Kitabı oxu: «Каникулы Каина: Поэтика промежутка в берлинских стихах В.Ф. Ходасевича»

Şrift:

Мариэтте Омаровне Чудаковой


ВСТУПЛЕНИЕ

В первой половине 1920‐х годов важнейшим центром русской литературы за рубежом становится Берлин. Для писателей, живущих в немецкой столице или время от времени наезжающих туда, берлинский период оказывается переходным состоянием, «промежутком», в котором ощущала себя русская послереволюционная словесность. Здесь закладываются основы как экспериментальной поэтики, которая будет доминировать в советской литературе 1920‐х годов, так и эмиграционного письма, которое, консервируя и продолжая эстетику Серебряного века, впоследствии будет развиваться в Париже и других центрах русского зарубежья. После берлинского опыта одни возвращаются в Советскую Россию, другие окончательно становятся эмигрантами. Здесь происходит формирование особой писательской среды, в которой политико-биографические вопросы «куда ехать» и «где и как жить» ставятся и решаются наряду с вопросами поэтологическими – «как и для кого писать дальше».

К числу ключевых действующих лиц, характеризующих берлинский период русской литературы, относится Владислав Ходасевич. Именно в Берлине он начинает писать свою последнюю книгу стихов – «Европейская ночь», которая принесла ему славу одного из ведущих поэтов эмиграции. При этом в текстах Ходасевича, сочиненных в немецкий период, Германия и Берлин являются не только «случайным» местом написания, но и их сюжетообразующей (мета)темой. В цельных поэтических нарративах и отдельных лирических этюдах, действие которых происходит на померанско-бранденбургских курортах или в урбанистическом угаре берлинского метрополя, Ходасевич разрабатывает модусы письма и самоописания литературы, во многом ставшие парадигматичными для поэзии русской эмиграции. Тем удивительнее, что мультифункциональный берлинско-германский промежуточный хронотоп, организующий «Европейскую ночь», до сих пор остается недостаточно изученным в исследовательской литературе. Настоящая работа – попытка восполнить этот пробел.

Эта книга выросла из диссертации, защищенной в 2018 году в Институте славистики Берлинского университета имени Гумбольдта, поэтому в книге учтены исследования, вышедшие до 2018 года. Для настоящего издания текст был стилистически переработан, но наверняка в книге сохранились следы этюдной усидчивости, свойственной квалификационным работам. Я очень признательна Германской службе академических обменов DAAD за предоставление аспирантской стипендии, благодаря которой у меня было время и возможность написать эту книгу. Большое спасибо моим научным рецензентам Сузи Франк и Майклу Вахтелю за курирование работы, конструктивные советы и чуткую критику, Генриху Киршбауму и Татьяне Ананко – за содержательные дополнения, вычитку и корректуру рукописи. Отдельно я бы хотела поблагодарить Ульяну Волохову, Ниови Зампуку, Светлану Сиротинину за помощь в поиске редких книг, а также весь славистский аспирантский коллоквиум Гумбольдтовского университета, в котором обсуждались отдельные главы монографии.

ЭПИСТЕМЫ ПРОМЕЖУТКА

Писать о стихах теперь почти так же трудно, как писать стихи.

Юрий Тынянов. «Промежуток»

Первая, вводная часть книги призвана ввести в спектр тех историко-литературных и поэтологических вопросов и дискурсивных контекстов, обсуждение которых позволит наметить проблемные поля исследования. В качестве отправной точки, теоретико-методического и концептуального компаса для работы послужит статья Юрия Тынянова «Промежуток»1. Именно в ней Тынянов изнутри событий, в прямом эфире заявленного «промежутка», очертил идентификационные проблемы и поэтические тенденции того периода русской поэзии, в котором создавалась берлинская часть «Европейской ночи». Кроме того, именно в «Промежутке» он произвел методологическую ревизию и одновременно разведку устоявшейся и потенциальной критико-исследовательской оптики, сообразной «промежуточным» явлениям литературы. В «Промежутке» и смежных текстах Тынянова были предложены и испробованы многие перспективы и терминологические метафоры, одна часть которых впоследствии вошла в понятийно-концептуальный инструментарий литературоведения, а другая, вследствие различных причин, была оценена недостаточно. В этом смысле вводные главы предлагаемой читателю книги должны не только обозначить радиус вопрошаний, релевантных для проблематизации берлинской (мета)поэтики Ходасевича, но и внести свой историко-научный вклад в изучение литературоведческих дискурсов эпохи вообще и тыняновских построений в частности.

Время одиночек и критическая инерция

Как поэт Ходасевич сформировался, читая символистов и подражая старшим современникам и законодателям интеллектуально-поэтической моды 1900‐х годов, но заявил о себе тогда, когда символизм уже начал исчерпываться, а примкнуть к восходящим акмеизму или футуризму поэт так и не решился. Свое положение опоздавшего одиночки Ходасевич не случайно сравнивал со статусом Марины Цветаевой:

Мы же с Цветаевой, которая, впрочем, моложе меня, выйдя из символизма, ни к чему и ни к кому не пристали, остались навек одинокими, «дикими». Литературные классификаторы и составители антологий не знают, куда нас приткнуть2.

Так в парижском очерке «Младенчество» 1933 года Ходасевич с ироничным сочувствием по отношению к «классификаторам» формулирует свою и цветаевскую «неопределенность». Не примыкая к различным школам и группировкам, Ходасевич и Цветаева программно образуют новый литературный класс – касту диких одиночек. При этом литературная (само)изоляция эстетизируется и подается как исключительность3.

Сложно сказать, насколько Ходасевич в начале 1930‐х годов (когда было провозглашено вышеприведенное самоопределение), всячески педалируя свою изолированность и отлученность от литературных группировок, следует некоторым положениям, выдвинутым в тыняновском «Промежутке». В любом случае признание Ходасевича попадает в тот промежуток, в котором оказалась русская поэзия в начале 1920‐х годов и который характеризуется Тыняновым как время смены парадигм, когда на место школ и течений приходят поэты-одиночки:

Поэтическая инерция кончилась, группировки смешались, масштаб стал несоизмеримо шире. Объединяются совершенно чужие поэты, рядом стоят далекие имена. Выживают одиночки4.

Отношения между Ходасевичем и формалистами имеют длинную и сложную, порой конфликтную историю, отдельные аспекты которой нам еще предстоит проговорить. Формалистов Ходасевич придирчиво читал, причем и как поэт, и как литературный критик, и как исследователь литературы. То, что в автоописании Ходасевича присутствует сознательная или непроизвольная оглядка на авторитетную и резонансную тыняновскую статью, более чем гипотетично: Ходасевичу в «Промежутке» посвящена отдельная подглавка.

Прежде чем непосредственно обратиться к тыняновской характеристике Ходасевича, хотелось бы обозначить проблемный статус самой статьи Тынянова. В рецепции Тынянова, с одной стороны, принято разделять научное и художественное творчество опоязовца5, с другой – прослеживается тенденция к прямой или непосредственной дихотомизации литературоведческой и литературно-критической мысли Тынянова, причем как в российском, так и в западном формализмоведении. Так, внутренним противоречиям между «оценочными» (вкусовыми) суждениями Тынянова и «научными» положениями его концепций посвящена отдельная статья Мариэтты Чудаковой, в которой уже на уровне заголовка – «Утопия Тынянова-критика» – разделительно маркируется жанровая специфика рассматриваемых тыняновских работ и дается их характеристика («утопичность»), косвенно отделяющая их от «научных» трудов6. И даже такой исследователь формализма, как Оге Ханзен-Лёве, ученый, вышедший из совершенно иной историко-научной традиции, обходит вниманием вклад «Промежутка» в парадигму формалистских вопрошаний середины 1920‐х годов. «Научный» Тынянов фаворизируется, «Промежуток» (как и само понятие промежутка) появляется в фундаментальном фолианте венского ученого всего один раз, на одной странице, положения тыняновской статьи передаются четко, но кратко, по крайней мере эта краткость диспропорциональна проблематизациям других концептов Тынянова7.

Такой «просмотр», по-видимому, связан с привычной и инертной пропиской «Промежутка» в разделе «критических» работ как заведомо отличающихся, жанрово и концептуально, от «научных» статей и книг Тынянова. Примечательно, что Ханзен-Лёве полагает, что сам Тынянов четко разделял собственные литературно-критические и научно-литературные работы, маркером чего является применение псевдонима8. Замечание Ханзен-Лёве правомерно лишь частично – да, Тынянов многие свои фельетонно-критические статьи публиковал под псевдонимом Ван-Везен, но «Промежуток» был подписан настоящим именем. Так называемый Тынянов-критик – не «скрываемая» или игровая маска-ипостась, не alter ego Тынянова-ученого, а его неотъемлемая часть. Релятивация этой интегральности неоправданно каталогизирует и упрощает динамическое единство, жанрово-концептуальную тесноту тыняновской мысли.

Для косвенной поляризации Тынянова-критика и Тынянова-ученого – разумеется, в пользу второго, – знаменательно и сетующее замечание Омри Ронена о том, что Кирилл Тарановский9 вывел свой подтекстуальный метод из мандельштамовских страниц «Промежутка», а не из «принципиально более важных для русской теории межтекстуальности» тыняновских статей о Гейне и Тютчеве или о пародии10. Негласное противопоставление научных и критических работ Тынянова, прослеживаемое в замечаниях комментаторов и интерпретаторов, представляется не совсем обоснованным и умаляющим существенно важные методологические и эпистемологические особенности эксперимента, проведенного Тыняновым в «Промежутке». Последующие размышления о «Промежутке» призваны частично компенсировать эти издержки опоязоведения.

