Kitabı oxu: «Жил на свете человек. Как мы стали теми, с кем родители говорили не общаться»

© Соколов Я. А., текст, 2021

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2021

Час до полуночи

Проблема алкогольной и наркотической зависимости – больная, многогранная, сложная тема. И очень часто, как в случае с айсбергом, люди замечают лишь ее малую видимую часть, не желая разглядеть скрытого в глубинах. Иногда кажется, они убедили себя, что «если я чего-то не вижу, значит, этого вовсе не существует». Вот только подобная страусиная логика никогда не спасала от ударов судьбы, которая бьет свою серию пенальти без промаха. Такие удары всегда весьма неожиданны и очень тяжелы. А мы, к сожалению, стараемся не обращать внимания на такие проблемы, если они не касаются лично нас или наших близких.

Бой с тенью. Анна

Одна тургеневская барышня тут не так давно меня спросила, видимо, желая как-то уязвить: было ли у меня детство? Дескать, бывает ли оно вообще у таких, как я, отбросов общества. И я вдруг неожиданно задумалась и начала вспоминать. Вы знаете, да, детство у меня определенно было, я тоже в свое время бегала по двору с содранными, густо намазанными зеленкой коленками, прыгала через скакалку, играла в классики… Сейчас люди отгораживаются от меня, предпочитают не замечать, будто меня не существует. Даже те, кто был со мной знаком много лет. Словно мне поставили на лоб позорное клеймо – наркоман. Наверное, им так удобнее. Видимо, я теперь просто выбилась из привычного для них мира, и они не хотят пускать меня назад. Как в детстве, когда остаешься вечером одна и боишься открыть дверь – а вдруг там монстр? Я их не виню. Сейчас уже понимаю, что они во многом правы, ведь еще недавно я и была таким монстром.

Нет, не так, не я сама – я лишь подпустила этого монстра слишком близко. Так близко, что он в конце концов стал моей тенью…

Любая дорого одетая девица или какой-нибудь шалопай, провернувший пару успешных сделок и считающий, что весь мир у него в кармане, те, что в погожий летний вечерок сидят в кафе на Патриарших, уверены: уж с ними-то ничего такого точно никогда не произойдет. Они искренне убеждены в собственной исключительности и в том, что подобная грязь их не коснется. Напрасно. Я встречала наркоманов, которые когда-то были на самой вершине общества, – киноактеры, политики, бизнесмены. Болезнь не щадит никого. Именно болезнь. Сначала тебе хорошо, ширнувшись, ты ловишь кайф, забываешь свои проблемы и просто становишься счастливым. Ну в самом деле, что может быть плохого, если я немного расслаблюсь, сниму стресс, восстановлю силы, а потом вновь вернусь к обычным делам? Ведь я же всегда смогу вернуться, я сильная, ведь это я!

А потом этот вирус незаметно проникает в тебя и становится все сильнее, да так, что спустя некоторое время уже он тобой управляет. И ты, как послушный раб, выполняешь все, что он укажет, катишься в такую темень, куда по собственной воле ни за что и никогда бы не сунулся. И вот это уже болезнь. Ведь на самом деле я такая же, как и все, просто мне в какой-то момент сильно не повезло.

Одно время, уже лежа на койке в наркологическом центре, я часто думала: может быть, со мной что-то не так? Почему жизнь именно меня окунула в эту бочку с помоями? Чем я такое заслужила? Что сделала плохого? Ведь не была же я уж совсем конченой дрянью. Да и жизнь поначалу вроде бы успешно складывалась. За что? Да, возможно, я бывала излишне беспечна, самонадеянна, да и многие другие грешки за мной водились, но не больше, чем у других. Бесполезно, конечно, так себе голову ломать, хотя в чем-то это порой и помогает разобраться. Помню, как-то в процессе подобного самокопания невесть откуда пришла детская считалочка: «Сорока-ворона кашу варила, деток кормила. Этому каши дала, этому каши дала… А этому не дала…» Вот, видимо, мне как раз и не дала. Как-то так.

Конечно, в какой-то момент пытаешься сама с этой заразой бороться, но не слишком серьезно: ведь ты же полностью уверена, что всегда сможешь легко завязать. Только пусть это будет не сегодня – вот завтра или там через недельку и брошу, не вопрос! Но проходит день, неделя, месяц, а ничего не меняется. И так до тех пор, пока не подступает край. Когда ты просто стоишь у черты, а за этой чертой бездна. И не та, воображаемая, что в книжках или в фильмах, а совершенно-совершенно реальная. А жить тебе теперь всего-то ничего, а потом эта самая бездна холодная тебя просто разорвет, поглотит, развеет. И не останется от тебя совсем ничего. Вот тут и приходит страх. Настоящий страх. Для многих, правда, это уже слишком поздно бывает. Прямо как в детской сказке: остался тебе ровно час до полуночи, а в полночь твоя карета превратится в тыкву… Ну а ты сам – в черепки, в пепел, а может, и пепла не останется.

И никакой принц тебя уже не спасет. Тогда вот и понимаешь, что без посторонней помощи теперь никак не выжить.

Не всем удается эту помощь получить. А тем, кому все же повезет, предстоит настоящая борьба. Ты будешь бороться не только за свою жизнь, а за все свое естество – за себя самого, того, кем ты был, прежде чем стать рабом этой дряни. За свою память, за те годы, которые прожил раньше, за детство, живущее еще где-то в тебе самом, просто за саму возможность дышать – пить этот воздух мелкими глотками, как воду, и жить. Бороться с этой гадостью очень больно и порой невыносимо трудно, но выбора у тебя уже нет. И ты борешься, цепляешься за свой мир ногтями и зубами. А иначе просто нельзя. А иначе зачем все это тогда вообще?

Слышать сердце. Михаил

Каждого человека жизнь вразумляет по-разному. Кто-то поймет, задумается. Может, что и в себе изменить попытается, а другие дальше бегут, не замечают. До тех пор пока сами, словно тараканы с кухонного стола, в пропасть не попадают, как говаривал булгаковский генерал Хлудов. Я и сам так же бежал. Долго бежал. Пока не стукнулся лбом о стену реальности, которую до того просто старался не замечать. Это я сейчас себя по-другому не мыслю, а раньше все заработать побольше хотел – то на квартиру, то на машину, то еще на что. Бизнес. В этом весь смысл и был, остальное на потом откладывал. Но жизнь иначе решила.

Сказал бы мне кто в той, прошлой моей жизни, что я волонтером в Центр для наркозависимых пойду, я бы ему в лицо рассмеялся. Весь такой крутой был, на понтах – модные тачки, модные шмотки, модные тусовки. Даже когда родители в автокатастрофе погибли, это меня не вразумило. Погоревал, поплакал и вновь на свой старый круг вернулся.

Из близких тогда у меня лишь брат младший остался. Это я так его сам называл, а на самом деле старше я был всего-то на пять минут. Близнецы мы были. Хотя и не сказать, что уж очень походили друг на друга. С самого детства и внешне, и по поведению – во всем разные. Павел, он всегда тихий, задумчивый какой-то был, мечтатель. А я драчун, задира, вечно со свежими ссадинами и царапинами да с новыми дырками на штанах и рубашках. Хотел всегда и во всем оставаться первым. Защищал его от пацанов дворовых, как же иначе. Постепенно и привык быть по жизни для него старшим братом. Да и он не возражал никогда.

Вот так и получалось, что после смерти родителей одни мы друг у друга остались. В то время я это, конечно, умом знал, но понимать начал уже гораздо позже. Справили мы поминки, и я вернулся в Москву к своему успешному бизнесу. А Павел остался в нашем маленьком провинциальном городке. Как там и что пошло не так, теперь я уже наверняка никогда не узнаю. Вот только надломила его гибель родителей, и он от этого, судя по всему, так и не оправился. А я как-то все это проглядел, не заметил, ну или не захотел заметить, ведь у меня в то время была целая куча таких неотложных и, как казалось, столь важных дел. Ну а он промолчал. Как обычно. Он ведь всегда был молчуном и тихоней. А потом уже все как-то само закрутилось.

Мне тогда из клиники позвонили, что передоз у него. Спасибо, соседка заметила, что дверь открытой была, да скорую вызвала. Едва откачали. Сказать, что это случилось для меня неожиданно, значит, ничего не сказать – как обухом по голове огрели. Чтобы мой Пашка и колоться начал – да ни в жизни, это просто невозможно! Я, конечно, все дела бросил, сел в машину, и по газам.

Захожу в палату – лежит весь бледный как смерть под капельницей. Мой Пашка. Но какой-то и не мой, словно подменили.

В глазах что-то засело такое странное, незнакомое. То ли безразличие, то ли тоска.

Он там весь курс в местном наркологическом отделении отлежал. А я остался в родительской квартире и почти каждый день к нему приходил. Говорили о многом. Все вроде бы постепенно налаживалось. Когда Павла выписали, я еще недельку в нашем городке прожил. А потом он как-то раз и говорит: «Чего ты здесь со мной как нянька сидишь? Своих дел, небось, полно. Все уже в порядке, правда. Да и вообще это по глупости случайно произошло. Ну какой я наркоман? Так, попробовал разок. А теперь навсегда желание отшибло. Веришь?» Ну я и поверил. Дождался, когда брат на работу выйдет, и укатил себе спокойно в Москву.

…Теперь позвонила уже соседка, баба Нина, та самая, что в прошлый раз скорую вызвала. Я перед отъездом ей номер телефона свой оставил. Рассказала, что видела брата чуть тепленьким с какими-то оборванцами и что дома он уже пару дней не появлялся. Набрал сразу же Павла – мобильник отключен, домашний не отвечает. Пришлось все бросать и в спешном порядке выезжать на место.

Зашел я в родительскую квартиру и не узнал ее. Все, что представляло хоть какую-то ценность, исчезло. Голые стены, пара пустых шкафов, обшарпанный диван да кухонный столик. Как будто Мамай прошелся. Но, что еще хуже, квартира была в такой дикой грязи, словно этот самый Мамай не просто прошелся, а еще минимум на недельку устроил себе там стойбище вместе со своим войском и лошадьми.

Как я Павла искал – отдельный рассказ. Поднял на уши всех своих знакомых и в полиции, и среди бандитов местных. Сколько всевозможных притонов и наркоманских квартир мне тогда пройти пришлось, и тот ужас, который я там увидел, даже вспоминать не хочется. Никогда бы не подумал, что в таком небольшом городке может быть столько наркоманов. По счастливой случайности Павла удалось найти в каком-то частном домишке, недалеко от города. В совершенно невменяемом виде.

Я его погрузил в машину и погнал в местную больничку. Там брата под капельницей прочистили, привели немного в порядок, и я забрал его с собой в Москву, не стал уже на местных эскулапов полагаться. Устроил Павла в хороший Центр для наркозависимых, и постепенно все вроде бы пошло на лад, хотя далеко не сразу.

О многом мы с братом откровенно поговорили: как, почему у нас так получилось? Мне все понять хотелось, чего ему, образованному человеку из хорошей семьи, не хватало. Естественно, что потеря родителей – это горе. Но не причина, из-за которой стоит колоться и превращаться в зомби, ломать свою жизнь. Родители ничего подобного даже вообразить бы не смогли. Так горю точно не поможешь.

Увиденное, а потом и осмысленное так меня задело, что, можно сказать, перевернуло мой привычный мир с ног на голову.

Тогда же я договорился с врачами в Центре, где лежал брат, что буду помогать за ним ухаживать, стану его персональным волонтером, или, как они там называли, помощником. Со своей работой я все решил и теперь мог время от времени оставаться в Центре. Врачи для меня там даже краткую лекцию прочитали, как себя следует вести в тех или иных случаях, ну и так далее. За что я им был очень благодарен. Вообще, от медперсонала клиники у меня осталось положительное впечатление, на себе почувствовал их человеческое отношение и к пациентам, и к их родственникам. В наше время это, увы, редкость.

