из строя вывести, чтоб Князь их блистал.

Макс слушал этот разговор сквозь плотную, ватную пелену. Мозг отказывался выстраивать сложные тактические схемы будущего. Сейчас он был просто избитым подростком, у которого внутри все горело синим пламенем. Ребро при каждом вдохе терлось о внутренние ткани с характерным сухим хрустом — верный признак трещины. Челюсть ныла так, что зубы казались лишними.

«Ничего, — упрямо думал Макс, теряя остатки сознания под тяжелой рукой отца. — Главное — лед удержали. Область наша. Но этот каркас нужно перестраивать заново. Цена победы оказалась слишком высокой».

Отец сидел рядом всю ночь. В темноте квартиры мерно хрипел старый телевизор, транслируя ночные помехи, а в полумраке прихожей тускло поблескивал серебряный кубок, который они привезли из Челябинска. Но этот кубок сейчас казался Максу холодным, чужим и бесконечно тяжелым железным крестом, который только начинал давить на его новые, неокрепшие плечи.

Глава 2. Больничный лист

Городская больница № 2 машзаводского поселка располагалась в приземистом трехэтажном здании из серого силикатного кирпича. Макс помнил, что прежний Мишка Соколов бывал здесь лишь однажды, когда в седьмом классе срезал палец ржавой консервной банкой на пустыре. Тогда все ограничилось грязным бинтом и порцией злой зеленки. Сейчас все было иначе.

Внутри пахло острой, въедливой хлорной известью, застарелой махоркой, которую мужики курили на лестничных пролетах вопреки всем запретам, и влажной шерстью сушащихся у чугунных батарей пальто. Стены коридоров, выкрашенные до половины глухой, тяжелой краской цвета болотной тины, тускло отливали в свете редких сороковаттных лампочек.

Макс сидел на жестком деревянном диване возле рентген-кабинета. Каждый шаг от входных дверей дался ему с боем. Отец тащил его под руку, практически волоча по истертому линолеуму, а мать шла сзади, неся в руках тряпичные тапочки и серую карточку из регистратуры. Челюсть Макса за ночь разнесло еще сильнее — правая щека налилась свинцовой тяжестью, глаз почти полностью заплыл, превратившись в узкую багровую щель.

— Следующий! Соколов! — из двери высунулась полная женщина в накрахмаленном белом колпаке, из-под которого выбивались белые кудри.

Отец помог Максу подняться. В кабинете было зябко. Посреди комнаты возвышался допотопный рентгеновский аппарат — массивный, покрытый серой шагреневой эмалью монстр с толстыми черными проводами, свисавшими с потолка. От него исходило едва уловимое тепло и тяжелое, сухое излучение.

— Раздевайся по пояс, парень. Ложись на щит, — скомандовала лаборантка, натягивая на грудь тяжелый фартук из просвинцованной резины.

Когда Макс ложился на холодную деревянную поверхность, левый бок прошило такой острой, режущей болью, что он не удержался и глухо зарычал. Кожа на ребрах посинела, там налился плотный, продолговатый желвак.

— Не дышать! — рявкнула женщина из-за свинцовой ширмы.

В недрах аппарата что-то глухо, утробно зажужжало. Раздался резкий, сухой щелчок, от которого по спине Макса пробежал неприятный холодок. Затем последовала вторая процедура — лицо пришлось прижать распухшей щекой к металлической кассете, превозмогая дикую, пульсирующую боль в суставе челюсти.

Результатов ждали в коридоре почти час. Пальцы Макса мерзли в больничных тапочках, в голове мерно качался тяжелый чугунный маятник — остаточное явление сотрясения мозга не давало сосредоточиться. Мышцы затылка все еще были каменными, а мысли ворочались медленно, как сонные мухи в банке.

Наконец их вызвал хирург — пожилой, грузный мужчина с пышными седыми усами, в очках со стеклами толщиной с палец. На его рабочем столе, заваленном серыми бланками рецептов, на специальном светящемся экране уже висели два сырых, еще не просохших снимка. На черной пленке отчетливо белели контуры костей.

— Ну что я тебе скажу, хоккеист… — доктор поправил очки и ткнул толстым пальцем в снимок грудной клетки. — Вот здесь гляди. Видишь трещину? Седьмое ребро. Слава богу, без смещения, легкие не задеты. Но дышать тебе будет больно еще долго. А вот тут, на челюстном… Суставная сумка разбита. Сильнейший ушиб, трещины нет, но гематома глубокая, межмышечная. О твердой пище забудь недели на три. Только жиденькое, через трубочку или с ложечки.