«Промежуток» написан в 1924 году, в одном из самых плодотворных годов Тынянова: тогда публикуется «Литературный факт»11, где впервые зондируется концепт литературной эволюции, который чуть позже станет центральным предметом вопрошания в одноименной статье12; анализу современной прозы посвящается статья «Литературное сегодня»13, выходит монография «Проблема стихотворного языка»14, тематизирующая особенности смыслообразования в стиховой речи, готовится литературный дебют исследователя – роман «Кюхля»15, в котором историко-литературное чутье Тынянова впервые артикулируется в новом беллетристическом пространстве. «Промежуток» находится в эпицентре этого многожанрового конгломерата16.

«Любой современник укажет вам пальцем, что такое литературный факт» – так будет сказано в статье «Литературный факт», во многом смежной проблематике «Промежутка»17. В качестве теоретика и историка литературы XIX века Тынянов программно апеллировал к критическим свидетельствам современников18, регистрирующим, по мнению исследователя, малейшие эволюционные сдвиги и оползни систем и парадигм19. Теперь, в «Промежутке» Тынянов сам перенимает и примеряет на себя роль непосредственного наблюдателя за текущим литературным процессом и формулирует основные признаки и принципы «промежуточного» периода русской поэзии. Позиция критического соучастника позволяет ему сменить ретроспективную и проспективную историко-литературную оптику (с точки зрения литературной эволюции) на сукцессивный фокус критика-современника. По ходу статьи Тынянов то и дело срывается в аналогии с литературными ситуациями XVIII и XIX веков: в разговор о современности вмешиваются отсылки к функции карамзинистской камерности, к пушкинскому рывку от «Руслана и Людмилы» к «Борису Годунову», к полемике Вяземского с Жуковским об эксплуатации темы и др.20

При этом Тынянов старается маркировать и демонтировать рецидивы своего сравнительного историзма: «не хочется к живым людям прицеплять исторические ярлыки»21. Тынянов осекает себя и кается: сравнение Маяковского с Державиным и Хлебникова с Ломоносовым – «мой грех, но это дурная привычка вызвана тем, что трудно предсказывать, а осмотреться нужно»22. Тынянов перманентно ловит себя на автоматизме аналогий, которые сами по себе могут быть результативны, но оказываются плохо применимы к «промежутку», ставящему под вопрос саму продуктивность сравнения. Искушению предсказания противостоит желание «осмотреться», воля к ориентации на конкретной местности, здесь и сейчас. Но этот «осмотр» означает и пересмотр, обстоятельную проверку, контроль и самоконтроль. «Промежуток» – радикальная методологическая ревизия и разведка.

Сама метафора промежутка как внутреннего (временнóго или пространственного) интервала, из которого и о котором пишет критик, оказывается поэтологической категорией, при помощи которой может быть проведен синтагматический анализ текущих литературных процессов. Если в «Проблеме стихотворного языка» Тынянов рассматривает стиховую речь как сукцессивное динамическое единство, то аналогично этому в «Промежутке» промежуточное письмо разбирается как динамическое образование. Тынянов читает текущий литературный процесс как текст. Наблюдения, с одной стороны, над природой поэтического языка и, с другой, над промежуточной подвижностью актуального литературного процесса взаимно дополняются и накладываются друг на друга.

По ходу статьи Тынянов неоднократно отмечает обобщающие искажения «оптических законов истории», которые не позволяют зафиксировать напряженную внутреннюю борьбу и первопроходческое движение и брожение в литературном «промежутке», который кажется «тупиком»23. Причина, по Тынянову, в том, что из историко-литературного «далека» зрение останавливается прежде всего на готовых и впоследствии канонизированных вещах. В «промежутках» мотор инерции больше не работает, устоявшиеся приемы и системы уже более не эффективны, а новые еще не стали главенствующими24. По отношению к «промежутку» из историко-литературной перспективы создается в лучшем случае превратная картина стагнации, тогда как «промежуток» – не столько статус, сколько модус, в котором происходят ревизия инертности и поиск потенциальных литературных фактов, время (в маске безвременья) активной работы над еще не цельной, но стремящейся стать «готовой» «вещью», предметом и двигателем будущей канонизации.

Статья Тынянова – констатация и перформатив, «Промежуток» не только документирует одноименное явление, но и создает его самим заявлением, провозглашает феноменом современной поэзии и делает литературоведческим фактом. Промежуток, незаметный из исторической перспективы, виден только изнутри. В этом смысле статья Тынянова представляет собой практическую попытку имманентно-инсайдерского взгляда на литературу, корректирующего погрешности ретроспективного перечтения. Если «Промежуток» и является критической и полемической статьей, то не в последнюю очередь по отношению к самой себе, к издержкам собственных историко-литературных моделей реконструкции. Не случайно уже в первом предложении статьи Тынянов проговаривает особенную сложность описания «промежутка»: «Писать о стихах теперь почти так же трудно, как писать стихи»25. Это сопоставление и сопряжение поэзии и метарефлексии, письма и критики предполагает включение собственного текста Тынянова в характеристику промежуточности. Само слово «промежуток» несет в себе не дихотомию «науки» и «критики», а семантику нахождения между дисциплинарно-дискурсивными межами, промежуток – лиминальное явление и самосознание, маркирующее эти границы, но вместе с тем и критикующее их нормативность. Статья «Промежуток», констатирующая идентификационный кризис поэзии и отсутствие адекватного (мета)языка, – пример, симптом и видообразующий признак промежутка26.

Не случайно Юрий Лотман, отталкиваясь от тыняновской метафорики, отмечает «промежуточное положение» русской культуры как области «динамичности, нестабильности и постоянной внутренней противоречивости»; методологическая сложность для исследователя состоит в том, что он тоже находится в «позиции» промежутка – постоянной реставрации того, «что уже не и еще не является моделью»27. «То, что перестает быть» находится «в столкновении с тем, что начинает быть», при этом хаотическое «динамическое начало» промежутка «исключительно трудно поддается анализу» именно в силу своей переходности и неоформленности28. Для изучения подобного феномена легче применим эмпирический подход, нежели теоретический, хотя именно «теоретическое исследование» здесь является «исключительно важным»29. Для интуиции Лотмана показательно, как тартуский ученый, не обращаясь напрямую к тексту «Промежутка», улавливает проблемный теоретико-методологический потенциал тыняновского концепта контингенции и формулирует литературно- и культурно-семиотическую модельность промежуточного «уже не и еще не». Для инспирирующей силы тыняновского понятия промежутка знаменательно, что именно к нему Лотман вновь обратится уже в рамках реконструкции и ревизии своих семиотических парадигм в работе «Культура и взрыв». Там «промежуток» становится дифференцирующим обозначением периода «между моментом взрыва и возникающим на его основании новым этапом постепенного развития»30. К проблематике взаимодействия между фигурами промежутка и взрыва я еще вернусь в главе «о консервации взрыва» в берлинской поэтике Ходасевича; здесь для дальнейшей аргументации важно, что само тыняновское понятие промежутка, подхваченное Лотманом, содержит «взрывной» метарефлексивный потенциал31.

Концепт промежутка настаивает на зыбкости, относительности и нечеткости объекта исследования и оптики его проблематизации. Так, лишь опосредованно можно понять, какой период в своей статье Тынянов очерчивает как время наблюдаемого (изнутри) «промежутка»: «Три года назад проза решительно приказала поэзии очистить помещение»32, то есть начало промежутка датируется примерно 1921 годом, но при этом в качестве примеров промежуточного письма Тынянов цитирует и тексты, написанные в конце 1910‐х годов33. Нижняя граница «промежутка» – условная, Тынянов отказывается от четкой датировки в том числе и потому, что в этом случае в нем опять заговорил бы «историк литературы», а именно демонтаж историко-литературной хватки и представляет собой одну из сверхзадач статьи.

Зыбкой кажется также логика и композиция размышлений Тынянова в «Промежутке». Выдвинутые им положения и предположения, рассеянные по всему тексту статьи, не сведены в единую структуру аргументации. Конечно, протокольные скачки мысли характерны и для других работ Тынянова, но в «Промежутке» они дополнительно имманентно мотивированы той рефлективной неустойчивостью, которую задает специфическая динамическая нестабильность самого промежутка – предмета вопрошания и одновременно ситуации вопрошающего. Промежуточное письмо и, соответственно, метаписьмо по определению лишено уютной константности. Точки опоры промежуточной (мета)поэтики – скорее тентативные и вариативные ориентиры. Поэтому не так-то просто суммировать общие и частные, относящиеся к конкретным поэтам и поэтикам, наблюдения Тынянова и вывести основные критерии и своеобразные черты промежутка.