Я всю свою жизнь считал, что наркоманы, торчки, алкоголики – это обычные отбросы общества, лишенные каких-либо интеллектуальных, душевных и волевых качеств, недотягивающие до нормальной человеческой планки. Что уж у них там не так, то ли генетика подкачала, то ли в детстве головой ударились, но в любом случае это те, кто и сам не может жить нормально и других в свое болото тащит.

Естественно, так думал не я один, это достаточно устойчивый штамп, укоренившийся в обществе как минимум с начала девяностых и очень активно поддержанный всеми нашими СМИ. Что называется, большинству приличных людей рекомендовано было думать именно так.

Но в этот раз я столкнулся с подобной ситуацией сам. И героем этой повести был не какой-то абстрактный человек, а мой родной брат, который появился на свет практически одновременно со мной. По сути дела, мое второе «я». Почему это случилось с ним? Ведь раз случилось с ним, значит, при определенных обстоятельствах могло произойти и со мной. Как такое вообще могло быть?

Павел рассказал, что после смерти родителей знакомый порекомендовал ему таблетки, чтобы восстановить сон и сбросить напряжение. Брат к тому времени уже несколько дней не мог нормально спать и был сам не свой. Сначала вроде бы помогло, но ненадолго. Попробовал травку, тоже мимо. И тут какой-то доброхот посоветовал уколоться, дескать, с одной дозы ничего не будет, зато мозги на место встанут. И, как ни странно, действительно помогло. Да и в самом деле не тянуло больше. Потом он с девушкой своей расстался и, как часто бывает в таких случаях, перебрал лишнего. А тут, откуда ни возьмись, тот же добрый человек: на, дескать, уколись, тебе легче станет. Укололся раз, другой… В результате сменил одну проблему на другую – гораздо большую. Так и пошло-поехало. Но при этом всегда присутствовала железная уверенность, что в любое время сможет остановиться.

В общем, черту невозврата мой брат проскочил на полной скорости, даже не заметив. Испугался он несколько позже, когда понял, что сам себе уже просто не принадлежит и теперь все в этой жизни за него решает кто-то другой. Или что-то. Андрей рассказывал о том, что ему даже удавалось буквально почувствовать в себе самом некую другую личность или, скажем, силу – не абстрактную, а вполне конкретную, за которой угадывалось нечто невыразимо огромное, холодное и безжалостное, которое ему трудно было охарактеризовать иначе, чем просто зло. Не то привычное человеческое зло, с которым мы частенько сталкиваемся в жизни, а, если так можно выразиться, зло в чистом виде. И это то, что вызывало в нем совершенно панический страх.

Брат начал замечать, что эта сила постепенно стала подчинять его сознание. Душу словно бы поразил недуг.

Он просил о помощи, но его уже никто не слышал. Был ли это наркотический бред или что еще, не берусь судить. Но до сих пор помню его тихое: «Помоги»… Столько в нем прозвучало боли и бессилия, что до сих пор, когда я это вспоминаю, мороз по коже…

К сожалению, брату своему я так и не помог. Вначале все как раз было хорошо: он прошел программу по реабилитации и выписался. Я его устроил в Москве на работу, и жизнь вроде бы стала постепенно налаживаться. Тогда-то я, видимо, и расслабился, решил, что все самое страшное уже позади. Помню, примерно через год сидел я дома у телевизора, и тут на меня вдруг нахлынула волна невыразимого ужаса – ни с того ни с сего. Такого я, наверное, в жизни никогда раньше не испытывал, до дрожи. Нахлынула и сама собой спала.

Раньше приходилось слышать рассказы, что близнецы друг друга на расстоянии чувствуют, только вот у самого подобного опыта никогда не было. Поэтому я и не верил в такое, только посмеивался. А тут вот случилось… И звук еще какой-то был еле слышный, тонкий, звенящий. А потом он внезапно оборвался, словно струну перерезали. И я вдруг отчетливо понял: нет у меня больше брата. А уже наутро позвонили и сказали, что Павла нашли мертвым. Передоз. Обнаружил его кладбищенский сторож невдалеке от могилы родителей.

Так до сих пор и не могу сказать, то ли я его тогда в наркологическом центре спасал, то ли он меня. Во всяком случае, представление о мире и людях у меня изменилось кардинально, так что к своему прошлому простому и удобному существованию я уже не вернулся – словно в голове какой-то переключатель щелкнул.

С тех пор как Павла похоронили, я регулярно работаю волонтером вот уже пять лет – пытаюсь как могу помочь. Хоть немного. Хоть кому-то. А там, что Бог даст… Раньше просто старался не замечать, жил как все, согласно моде и по устоям общества, так сказать. Ну лежит себе мужик на асфальте, ну и пускай лежит, наверное, пьянь какая-то или торчок – пусть себе валяется. Все аккуратно обходят и идут дальше, и я иду.

А то, что это человек, такой же, как мы, и ему сейчас плохо – может сердце, может, еще что – уже думать некогда.

Словно атрофировалось что в людях или просто боятся выделиться – так удобнее. Сейчас будто бы пелена с глаз спала.

Странно все это. Ведь русским во все времена были свойственны доброта, сострадание, взаимопомощь, самопожертвование. Кто это все у нас украл? Нажива? Обогащение? Не понимают люди, что случись с каждым из них такая болезнь – а наркозависимость и алкоголизм – это, безусловно, болезни, тяжелые и так до конца и не изученные, – тоже никто не поможет. Так и вымрем, если не опомнимся. На то, видимо, у кого-то и расчет свой имеется.

Сейчас модно рассуждать о различных религиях – исламе, христианстве, буддизме, иудаизме… Только по большому счету все это показуха. Можно сказать, не более чем клубы по интересам. Не там Бога искать следует, а у себя в сердце. Просто остановиться хоть раз, выйти из суеты и прислушаться к собственному сердцу – в нем Бог и есть. Нужно только жить по совести, по правде, как раньше говорили, и будешь ближе к Богу. В древности вся Русь так по правде и жила, это уже потом религии придумывать стали. А сейчас верующих много, но вот только бедным да больным помочь мало кто спешит.

Наверное, у каждого может быть какое-то свое знаковое событие в жизни, способное его разбудить. Для кого-то это, возможно, болезнь, для кого-то трагедия личная или, напротив, мгновение счастья, для кого-то что-либо совсем иное. Нечто, позволяющее ему просто выйти из этого морока и вспомнить, что он человек. И задать самому себе какие-то свои, главные вопросы.

После смерти брата я такой вот вопрос себе и задал: а готов ли я сам к тому, чтобы больным помогать, преодолеть брезгливость, отвращение и просто прийти на помощь как человек человеку? Вот теперь и пытаюсь на этот вопрос ответ найти.

Куда кривая вывезет. Антон

Встречи с бывшими одноклассниками меня никогда особо не радовали и тем более не удивляли. Что тут особенного? Ну пересеклись где-то на квартале, и что? Многие живут по прежним адресам, по одним улицам ходим. Ну да, постарели, растолстели, некоторые, вон, еще и облысели. Да и говорить в общем-то не о чем, лично меня не тянет на откровенности, если честно. Нити, волей-неволей связывавшие нас в школьные годы, давно истлели, каких-то выдающихся вершин в жизни я не достиг, похвастаться нечем, к чему вся эта пустопорожняя говорильня?

Но одна из таких случайных встреч надолго застряла в моей памяти, заставляя постоянно возвращаться в тот день, перебирать сказанное, услышанное и оставшееся за кадром. Удивительным было уже само то, что с Олесей мы столкнулись в совершенно неожиданном месте, за сто верст от проторенных по району дорожек и насиженных кафешек.

Примерно около года тому назад наши пути пересеклись в холле одного загородного лечебного заведения, именуемого «Центром реабилитации и социальной адаптации», проще говоря, наркологической клиники. Меня туда привела одна маленькая, но очень важная победа в одуряющей и иссушающей мозг затяжной войне с наркоманией моего племянника, которую неполные четыре года мы вели тремя домами: в нее были втянуты семьи двух моих сестер и моя собственная.

Какие только способы и уловки мы не перепробовали за это время – от строгой логики до полной иррациональности, от многочасовых разговоров до абсолютного игнора. Ну разве что жесткого физического насилия все-таки удалось избежать. Испробовали все, что только могли придумать и вычитать в интернете, вплоть до обращения к народным целителям.

Это уже дочка моя через своих френдов в соцсетях вышла на одного мага – не мага, шамана – не шамана, словом, какого-то буддийского экстрасенса, который по фотографии через посредника может удаленно воздействовать на человека, он отсекает подключение к темным эгрегорам¹ или что-то в этом роде. Не знаю, что в конце концов «выстрелило», но Денис неожиданно согласился попробовать излечиться, для начала как минимум пройти детоксикацию. А ведь ситуация была совсем уже аховая, поскольку от марихуаны парень перешел к постоянному употреблению амфетаминов, а порой и кокаина.

Мы с сестрой (мамой Дениса) много разговаривали тогда, прокручивая раз за разом все произошедшее, случившееся и не случившееся, пытались понять, как и когда наш парень ступил в это болото, из которого мы всеми силами пытались теперь его вытащить. Казалось, для этого кошмара не было ни причин, ни повода: Денис рос в благополучной, полной семье, в здоровой атмосфере и всегда был окружен вниманием, заботой и любовью родителей. Неплохо учился, занимался в спортивных секциях, увлекался литературой и собственным сочинительством.

В общем, ничто не предвещало подобного развития событий, и никто из нас вообразить себе не мог, что эта чума, наркомания, может зацепить и наших детей.

В ближайшем окружении даже рядом не было никого, кто хоть как-то был задет этой болезнью. Алкоголизм, наркомания, ВИЧ – все самое страшное происходило где-то там, за границами нашего мира, в телевизоре, в интернете, а к нам не имело никакого отношения.

Сейчас мне все чаще в голову закрадывается крамольная мыслишка, что, может быть, именно это наше стойкое убеждение «уж со мной-то и моими близкими такого точно не может случиться» каким-то образом тоже сказалось на возникновении и последующем развитии болезни Дениса. Видимо, эта зараза так же, как, например, грипп и прочие вирусы, требует наличия устойчивого иммунитета к ней – у каждого человека, у каждой семьи, у общества в целом. Может, каких-то особых вакцин и прививок, не знаю.

А может, мы настолько были поглощены всеобщей гонкой за достатком и благополучием, что в самый ответственный момент из нашего поля зрения выпали некие нюансы внутреннего состояния юной неокрепшей души.

Мы были довольны и счастливы тем, как нам удавалось справляться с житейскими заботами, не замечая смертоносных бацилл, витающих вокруг. Так или иначе, но что-то мы все же упустили – не увидели и не услышали тревожные звоночки.

Помните, как писал доктор Чехов: «Надо, чтобы за дверью каждого довольного, счастливого человека стоял кто-нибудь с молоточком и постоянно напоминал бы стуком, что есть несчастные, что, как бы он ни был счастлив, жизнь рано или поздно покажет ему свои когти, стрясется беда – болезнь, бедность, потери, и его никто не увидит и не услышит, как теперь он не видит и не слышит других»².

Мы не слышали, но судьба постучалась и в наши двери.

Начиналось все довольно банально: в студенческой компании ребята иногда покуривали травку для «остроты восприятия мира» (как потом нам объяснял Денис), и родители даже не имели об этом представления, ничего не подозревали, ведь дома он никогда не курил, в поведении никаких резких перемен не было, а зверский аппетит только радовал мать.