Мать сзади тихонько охнула, прижав ладонь к губам. Отец лишь сильнее сжал кулаки, отчего суставы на его слесарных пальцах зловеще хрустнули.

— Доктор, а на лед ему когда можно? — глухо спросил Петр Соколов. — У них там в Москве турнир скоро, путевку обещали.

Хирург медленно повернул голову и посмотрел на отца поверх очков таким взглядом, словно тот предложил отправить сына в космос без скафандра.

— Какой лед, папаша?! Вы в своем уме?! — врач грохнул ладонью по столу так, что зазвенели стеклянные баночки с каплями. — У парня классический синдром сильного сотрясения. Его тошнит? Тошнит. Голова кружится? Кружится. Ему сейчас нужен абсолютный покой. Темная комната, никаких нагрузок. Полтора месяца — минимум! Если он сейчас еще раз головой приложится или ребро доломает — вы мне его калекой привезете. На всю жизнь калекой останется! Пишу освобождение от физкультуры и занятий до конца марта. В стационар класть не буду, мест нет, всё деповскими забито после аварии. Но дома — строгий постельный режим. Понятно?

Макс закрыл глаза. Полтора месяца. Это был приговор. Весь его план, вся выверенная стратегия подготовки к московскому «Кубку Надежд», который должен был пройти в середине апреля, летела к чертям под откос. Без его жесткого контроля на синей линии, без тактических подсказок в центре «канадский замок» превратится в груду дырявого брезента. Пацаны просто не выдержат столичного прессинга.

Когда они вышли в приемный покой, у тяжелых дубовых дверей наткнулись на Серёгу Воронина. Тот сидел на корточках, прижавшись спиной к батарее. Рядом на полу стоял брезентовый баул, из которого торчал край шины.

— Вы чего тут? — удивился отец.

— Да мы Бориску привезли… Шкафа, — Серёга поднялся, лицо его было серым от усталости. Багровая шишка на лбу пожелтела по краям. — Ему в Челябинске замотали на живую руку, сказали — ушиб. А сейчас в депо приехали, у него палец разнесло, как сосиску, и почернел весь. Он орет благим матом, терпеть не может.

Из смотрового кабинета в конце коридора как раз выкатили кушетку. Шкаф сидел на ней, свесив огромные ноги в подшитых валенках. Его правая кисть была полностью обнажена. Макс, повидавший за свою карьеру в НХЛ немало жутких травм, невольно поморщился. Средний палец Бори напоминал гнилое веретено — сине-черный, раздувшийся, с сорванным ногтем. Кость внутри была явно раздроблена подлым ударом челябинской клюшки.

Из кабинета вышел молодой травматолог, вытирая руки марлевой салфеткой. Его лицо было суровым.

— Кто с парнем? — спросил он, оглядывая присутствующих.

— Мы из одной секции, — шагнул вперед Серёга. — Из «Вымпела». Заводские.

— Значит так, товарищи спортсмены, — доктор швырнул салфетку в эмалированное ведро. — В Челябинске вам практиканты попались, а не врачи. Закрытый многооскольчатый перелом фаланги. Кость раздроблена на три осколка, сухожилие частично порвано. Они ему просто гипс сверху кинули, даже осколки не совместили. Ткани начали отмирать из-за сильного отека и нарушения кровообращения, пошло воспаление. Сейчас будем вскрывать под местной анестезией, вычищать костную крошку, фиксировать осколки анатомически точечно и собирать заново на спицы Киршнера. Недели три только со спицами ходить будет, чтобы кость правильно схватилась, потом гипс. Если хват восстановится процентов на семьдесят после долгой разработки — считайте, повезло. О хоккее в этом сезоне парню придется забыть. Совсем забыть. Ближайшие месяцы — только покой и антибиотики, иначе палец потеряет.

Боря Шкаф, услышав это, медленно поднял голову. Из его огромных, всегда спокойных глаз покатилась тяжелая, одинокая слеза, оставляя чистую дорожку на иссеченной ледовой крошкой щеке. Он не издал ни звука. Просто сжал левую, здоровую руку в кулак так, что побелели костяшки.

Макс смотрел на своего лучшего защитника-разрушителя и чувствовал, как внутри него, за этой чужой подростковой оболочкой, поднимается глухая, ледяная ярость. «Вымпел» остался без головы и без своего главного силового щита. Москва приближалась, а они превращались в команду инвалидов.