Ключевым становится определение промежутка как времени, когда «перестает действовать инерция»34. Если в другие периоды «инерция» является движущей силой канонизации, то в промежутке она утрачивает свое эволюционное предназначение и значение. Причиной и следствием, диагнозом и результатом «инерции» оказывается негативно ощущаемая автоматизация поэтической речи, тавтологическая эксплуатация готовых, канонизированных приемов и парадигм. В то же самое время кризис предполагает вызов, поиск и выработку «нового стиха», который позволит выйти из промежутка в следующую, еще не изведанную фазу продуктивной инерции: «В конечном счете, каждый новатор трудится для инерции, каждая революция производится для канона»35. Завет и императив новизны и обновления пронизывают самосознание промежутка. Слово «новый» и его дериваты употребляются в статье едва ли не полсотни раз и чаще всего являются исчерпывающей (хвалебной) характеристикой того или иного текста или приема. При этом проблематичным предстает уже само пространное определение «нового стиха»: «новизна взаимодействия всех сторон стиха, которая рождает новый стиховой смысл»36. Эта дефиниторная растерянность и рассеянность Тынянова связана с предпосылками и условиями «промежутка» – критик-современник, еще не знающий, что именно окажется решающей новизной, вынужден гадать, интуитивно подсказывать и предсказывать. Единственное, что Тынянов заявляет довольно уверенно, – это право современника «увидеть свой стих»: промежуток закончится тогда, когда «новый стих» будет канонизирован и станет «своей», «готовой вещью» эпохи37.

Признаки новизны Тынянов не артикулирует, но зато маркирует те потенциальные поля и уровни текста, в которых эта еще неизвестная новизна может прижиться. Реорганизация всех сторон стиха, по Тынянову, включает в себя «новизну зрения», «эмоции», «интонации», «темы», «смыслового строя» и «жанра»38. При этом Тынянов не приводит в пример ни одного поэта, который бы решал и решил все предложенные задачи сразу. Те или иные признаки искомой новизны он регистрирует экземплярно у ряда авторов, при этом с переменным успехом стараясь воздерживаться от оценочных суждений. Новый стих промежутка не обязательно должен быть «удачей», видимой сразу, скорее даже наоборот: «в период промежутка звонкая монета чаще всего оказывается фальшивкой»39. На требуемую новизну не распространяются привычные вкусовые мерила литературно-критической оценки:

В период промежутка нам ценны вовсе не «удачи» и не «готовые вещи». Мы не знаем, что нам делать с хорошими вещами, как дети не знают, что им делать со слишком хорошими игрушками. Нам нужен выход. «Вещи» же могут быть «неудачны», важно, что они приближают возможность «удач»40.

Промежуток, будучи временем прощупывания провиденциального потенциала, не знает и не ищет готовых решений. В этом смысле и сама статья Тынянова, самоостраняющая инерцию историко-литературной перспективы, представляет собой попытку самообновления, смежную поэтическим исканиям эпохи. В концептуализациях промежутка обнаруживает себя общая тыняновская установка на эпистемологическую ценность процессуальности и динамичности: выход из «промежутка» – это не только и не столько отдельное конкретное решение, сколько сам процесс поиска, момент внутренней борьбы. Причем этот поиск, который важнее находки, может происходить как в пространстве критики, так и в самих, по определению метапоэтичных, произведениях промежутка: «Сам стих стал любимой темой поэтов»41. Метапоэтичность стиха выступает одним из приемов деавтоматизации инертного навыка. Состояние «промежутка» требует от поэта (теоретической) «сознательности»42, те или иные прикладные реализации которой Тынянов одобрительно и сочувственно фиксирует.

Кинетическая археология

В статье того же года «Журнал, критик, читатель и писатель»43 Тынянов критикует отсутствие критики, соответствующей запросам эпохи, и предлагает два «выхода» из ситуации: с одной стороны, «выход – ученая критика, критика, вооруженная литературной наукой» – и в этом смысле «Промежуток» как раз представляет собой такую попытку; с другой стороны, «выход в самой критике», критика «должна осознать себя литературным жанром»44. В конце «Промежутка» Тынянов вновь обозначает «цель», насущный позыв, призыв и вызов, внутренний импульс промежутка: «Нам нужен выход». В этой формуле знаменательны не только объединяющее поэтов, критиков и читателей «мы» современности, но и сама метафорика выхода. Она риторически и композиционно закольцовывает статью, которая начиналась с установки писать не о стихах, а о «поэтах, которые идут через промежуток»45. Кинетические лексемы – глаголы и отглагольные дериваты движения – играют ключевую роль в мысли Тынянова: промежуток представляет собой не только период и время, но и пространство, в котором, по которому и из которого движутся поэты. И если в модели литературной эволюции направление и движение внутри системы Тынянов относительно уверенно определяет и наделяет диалектикой центробежных и центростремительных линий и траекторий, динамическим взаимодействием центра и периферии, то в случае промежутка внутренние механизмы движения еще не найдены, ориентиры еще не намечены, и продуктивность тех или иных смещений и перемещений критику приходится намечать на ощупь, смело, но осторожно, боясь и не боясь совершить провидческие ошибки.

В таком подвисшем положении, в ситуации принципиальной терминологической нестабильности и промежуточной необеспеченности концептуальных инициатив метафорические издержки и двусмысленности понятийных предложений оказываются важнее готовых решений. Поэтому неудивительно, что в своей статье Тынянов использует одну и ту же кинетическую образность для определения разнородных и даже противоположных явлений. Так, одно из любимых слов-концептов «Промежутка», смежное «выходу», – «отход»46, которым Тынянов двунаправленно характеризует тенденции и стратегии само-остранения – со стороны не только поэтов промежутка, но и его имманентного критика-наблюдателя. Тынянов сам отступает от им же сформулированных принципов промежутка, «отходит» в историко-литературные модели и проекции. Эти «отходы» своей частотой, количественно и качественно, становятся неотъемлемой составляющей, то и дело обнажаемым приемом автодеконструкции «Промежутка».

«Отход» – мультифункциональная модель. В случае Пушкина, к которому постоянно возвращается мысль «Промежутка», Тынянов с литературно-исторической точки зрения обозначает словом «отход» тематическое и жанровое смещение поэтики, пушкинские «отходы от старых тем и захват новых»; Пушкин «отходил на историю, прозу, журнал»47. Здесь смещающий «отход» является (позитивно коннотированным) революционно-эволюционным скачком48. В случае же Маяковского «отход», концептуализация которого разворачивается в метафорике военного дела, напротив, приобретает семантику отступления, бегства и/или возвращения на знакомые позиции:

<…> почувствовав бессилие, [Маяковский] выходит на старую испытанную улицу, неразрывно связанную с ранним футуризмом. Его рекламы для Моссельпрома <…> это отход – за подкреплением. Когда канон начинает угнетать поэта, поэт бежит со своим мастерством в быт <…>. Оплодотворит ли Маяковского хладнокровный Моссельпром, как когда-то оплодотворил его пылкий плакат Роста?49

В тыняновской оценке Маяковского отход-выход предстает как вынужденная мера, не стратегическое, а инстинктивно тактическое и во многом инертное решение-движение, прогнозировать эффективность которого критик не берется. «Отход» Маяковского – рецидив, возврат, при котором еще неясно, содержит ли он в себе потенциал обновления. Разговор о Маяковском заканчивается открытым вопросом о плодотворности его отчаянного отступления. При всей инвективности критических суждений Тынянова в «Промежутке», статья внутренне живет фигурой открытого вопроса, и это сочетание оценочности критики и нериторического вопрошания, твердости и сомнения сообщает тексту Тынянова дополнительный драматизм, работающий на семантику нестабильности самого предмета рефлексии – промежутка.

Этот разговор о тыняновских терминологических амплитудах «отхода» связан с тем, что именно с еще одного «отхода» Тынянов и начинает свое беглое обсуждение Ходасевича. Причем в данном случае военная метафорика «отхода» поддерживается уже на уровне эпиграфа к подглавке: «Au dessus de la mêlée» – «Над схваткой». Ходасевич находится над «промежуточной» борьбой, таков метафорический посыл тыняновского эпиграфа, предваряющего рассуждения о самопозиционировании Ходасевича:

Еще отход. / Можно постараться отойти и стать в стороне. Положение это в достаточной степени величаво и соблазнительно. / Как Есенин совершает отход на пласт читательский, так роль Ходасевича – в отходе на пласт литературной культуры. / Но в результате и этот отход неожиданно оказывается отходом на читательское представление о стиховой культуре50.

«Отход» здесь синонимичен отстранению («отойти и стать в стороне»). При этом из перспективы динамического промежутка подозрительным кажется не столько само движение дистанцирующегося отхода, сколько следующее за ним «стояние в стороне» – поза и пассивная стагнация, которая в шкале ценностей Тынянова, убежденного «динамиста», не может находиться на хорошем счету. Эта пассивность синтаксически подчеркивается тем, что Ходасевич у Тынянова никогда не является субъектом предложения, за исключением замечания (о котором речь впереди), что у Ходасевича есть стихи, «к которым он сам, видимо, не прислушивается»51, но даже в этот – единственный – раз, когда «Ходасевич» ставится в позицию подлежащего, сказуемое семантически обозначает не активное действие или волевое движение, а, напротив, отрицание действия. Пассивом субъектности и негативной предикативностью Тынянов косвенно постулирует статику поэтики Ходасевича, неадекватную кинетической грамматике промежутка.