Внешне это тоже никак особо не проявлялось, разве только глаза у парня частенько были покрасневшими, что, как правило, списывалось на счет большой нагрузки в институте. Ситуация в корне изменилась с наступлением первой сессии. В течение семестра Денис много лоботрясничал, пропускал занятия, львиную долю времени уделяя общению с друзьями и всевозможным тусовкам. Неудивительно, что начало сессии для него стало обухом, который по голове.

Паника, истерика, лихорадочное наверстывание упущенного за полгода, трое суток без сна – словом, вся непременная атрибутика экзаменационного мандража студента-раздолбая. Завалить экзамены Денис никак не мог: поступление в Литинститут и ему далось большой кровью, и родителям пришлось лезть из кожи вон, чтобы наскрести финансов на первые два года обучения.

Так что сразу же после первого сданного экзамена он стал изучать палитру студенческих лайфхаков на тему «Как успешно сдать сессию и остаться в живых». Долго искать волшебную палочку не пришлось – добрый мальчик из его же группы предложил Дэну воспользоваться помощью психостимуляторов, а конкретно амфетамина: тот, дескать, помогает справиться со стрессом, собраться с мыслями, сконцентрировать внимание, ты начинаешь быстрее соображать и легче усваивать информацию, он снимает усталость, бодрит и позволяет долгое время обходиться без сна. В результате из сессии наш парень бодренько вышел без хвостов, с хорошими оценками и устойчивой зависимостью в придачу.

Потом вторая сессия, за ней – третья, но теперь уже дело было даже не в экзаменах и стрессах. Как я сейчас понимаю, это пристрастие Дениса сформировалось у него в первую очередь именно как психологическая зависимость, на личностном плане. У него, конечно, было представление о побочных эффектах, привыкании и губительных последствиях употребления препарата, но его возможности как стимулятора оказались для юноши более значимыми и ценными.

Помню, мотивируя свое употребление, он говорил, что препарат раскрепощает, обостряет восприятие внешнего мира и помогает раскрыть свой, внутренний мир, добраться до самых укромных его закоулков, найти ответы на сложные и сакральные вопросы. Ну и, само собой, приводил в доказательство множество имен – талантливых, широко известных и любимых многими творческих личностей, в особенности поэтов и писателей, которыми он восхищался и которым стремился подражать. Мол, они постоянно применяли алкоголь и наркотики именно для стимуляции творчества, для расширения границ сознания, достижения измененных состояний и благодаря этому происходило открытие новых горизонтов и покорение новых вершин искусства.

Так, по крайней мере, он говорил. Нам же на тот момент, по сути, нечего было ему возразить, и это довольно популярное среди молодежи убеждение он считал своей козырной картой. На самом деле ни сам Дэн, и никто из его приятелей даже не пытались разобраться в каждом конкретном случае, вникнуть в детали, узнать подробности жизни этих людей, зачастую трагичной. Понять, действительно ли употребление психоактивных веществ было источником вдохновения для этих писателей, или же оно было последствием запредельной эмоциональной нагрузки, тяжелых жизненных обстоятельств, невостребованности или несвободы и невозможности творить.

Сейчас я, наверно, уже мог бы аргументировано поспорить с ним и развенчать этот стойкий миф, но в то время был совершенно безоружен. К тому же стихи Дениса мне действительно нравились. Он иногда показывал что-то написанное, и на меня его строки неизменно производили сильное впечатление, хотя я не знаток поэзии и современных веяний в литературе. Мне нравилась яркая образность его стихов, в них была своя красота, хотя эмоциональная наполненность порой и казалась мне тревожной. Но ведь на то она и поэзия, чтобы будоражить душу, разве нет? Вот, например, один из фрагментов его сочинений из того, что помню:

 
…и осталось родиться в небо,
       знаменуя собой квазар³
невесомая дева-лебедь,
       закрывай мне крылом глаза
я не я без лебяжьей ласки,
       но ночей голубиный взгляд —
отблеск венецианской маски,
       он меня не вернет назад
упади и растай, мгновенье,
       отпуская стихи душе
ты – последнее дуновенье,
       я оплакан твоим туше.
 

Впрочем, стихи – это уже немного другая тема, вернусь к рассказу о своей знаменательной встрече в клинике. С Денисом мы приехали туда на первую консультацию психотерапевта для беседы и выбора программы лечения и реабилитации. Как выяснилось тут же, на предварительном сеансе терапии, причиной такой неожиданной для нас, членов семьи, и кардинальной перемены в отношении лечения для Дениса стала трагедия, произошедшая недавно с его единственным близким другом – мальчик погиб от передозировки героина.

Возможно, впервые за все время употребления Денису довелось так близко увидеть лицо смерти и осознать реальную опасность для себя самого.

Теперь смерть была не где-то там, в набивших оскомину статьях и передачах, – о наркомании, побочных эффектах препаратов и губительных последствиях употребления, – теперь она была совсем рядом – на столе морга, куда Дениса пригласили для опознания. Немного оправившись от первого шока, он решил попробовать все же найти другую дорогу для себя. Ему ведь так хотелось жить, дышать, видеть и ощущать красоту и творить ее.

И вот мы в клинике. Подошли на ресепшн оформить карту и уточнить назначенное по телефону время приема, и вдруг слышу голос, показавшийся удивительно родным и близким:

– Антоха, ты, что ли?

Обернулся – на меня в упор глядит незнакомая женщина.

– Не узнал? Вот и славно, наконец-то буду богатой, – ухмыльнулась она.

– Неужели… – опешил я. – Олеся?!. Тебя не узнать…

Узнать в этой невзрачной отекшей тетке с опухшими глазами и темными кругами под ними ту стройняшку, хохотушку-веселушку и классную заводилу, которой она запомнилась по школе, было практически невозможно. Только характерные нотки в голосе и искорки, на миг сверкнувшие в глазах, выдавали в ней прежнюю Леську, подругу дней моих суровых.

– Ты что тут, с сыном? – кивнула она в сторону Дениса.

– Не, у меня-то дочка, а это мой племянник Денис. Танькин отпрыск, помнишь сестру мою? – пояснил я и, пока Дэн не слышал, уточнил: – Приехали на лечение записываться, проблемы у нас с парнем. Вернее, не с ним, а с препаратами и их употреблением.

– Наркотики? – понимающе кивнула Олеся, и мне показалось, что ее темные глаза помрачнели еще больше.

– Но ты-то, ты-то что здесь?… – Я пытливо всматривался в ее лицо, пытаясь разглядеть знакомые симптомы («Господи, неужели и она тоже?»).

– У меня тоже проблемы. Только не с наркотой, а с алкоголем… – И тут же, давно уже прочитав на моей физиономии растерянность и удрученность, рассмеялась. – Да не, не пугайся ты так, я-то сама не пьянчужка. Брат у меня алкаш запойный. Вот хожу на группу для родственников.

Поскольку у меня уже подходило время консультации, мы с Олесей коротко перекинулись парой фраз, напоследок обменялись телефонами и договорились пересечься в ближайшие выходные, чтобы пообщаться по-человечески, с глазу на глаз и без спешки. Эту потребность выговориться и выслушать я вдруг остро ощутил в себе и, как мне показалось, заметил и в Олесе. Нам было о чем рассказать друг другу, чем поделиться.

Из жизни черных дыр. Олеся

В первую же субботу мы с Олесей сидели в немноголюдной кафешке поблизости от клиники после ее занятий в терапевтической группе. Решили, что так нам обоим будет комфортнее: вероятность встретить кого-то из общих знакомых сводилась к нулю, можно было спокойно пообщаться, не оглядываясь по сторонам.

Я выложил ей историю Дэна, все как есть, с максимально возможной откровенностью, без всякого стеснения и замалчивания. Интуиция мне подсказывала, что моя бывшая одноклассница – именно тот человек, который сможет понять все с полуслова и поделиться каким-то своим опытом, что-то посоветовать дельное.

Поначалу говорить было трудно, к горлу периодически подкатывал предательский ком, но Олеся так внимательно слушала, что я быстро успокоился и первоначальное напряжение ушло. У нее еще со школы хорошо была развита способность к эмпатии, недаром все подружки по жизни делились с ней своими девичьими секретами. Она почти не задавала вопросов, только уточняя какие-то детали, и понимающе кивала в ответ.

– Ты знаешь, история, в общем-то, довольно типичная, – заметила она, когда я наконец умолк. – Я много подобных услышала за последнее время у нас на собраниях группы. Близкие зависимого, как правило, пытаются объяснить причины заболевания своего сына/мужа какими-то тяжелыми жизненными обстоятельствами: неблагополучная семья, пьющие родители, дурная компания, стрессовый развод или другая трагедия. То есть человек пытается уйти от реальности, заглушить боль, забыть хотя бы на время проблемы, с которыми не может справиться, отдохнуть от них. Вот у вас, как ты говоришь, стартером стал сильный стресс из-за экзаменов, паника. То есть что-то выбивает человека из привычной колеи, лишает равновесия.

Хотя бывают, конечно, и другие варианты, более сложные на первый взгляд. Например, один молодой человек в нашей группе рассказывал о своем друге, который тоже подсел на амфетамины. Ты, наверно, заметил, что среди молодежи сейчас очень распространено увлечение всякими-разными методиками саморазвития, тренингами самопознания словом, поисками своего «я» и тому подобными как бы интеллектуальными и духовными играми.

Вот и Игорь тоже поддался модному течению и усердно искал этот пресловутый «путь к себе», используя, в том числе, психоактивные вещества. Кстати, отчасти похоже и на то, что ты сейчас рассказал о Дэне и его поисках себя в творчестве, заметил? Все это, конечно, здорово, я обеими руками за то, чтобы молодежь интересовалась философией и эзотерикой, своим духовным развитием, но при этом стоит быть очень осмотрительным и критичным.

Ну так вот, Игорь в результате своих экспериментов, как говорится, перешел на темную сторону силы, вдарился в самый черный оккультизм. Ваня, его друг, рассказывал, что у того в квартире на стенах были развешены черепа каких-то животных, лошадей или коров, причем не муляжи, а настоящие черепа. Согласись, ну это же ужас! И Ваня говорит, когда ему приходилось оставаться у Игоря на ночь, он не мог там спать, просто физически ощущал давление на психику. А его попытки вынести все это из дома встречали жесткое сопротивление. И только когда Игорь, будучи в неадеквате, загремел в реанимацию с черепно-мозговой травмой, его девушка со скрипом, но все же позволила Ване ликвидировать эту бесовщину. Сейчас там пока все очень глухо, но я, собственно, не об этом. Здесь все же неформат, особо извращенный случай, по большей части все гораздо банальнее, можно сказать, обыденнее.

У меня, в принципе, вполне типичная история, такая же, как и у многих, и зависимость моего братца легко можно обосновать жизненными неурядицами. Честно говоря, он всегда был не дурак выпить, начиная с первых лет, так сказать, «взрослой» самостоятельной жизни.

Они с друзьями часто собирались своей теплой мужской компанией: побренчать на гитаре, покалякать «за жисть», за баб да за бабки. Сначала в ходу было пиво, портвешок и другое дешевое винишко, потом с годами перешли на водку. Тогда ничего особенного в этом никто не видел – кто же время от времени не выпивает? Ну да, иногда слишком, но что такого, все давно привыкли. Мне уже тогда это казалось перебором, но что в таких вопросах могла понимать 16-летняя девчонка? Все пьют, хоть вороти нос, хоть не вороти.

Вот, кстати, показательный случай тех лет. Сергей около года уже отслужил в армии, недалеко, в Подмосковье, и вдруг звонит, а я одна дома: «Я сейчас у нашего метро, подойдешь?» Побежала, само собой. Вижу: стоит такой, мнется, в армейской телогрейке, в ушанке. Подхожу, а он и говорит: «Зайди вон в тот магазин, купи водки, а то мне не продадут». И все. Ни слова, ни полслова, как там мама-папа, как сама. Я развернулась и ушла. Ничего себе закидоны, да? Нашел кого послать за водярой…

Серегина женитьба «по залету» подруги практически ничего не изменила в этом плане, к тому же и с будущей супругой он познакомился на одной из таких пьянок. В браке они прожили почти семь лет, родили двоих детей, но семейного счастья или хотя бы элементарного спокойствия у них никогда не было.