Глава 3. Номенклатурный тупик

Март в наших краях никогда не бывал ласковым. По утрам машзаводской поселок заволакивало серым грязным туманом, который выползал из низин со стороны железнодорожного депо. К полудню солнце едва пробивалось сквозь плотную мазутную пелену, швыряя на обледенелые тротуары тусклые, безрадостные блики. Наледь на дорогах лопалась под колесами грузовиков, превращаясь в жесткое крошево, но весной еще даже не веяло. Было зябко, сыро и муторно.

Николай Павлович сидел на лавке в каптерке стадиона «Машиностроитель», не снимая своего тяжелого суконного тулупа. Его формованная меховая шапка сиротливо лежала на тактическом столе, прямо поверх затрепанной тетради в коленкоровом переплете. Палыч казался постаревшим сразу на десяток лет. Седые усы обвисли, под глазами налились тяжелые свинцовые мешки, а пальцы в потемневших от машинного масла кожаных перчатках то и дело бесцельно вертели хромированный корпус секундомера.

Макс сидел напротив него на колченогом табурете, аккуратно прижимая левую руку к боку. Каждый глубокий вдох все еще отзывался в седьмом ребре сухим, колющим напоминанием, но правая сторона лица уже начала приходить в норму. Багровая гематома пожелтела, отек почти спал, оставив лишь плотный узел возле уха. Глаз открылся полностью, и теперь Макс смотрел на тренера своим привычным — холодным и трезвым взглядом. До середины апреля оставалось полтора месяца, и организм Мишки Соколова упрямо цеплялся за жизнь, восстанавливая ресурсы.

— Вот такие пироги, Миша… — тихо, почти шепотом произнес Палыч, уставившись в щербатый дощатый пол. — Съел нас Князев-старший. Без шума съел, по-номенклатурному. Чисто на бумаге раздавил.

— Что в горкоме сказали, Николай Павлович? — Макс говорил медленно, стараясь не размыкать челюсти слишком сильно.

Тренер тяжело вздохнул, вытащил из кармана тулупа пустой флакон из-под валидола, покрутил его в ладони и швырнул в угол, где стояли старые деревянные лопаты для чистки снега. Металлический стук флакона о черенок лопаты прозвучал как выстрел в тишине комнаты.

— А ничего не сказали. Вызвал меня сегодня третий секретарь по идеологии. Сидит в кабинете, рожа гладкая, на столе вертушка телефонная блестит. И вежливо так, с улыбочкой, бумагу мне сует. Постановление исполкома о перераспределении ведомственных средств на первый квартал. Нашу секцию перевели из категории «перспективных» в разряд «массово-оздоровительных». Понимаешь, что это значит?

Макс молча кивнул. Он слишком хорошо знал, как работает бюрократическая машина, будь то американская корпорация или советский горком. Принцип удушения неугодных везде одинаков.

— Это значит, Миша, что целевого финансирования у нас больше нет, — Палыч со злостью стукнул кулаком по колену. — Клюшек фабричных, что область обещала за победу над «Трактором», — хрен нам вдоль машзавода, а не клюшки. Сказали, распределили в челябинский интернат, у них там материальная база нужнее. Про путевки санаторные для Бориски Шкафа, чтобы руку после операции восстановить, даже заикаться не дали. Но главное не это… Автобус наш, ЗИЛ-158, сегодня утром деповские затребовали обратно. Официальный приказ за подписью начальника комбината: «В связи с производственной необходимостью для перевозки сменных бригад». Всё. Мы теперь пешком ходить будем. Область выиграли? На коленях «Трактор» обыграть умудрились? Вот и сидите теперь в своем подвале, не высовывайтесь.

В каптерке повисла тяжелая, гулкая тишина. Было слышно только, как мерно какало из проржавевшего крана в умывальнике за стеной. Металлический стук капель по эмалированному тазу казался Максу отсчетом секунд до полной катастрофы.

Князев-старший действовал безупречно. Он не стал трогать отца Макса на заводе — побоялся рабочего бунта литейщиков и токарей, которые после челябинского триумфа готовы были носить Петра Соколова на руках. Чинуша ударил по самому уязвимому месту — по команде. Лишил пацанов колес, инвентаря и перспектив. Расчет был простым и циничным: без поддержки сверху «Вымпел» поварится в собственном соку месяц-другой, растеряет запал на дырявом поселковом катке и сам загнется к весне. А Толька Князь в это время будет спокойно обкатывать украденный «канадский замок» на идеальном крытом льду челябинского интерната под прикрытием обкомовских чиновников.

— Николай Павлович, а Москва? Телеграмма ведь из спорткомитета приходила на комбинат? — Макс подался вперед, превозмогая тупую боль в левом боку.