Тынянов с самого начала не скрывает своей интонационной предвзятости. В характеристике Ходасевича Тынянов не только аналитичен («положение» Ходасевича «соблазнительно»), но и ироничен («в достаточной степени величаво»). Величавая гордыня надменного нейтралитета плохо сообразуется с (после)революционным требованием однозначного выбора. При этом только самому Ходасевичу может показаться, что он выпал и самоисключился из «промежутка». Иллюзорная сценичная позиция дистанцированности («в стороне») – одно из проявлений промежуточного самосознания, «отход» Ходасевича смежен «отходам» других поэтов. Недаром Есенин, «отход» которого сопоставляется с «отходом» Ходасевича, предстает у Тынянова «характернейшим поэтом промежутка»52.

«Отходы» вариативны, и для критики промежутка становятся важны не только их типологические сходства, но и индивидуальные нюансы различий. Промежуточное положение Есенина, с которым Тынянов соотносит Ходасевича, диагностируется как «отход на читательский пласт». В ситуации кризиса поэт (Есенин) начинает апеллировать к воображаемому и программируемому читателю, прямо и опосредованно вводить его в текст, тем самым меняя интонационный строй. При этом расчет на читателя – эта довольно традиционная «„мотивировка“ для выхода из тупиков» – вполне может оказаться действенной в периоды кризиса, как, например, в случае Некрасова53. Однако апеллятивно-диалогическое обращение к читателю, само по себе вполне благотворное, подразумевает также – в случае Есенина – опасную экспрессивность, которая начинает несоразмерно доминировать и утверждать себя за счет более тонкой и сложной работы над фактурой стиха. Подхваченная Есениным, некогда удачная и сильная эмоция, формирующая ведущую личную интонацию его лирики, приобщает читателя к тексту, причем часто в виде прямого, неприкрытого обращения-апострофы. Тынянову трудно скрыть свое раздражение банальностью и фамильярностью этой спекулятивной экспрессивности, зацикленной на возбуждении читательской эмпатии54.

Проблема в том, что эта апострофная эмоция перерастает у Есенина во «внесловесный литературный факт» – литературную (стиховую) личность, и стихи превращаются в приватные поэтические послания к читателю от литературной личности55. Перманентная спекуляция на плоской эмоциональной доверительности и «почти назойливой непосредственности» приводит к тому, что литературная личность «выпадает из стихов», в результате чего стих обедняется56. Есенинская стиховая эмоция работает на одном приеме – прямом или скрытом, выразительном обращении к читателю через «внесловесный литературный факт». Без этого личного обращения стихи Есенина оказываются «стихами вообще» и «перестают быть стихами в частности»57. Вердикт Тынянова суров: если разговор о Есенине Тынянов начинает с того, что тот проверяет собственный голос «на резонансе, на эхо»58, то в конце есенинского пассажа Тынянов фиксирует, что без литературной личности есенинская интонация «лжет», в ней «нет „обращения“ ни к кому, а есть застывшая стиховая интонация вообще», «резонанс обманул Есенина», его стихи – «стихи для легкого чтения, но они в большой мере перестают быть стихами»59. Вновь «застывшесть», «готовость» оказывается смертным грехом промежутка.

Оба «отхода» – Есенина и Ходасевича – сначала сопоставляются, а потом и вовсе приравниваются. Ходасевичский «отход на пласт литературной культуры», по Тынянову, тоже предполагает грубую работу с образом аффилированного читателя, только в случае Ходасевича речь идет об удовлетворении не эмпатических, а литературно-культурных ожиданий реципиента. Ходасевич потакает традиционным, почерпнутым из трафаретного опыта чтения классики читательским предвкушениям и ожиданиям того, как должны выглядеть стихи, «читательскому представлению о стиховой культуре»60. Стиховая культура, по Тынянову, предстает набором «готовых вещей», герметичных и статичных, застывших и сконденсированных тотальностей («сгустков»), хотя в свое время природа их была глубоко динамична:

У нас одна из величайших стиховых культур; она была движением, но по оптическим законам истории она оборачивается к нам прежде всего своими вещами. Вокруг стихового слова в пушкинскую эпоху шла такая же борьба, что и в наши дни; и стих этой эпохи был сильным рычагом для нее. На нас этот стих падает как сгусток, как готовая вещь, и нужна работа археологов, чтобы в сгустке обнаружить когда-то бывшее движение. <…> Самый простой подход – это подход к вещи. Она замкнута в себе и может служить превосходной рамкой (если вырезать середину). / В стих, «завещанный веками», плохо укладываются сегодняшние смыслы61.

В несколько «шкловской» формульной стилистике Тынянов констатирует расхожий («самый простой») и практичный «подход к вещи» – к канонизированному стиху XIX века как к замкнутому единству. Согласно косвенному упреку Тынянова, Ходасевич игнорирует или упускает из виду внутреннюю динамику этого стиха (перефразируя Тынянова, «вырезает середину») и берет для своей поэзии только внешнюю, стабильную оболочку («рамку»), столь любимую и узнаваемую читателем. Подобно тому как Есенин заимствует из романтизма и символизма готовую стиховую личность и предельно схематизирует и банализирует ее, подгоняя под нее стиховую эмоцию, так и Ходасевич перенимает из XIX века готовые «стиховые формулы» и «сгустки», пытаясь в эту статическую рамку поместить свой стих.

Само появление фигуры «рамки» как формы из уст формалиста Тынянова звучит негласным приговором: Ходасевич, не зная или игнорируя постулаты формализма, мыслит художественный текст дуализмом формы и содержания. Эта скрытая инвектива Тынянова отчасти проявляется в колком замечании, что «в стих, „завещанный веками“, плохо укладываются сегодняшние смыслы»62. Ироничность этого пассажа состоит, с одной стороны, в том, что Тынянов здесь опять прибегает к перефразированной дихотомии формы (стиха, в который можно что-то уложить) и содержания («сегодняшние смыслы»), – и эту поляризацию он пародически вменяет Ходасевичу. С другой стороны, Тынянов артикулирует дименсиональное несоответствие «рамки» и укладываемых в нее смыслов, обращаясь к интертексту из самого Ходасевича. Тыняновская фраза «стих, „завещанный веками“» отсылает к формуле «язык, завещанный веками» из стихотворения «Не матерью, но тульскою крестьянкой…»63. Явными и скрытыми цитатами из Ходасевича Тынянов обнажает штативную формульную идиоматичность его поэтики и, соответственно, поэтологии64. При этом базовой проблемой является даже не сама классическая «рамка», а то, что она мыслится Ходасевичем как статическая, как «готовая вещь» без динамического ядра, как окостеневший и окаменевший, монументализированный и канонизированный сгусток.

Тыняновское описание Ходасевича корреспондирует со многими положениями другой ключевой работы 1924 года – с «Проблемой стихотворного языка». В ней Тынянов уже на первых страницах не без удовольствия констатирует, что знаменитая аналогия «форма – содержание = стакан – вино» изжита65. В этой аналогии, с демонтажа которой, по сути, начался формализм, дефектна не пространственность сама по себе, а то, что «в понятие формы неизменно подсовывается <…> статический признак, тесно связанный с пространственностью (вместо того, чтобы и пространственные формы осознать как динамические sui generis)»66. Осознание и ощущение формы как непрерывной динамики («протекания», «изменения») и есть та самая «борьба»67, та самая схватка («mêlée»)68, в которой Ходасевич не участвует. Вместо этого он делает ставку на готовую «традицию», пусть и авторитетную, но – чужую.

Канонизированные чужие вещи предстают готовыми, и «нужна работа археологов, чтобы в сгустке обнаружить когда-то бывшее движение»69. Фигура археолога – литературоведа, историка литературы – авторефлексивна. Именно это самосопоставление с археологией, высказанное в «Промежутке» в пассаже о Ходасевиче, Тынянов подхватывает и развивает в «Проблеме стихотворного языка». Там понятие «динамической археологии» используется для обозначения истории литературы как науки, перед которой стоит задача «обнажения формы»70. «Археология» – это не только щепетильное очищение наносных слоев археологической кисточкой, для того чтобы увидеть «форму» найденной вещи (обнажение формы), но и исследование динамического «характер[а] литературного произведения и его факторов»71. Эта понятийная перекличка между «Промежутком» и «Проблемой стихотворного языка» лишний раз иллюстрирует гетерогенную цельность тыняновской дикции этого периода, так называемые «научные» и «критические» работы резонируют, развивая и корректируя друг друга. Однако с моей стороны было бы опрометчиво придавать этим метафорическим понятиям терминологическую стабильность. Понятия Тынянова – не нормативные, а промежуточные точки опоры, провизорные протезы72.

Формалистская мысль вообще и тыняновская в частности сильны не только своим новым взглядом на литературу, но и не в последнюю очередь методологическим пониманием «промежуточности», динамической и продуктивной шаткости понятийного аппарата. Так, само обращение к чужим авторитетам или к стертым факторам, которое в «Промежутке» ставится Ходасевичу в укор, в «теоретических работах» Тынянова, как правило, оценивается позитивно. При динамическом взаимодействии с элементами другого ряда такое приобщение может работать как освежение конструктивного принципа73. Тынянов-ученый признает за традиционалистским классицизмом возможность быть по своему конструктивным, но Тынянов-критик сопровождает любой пассивный архаизм и пассеизм явной или скрытой отрицательной характеристикой. Даже такое тыняновское слово, как «заимствование», нейтральное и продуктивное в теоретико-исторических работах автора, приобретает в «Промежутке» скептический ореол. «Почти заимствованной»74 литературной личности Есенина Тынянов прямо противопоставляет личность Маяковского – «личность не стершегося поэта», «поэта с адресом»75.