Жили сперва у нас, родители старались в их семейные дрязги не встревать, при этом все же пытались Сергея иногда как-то приструнить: мол, пора бы уже за ум взяться, остепениться и завязывать с пьянками. Лена тоже постоянно попрекала его частой выпивкой, словно забыв, что именно благодаря этому ей и удалось мужика заарканить.

Года через три решила-таки к матери переехать, там, понятное дело, она чувствовала себя спокойнее и увереннее, без чужих глаз и советов. Кроме матери Лены, там еще и тетушка ее проживала, тоже незамужняя. И все это в хрущевской двушке. Можешь себе представить. Сергей некоторое время все же выдержал тамошний замшелый матриархат, но меньше выпивать не стал, а ровно наоборот. Мать Лены, хоть и была женщина тихая и мирная, но в один прекрасный день ее терпение лопнуло, и она выставила Серегу из своего дома.

А потом случилось то, что случилось… По весне дети заболели, оба сильно кашляли, и Лена, никогда не доверявшая врачам, стала лечить ребят от кашля народным средством «гоголь-моголь», то есть сырыми яйцами с сахаром. И только когда у детей до 39 подскочила температура и заболели животы, она вызвала врача. Старшему ребенку, мальчику семи лет, стало совсем плохо и его на скорой повезли в инфекционку.

Но до больницы он не доехал, и реаниматолог уже ничего не смог сделать.

Дочку в тот же день положили в карантинный бокс с подозрением на менингит, но по факту подтвердился первоначальный диагноз – сальмонеллез.

Вот такие жизненные обстоятельства. Скажешь, как тут не запить? А я не знаю как. Каждый человек по-своему переживает трагедию, каждый по-своему борется с бедой. Без водки такое, как правило, не обходится, и я могу это понять. Но, послушай, положа руку на сердце, как ты думаешь, разве это несчастье с сыном, это горе стало причиной того, что брат мой пьет всю свою последующую жизнь? Или оно случилось, в том числе, и из-за его пьянства? Меня порой просто бесят эти слова: «так жизнь сложилась» или «жизнь не сложилась». Ну не сама она «не сложилась» – ты ее «складывал»! Или за тебя это делал кто-то другой, а ты курил в сторонке? Либо ты не столько складывал и умножал, сколько вычитал и делил.

Потом через некоторое время Сергей женился во второй раз, можно даже сказать, по любви, ушел жить к жене. Мы с родителями вздохнули с облегчением. Наконец-то у Сергея начнется нормальная семейная жизнь. Так оно и было, и довольно долго, лет восемь или девять. Изредка брат, правда, рассказывал о конфликтах с кем-то из троих детей Натальи, возникавших, опять же, по пьяной лавочке. Ребята ее на тот момент были уже довольно взрослыми – 15–17 лет – и тоже с гонором, как и сам Серега. Словом, пацаны спуску ему не давали, если он начинал бузотерить, старший даже пару раз ему конкретно приложил по морде лица. И все равно его развод с Натальей грянул для нас как гром среди ясного неба. Видимо, это только нам небо тогда казалось ясным.

Сергей вернулся в родительский дом, хотя я отчетливо помню вырвавшиеся у него однажды слова: «Сюда я ни при каком раскладе не вернусь». Что называется, никогда не говори никогда. Вернулся. Много воды с тех пор утекло, и еще больше водки. Не стало папы, я с семьей переехала в другую квартиру, и брат остался жить с матушкой. То там поработает, то там, то одно не устраивает, то другое не нравится, то с кем-то опять пособачится. Так и менял постоянно шило на мыло, переходил с одной работы на другую.

Не менялось только одно. Ну, ты понял. Теперь это жалкое подобие человека, мутная тень того Сергея, которым он был раньше. Сейчас он, правда, стал не таким буйным, как прежде. А года три назад периодически делал матери нервы, закатывал скандалы, чаще всего на почве недопития, с диким ором и вышибанием дверей, вплоть до рукоприкладства. Но тогда и запои его были не такими ужасающими, как нынче, не такими глубокими и затяжными. Сейчас же это «катастрофа недели» – то есть неделю он работает, неделю пьет. Тихо, дома, один – просто сидит в своей комнате и пьет литрами. До абсолютно невменяемого состояния, до беспамятства. Вырубится, придет в себя, пожрет – и дальше по новой, в том же темпе.

Скажу честно, порой подумаешь: «Хоть бы ты уже допился наконец, перестал бы мать изводить». Грех, конечно, великий, такие мысли. Но как приедешь к ним, посмотришь – в комнате срач невообразимый, сам хуже бомжа, задохнешься вонью от перегара, пота, табачного дыма по всей квартире, перекинешься волей-неволей парой слов – от родственных чувств, поверь, ни малейшего следа не остается, одна злость.

И говорить с ним об этом абсолютно бесполезно, ничто его не пронимает. Даже микроинсульт после очередного гипертонического криза, когда у него уже рука наполовину отнялась, не заставил Сергея задуматься. «Да я врачам не верю, нет у меня никакого инсульта. Они как увидят у меня давление за 200, сразу в больницу предлагают. А для меня это нормальное».

Я, со своей стороны, конечно, пыталась его всячески увещевать и страху нагнать: «Сам подумай, если вдруг случится еще инсульт и тебя парализует, кто за тобой будет ухаживать и памперсы менять? Одна рука отнялась, хочешь, чтобы обе? Или ноги?» Месяца на два этого страху хватило – старался одним пивом обходиться и руку пытался разрабатывать. Потом опять сорвался, словно ничего не произошло.

– Неужели вы не пробовали поговорить с ним о лечении? – Я с трудом пытался уложить услышанное в голове. – Можно же вывести человека из запоя и подшить на какой-то срок. Я слышал, многим это помогает.

– Ну лет десять я периодически пыталась его уговорить. Абсолютно бесполезно. Все диалоги примерно такого типа: «Зачем мне лечиться, я что, больной?» – «Но ты же не можешь остановиться, ты себя не контролируешь, это и называется зависимостью, это болезнь в натуральном медицинском смысле». – «Нет, я не алкоголик, я же под забором не валяюсь. И я себя всегда контролирую. Хочу – пью, хочу – не пью». – «Ну да, денег на еду и водку нет – не пью. Получил зарплату – ушел в пике. И кто кого контролирует таким образом? Ты зависимость или она тебя?» Словом, классический симптом алкоголизма – отрицание зависимости. Сколько раз предлагала ему зашиться – наотрез отказывается. Аргумент: «А вдруг мне кто-нибудь водку в горло зальет? Я же сразу концы отдам».

– Да, аргумент убийственный. – Я не удержался от усмешки. – Просто шпионские страсти какие-то в лондонском стиле.

– Но представь, однажды он привел действительно убийственный аргумент, на который я не нашлась что ответить. И даже сейчас не знаю, как на это возразить. Наверно, поэтому и езжу к психотерапевту и на собрания группы. Он как-то выдал мне правду-матку: «А зачем мне бросать пить? Может, у меня это единственная радость в жизни и осталась».

Теперь я понимаю, что так оно и есть.

И у многих в рассказах это проскакивает, многие зависимые говорят о внутренней пустоте.

Это может звучать по-разному, косвенно: «Мне скучно», «Мне все время чего-то не хватает», «Я как будто что-то потерял и пытаюсь найти». Но, по сути, все сводится к одному: ощущению абсолютного вакуума внутри себя. И даже не вакуума, а черной дыры в груди, которая засасывает в себя все – весь свет, всю энергию человека – и порождает только тоску вокруг. Это и есть самое страшное, на мой взгляд. Человек испытывает постоянный духовный голод, чаще всего даже не осознавая этого, и, принимая наркотики или алкоголь, именно его и пытается утолить, заполнить вакуум, накормить свою личную черную дыру.

Спаси себя сам. Антон

Рассказ Олеси на меня произвел сильное впечатление, мне показалось, что я всю жизнь знал ее брата, хотя в реальности не был с ним знаком. Я слушал ее и «вспоминал», каким он был в юности, какими способностями наделила его природа: идеальным музыкальным слухом, феноменальной памятью, математическими и аналитическими талантами. Я зримо представлял, как он играет на скрипке, готовится к поступлению в консерваторию, вот за один вечер умудряется прочитать толстенную книгу, запоминая при этом все чуть ли не дословно, вот сочиняет свои первые стихи. И как мало-помалу болезнь начинает все это у человека отнимать, словно на клавиатуре судьбы стала залипать клавиша Delete. Больно и обидно.

Что же касается лечения моего племянника Дениса, то сперва все шло по плану: ему провели детоксикацию, он успешно прошел все назначенные сессии психолога, затем курс реабилитации. Мы все были счастливы этому. Шесть с половиной месяцев Дэн был чистым, все шансы были на то, что ремиссия окажется устойчивой. Тем более неожиданным ударом для нас стал его жесткий и стремительный срыв: ровно через неделю после начала рецидива Денис погиб, упав с балкона восьмого этажа на какой-то разгульной вечеринке. Была это нелепая случайность или намеренное действие самого Дениса – никто так и не смог прояснить ни нам, ни следствию.

Сегодня, спустя почти год после нашей встречи с Олесей в клинике, я все чаще думаю о ней и ее брате. Надо бы позвонить, узнать, как там у них дела, продолжают ли они с мамой бороться с зависимостью Сергея, с этой ставшей для многих такой обычной, но оттого не менее жуткой болезнью или тоже опустили руки. Как я, как наша семья.

Я вспоминаю слова Олеси о черной дыре и осознаю, что все острее ощущаю ее в своем сердце. Я думаю о том, в какую сторону могла повернуть история болезни Дениса, как могла сложиться… нет, не сложиться, а развиваться его судьба, если бы кто-то из нас, да что там кто-то, я, именно я сам – не сдался, не плюнул бы на все после роковой неудачи и рецидива болезни, а нашел бы в себе силы продолжать бороться за жизнь родного, такого дорогого человечка, продолжал бы поддерживать его родителей…

Думаю, наверное, мы просто недостаточно любили его или стали уже неспособными к любви, потому и не смогли заполнить ту голодную черную дыру в его сердце.

И, стало быть, спасать нужно было не столько Дениса, сколько нас самих. Не зря же и Серафим Саровский говорил: «Спасай себя сам, и вокруг тебя спасутся тысячи». Мы не пытались. Я не пытался.

Знаете, иногда так отчаянно хочется верить в существование параллельных вселенных… Может, хотя бы в какой-то из них жизнь нашего мальчика не оборвалась так рано и так бездарно, и я не чувствую там своей чудовищной вины и этой постоянной, ноющей, непроходящей боли в сердце.

Зависимые друг от друга

Обществу давно необходимо признать тот факт, что зависимость – это не какой-либо индивидуальный порок конкретного человека, а прежде всего болезнь, и болезнь крайне серьезная и опасная. Этот недуг постепенно и глубоко проникает во все системы организма, меняя личность человека, поражая и подавляя ее изнутри. Но окружающие, как правило, видят перед собой лишь опустившегося, вызывающего отвращение индивидуума, который полностью выпал из социума. И единственное желание у большинства людей в подобном случае – как можно быстрее пройти мимо. Не заметить, отвернуться, всем видом показать, что это не твое дело, поскорее выкинуть из головы.

Часто подобное отношение проявляется, даже когда речь идет о близком человеке, родственнике. Ведь это же какой позор, как стыдно перед социумом иметь такого отца или брата!