— Приходила, — Палыч горько усмехнулся, потерев натруженную переносицу. — В том-то и фокус. Вычеркнуть нас из списков «Кубка Надежд» горком не может — бумага из самой столицы, за подписью председателя общества «Зенит». Князев-старший туда дотянуться не в силах, масштабы не те. Но в телеграмме четко прописано: «Проезд, проживание и питание участников — за счет командирующей организации». А командирующая организация у нас теперь — нуль. В профкоме завода мне сегодня бухгалтерша прямо сказала: «Денег на командировочные расходы для неосновного состава в бюджете не заложено. Крутитесь сами, Николай Павлович».

Тренер поднялся, подошел к узкому окну, затянутому густой морозной изморозью, и принялся ногтем ковырять ледяную корку на стекле. За стеклом, в серых сумерках, пустела коробка «Машиностроителя». Деревянные борта местами покосились, сетка за воротами провисла до самого льда.

— Самое страшное, Миша, что пацаны духом падать начали, — тихо сказал Палыч, не поворачиваясь. — Валька Королев вчера на тренировку не пришел. Мать его встретил у гастронома, говорит — Валька в ПТУ документы подал, на автослесаря. Сказал ей: «Кончился наш хоккей, мама. Поиграли в мастеров — и хватит. Провинция мы, выше головы не прыгнешь». Близнецы Колька с Мишкой клюшки свои самодельные в гараже у Серого оставили, ходят хмурые, в глаза не смотрят. Без тебя и без Бориски команда как без хребта. Разваливаемся мы, капитан. На глазах разваливаемся.

Макс медленно встал с табурета. Внутри него, под этой слабой, израненной подростковой кожей, сейчас ворочалась глухая стальная злость взрослого мужика, который в своей жизни подписывал контракты на десятки миллионов и вылезал из таких турнирных ям, которые здешним горкомовским чинушам даже в кошмарах не снились. Их хотят задушить в колыбели? Лишить инвентаря и билетов? Ну уж нет.

— Николай Павлович, — голос Макса прозвучал на удивление сухо и твердо, заставив тренера вздрогнуть и повернуться от окна. — Королева я верну. Близнецов тоже. Если Москва нас ждет — мы туда доедем. Даже если придется этот путь пешком пройти.

Палыч посмотрел на своего пятнадцатилетнего капитана поверх старых очков. В глазах старого фронтовика промелькнуло странное выражение — смесь изумления, робкой надежды и глухого уважения к этой непонятной, жесткой силе, которая внезапно проснулась в вечном запасном Соколове.

— И как ты думаешь доехать, Миша? — тихо спросил он. — До Москвы почти полторы тысячи верст. Билет на поезд в общем вагоне — шестнадцать рублей тридцать копеек. На двадцать человек — это больше трехсот рэ. У нас в кассе секции три рубля сорок копеек осталось. И те на керосин для паяльной лампы отложены.

— Найдем, Николай Павлович. Мужики на заводе помогут. Главное — лед держите. Тренировки не отменять. Завтра в четыре часа чтоб все на коробке стояли. И Королев в том числе. Я всё решу.

Макс перехватил брезентовый ремень своего портфеля, повернулся и вышел из каптерки. Дверь за ним захлопнулась с тяжелым, гулким стуком. Номенклатурный тупик Князева-старшего казался монолитным, но Макс Субботин прекрасно знал: любую стену можно пробить, если бить в одну точку — жестко, расчетливо и без жалости к собственным костям. Война за Москву была объявлена, и отступать машзаводской окраине было просто некуда.

Глава 4. По крупицам

Март упрямо не желал уступать дорогу весне. Днем наледь на дорогах машзаводского поселка едва подтаивала, превращаясь в серую вязкую жижу, а к четырем часам вечера мороз неизменно брал свое. Земля схватывалась жесткой ледяной коркой, изрезанной глубокими колеями от тяжелых заводских КрАЗов.

В гараже у Серёги Воронина было зябко, но близнецы Колька и Мишка уже успели растопить самодельную чугунную буржуйку. В темноте угла весело трещали сосновые щепки, выплевывая сквозь щели дверцы тусклые оранжевые блики. На верстаке под слабой подвесной лампочкой в пожелтевшем плафоне царил привычный рабочий беспорядок: тиски, банки с подсохшей солидольной смазкой, мотки черной хлопчатобумажной изоленты и старые автомобильные камеры.