При этом если заимствованная литературная личность Есенина сопоставляется Тыняновым со стиховой личностью Маяковского, то ходасевичский отход на пласт литературной культуры сопрягается с ахматовским попаданием «в плен к собственной стиховой культуре»76. И случай Ахматовой, и случай Маяковского также таят в себе опасность автоматизации, о чем Тынянов высказывается недвусмысленно, но скорее в модусе дружеского предостережения. Ретроспективно описывая динамическую компоненту былой работы этих двух поэтов над собственными канонами, Тынянов делает им существенную скидку. Маяковский находится на особом положении, его главная проблема – его же собственный устоявшийся и застоявшийся ореол, инерцию которого поэт призван демонтировать: «Положение у Маяковского особое. Он не может успокоиться на своем каноне, который уже облюбовали эклектики и эпигоны»77. Механистичность ахматовской темы тоже представлена как врéменная проблема: «В плену у собственных тем сейчас Ахматова»78. Критика Маяковского и Ахматовой – в большей мере превентивна, Тынянов косвенно проговаривает временность их стагнации, оставляя за обоими поэтами возможность плодотворно применить приобретенный опыт динамического самообновления в будущем. Есенин и Ходасевич таких бонусов лишены, дефициты их поэтики и стоящей за ней поэтологии предстают не временными изъянами, а фундаментальными дефектами.

По праву современника: слепота и прозрение

В «Промежутке», как уже было прочерчено выше, Тынянов не только практически реализует актуальный запрос создания новой критики, но и пытается в данном, во всех смыслах этого слова, критическом дискурсивно-жанровом поле деформировать и трансформировать собственную «научную» дикцию, преодолеть ученую инерцию дефиниторного эссенциализма и остранить автоматизированную ориентировку на констатацию и объяснение готовых фактов. Статья «Промежуток» – это перезагрузка «системы» самого Тынянова, и терминологическое косноязычие этого отхода – временного выхода и выпада – оказывается во многом ценнее стабильной и самоуверенной речи «научных» статей формалиста. При этом экспериментально-вкусовая установка Тынянова ориентирована не на оценочную поляризацию «хорошего» и «плохого», а на оппозицию «старое» vs. «новое». По Тынянову, «стих стареет, как люди, – старость в том, что исчезают оттенки, исчезает сложность, он сглаживается – вместо задачи дается сразу ответ»79. В этом пассаже имплицитно предлагается определение промежутка как времени не «готовых» ответов, а динамичного вопрошания, поиска и сомнения. Маркером «критики» становится продуктивная предвзятость, на которую современник заявляет свои права:

Смоленский рынок в двухстопных ямбах Пушкина и Баратынского и в их манере – это, конечно, наша вещь, вещь нашей эпохи, но как стиховая вещь – она нам не принадлежит. / Это не значит, что у Ходасевича нет «хороших» и даже «прекрасных» стихов. Они есть, и возможно, что через 20 лет критик скажет о том, что мы Ходасевича недооценили. «Недооценки» современников всегда сомнительный пункт. Их «слепота» совершенно сознательна. (Это относится даже к таким недооценкам, как недооценка Тютчева в XIX веке.) Мы сознательно недооцениваем Ходасевича, потому что хотим увидеть свой стих, мы имеем на это право. (Я говорю не о новом метре самом по себе. Метр может быть нов, а стих стар. Я говорю о той новизне взаимодействия всех сторон стиха, которая рождает новый стиховой смысл.)80

Современник обладает двойным правом – на сознательную недооценку и на «свой стих» – собственный и свойственный, присущий промежутку. Синонимом современности становится своевременность. Только «современник» – читатель, поэт и критик, сведенные воедино в собирательном, коллективистском, соборно-революционном «мы» – может показать («указать пальцем»), что является «нашей» вещью, а что – нет. Так, «не-нашей» вещью оказывается стихотворение Ходасевича «Смоленский рынок» (1916) из книги «Путем зерна», с его (для Тынянова очевидной) отсылкой к Баратынскому81.

Обычно Тынянов употребляет личные и притяжательные местоимения первого лица множественного числа («мы», «наше») не в значении дистанцированного и анонимного академического «мы», а диалогически, для коммуникации с читателем. Несколько иная картина в «Промежутке»: здесь прослеживается чрезвычайно высокая концентрация посессивной прономинальности, выполняющей не диалогическую функцию, а идентификаторно-ограничительную. В «Промежутке» с самого начала акцентируется собственный статус современника, авторитетная легитимация своего критического голоса. Неоднократно повторяются формула «наше время»82 и ее вариации – «наш век», «наши дни», «наша эпоха»83. Субъект статьи увеличивает авторитет своего высказывания за счет расширения «я» до «мы», и это «мы» – не только «мы» общества и сообщества, но и той силы, которая выталкивает тех, кто ей не принадлежит. Этот жест исключения – существенная часть идентичности «мы». Тынянов списывает, вычеркивает Ходасевича из промежутка и одновременно, исключая, навязывает ему положение одиночки (а именно одиночки характеризуют промежуток). Будучи представителем промежутка – хотя бы по факту включения в статью Тынянова, – Ходасевич объявляется поэтом промежутка, в котором промежуток не нуждается.

Аргументативные ходы тыняновской «недооценки» кажутся парадоксальными, требуя объяснений, уточнений и оговорок. Они – вызов, на который формализмоведение пытается дать ответ, ставя новые значимые вопросы. Так, Евгений Тоддес, сравнивая критическую оценку стихов Ходасевича в «Промежутке» Тынянова и статью Мандельштама «Буря и натиск» (1923), определяет тыняновскую перспективу как позицию «будущника», мотивированную императивом литературной эволюции: Тынянов «сознательно переход[ит] в критической статье границу между эволюционным и оценочными аспектами»84. Тоддес замечает, что именно недостаточный эволюционный потенциал стихов Ходасевича становится для Тынянова ключевым критерием «недооценки», но при этом несколько упускает, что, с одной стороны, само слово «недооценка» получает у Тынянова не оценочное, а понятийное значение, а с другой – что сам автор «Промежутка» прямо проговаривает сомнительность своей «недооценки», то есть, косвенно, вообще (свою) способность современника оценить такое явление, как Ходасевич. Право современника на недооценку еще не означает его правоту.

При чтении «Промежутка» бросается в глаза, насколько скупо Тынянов касается поэтики Ходасевича, которая выступает не только и не столько автономным феноменом, сколько типологизированным примером. Возникает подозрение, что поэтика и фигура Ходасевича в оценке Тынянова – это не отдельная проблема, не суверенный случай промежутка, а лишь иллюстрация, наглядный образец определенного типа литературного поведения. Хотя и здесь все не так просто: знаменательно, что в рецензии на альманах «Петроград» (1923)85 Тынянов упоминает Ходасевича в одном ряду с Федором Сологубом, Михаилом Кузминым и Всеволодом Рождественским, все эти поэты и их поэтики по-разному иллюстрируют негативно коннотированную перфекционистскую статику86. Показательно, что Тынянов дискредитирует не «классицизм» определенного литературного поколения, а «классицизм» вообще. Все четверо из черного списка классицизма программно принадлежат разным генерациям и разным школам: символист, старик Сологуб (р. 1863), кларист и вольный постсимволист Кузмин (р. 1872), опоздавший постсимволист Ходасевич (р. 1886) и гумиленок Рождественский (р. 1895). Не поколение и не школа являются фактором, а поэтическая константа. Только Ходасевич из этой четверки удостаивается чести быть обсужденным в «Промежутке». И здесь опять же возникает вопрос: взят ли Ходасевич экземплярно (для показа статической поэтики готовых вещей) или потому, что он все-таки отличается от других классицистов-совиновников? Или же Ходасевич включен в «Промежуток» как единственный автор из обозначенного ряда, который в этот момент находился вне России, и своим включением Тынянов расширяет географию русской поэзии 1920‐х годов и радиус своего обзора, параллельно блюдя завет репрезентативности?

В любом случае Тынянову в Ходасевиче интересна и другая прототипичность, проговоренная через закамуфлированное сравнение с Тютчевым. Для Тынянова и Ходасевич, и Тютчев – поэты-дилетанты. То, что колоссальный эволюционный потенциал дилетантизма не виден современникам, Тынянов впоследствии обозначит в статье «О литературной эволюции» опять-таки на примере Тютчева. Дилетантизм, по Тынянову, остается понятием оценочным, его историко-литературное значение высокомерно принижается с точки зрения старомодной науки. Дилетантизм, который современнику с его предубеждениями кажется тривиализацией, «разложением» литературы, на самом деле «преобразует литературную систему»87. Но увидеть и зафиксировать эволюционный потенциал дилетантизма возможно только постфактум, из диахронического завтра. Пока же, синхронически, Тынянов признает свою «сознательную слепоту современника» и переадресует потомкам возможность по достоинству оценить эволюционное значение Ходасевича. При этом «сознательная слепота» – очередной квазиоксюморон в веренице тыняновских отходов88.