При этом никто не задумывается, что перед ними по-настоящему больной человек, больной в чисто медицинском смысле, что ему сейчас очень плохо и он нуждается в срочной помощи. В нашей помощи. Хотя бы уже потому, что он человек. Ведь, по большому счету, он ничем не отличается от любого из нас.

А теперь задайте себе простой вопрос: готовы ли вы к тому, что в какой-то момент и мимо вас пройдут именно тогда, когда вам более всего нужна будет помощь и на кону окажется ваша жизнь?

Если один из близких людей становится зависимым, это не может не сказаться на всей семье в целом, на каждом ее члене. Даже если постараться вычеркнуть из своей жизни такого человека, вы, как ни странно, все равно в той или иной степени будете подвергнуты воздействию его болезни. От этого уберечься нельзя, как нельзя уберечься от эпидемии, когда вирус, находящийся в замкнутом пространстве, настигает любого.

На каждого болезнь будет влиять по-своему, но произойдет это непременно. Очень незаметно ментальная и эмоциональная составляющие личности начнут постепенно видоизменяться, и в конце концов скрытому воздействию окажется подвергнута вся психика. Подобное явление уже достаточно хорошо изучено и подробно отражено в специальной медицинской литературе, где оно называется созависимостью. В результате постепенно вся семья становится созависимой.

А ведь именно из таких созависимых семей состоит не столь уж малая часть нашего общества. А если представить это само общество как единый организм, то это покажет, что все мы в определенной мере являемся созависимыми – зависимыми друг от друга. И тот, кто сейчас отворачивается, проходя мимо страданий другого человека, уже сам неотвратимо болен. Только еще не знает об этом.

А всего-то и нужно – хотя бы попытаться разорвать этот замкнутый круг. Иногда так и хочется сказать: люди, будьте добрее друг к другу, ваша доброта рано или поздно обязательно к вам вернется.

Лишние люди

Invalidus

Слово «даун» в нашем обиходе давно заняло место оскорбительного определения уровня умственных способностей оппонента, стало общепринятым синонимом «дурака». Когда нам кажется недостаточно выразительным слово «дурак», мы говорим «имбецил», «олигофрен», «даун», не задумываясь, какая боль, какие страдания и трагедии заключены в этих словах. Мы не придаем им особого значения, и они пускают прочные корни в нашем языке, в нашей культуре, независимо от нашего желания формируя устойчивые шаблоны восприятия их истинной сути и, что еще хуже, нормы отношения общества к людям с подобными отклонениями.

По данным Всемирной организации здравоохранения, дети с синдромом Дауна появляются в мире с частотой 1 на 700 новорожденных. В России, по статистике благотворительного фонда «Даунсайд Ап», ежегодно рождаются порядка 2500 детей с этой патологией.

Наши познания о синдроме Дауна сводятся к стереотипу: «Это неизлечимое генетическое (читай – наследственное) заболевание, при котором ребенок рождается умственно неполноценным и редко доживает до 18 лет». Не оттого ли сообщение врачей «У вашего ребенка выявлен синдром Дауна» становится для родителей новорожденного, как правило, тяжелейшим психологическим шоком, ломающим судьбы как минимум трех человек? Находясь в плену собственных заблуждений и стереотипов, не владея достоверной информацией, человек редко способен принимать взвешенные решения, ибо ограничен в выборе.

Одно из самых больших заблуждений относительно синдрома Дауна состоит в том, что многие считают его наследственным заболеванием, хотя на самом деле это не имеет ничего общего с реальным положением вещей.

Строго говоря, это даже не болезнь в общепринятом смысле – ею нельзя заболеть или заразиться, как, например, гриппом, от нее, соответственно, нельзя и вылечиться. Это генетическая патология, возникающая в момент зачатия плода. И она не связана с наследственностью, равно как с этнической принадлежностью или образом жизни родителей, с употреблением алкоголя и наркотиков. Это случайность в чистом виде, жестокая и непредсказуемая, и риск рождения малыша с синдромом Дауна существует для любой семьи, ожидающей ребенка. Не застрахован никто.

Наказание без преступления

Человеческий организм – архисложная многоуровневая система, постижение которой воистину бесконечно. Понятно, что со времен Гиппократа и Авиценны наши познания об устройстве тела человека продвинулись далеко вперед, но чем больше тайн в этой области мы раскрываем, тем больше возникает новых вопросов и загадок. В полной мере это относится и к генетике. Сегодня ученые знают, что именно становится причиной многих генетических патологий человека, но как и почему это происходит, пока до конца не выяснено.

Известно, что причиной синдрома Дауна, как и некоторых других аномалий развития плода, является трисомия, то есть наличие лишней хромосомы в паре. Она появляется на стадии образования эмбриона, когда хромосомные наборы отца и матери объединяются. По стандартному алгоритму, новой клетке передается по одной хромосоме из пары от отца и по одной – от матери. Но любой алгоритм может давать сбои, и механизм наследования – не исключение. Для нормального развития плода важно и правильное количество хромосом, и их строение. При нарушении строения хромосом появляются хромосомные мутации, при нарушении их количества – мутации на уровне генома.

Стандартный геном человека состоит из 46 хромосом – 22 пар аутосом, то есть идентичных у мужских и женских организмов хромосом, и двух половых хромосом (XY у мужчин и XX у женщин). Третья хромосома в паре (трисомия) может возникать в любой из 22 пар аутосом, но рождение живого младенца возможно лишь при аномалии в семи парах – 8, 9, 13, 14, 18, 21 и 22, хотя до появления на свет доживают далеко не все из них. Природа, или, если хотите, Создатель, обеспечили наш вид некоторыми защитными механизмами: в случаях трисомии по другим хромосомам плод не выживает вовсе.

Генетические патологии – довольно редкие заболевания, какие-то из них встречаются в одном случае на 10–15 тысяч успешных родов, какие-то с частотой 1:50 000. Наличие аномалий генома выявляется сразу после рождения младенца, таких детей отличает множество пороков развития внутренних органов и внешних, нарушение психомоторики и дефекты интеллекта. Дети с большинством трисомий живут очень недолго. Например, при трисомии по 18-й хромосоме (синдром Эдвардса) половина младенцев, родившихся живыми, погибает в течение первых недель, и лишь 5 % из них доживает до года.

Отдельной строкой в этом ряду стоит трисомия по 21-й паре хромосом (синдром Дауна), как по частоте рождений (1:700), так и по продолжительности жизни. По некоторым источникам, сегодня она составляет около 50 лет, хотя еще буквально 30–40 лет назад дети с этим синдромом доживали в среднем до 25 лет, а сто лет назад – до десяти. Это стало возможным благодаря развитию медицины, современный уровень которой позволяет исключить прежде всего такой фактор риска ранней смерти, как врожденные пороки сердца. Они диагностируются у 40 % детей с СД и сегодня успешно оперируются в младенческом возрасте.

Само же заболевание, а правильнее все же будет сказать – «генная патология», на сегодняшний день не лечится. Причины нарушения алгоритма наследования, нерасхождения хромосом и появления третьей лишней в паре пока достоверно не выявлены. В будущем, вероятнее всего, учеными еще более глубоко будут изучены все аспекты процесса формирования клеток эмбриона и найдены способы его регулирования. Многие специалисты возлагают большие надежды на успехи генетической инженерии для исправления трисомий и прочих хромосомных мутаций и аномалий. Все эти потенциальные возможности, безусловно, вскрывают и новый пласт вопросов – вопросов этики. Но сейчас не об этом.

Синдром Дауна и по сей день окружен множеством мифов и предубеждений, которые, по сути, и становятся главной причиной непонимания и антипатии окружающих, причиной того, что общество игнорирует людей с генетическими аномалиями, отворачивается от них. Наиболее устойчивым предрассудком является мнение, что дети с синдромом Дауна умственно отсталые. Это в корне неверно. Раньше дефект генома действительно априори приравнивали к ограничению интеллектуальных способностей, но и для медиков, и для педагогов давно уже стало очевидным, что не все так просто.

Детям с синдромом Дауна на самом деле намного тяжелее дается развитие, нежели тем, кто родился без генетических патологий⁴. Изначально это связано с особенностями их физического тела, в медицинском смысле. Практически всем таким детям свойственна мышечная гипотония⁵, из-за чего они позже своих сверстников начинают сидеть, ползать, ходить. У них долго развивается моторика, что дает, соответственно, задержку и в становлении речи. И так по всем параметрам. У каждого младенца свой «стартовый капитал», свой набор попутных диагнозов.

Но все они обучаемы, просто учение дается им втрое сложнее, чем здоровым детям.

Некоторые дети с СД развиваются очень хорошо, другие – хуже, намного медленнее. Главное – не упустить стадию активного развития мозга, заниматься с ребенком с самого начала, с момента рождения. Многое можно развить, на многое повлиять, но для этого, разумеется, нужны любовь и поддержка родителей. В стае волков человеческому детенышу никогда не вырасти нормальным человеком.

Другая жизнь. Светлана

Моя жизнь с самого начала складывалась вполне благополучно: я была единственным ребенком в крепкой и обеспеченной семье, меня всегда окружали любовь и забота родителей. После школы я успешно окончила университет, на последнем курсе вышла замуж за любимого человека. С работой тоже повезло: я занимала перспективную должность в исследовательском институте, собирала материал для кандидатской диссертации. Будущее виделось исключительно в радужном свете. И первая беременность представлялась тогда лишь новой ступенькой к долгому и безмятежному счастью.

Мы с Игорем уже заранее любили нашего малыша и в ожидании его появления строили планы: как будем его воспитывать, чем помогать в учебе, что еще сможем сделать для его всестороннего развития. Мое новое состояние не было для меня бременем, оно наполняло все мое существо новыми, ни с чем не сравнимыми ощущениями и эмоциями. Я чувствовала себя так, словно из неприметной гусеницы вот-вот должна превратиться в яркую, чарующую красотой бабочку и, распахнув свои тонкие крылья, явить миру истинную себя. Я много читала о том, как нужно питаться, как вести себя во время родов, как правильно дышать, словом, все-все на эту тему. Я готовилась стать матерью.

Соблюдая все рекомендации врача, я следила за прибавкой веса, устраивала разгрузочные дни, проходила все назначенные согласно сроку обследования: УЗИ-скрининг дважды, биохимию крови. Мы ждали девочку. Никаких отклонений в ее развитии врачи не выявляли, все показатели были в пределах нормы. Однако роды начались за месяц до рассчитанного срока, и я сильно перепугалась, что что-то пошло не так, что моя малышка в опасности. Но все прошло, что называется, штатно, девочка родилась живой и ни в какой реанимации необходимости не возникло. Я понемногу стала приходить в себя, единственное, не могла понять, почему мне не дали сразу дочку на руки – я только издали успела ее увидеть и услышать ее первый крик.

Все мои вопросы к персоналу оставались без ответа, но через пару часов пришла педиатр и сказала, что по всем признакам девочка родилась с синдромом Дауна, что сейчас они проводят исследования и как только будут результаты, мне сообщат. Внутри меня все оборвалось, как будто мне сказали, что мой ребенок умер. Результаты анализов подтвердили заключение врачей, о чем мне и сообщили в тот же день. Жестокий приговор генетиков обжалованию не подлежал. Пустота и безысходность. Не успев родиться матерью, я умерла. Хрупкой бабочке сломали крылья и бросили в огонь. У меня не укладывалось в голове, как такое могло случиться, почему это случилось именно со мной, что я сделала не так, чем я заслужила это наказание. Этого просто не может быть! Уцепившись за соломинку надежды, что, скорее всего, произошла какая-то ошибка, я стала добиваться, чтобы мне принесли мою девочку. Мне необходимо было ее увидеть, убедиться в том, что действительно произошло непоправимое.