Макс сидел на перевернутом деревянном ящике из-под тракторных деталей. Левое ребро все еще отзывалось глухой болью при каждом резком развороте корпуса, но голова наконец-то прояснилась. Тошнота полностью отступила, звенящий туман в ушах рассеялся, оставив лишь холодный, злой расчет. Настоящие ледовые нагрузки телу Мишки Соколова были пока противопоказаны, но профессиональный разум требовал немедленно запустить процесс «сухой» адаптации.

— Подними ногу, Серый. Еще выше. Не жалей себя, — Макс говорил тихо, но в его голосе звенел металл, не допускающий возражений.

Воронин стоял посреди гаража, тяжело дыша. К его правому голеностопу толстым узлом был привязан широкий жгут, вырезанный из толстой резины грузового МАЗа. Второй конец жгута Серый намертво зацепил за массивный стальной швеллер, подпиравший потолок гаража.

— Миха… Тянет так, что связки трещат, — прохрипел Серый. На его лбу выступили крупные капли пота, а грязная рабочая футболка на спине потемнела. — Мы ж так голеностоп вообще порвем к чертям. Палыч нас на льду просто катать заставляет, веером… А тут дурь какая-то.

— Палыч учит вас бегать по рельсам, — Макс поднялся с ящика, придерживая бок ладонью, и подошел ближе. — В Москве по рельсам никто кататься не даст. Столичные «Крылья» перекроют борта, и если у тебя голеностоп не будет держать резкий разворот на триста шестьдесят градусов — тебя просто впечатают в борт на первой минуте. Это называется статодинамика. Мы закачиваем мелкие мышцы-стабилизаторы, которые будут держать сустав мертвой хваткой. Держи позицию. Пятнадцать секунд. Время пошло.

Близнецы Колька и Мишка, пристроившись на краю верстака, круглыми глазами следили за каждым движением Воронина. В их руках были зажаты самодельные сабли — те самые клюшки «Эфси», которые они бережно выгибали паяльной лампой перед челябинским финалом. Парни молчали, но в их взглядах уже не было прежней мартовской тоски и упадка. Капитан вернулся в строй, пускай пока и без коньков, а значит, игра продолжалась.

Макс вытащил из кармана драпового пальто секундомер — старый, хромированный, одолженный у Палыча под честное слово. Стрелка мерно отсчитывала доли секунд. В НХЛ XXI века для реабилитации и закачки суставов использовались ультрасовременные балансировочные платформы, гидромассажные ванны и компьютерные симуляторы нагрузки. Здесь, в глухом советском гараже, у Макса были только смекалка, кусок мазовской резины и железная воля.

— Время. Отдых одна минута, — Макс щелкнул кнопкой секундомера.

Серый бессильно рухнул на лавку, тяжело дыша и растирая онемевшую лодыжку. Резина с сухим шлепком ослабла.

— Теперь вы, орлы, — Макс повернулся к близнецам. — Доставайте инвентарь.

Колька послушно протянул свою «Эфси». На месте стыка черенка, где треснуло дерево во время февральских ночных тренировок, глянцевым янтарным щитом застыла эпоксидная смола, прошитая нитями стеклоткани. Крюк сохранил крутой, изящный винт канадского образца.

— Клюшки крепкие, это хорошо, — Макс взял инструмент в руки, проверил баланс кистью. — Но в Москве этого мало. Столичные судьи будут свистеть за каждый жесткий стык, Князь им все уши прожужжал про нашу машзаводскую костоломную тактику. Поэтому учиться будем работать кистями. Серый, тащи ведро.

Воронин поднялся, хромая, дошел до угла и приволок тяжелое железное ведро, до половины засыпанное мелкой заготовительной чугунной дробью из литейного цеха. Дробь глухо зашуршала, пересыпаясь под тусклым светом лампы.

— Суйте крюк внутрь. Прямо в дробь, — скомандовал Макс. — И крутите восьмерки. Одними кистями, корпус неподвижен. Плечи на месте. Работают только пальцы и запястья. Канадский хлёсткий бросок строится на силе предплечий.

Мишка-близнец попробовал первым. Металлическая дробь оказала бешеное сопротивление, деревянное перо клюшки застряло в серой массе, а из-под краг парня раздался жалобный треск суставов.

— Тяжело, Миха… — выдохнул Мишка, налегая на черенок всем телом.

— Руки убрал! Корпусом не помогать! — жестко оборвал его Макс, ударив ладонью по черенку. — Если будешь помогать корпусом — в игре у тебя шайбу снимут на первом же финте. Сила броска не в размахе от уха, а в секундном дожиме кисти. Давай по новой. По сто движений на каждого.