В письме к Шкловскому от 25 мая 1924 года Тынянов, выворачивая аналогию Ходасевич – Тютчев наизнанку, замечает, что «Тютчев был для Пушкина Ходасевичем»89. В свете тютчевского субстрата в тыняновском моделировании Ходасевича напрашивается вопрос, не является ли эта параллелизация попыткой придать стихам Ходасевича статус «стихотворений, присланных из Германии» – так называлась подборка стихов Тютчева, опубликованная в пушкинском «Современнике»90. При этом перекличка «Современника» 1836 года с «Русским современником» за 1924 год («Промежуток» был опубликован в четвертом номере) придавала игре в историко-литературные аналогии еще больший азарт (первое название «Промежутка» было «Высокая игра»)91.

«Тютчевская» несовременность Ходасевича становится топосом, по крайней мере в устах Шкловского. Так, в третьем номере «Русского современника» выходят статья Шкловского «Синхронисты и современники» и рецензия Бориса Томашевского на книгу Ходасевича «Поэтическое хозяйство Пушкина»92. Соседство с Ходасевичем и другими авторами номера озадачило и смутило Шкловского. По его собственному свидетельству, в письме в редакцию он «выразил удивление тому, что оказался современником Тютчеву и Пруткову, не отрицая самого факта, но категорически отрицал свою одновременность с Абрамом Эфросом и Ходасевичем, утверждая, что это только хронологическая иллюзия»93. Шкловский гротескно форсирует тыняновскую оценку Ходасевича из «Промежутка». Современность Ходасевича – «хронологическая иллюзия» промежутка, интегральный курьез синхронии94.

Диссонансы синхронии и диахронии обнажают зазор между по определению ангажированной перспективой современности и эволюционной оптикой. По мнению Мариэтты Чудаковой, критические статьи Тынянова («Литературное сегодня» и «Промежуток») обозначили тогдашние представления формалистов о том, как «должна бы оцениваться эта [современная] литература <…> при допущении, что она <…> управляется законами литературной эволюции»95. Однако исследовательница отмечает, что формалисты (и в том числе Тынянов) в своих критических подходах (отходах) к современной литературе «абсолютизировали, излишне стабилизировали» и тем самым «сузили» возможности собственной концепции96. Литературная эволюция предполагает динамику и постоянное обновление за счет периферии, и, «будучи не только научной школой, но и литературной группой», формалисты в критике сделали ведущей ставку на собственные вкусы, с присущим им игнорированием консерватизма и тотальной установкой на обновление97. Чудакова упрекает формалистов в том, что они не разглядели набиравшую в эти годы обороты подмену «инерции изменения» – «инерцией подавления» и бессознательно, упиваясь собственной авторитетностью, начали работать на благо последней98. На примере критически-реалистического романа, который Тынянов отвергает как жанр устаревший, автоматизированный и не востребованный современностью, Чудакова – не без легкого, но чувствительного диссидентского укора – показывает, как опоязовская критика непроизвольно вторила и помогала репрессивно-дидактическому официозу искоренять из текущей литературы опасные и неугодные жанровые формации, придавая подспудно научную авторитетность официальной позиции99. Исследовательница упоминает тыняновское важное замечание о колоссальном эволюционном значении дилетантизма и эпигонства для литературы 1820–1830‐х годов в статье «О литературной эволюции»100, но тут же подчеркивает, что Тынянов никак не переносит эти воззрения на современность в своих критических статьях101.

Исследователи пытаются поймать Тынянова на слове, уличить его в противоречиях. Так, несогласованность между «честным художественным вкусом» Тынянова и «нормативной групповой историко-литературной доктриной» в «Промежутке» отмечает Омри Ронен102. Мичиганский исследователь исходит из несоответствия между пассажем о сознательной недооценке Ходасевича в «Промежутке» и статьей Тынянова «Георгий Маслов», характеризующей стилизацию под пушкинский стих позитивно, как «повторение и отблеск старого на новом фоне»103. Ронен суммирует, что Тынянов «противопоставлял и предпочитал стилизацию тому, что делал Ходасевич»104. Для вышеобозначенной дискуссии вокруг (недо-)оценки Ходасевича в «Промежутке» конфликтной точкой является добровольное признание Тынянова в сознательной слепоте. Симптоматично, что участвуют в этой дискуссии преимущественно исследователи формализма, для которых оценочные «искажения» тыняновской «научной» оптики являются по меньшей мере поводом для недоумения. Несогласованности в тыняновском тексте порой даже вызывают эмоциональные реакции со стороны исследователей. По-своему импульсивен, например, следующий выпад Омри Ронена: «Упрек Тынянова, „есть у Ходасевича стихи, к которым он сам, видимо, не прислушивается“, может быть в данном случае переадресован самому критику»105. Парадоксальным образом, тыняновское признание в слепоте оказалось заразительным и спровоцировало дальнейшие укоры в тыняновской слепоте со стороны исследователей.

Кроме того, критика тыняновских (недо)оценок нередко ведется с позиций, рассматривающих «Промежуток» как более или менее успешное практическое приложение к «Проблеме стихотворного языка» или «Литературной эволюции»106. В этих суждениях «Промежуток» непроизвольно маргинализируется и если не дискредитируется, то во многом лишается самостоятельной ценности. Тыняновское признание в предвзятости и недооценке искушает исследователей (и меня в том числе) быть предвзятыми в отношении к «Промежутку», и это лишний раз доказывает до сих пор актуальную – «современную» – полемичность тыняновской статьи. При этом мы говорим и спорим с Тыняновым из «будущего» – со знанием того, что потомки, как и предсказывал Тынянов, Ходасевича оценили сполна. Пристрастный, сознательно слепой Тынянов оказался на редкость прозорлив.

Тыняновская критика Ходасевича не ограничивается признанием «сознательной слепоты», отрицающей ценность Ходасевича, хотя, казалось бы, на этом можно было бы поставить точку. В последнем абзаце своего скупого «отхода» о Ходасевиче Тынянов конкретно обозначает отдельные удачные, на его взгляд, стихи поэта и сопровождает их кратким, но емким комментарием, который носит скрытый рекомендательный характер:

А между тем есть у Ходасевича стихи, к которым он сам, видимо, не прислушивается. Это его «Баллада» («Сижу, освещаемый сверху…») со зловещей угловатостью, с нарочитой неловкостью стиха; это стихотворная записка: «Перешагни, перескочи…» – почти розановская записка, с бормочущими домашними рифмами, неожиданно короткая – как бы внезапное вторжение записной книжки в классную комнату высокой лирики; обе выпадают из его канона. Обычный же голос Ходасевича, полный его голос – для нас не настоящий. Его стих нейтрализуется стиховой культурой XIX века. Читатель, который видит в этой культуре только сгустки, требует, чтобы поэт видел лучше его107.

Тынянов упоминает два стихотворения – «Баллада» и «Перешагни, перескочи…» – из сборника «Тяжелая лира»108. Из этой же книги стихов – упомянутая нами выше цитата-аллюзия к стихотворению «Не матерью, но тульскою крестьянкой…» (формула «завещанный веками»), а «Смоленский рынок» восходит к сборнику «Путем зерна»109. Таким образом, можно предположить, что к моменту написания статьи материалом Тынянова была в первую очередь «Тяжелая лира», а во-вторых, старые стихи поэта. Единственным стихотворением из будущей «Европейской ночи», которое Тынянов точно знал, является «С берлинской улицы…»: оно было опубликовано в альманахе «Петроград», на который он в 1923 году написал рецензию. Некоторые тексты будущей «Европейской ночи», опубликованные на момент написания статьи, были Тынянову теоретически доступны, но даже если и прочитаны, то в любом случае не учтены. Упрекать в этом Тынянова непродуктивно хотя бы потому, что Тынянов в своей статье присмотрелся к самой актуальной и законченной, цельной книге («Тяжелая лира»). Впрочем, уже точно зная как минимум отдельные тексты «Европейской ночи» и заметив произошедшие изменения в поэтике Ходасевича (о чем речь далее), он не изменил свой пассаж о Ходасевиче, переиздавая «Промежуток» в книге «Архаисты и новаторы» (1929)110. Это еще раз позволяет предположить, что Ходасевич является для Тынянова не только и не столько «случаем», сколько поводом для демонстраций своих концептов.

Процитированную выше хвалебную часть заметки Тынянов начинает с риторического лукавства – перекодировки и переадресовки своей «слепоты» – Ходасевичу. Он полуупрекает Ходасевича в глуховатости («не прислушивается») и – косвенно – в «недооценке» Ходасевичем своих собственных стихов, на которые следовало бы обратить внимание. И если тыняновская слепота современника эволюционно продуктивна, то слепота Ходасевича – негативная, тупиковая, причем это слепота не только писателя, но и читателя. Как читатель Ходасевич видит в стиховой культуре XIX века только готовые шаблоны канона и, соответственно, и как поэт работает с неподвижным каноном, хотя требуется, «чтобы поэт видел лучше»: лучше читателя. Поэтому Тынянов ценит не те тексты Ходасевича, в которых он репродуцирует свои чопорные читательские и поэтические представления о классичности, а те, в которых он от них отступает, делает шаг назад в свою поэтическую лабораторию. Выделенные Тыняновым стихотворения «Баллада» и «Перешагни, перескочи…» документируют следы автопоэтологической ревизии, ценной в промежутке. В них тематизируется и реализуется неготовость, несделанность стиховой еще-не-вещи. В этих стихотворениях Ходасевич делится опытом автодемонтажа, готовым вещам предпочитая по-розановски беглые, черновые наброски, домашние, интимные, дневниковые отрывки из записной книжки поэта, снимки-свидетельства (не) рождающегося, (не) получающегося, еще не оформленного текста111.