Врач всячески отговаривала меня, убеждала, что никакой ошибки точно нет, показывала результаты тестов.

– Поверьте, – говорила она, – вам лучше ее не видеть. Ведь потом вам будет в сто раз труднее подписать отказ.

– Какой отказ? – не могла понять я.

– Отказ от ребенка.

Тогда до меня стало понемногу доходить, что еще меня ждет впереди. Отказ от ребенка. И все же я настояла на том, чтобы увидеть девочку. Вопреки моим страхам малышка вовсе не выглядела уродливой, и разве что широко поставленные «монгольские» глазки отличали ее от других младенцев.

Из разговоров с врачом я усвоила только то, что у детей с синдромом Дауна большие проблемы с развитием: такой ребенок может вовсе не научиться ходить и говорить, и что, помимо сниженного иммунитета, целого букета сопутствующих болезней и высокой смертности в детском возрасте, чаще всего они умственно отсталые.

– И зачем вам это? – говорила она. – Зачем ставить на себе крест ради больного ребенка, который никогда не вырастет полноценным? Который будет инвалидом и изгоем общества? Вы только разрушите свою жизнь, свою семью. А ведь вы молодая, еще сможете родить другого ребенка.

– Чтобы он тоже родился с этим синдромом?

– Ну почему же. Вероятность повторения патологии очень невысокая. Обследуетесь с мужем у генетиков, раз произошла такая неприятность (именно так она выразилась, «неприятность»), будете заранее знать, есть ли риски. Родите нормального ребенка и будете счастливы. Этому вы все равно ничем помочь не можете, такие болезни не лечатся. А в Доме ребенка девочке будут обеспечены надлежащий уход и своевременная медицинская помощь. Так будет лучше для всех.

Я была совершенно раздавлена. Аргументы врача казались убедительными. И я не знала, что мне делать. Муж, хотя и сам был в шоке, как мог, пытался меня утешить и поддержать.

– Я приму любое твое решение, – сказал он. – Я тебя не оставлю и всегда буду рядом, буду помогать. Но ты же понимаешь, что основная нагрузка ляжет прежде всего на твои плечи. Так что последнее слово – за тобой. Сейчас мы с тобой оба не в состоянии мыслить трезво и критически оценивать то, с чем нам придется иметь дело, и свои возможности тоже. И потом, если мы сейчас откажемся, а позже решим заботиться о ней сами и растить в семье, мы ведь сможем забрать ее домой.

Не в силах больше выносить эту пытку, да и вообще находиться в стенах роддома, я подписала бумаги об отказе и выписалась. Но и дома не стало легче, все здесь напоминало о моем несостоявшемся материнстве – кроватка, которую успел собрать муж, коляска, купленная родителями в подарок малышу, детские одежки, которые я сама сшила и связала для младенца, игрушки. Я пыталась отвлечься от тяжелых мыслей, изнуряя себя всем, чем только можно: домашними делами, готовкой, походами по магазинам. Ничего не помогало, что бы я ни делала, все мысли все равно возвращались к дочке и так внезапно свалившейся на нас трагедии.

Я поняла, насколько права была врач, пытавшаяся меня отговорить, когда я просила показать мне дочку.

Забыть ее личико и эти ощущения первого контакта было невозможно.

Мне снова и снова хотелось ее увидеть, подержать на руках. «Я просто посмотрю, действительно ли ребенку там обеспечен надлежащий уход», – убеждала я себя, отыскав адрес Дома малютки. Встретили меня там приветливо, никто не смотрел на меня с осуждением. Медсестра проводила меня к дочке. Та не спала, не плакала, просто тихо лежала в кроватке.

– Тихая у вас девочка, спокойная, – сказала сестра. – Вы можете с ней погулять полчасика, потом у нас кормление. Вон там коляска стоит, возьмите ее, там же и одеялко для улицы.

Вернувшись с прогулки, я покормила дочку из бутылочки, которую дала медсестра, переодела в чистый подгузник, обнаружив при этом, что у нее на попке образовались какие-то непонятные корки.

– Это из роддома к нам уже с такой «обезьянкой» ее перевели, – заметив мою обеспокоенность, пояснила сестра. – Ничего страшного, просто застарелая опрелость. Скорее всего, подгузники долго не меняли или не мыли, как положено. Маслом или кремом надо смазывать. На все рук у нас, как водится, не хватает. Приходите завтра утром пораньше или вечером, поможете с купанием.

Наутро, прихватив по дороге упаковку памперсов, детское масло и молочную смесь для грудничков, я снова отправилась к дочке. Мы с ней опять погуляли в коляске, потом я ее искупала, смазала опрелости маслом, одела в чистое. Я покормила малышку, и она сразу заснула. «Да ты у нас соня, любишь хорошенько поспать», – подумалось мне. Уходить не хотелось. Видя, как зашивается санитарка, помогла покормить остальных. В палате лежали еще пять младенцев, двое из них были похожи на мою дочку – такое же круглое, широкое личико, раскосые глазки.

– Да, эти тоже дауны, – подтвердила санитарка. – Есть еще один мальчик с патологией, он сейчас на химии, лейкоз. А вот у Ванечки врожденный порок, – она показала на соседнюю кроватку, – ему в ближайшие дни предстоит операция на сердце. Так что ваша малышка еще не самая проблемная, у нее хотя бы сердечко в порядке.

Съездила к дочке я и на следующий день. Мужу о своих визитах почему-то никак не решалась сказать, все выбирала удобный момент для разговора.

– Ты сегодня просто светишься, – вечером неожиданно заметил он. – Расскажешь?

– Я была у Сонечки, – выпалила я. – И вчера тоже.

Игорь сразу все понял. Без долгих разговоров через день мы поехали вместе и забрали дочку домой. Камень свалился с моего сердца, я наконец-то избавилась от ощущения собственной неполноценности, от ощущения своего предательства. Я с головой окунулась в заботы о дочке и уход за ней. Когда она не спала, постоянно занималась с ней, делала массаж и гимнастику. Узнав, что у детей с синдромом Дауна ослаблен мышечный тонус, и во многом именно поэтому их физическое развитие притормаживает, я отказалась от детской ванночки и стала купать дочку в большой ванне, с разными упражнениями. Сонечке действительно очень нравилось находиться в воде, плавать и нырять. В полгода она научилась переворачиваться, а в годик уже самостоятельно сидела и ползала. Кормление особых хлопот не доставляло, дочка хорошо кушала, и молочные смеси, и прикорм по возрасту.

Что вызывало наиболее серьезные проблемы, так это частые простуды. Малейший насморк или покраснение горла моментально переходили у Сони в затяжной бронхит. А самым неприятным при этом было то, что на антибиотики дочка отвечала сильнейшей аллергией, вплоть до отеков горла. В первую очередь начиналась аллергия на пенициллиновую группу, и врачи долго пытались подобрать что-то другое. Но не успели. За полтора месяца до второго дня рождения у Сонечки снова развился бронхит, который быстро перешел в пневмонию. Отсутствие иммунитета и аллергия на антибиотики не позволили дочке справиться с воспалением. До своего дня рождения она не дожила двое суток.

С уходом Сонечки в нашей жизни образовалась такая жуткая пустота, которую не заполнить ничем и которую ощущаешь физически. Я все глубже и глубже погружалась в депрессию, замыкалась в себе, отдалялась от мужа. Не было сил ни на готовку, ни на уборку, ни на какие телодвижения вообще.

Оглядываясь сейчас на то время, я не устаю поражаться тому, какое ангельское терпение проявил тогда мой муж, по своей натуре очень вспыльчивый и требовательный человек. Игорь взял на себя все заботы по дому; приходя домой после работы, готовил еду, заставлял меня поесть, как мог, старался вывести меня из ступора. Он настоял на том, чтобы я регулярно посещала психолога, отпрашивался со службы, чтобы отвезти меня на очередной сеанс.

Именно он первым заговорил о новой попытке завести ребенка. Умом я понимала, что это было бы для меня лучшим лекарством от затянувшегося стресса, но при всем желании я никак не могла избавиться от страха, что ситуация повторится. Я не могла даже представить, как мне выдержать новые девять месяцев тревожного ожидания и полной непредсказуемости. Несмотря на все то, что мы тогда перечитали о синдроме Дауна, на все аргументы Игоря, что «снаряд дважды в одну воронку не падает», преодолеть этот страх я никак не могла себя заставить.

Видя мои сомнения, муж на время оставил эти разговоры, но чуть позже снова вернулся к этому вопросу, повернув его другой стороной. «Мы можем взять малыша из приюта», – сказал он. И я всерьез стала задумываться над этой возможностью, мне это показалось хорошей идеей. Ведь ребенок уже родился, он уже есть, ты не мучаешься неизвестностью. Врачи его обследовали, и риск выявления генетической патологии со временем и вовсе сводился к нулю. Так мне тогда думалось.

Я согласилась, и мы стали собирать документы, прошли обучение в школе приемных родителей, нас записали в очередь на усыновление. Ждать нужно было долго, но теперь, когда у меня появились цель и смысл, было уже намного легче. Теперь я могла вспоминать мою девочку, не впадая в истерику и не захлебываясь криком. Я все чаще думала о ней, и понемногу даже смогла говорить с мужем о Сонечке. Мы делились с ним воспоминаниями о дочке, порой поправляя друг друга в самых мелких деталях.

Боль от потери, конечно, никуда не уходила, но воспоминания излучали свет.

Словно наше солнышко смотрит на нас с небес и улыбается своей особенной, неповторимой улыбкой.

Нужно ли объяснять, как и почему в итоге мы с мужем пришли к согласию взять ребенка с синдромом Дауна? Поначалу мы не решались друг другу даже признаться в этом желании, но, когда первое слово было сказано, мы с облегчением узнали, что наши мысли совпадали.

Родители, сказать по правде, первое время были просто в ужасе, они никак не могли понять и принять такое наше решение. «Ты сошла с ума», «второй раз на те же грабли», «ты хочешь искупить вину, которой на самом деле не существует», «ты просто сейчас не в состоянии понять, что не сможешь перенести еще одну такую трагедию», «ты себя угробишь». Так они говорили, и в их словах, безусловно, была логика, была правда. Но это была их правда. Наша была другой. И мы осознавали, на что идем. Мы готовились, хотя в том, что касается синдрома Дауна, никогда не знаешь, чего ожидать, где подстелить соломку. Мы перечитывали литературу, которую могли найти, листали интернет, нашли сообщество родителей «солнечных» деток, познакомились с ними, изучали альтернативные методики общения, я прошла курсы специального массажа и ряд психологических тренингов. Я знала, что все равно все будет сложно, но это решение освободило меня.

Сейчас Ванечке пять лет, операция на сердце, которую ему сделали в первые месяцы, когда он еще был в Доме ребенка, прошла успешно. Он уже довольно уверенно ходит, учится орудовать ложкой, потому что ему нравится кушать самостоятельно, пытается сам одеваться, с переменным успехом, правда. Зато раздеваться у него получается намного лучше. Любит расставлять игрушки по всей комнате по ему одному известному порядку, а потом с таким же усердием и терпением собирать их в коробки.

Ваня общительный и дружелюбный мальчик, очень открытый. Он с удовольствием играет с детьми на площадке, не говоря уже о бабушке с дедушкой. Пока еще он не очень хорошо говорит, но, как ни странно, при этом ему легко удается устанавливать контакт с другим человеком, будь то ребенок или взрослый, есть у него такой талант. Над развитием речи мы с ним упорно трудимся, но тут есть свои нюансы. Ему сложнее воспринимать услышанное, когда фразы слишком длинные, так что пока он понимает речь гораздо лучше, чем говорит сам.

За эти годы мне ни разу не пришлось пожалеть о нашем решении, хотя первое время было очень непросто. С сердцем у Вани все было в порядке, мы постоянно обследовались у кардиолога, но возникали проблемы и с почками, и с легкими. Пневмонии тоже избежать не удалось, и это было тяжелейшим испытанием…

Вообще, конечно, нагрузка на психику родителей с таким ребенком просто чудовищна. Ты никогда не знаешь, какие еще сюрпризы подкинет болезнь, где подстережет опасность. Любой маме знакомы эти страхи и беспокойство о малыше, даже вполне здоровом. Но наша ситуация усиливает их в разы, и с этими страхами приходится долго бороться. Пока не научишься принимать все происходящее как данность. Принимать с благодарностью. Я учусь этому у Вани, и я расту вместе с ним. Он очень чуткий мальчик, он тонко чувствует людей и их отношение, чувствует тепло и заботу и с благодарностью откликается на все, что для него делается, вообще на все, что его окружает.

Да, с ним порой приходится нелегко. Когда Ванечке нездоровится, он может позабыть все, чему научился за последние месяцы. И мы с ним как будто возвращаемся в прошлое и начинаем все заново: учимся кушать, ходить на горшок, одеваться. Это иногда сильно выматывает, все труды вдруг кажутся напрасными. Но я не позволяю себе отчаиваться и опускать руки. Забыл – значит, будем вспоминать и снова учиться.

Но хуже всего, когда сталкиваешься с непониманием, а то и осуждением других людей.

Бывшая коллега по институту мне как-то выдала: «Вот ты отказалась от такой перспективной карьеры, ты поставила на себе крест – и ради чего? Ради ребенка, который даже не сможет понять, что он неполноценный и никогда не станет тебе поддержкой». Я не пытаюсь переубеждать таких жалельщиков, что-то кому-то доказывать. Зачем? Они все равно меня не услышат.

Я приняла своего сына таким, какой он есть. Да, он родился таким, и этого не изменить. А вот каким он вырастет и какую жизнь проживет – во многом зависит от меня. Знаю, что некоторых деток с СД не удается обучить даже чтению и письму, и они не могут ходить в обычную школу. Перспективы самостоятельной взрослой жизни людей с синдромом Дауна тоже весьма расплывчаты и сильно ограничены. Но у любого ребенка есть потенциал, который можно разглядеть и постараться развить. Мы над этим работаем.

Ну а насчет того, что я «поставила на себе крест» или «загубила свою жизнь» – это вообще откровенная чепуха. У меня просто иные цели и приоритеты, незнакомые прагматикам и рационалистам, иные критерии успешности и благополучия. Я живу совсем другой жизнью, следую своему призванию и предназначению – быть матерью особенного ребенка.

На изломе судьбы. Артур

Мне повезло с женой – так говорили все мои родные и друзья, да и я сам долгое время был в этом уверен на все сто. Галина на восемь лет младше меня, и эту разницу в возрасте я считал дополнительным плюсом для крепкого брака. Мы встретились, когда ей было двадцать, своей энергией и оптимизмом она заряжала всех вокруг. Галя стала отличной хозяйкой и хорошей матерью для моих двойняшек от первого брака, Миши и Саши.

Их мать погибла, когда ребятам было около года. Если бы не помощь моей мамы и тещи, не знаю, как бы я выдержал. Но бабушки – это, конечно, очень здорово, однако детям нужна все-таки молодая мать. Галину поначалу обе бабушки встретили настороженно, ревниво и пристрастно наблюдая, как она справляется с малышами. Но вскоре лед растаял, и обе приняли ее как родную.

Жизнь шла своим ходом. Имея такой крепкий тыл, я смог наконец вплотную заняться бизнесом. Короче говоря, все складывалось неплохо. Галка, конечно, мечтала о собственном, вернее, о нашем общем ребенке, я был только за, по финансам мы теперь могли себе это позволить. Однако почти четыре года нам это никак не удавалось: первые две беременности жены закончились выкидышем на втором месяце. На третий раз мы решили подстраховаться, и как только беременность подтвердилась, Галина легла на сохранение.

Врачи предлагали ей пройти ряд анализов на генетику, поскольку тройной тест биохимии крови показывал возможность аномалий плода. Но эти анализы показались нам слишком рискованными, для взятия проб нужно было вводить иглу непосредственно в матку⁶. Галя опасалась, что при этом могут занести какую-нибудь инфекцию или как-то иначе повредить плод. К тому же результат исследований не давал стопроцентной гарантии, по нему можно было лишь оценить вероятность патологий. Так что мы отказались от этих исследований, решив довериться судьбе. Но когда пришло время, удача оказалась не на нашей стороне – мальчик родился с синдромом Дауна.

Для жены это известие было как удар под дых: она столько надежд возлагала на нашего ребенка, а теперь хрустальный замок ее мечты разбился, и его осколки посыпались на голову. Я же изначально был настроен более пессимистично, опасения генетиков мне казались достаточно обоснованными, ведь у Гали уже было два выкидыша, и их причиной вполне могли быть хромосомные нарушения. Конечно, я надеялся на лучшее, но не исключал и худший сценарий. Не могу сказать, что был готов к такому повороту событий, хоть интуиция и подсказывала, что кредит удачи рано или поздно закончится. Так и случилось.

Я старался не создавать из этого катастрофу вселенского масштаба, так же настраивал и жену. Рассказывал ей все, что успел на тот момент узнать о синдроме Дауна, о том, с какими проблемами сталкиваются родители таких детей, в чем их особенности и каковы перспективы. Принес ей в роддом планшет, чтобы она могла почитать в интернете реальные истории семей, успешно справлявшихся с этой болезнью. О том, чтобы отказаться от ребенка, жена ни разу не заикалась, а я тем более. Я прекрасно понимал, как для нее было важно родить, и что после стольких неудач она вряд ли отважится еще на одну попытку.

Казалось, мы пришли к полному согласию и взаимопониманию в отношении нашей дальнейшей жизни, вместе выбрали имя для сына – Кирилл. Тем сильнее я был ошарашен, когда пришло время выписки и я приехал забирать жену с сыном из роддома. Галя вдруг заявила, что хочет поехать не к нам домой, а к ее матери. Мол, она уже договорилась.

– Что за блажь? – не мог понять я. – Тебя все ждут, и мальчики, и родители. Мы там все подготовили для Кирюши…

– Так будет безопаснее для малыша, – пыталась объясниться Галина. – Ты же знаешь, у него ослабленный иммунитет, любая инфекция может стать для него смертельной. Мальчики ходят в садик, а там постоянно кто-то с соплями. Давай хотя бы на первый месяц изолируем его от случайных инфекций. И, честно говоря, я боюсь, не смогу сейчас справляться со всеми домашними делами, а здесь мама поможет, ведь малышу потребуется все мое время. За месяц, я надеюсь, и сынок немного окрепнет, и я приду в себя.

Доводы жены показались резонными и, скрепя сердце, я согласился. Отвез ее к матери. В тот же день, коротко объяснив детям и бабушке ситуацию, перевез туда детскую кроватку, а наутро все остальное – коляску, ванночку, одежду и памперсы. С этого момента наша семейная жизнь и покатилась под откос. Формально жена не ставила меня перед выбором, но ситуация складывалась так, что рано или поздно мне предстояло принять непростое решение. Постоянно метаться из дома в дом было просто нереально.

Конечно, ей было тяжело, и я пытался помочь по мере сил. В первые месяцы особенно изнурительны были проблемы с кормлением. Несмотря на пережитый стресс, молоко у Гали не пропало, и она самым серьезным образом была настроена кормить грудью. Но малыша никак не удавалось приучить к груди, у него не получалось сосать, поэтому ей постоянно приходилось сцеживать молоко и кормить из бутылочки.

Галя по-прежнему была зациклена на инфекциях, и, когда я приходил с работы, не подпускала меня к сыну иначе как в маске. На улицу выходила гулять с Кирюшей крайне редко, боялась его застудить или что он подхватит какой-нибудь вирус. О том, чтобы познакомить его с братиками и бабушкой, даже и речи не шло. А все мои деликатные попытки вернуться к теме совместной жизни, одной семьей, разбивались о каменную стену: «Ты что, хочешь, чтобы наш несчастный малыш заболел и умер?»

Только спустя полгода я начал догадываться об истинных мотивах того решения жены и ее поведения. Поначалу ее нервозность и раздражительность я относил на счет гормонального сбоя после родов, хронического недосыпа и накопленной усталости. Поэтому сам старался сдерживаться и сглаживать острые углы. Чтобы она меньше психовала из-за своей боязни микробов, поставил у них дома систему очистки воздуха и бактерицидную лампу.

Но по некоторым репликам и ее реакциям я понял, что все ее страхи – совсем другого рода. Она стыдилась нашего мальчика, его болезни.

Галина, которая всегда была заводилой и душой любой компании, которая не представляла себя без живого общения с друзьями, сейчас пыталась отгородиться от всего мира, практически замуровав себя и сына в четырех стенах. Она винила себя в том, что ребенок родился с отклонениями, в том, что испугалась генетических проб во время беременности и, послушав меня, отказалась от них.

Мы постоянно ссорились, любой пустяк она умудрялась раздуть до настоящего скандала, с истериками и битьем посуды. Она ревновала меня к старшим детям: «Ну да, зачем тебе больной малыш, когда у тебя уже есть двое здоровых». Наотрез отказывалась от помощи моей мамы, даже когда разрывалась между врачами, процедурами, сцеживанием молока и кормлениями, когда сутками не высыпалась и толком не ела сама. Срывалась на собственную мать и на меня. «Мы тебе не нужны, мы для тебя позор и обуза». Эти несусветные обвинения были, конечно, очень обидны, тем более что не имели ничего общего с реальностью.

Но хуже всего было то, что ее нервозность передавалась и Кириллу: он стал хуже спать, плохо прибавлял в весе, у него все чаще болел живот, врач предполагал несварение желудка.

Не раз я пытался с Галей поговорить об этом. Убеждал, что никакой ее вины в случившемся нет, что никто ее не ненавидит и не осуждает, что сыну необходим эмоциональный контакт и общение с другими людьми, особенно с любящими и близкими. Все было бесполезно. Все мои слова она воспринимала в штыки и находила в них лишь подтверждение своим страхам и повод для новой ссоры. И когда во время очередной истерики у нее вырвалось: «Лучше бы я сделала аборт», я понял, что сохранить семью мне уже не удастся. Но о том, чтобы оставить сына, особенно в сложившейся ситуации, не могло быть и речи.

Убедившись, что своими силами с комплексами жены мне не справиться, стал искать другие способы влияния. Устроил себе два выходных, нанял сиделку с нужным опытом ухода и почти силой отвез жену в Центр помощи родителям детей с синдромом Дауна. После первого посещения она ушла в себя, за весь вечер не произнесла ни слова, но я увидел, что это произвело на нее сильное впечатление. Однако на следующий день она категорически не захотела ехать туда снова.

– Ну что ж, – резюмировал я, – тебе, очевидно, пришлась по душе роль жертвы, тебе понравилось жалеть себя и оплакивать свою «разбитую жизнь». Вот только сыну ты этим никак не поможешь, в конце концов ты его угробишь своими психозами. Я заберу у тебя Кирилла через суд.

Больше ничего не стал говорить, уехал к своим. Рано утром Галя позвонила сама, попросила съездить с ней в Центр. Потом сама стала наведываться туда регулярно. С этого времени многое стало меняться и в самой Галине, и в ее отношении к сыну. Она увидела других детей с этим заболеванием, познакомилась с родителями, услышала, как они справляются со своими проблемами. У нее появились подруги, с которыми она теперь постоянно общается и в Сети, и в жизни. Все это помогло жене избавиться от депрессии и надуманных фобий, она перестала сидеть затворницей в четырех стенах и прятать сына от сторонних глаз и всего мира, стала возить Кирюшу на разные занятия по развитию, на массаж, плавание.