Борьба с собственным каноном как одна из базовых характеристик промежутка – вот что делает поэта причастным современности, и Тынянов постоянно напоминает об этом на протяжении всей статьи. Так, Маяковский получает особый статус в промежутке потому, что «не может успокоиться на своем каноне»112. Поэтам, попавшим в плен своей темы, Тынянов приводит «веселый пример Гейне», «вырвавшегося на свободу из канона собственных тем»113. Так и некоторые редкие тексты Ходасевича «выпадают из его канона». Выпад – это искомое смещение. В самом слове «выпад» присутствует схожая и смежная «отходу» и «выходу» кинетическая полисемантика, и не случайно это метафорическое понятие, примененное к Ходасевичу, становится одним из ведущих в статье «Литературный факт», где оно появляется в контексте разговора о критике. Критика пушкинской эпохи оценила легкость «Руслана и Людмилы» «как выпад из системы, как ошибку, и опять это было смещением системы»114. С одной стороны, «выпад» – выпадение из системы, с другой – наступательный прием, эскападная инвектива, провокация самого (авто)смещения – вот в чем таится потенциал современности и своевременности – Пушкина, Маяковского или Ходасевича115.

Выделяя потенциал Ходасевича, Тынянов остается верен намеченному выше сопоставлению Ходасевича и Тютчева, обоих объединяет дилетантизм и перефункционализация фрагмента. Незадолго до «Промежутка» в статье «Вопрос о Тютчеве» (1923) Тынянов разработал теорию фрагмента (отрывка) как легализованного Тютчевым особого поэтического жанра – продукта «разложения монументальных форм XVIII века»116. Упоминание об «отрывочности Тютчева» как о результате его «литературного дилетантизма» появляется и в самом «Промежутке»117. Ирена Ронен точно замечает, что похвалы Тынянова нужно рассматривать как «попытку направить Ходасевича по линии мелких жанров, фрагментов»118.

Эта критическая рекомендация становится еще более очевидной при сравнении «Промежутка» с так называемой «немецкой версией» статьи. В 1925 году «Литературное сегодня» и «Промежуток» были объединены Тыняновым в общий конспект и опубликованы на немецком языке в берлинском журнале «Der Querschnitt»119. В так называемую «немецкую версию» был включен и существенно сокращенный и переработанный пассаж о Ходасевиче:

Его [Есенина] стихи означают возвращение к сглаживанию, опошлению стиха – после той напряженной работы, которую проделали символисты и футуристы.

В этом смысле В. Ходасевич занимает намного более благоприятную позицию; этот поэт обращается к пушкинской культуре стиха как к культуре большой глубины и значительности. И все же он сильнее там, где переходит границы традиции.

Такова его «Баллада» – зловещая и предостерегающая, написанная намеренно угловатым языком, с той «неумелостью», которая ценнее легкости; то же относится к его «Окнам во двор» (Париж), где, сменяя друг друга, перед глазами поэта мелькают сцены, напоминающие своей грубостью балладную манеру Гейне120.

В переработанной и переосмысленной версии случаи Есенина и Ходасевича, как и в оригинале «Промежутка», следуют друг за другом и риторически связываются, но на этот раз Тынянов не столько критически объединяет их, сколько сопоставляет и противопоставляет. Евгений Тоддес полагает, что большинство тыняновских «негативных оценок» Ходасевича было убрано из немецкой версии, потому что Тынянов счел их, «по-видимому, неуместными для немецкоязычной аудитории»121. Возможно, Тоддес частично прав и сокращение и сглаживание Ходасевича связано с адаптацией «Промежутка» для немецкого читателя, не посвященного в нюансы поэтологической полемики 1924 года. Но в то же время это не только сокращение: в немецкой версии «Промежутка» Тынянов упоминает стихотворение Ходасевича «Окна во двор», текст из будущей «Европейской ночи», и это позволяет высказать гипотезу, что Тынянов за год, разделяющий выход русской и немецкой версии «Промежутка», несколько поменял свое мнение о Ходасевиче. Дело в том, что «Окна во двор» к моменту публикации перевода тыняновской статьи в «Der Querschnitt» выходили дважды: в эмигрантском журнале «Современные записки» и в «Русском современнике», как раз в том самом номере, в котором был впервые напечатан тыняновский «Промежуток»122. То есть, по всей видимости, «Окна во двор» Тынянов впервые прочел уже после публикации своей статьи. В немецкой версии «Промежутка» Тынянов акцентирует, что стихи Ходасевича написаны за границей – в Париже, – и, соответственно, представляет Ходасевича как русского поэта за рубежом. При этом в немецкой версии тютчевская линия ходасевичского статуса расширяется и «германизируется». На этот раз Тынянов награждает Ходасевича сравнением с Гейне. Из уст автора статьи «Тютчев и Гейне» и убежденного гейнелюба Тынянова это сравнение звучит не только как неслыханная похвала123, но и как аванс и предложение. Параллелизациями с Тютчевым и Гейне Тынянов не просто рекомендует Ходасевичу разрабатывать поэтику дилетантского фрагментаризма, но и предлагает ему историко-литературно гарантированную, эволюционно проверенную идентификацию с иным – тютчевско-гейневским – типом литературной личности, важным и нужным для промежутка.

Распад литературной личности и автопоэтологический пакт

Лирика – вовсе не негодный материал для биографических разысканий. Это лишь – ненадежный материал.

Борис Томашевский

В 1920‐е годы обостряется интерес к соотношениям между литературностью и биографичностью. Внешним, литературно-бытовым проявлением промежутка оказывается распад и упадок поэтических школ и течений и, соответственно, появление литературных одиночек: «Стихов становится все меньше и меньше, и, в сущности, сейчас есть налицо не стихи, а поэты»124. На первый план – такова диагностика тыняновского «Промежутка» – выходит фигура «поэта», которая фактурнее и пригоднее для критического анализа, чем сами тексты – «вещи» – промежутка. Это тыняновское объяснение проговаривает другой существенный аспект подобного поэтоцентризма. Выдвижение «одиночек» напрямую связано с тем, что благодаря (само)изоляции фигура поэта аккумулирует субъект, который призван осознать кризис инерции и искать (мета)поэтический «выход» из промежутка.

С этим субъектом напрямую связано понятие литературной личности. Комментаторы Тынянова отмечают, что категория литературной личности хоть и была «с большой определенностью очерчена Тыняновым», тем не менее осталась им «до конца не разработанной» и выступала скорее как «частный аспект его теории литературной эволюции»125. Эта неразработанность связана с особенностями возникновения самого понятия. Концепт литературной личности и смежные ему категории были значимыми в полемике с психологической школой литературоведения и свойственным ей принципом биографизма126. Тынянов формулирует понятие литературной личности во многом как полемический концепт против лобового биографизма и в своих разработках в основном предупреждает об ошибках и перегибах в сторону биографической каузальности и авторского психологизма, с которыми может столкнуться исследователь при подключении к анализу так называемых внелитературных фактов и факторов. Категория литературной личности направлена в большей степени на опровержение перспектив, довлевших в то время в литературоведческой и критической традиции, нежели на установление и нюансировку своей собственной дефиниции.

Понятие литературной личности, эпизодически встречающееся в различных статьях Тынянова, является попыткой проблематизировать «эволюцию функций литературного ряда по отношению к ближайшему социальному»127. Решающим импульсом для постановки этого вопроса стала смерть Блока (1921), повлекшая за собой ряд разножанровых публикаций о Блоке как о человеке и поэте. В 1921 году выходит сборник статей «Об Александре Блоке», в который были включены также и формалистские рефлексии – статья Бориса Эйхенбаума «Судьба Блока» и Тынянова – «Блок и Гейне»128. Тынянов уже в начале своей статьи отмечает, что главной литературной реакцией на смерть Блока стали отнюдь не некрологи, а воспоминания, то есть тексты, жанрово более близкие к мемуарно-биографическим нарративам «о деятелях давно прошедших эпох»129. Ключ к блоковской поэтике – «закон персонифицирования и оличения искусства Блока»130. Тынянов говорит о Блоке как «о человеке» и как о «постулированном образе», который предшествовал самой поэзии Блока и в который «персонифицируют все искусство Блока»131.

Разработкой понятия литературной личности Тынянов если не нарушает, то сдвигает раннеформалистское табу на привлечение к анализу литературного текста отдельных явлений внелитературного плана. Так, например, акцентируя тему «человеческого лица»132 за каждым блоковским стихотворением, Тынянов прямо подразумевает роль и влияние портретов поэта на реципиента его лирики: «Во всей России знают Блока как человека, твердо верят определенности его образа, и если случится кому увидеть хоть раз его портрет, то уже чувствуют непреложное с ним родство»133. Однако, несмотря на все эти прямые и косвенные референции к «внелитературным» фактам, Тынянов остается верен ортодоксально-формалистской заповеди об автономности литературного произведения, согласно которой биографические и социальные явления могут рассматриваться только с точки зрения их конструктивной внутрилитературной функциональности.