Не прошло и года после рождения сына, как она наконец-то позволила познакомить его со старшими братьями и бабушкой. Близнецы были просто в восторге от этой встречи, целый день они забавляли Кирюшу: то играли в догонялки на четвереньках, то сажали его друг другу на закорки, изображая лошадей. Кирилл с первой же минуты потянулся к мальчикам, забыв про все свои капризы, соски и бутылочки. Только на маму постоянно оглядывался, искал одобрения – мол, смотри, как я умею.

Год спустя мы с Галиной развелись, но в воспитании сына я, разумеется, принимаю активное участие. Кириллу сейчас четыре, надеемся, что сможем устроить его в обычный детский сад, где он будет быстрее привыкать к самостоятельности и больше общаться с другими детьми. От своих сверстников он почти не отстает в развитии, но говорит мало, только если в хорошем настроении. Зато, когда встречается с близнецами, тараторит без умолку.

Мишка и Сашка брата просто обожают и всегда с удовольствием с ним занимаются – на выходные я забираю Кира к нам. Миша разучивает с ним азбуку, а Саша – арифметику, такое вот у них разделение труда. И все вместе мы ходим в бассейн. Кириллу очень нравится плавать, и это понятно – в воде на движения ему не приходится тратить столько сил, как на земле. Для ребенка с нашим синдромом это важно, поскольку у него ослабленные мышцы. Уверен, что он и ходить научился так легко и быстро благодаря плаванию.

Галина тоже постепенно выправилась. Ей очень помогает общение с новыми подругами из Центра помощи, не отказывается она и от сеансов с психотерапевтом. Она с интересом изучает и использует различные методики, которые могут помочь с развитием сына – и физическим, и эмоциональным, и интеллектуальным. Увлеклась логоритмикой⁷, просмотрела все видео с занятиями в интернете, прочитала кучу пособий, стала заниматься. Сначала с одним Кириллом, потом в их компанию добавились дети ее подруг из Центра, вместе ребята быстрее осваивают упражнения. Сейчас она ведет уже две группы по шесть человек. Мечтает устроиться в садик, куда будет ходить Кирилл, чтобы заниматься с ним в компании обычных детей, ведь в обучении малышей с синдромом Дауна многое основано на подражании.

Я рад, что Гале удалось справиться с отрицанием и примириться с болезнью сына, принять то, что нам не дано исправить, и двигаться дальше. Я вижу, что она по-настоящему любит нашего Кирюшу, и знаю, что она сделает для него все, что только возможно. И даже больше. Немного настораживает только, что из одной крайности она в последнее время впадает в другую: решила вдруг завести свой блог.

Там она рассказывает о болезни сына, выкладывает фотографии, ролики своих занятий с ним, да и просто повседневные видео. Я не очень понимаю, зачем она это делает и что творится у нее в голове. Но эти ее новые тараканы мне кажутся вполне безобидными по сравнению с прежними, потому я и не вмешиваюсь. Наверно, это просто такая форма защитной реакции психики или она подражает подругам, а может, ей психолог посоветовал, не знаю.

Вспоминая все те истории, которые мы с ней прочитали, узнав о патологии сына, понимаю, что в этом, определенно, был смысл и польза для нас. Эти примеры давали надежду, что мы тоже можем справиться. Но сейчас, приобретя за четыре года некоторый собственный опыт, я вижу, что в них только половина правды.

Если почитать интернет или посмотреть сюжеты СМИ, которые обычно вспоминают о людях с синдромом Дауна к 21 марта, то может сложиться впечатление, что быть родителями такого ребенка – это сплошное счастье. Меня иногда просто жутко бесят такие приторно-сладкие рассказы и все эти клише про «солнечных детей», «Божий дар», сентенции типа «глазами ребенка с синдромом Дауна Бог смотрит на наш мир» и подобные им.

Конечно, на публике, а особенно в интернете, человек всегда немного другой, не такой, как в реальной жизни. В Сети мы стараемся представить себя тем, кем хотим сами себя видеть и показать другим. Поэтому я понимаю Галину и других матерей, которые хвастаются успехами ребенка и его прогрессом, предъявляя публике лишь светлую сторону своей жизни. Проблемы, неудачи и бессонные ночи остаются за кадром. Но я знаю, какой неимоверный труд и родителей, и самого ребенка скрывается за простенькой подписью к фотографии «Вася нарисовал рыбку» или «Оля рассказывает стишок».

И какого терпения требует от матери каждый день жизни с таким особенным малышом.

К тому же современная культура предпочитает игнорировать страдание, навязывая универсальную формулу счастья «успех, богатство, красота и здоровье». Никто не захочет выставлять напоказ свою боль, отчаяние, растерянность и безысходность. Реки слез – не для блога, для них существуют подушки и подружки. Каждый по-своему справляется с этой ношей, каждый находит какие-то свои источники силы и мужества. Возможно, такая открытость и публичность позволяют матери выстоять самой и поддерживать других в схожей ситуации. И если благодаря таким страницам в Сети хотя бы один ребенок с синдромом Дауна отправится из роддома домой на руках матери, это уже кое-что.

Общество с ограниченными возможностями

Большинство источников говорят о том, что в России число отказов от детей с синдромом Дауна составляет 85 % новорожденных отказников. Дальнейший жизненный путь такого младенца представить нетрудно. Если его минует участь ранней смерти от сопутствующих синдрому болезней и пороков развития, то после роддома или больницы он попадает в тиски системы, из которой ему уже никогда не выбраться. Дом ребенка – специализированный детский дом – психоневрологический интернат для взрослых.

Существует множество причин, по которым родители отказываются от своего ребенка еще в роддоме. И не только от детей с врожденными патологиями, от вполне здоровых младенцев. Об этом можно долго говорить и выявлять конкретные проблемы, приводящие к сиротству и без того обездоленных детей. Каждый человек в жизни постоянно совершает выбор, так или иначе определяющий его судьбу. Для женщины зачастую наиболее значимыми оказываются решения, связанные с рождением ребенка: сохранить беременность или сделать аборт, рожать и воспитывать малыша или оставить его на попечение государства.

Когда мы говорим о синдроме Дауна, на этот выбор влияют не только собственные желания, возможности или нравственные ориентиры родителей. По большей части его формирует пресс общественного мнения, принципы морали и нормы поведения. Не каждый способен пойти против общепринятых норм, пусть даже основанных на предрассудках. Не каждый готов быть непонятым, отверженным обществом.

К сожалению, выбор, который делают родители, отказываясь от малыша с синдромом Дауна, определяет не только их собственную судьбу, но и всю последующую жизнь ребенка. Отсутствие родительской заботы и поддержки сводит практически к нулю его шансы научиться ходить и говорить, читать и писать, получить образование, словом, стать дееспособным и самостоятельным. Наверстать упущенное в первые годы жизни невозможно. «Моцарт обречен»⁸.

Они действительно особенные, дети с синдромом Дауна. Да, они болезненные и кажутся такими слабыми, не приспособленными к выживанию в нашем мире. Но у любой медали всегда две стороны. И когда немного лучше узнаешь этих детей, начинаешь понимать, что они просто не такие, как все, они по-другому воспринимают мир, людей, отношения между людьми, иначе понимают, что хорошо и что плохо, словом, жизнь вообще. Начинаешь задумываться: а почему мы решили, что именно наше восприятие мира, наше понимание жизни – правильное? Просто потому, что нас большинство? Или потому, что мы «нормальные»? И может быть, отнюдь не эти дети и не дети с другими патологиями не приспособлены жить в нашем мире, а наоборот – наш мир не приспособлен к нормальной жизни людей не таких, как все?

С латыни слово invalidus переводится как слабый, нездоровый, неспособный. И тут возникает простой вопрос: а здорово ли само общество, не способное обеспечить людям «с ограниченными возможностями» условия для нормальной, полноценной жизни? Не только в столицах или городах-миллионниках, – повсеместно. Здорово ли общество, которое отворачивается от больных и страдающих, в котором инвалидов принято считать бесполезными, нахлебниками, а людей с патологиями, такими как синдром Дауна и прочими, – генетическим мусором, от которого надо избавляться? Может, это само общество с ограниченными возможностями?

Как же часто мы не только не проявляем милосердия к больным, но остаемся совершенно равнодушными к чужому страданию вообще.

Не заражено ли само общество страшными вирусами – душевной черствости, духовной глухоты, недостаточной сердечности?

Прежние приоритеты из массового сознания вытеснены стремлением к успеху, материальному благополучию и комфорту, прагматизмом и потребительством. И все же хочется верить, что мы можем возродить традиционные нравственные ориентиры нашего общества. Ведь общество – это мы.

Горе от ума

Модный сплин

Недуг, который проявляется сниженным, подавленным настроением, атрофией способности получать удовольствие от жизни, сегодня мы называем депрессией.

Этот термин вошел в психиатрическую практику в первой половине XX века, происходит он от латинского слова deprimo, что переводится как давить, придавливать, подавлять, опускать. В прежние времена для обозначения депрессивного синдрома использовался термин «меланхолия», предложенный еще Гиппократом. Причиной угнетенного настроения, равно как и соответствующего темперамента человека, ученый считал преобладание в его организме черной желчи, а именно патологической, сгущенной формы печеночного секрета.

Согласно же учению Авиценны черная желчь находится в селезенке. Кстати, английское слово spleen для определения тоскливого состояния, меланхолии в своем исходном значении обозначает именно селезенку, с увеличенными размерами и заболеваниями которой врачи в прежние времена связывали перепады настроения.

В. И. Даль в своем «Толковом словаре» дает такое определение термина «сплин»: «ипохондрия, хандра, мрачные думы, от которых и свет не мил», упоминая при этом главоболения и боль селезенки, а также пословицу «Чудит, словно англичанин в сплине». И эта иллюстрация Даля не случайна: в широких кругах было принято считать, что ипохондрию вызывали безделье и пресыщенность жизнью, которая прежде всего приписывалась именно англичанам.

 
«Пресыщен всем, утратив счастья грезы,
Он видеться с друзьями перестал;
В его глазах порой сверкали слезы,
Но гордый Чайльд им воли не давал.
Объят тоской, бродил он одиноко…»⁹
 

Среди молодых людей высшего света было модно подражать герою Байрона и культивировать в себе ощущения пессимизма, разочарования и пресыщенности жизнью, демонстрировать болезненные переживания одиночества, угнетенности духа, тоски. Все это было верным способом возбудить интерес к собственной персоне, показать свое превосходство над другими людьми, поскольку считалось признаком утонченности и глубины. Тенденция психики выделять некую свою особенность благодаря чрезмерному развитию какого-то своего качества, в том числе отрицательного, вполне универсальна, так что в этом есть определенная логика.

Связь интеллектуального и духовного уровня личности с проявлениями депрессии – тоже вещь довольно очевидная. В депрессии присутствует сильный элемент обезволивания, некой безысходности и разочарования, в свою очередь, безусловно, связанного с проявлениями критицизма и рефлексии. А рефлексия – это уже свойство достаточно развитой личности и сознания, способность критически относиться к тому, что обывательской массой признается за ценность.

Неудивительно, что знаменитый английский сплин долгое время был модным атрибутом, непременной частью имиджа английского денди, получившего широкое распространение среди дворянства Европы, соответственно, ставшего популярным и в России.

И по сей день английский сплин, или русская хандра, не утратили своей актуальности в качестве элемента модного стиля, который холят и лелеют, которым гордятся и выставляют напоказ.

– Ой, милочка, а что это у тебя такое?

– Моя новая депрессия.

– Какая нарядная, тебе идет!

Все это было бы смешно, когда бы не было так больно: настоящая депрессия в своей тяжелой форме не просто фатальна, но убийственна. Каждый год она приводит к смерти 850 000 человек в мире.