Стабилизирующим понятием для разъяснения всех этих литературно-биографических проекций становится «лирический герой», призванный терминологически определить самонаправленность блоковской поэзии: «Блок – явление сомкнутое, готовое войти в ряд истории русской поэзии», «Блок – самая большая лирическая тема Блока»134. Здесь показательна введенная уже в самом начале тыняновской статьи фигура «сомкнутости» – герметичной цельности (литературного) феномена Блока. Блоковская лирика подается Тыняновым как «готовая вещь», вещь в себе, организованная замкнутой рекурсивной конструкцией: Блок пишет о Блоке, который пишет о Блоке, и т. д. Тыняновская категория «сомкнутости» как самонаправленности надежно защищает «явление Блока» от еретической разгерметизации в быт и другие поля причинно-следственных биографизмов и психологизмов. Сама «сомкнутость» Блока вписывается в сугубо литературную и эстетическую жанровую «емкость»: «Тема [Блока] притягивает как тема романа еще новой, нерожденной (или неосознанной) формации»135. Тынянов готов и согласен говорить не о биографичности вообще, а только об особой нарративной (романической) категории-функции. Сам термин, который предлагает Тынянов для переосмысления взаимодействия внелитературных фактов и поэзии Блока, – «лирический герой» – вбирает в себя категории лирического и эпического («герой»). Более позднее тыняновское понятие «литературной личности» на лексико-семантическом уровне оказывается уже уязвимее, поскольку ведущее слово «личность» ассоциативно не привязано к поэтологическим категориям и перетягивает семантические обертоны в сторону этики, социологии и психологии, чем, по-видимому, тяготился литературоцентрист Тынянов: наращивание синонимов к «литературной личности» в его статьях косвенно указывает на осознанность этой терминологической опасности136.

После статьи о Блоке Тынянов будет так или иначе возвращаться к проблеме литературной личности. При этом в разных статьях он прибегает к ряду смежных понятий: «авторское лицо», «авторская личность», «пародическая личность»137, «авторская индивидуальность»138. Разумеется, в этом параде терминов при ближайшем рассмотрении можно заметить существенные нюансы, но сам Тынянов не настаивает на ригористической терминологии: одно понятие порой является компактной дефиницией другого, порой – его вариацией. Тынянов отказывается от детализации понятия в пользу нанизывания синонимичных вариантов. Синонимия и полифония терминологических (взаимо)заменителей приводит, в свою очередь, к расплывчатости понятия139. Программным и принципиальным у Тынянова остается только одно – строгая пресуппозиция литературности. Так, в «Промежутке» «литературная личность» является конституирующим признаком произведения, а «биография, подлинный быт, мемуары врастают в стих»140. Выход (или возможность выхода) «литературной личности» во внелитературное, внесловесное пространство мыслится Тыняновым критически и обозначается как явление если и не негативное, то по крайней мере опасное: так, в обозначенных выше случаях Есенина и Маяковского «выпавшая» или «прорвавшая» стих литературная личность занимает место стиха141. Но если в «Промежутке» Тынянов со скептической опаской оценивает установку на биографическо-бытовой план (ряд), то в статье «О литературной эволюции»142 он получает статус неотъемлемой части «литературной личности» (при этом примерами остаются все те же Есенин и Маяковский):

Речевая функция должна быть принята во внимание и в вопросе об обратной экспансии литературы в быт. «Литературная личность», «авторская личность», «герой» в разное время является речевой установкой литературы и оттуда идет в быт. <…> Биография в известные периоды оказывается устной, апокрифической литературой. Это совершается закономерно, в связи с речевой установкой данной системы: Пушкин, Толстой, Блок, Маяковский, Есенин – ср. с отсутствием литературной личности Лескова, Тургенева, Фета, Майкова, Гумилева и др., связанным с отсутствием речевой установки на «литературную личность». Для экспансии литературы в быт требуются, само собой, – особые бытовые условия143.

Тыняновское фиксирование экспансивного выхода литературы в быт обозначило существенный шаг в сторону более ясного обозначения проблематики отношений между литературной и биографической личностью, или, как назовет Тынянов это двумя годами позже, в 1929 году в письме к Шкловскому, к необходимости «осознать биографию, чтобы она впряглась в историю литературы, а не бежала, как жеребенок рядом»144. Тынянов медленно, но верно приходит к тому, что привлечение бытового и биографического плана (как компоненты «литературной личности») не нарушает «сомкнутости» произведения, но фундаментально расширяет и усложняет само понятие литературности. Характерна в этом контексте сама процитированная выше имперская метафора экспансии, проговоренная в статье «О литературной эволюции», – фигура властного расширения зоны влияния литературы и литературности145.

При этом Тынянов не устает предостерегать от «насильственного привлечения дальнейших, пусть и главных, каузальных рядов»146, то есть от изучения авторской психологии, писательской среды и быта. Предметом вопрошания должны быть не «индивидуальные психические условия», а «эволюция функций литературного ряда по отношению к ближайшему социальному»147. И это уже не критика далеких оппонентов, а предостережение соратникам. С точки зрения Тынянова, еретической – нарушающей пресуппозицию литературности – оказывается проблематизация социальной компоненты у Бориса Эйхенбаума, который в 1927 году представил свою теорию «литературного быта» и вызвал тем самым кризис теории формального метода148.

Но и сама категория «литературного быта», критически переосмысленная, может быть продуктивной для понимания «литературной личности» (и наоборот). Так, Ханзен-Лёве предпринимает убедительную попытку реабилитировать литературно-социологическую концепцию формализма и, в частности, «литературного быта» как фактора и факта эволюционной динамики149. Отдельная подглавка в его исследовании150 посвящена формалистским разработкам «биографической и литературной личности в литературном быту» и их «перспективной интеграции в произведение»151. Ханзен-Лёве по большому счету пытается не столько примирить тыняновское понимание «литературной личности» и эйхенбаумовское понятие «литературного быта», сколько вписать последнее в сферу тыняновских вопрошаний. «Литературный быт» выбирает и отбирает отдельные факты из жизни «биографической личности», трансформирует их и ориентирует на эстетический процесс152, создавая тем самым промежуточный социокоммуникативный конструкт «литературного облика» или «авторского лица», подвергаемый единовременной имманентной и трансцендентной трансформации:

Автор являет себя в маске своего «литературного облика» – вне своих произведений и осуществляемой в них перспективной реализации – как носитель той позиции, которую он репрезентирует в произведениях в качестве воображаемого поручителя, в качестве воплощения перспективы (рассказчик, герой, хронист, лирическое Я и т. д.), сообщая тем самым – в обратном действии воображаемому, иллюзорному воплощению или языковой персонификации характер объективного существования153.

Так Ханзен-Лёве резюмирует нетыняновское понимание «литературной личности». Нетыняновским в нем является примат нелитературного автора и тем самым социологического начала. Но если отступиться от этого прельстительного примата и вписать «автора» и «литературный быт» в структурно-смысловой план, интегрированный в само произведение, то тогда реляции между литературным бытом и литературной личностью становятся действенными для поэтического смыслообразования. По Ханзен-Лёве, «Тынянов склоняется к тому, чтобы понимать литературную личность как персонификацию имманентной произведению авторской перспективы и реализуемого в воображении „образа поэта“», при этом «образ поэта» является «иллюзией», которая позволяет реальному автору (биографической личности) «выступать одновременно и как „лирическому герою“, и как творцу произведения, в котором фигурирует лирический герой»154.

Ханзен-Лёве отмечает, что яснее всего проблема литературной и биографической личности была изложена Борисом Томашевским155. В статье «Литература и биография» (1923), сочетающей в себе как протест против биографизма психологической школы, так и выпад против боевого антибиографизма формалистов, Томашевский предлагает рассматривать два типа писателей – «с биографией» и «без биографии», причем востребованность этих двух типов писателей может разниться в зависимости от литературной эпохи156. Регулятором и индикатором этой востребованности становится читатель; так, в некоторые эпохи (например, во второй половине XIX века) литературная личность играет для читателя второстепенную роль, а в некоторые (как в романтизме), напротив, оказывается очень важным «ощутимым фоном» рецепции157. Эта частичная реабилитация читателя как значительного участника литературного процесса и фактора смыслообразования в тексте – несомненная заслуга Томашевского, предвосхищающая понятие «горизонт ожидания» («Erwartungshorizont») и другие концепты рецептивной эстетики констанцской школы158.

Дискуссии 1920‐х годов зондируют поля вопрошаний, ставшие вновь актуальными полвека спустя. Так, говоря о правах читателя, особенно в автобиографических жанрах, трудно пройти мимо уже ставшего классическим концепта «автобиографического пакта» Филиппа Лежёна159. «Автобиографический пакт» предполагает заключение (условного) соглашения между читателем и автором как равными участниками эстетического акта. Договор «подписывается» о том, что автор/рассказчик автобиографического произведения идентичен протагонисту и читатель безоговорочно соглашается с этим контрактом идентичности («contrat d’identité»)160 и считывает ее как данность. Автобиографический пакт неотделим от референциального пакта («pacte référentiel»)161, то есть обязательной (условной) ориентации на действительность как при создании текста, так и при его рецепции. Автор автобиографического (документального) произведения обязуется говорить правду и ничего кроме правды162, в противном случае его речь рассматривается не как фикция, а как ложь. В свою очередь, читатель не имеет права сомневаться в авторской неискренности и подлавливать «автора» на противоречиях. Разумеется, речь здесь идет об авторе как о конструктивной персонификации литературного произведения, в автобиографичность которой согласен верить читатель.

Одним из критериев и исходных требований для заключения автобиографического пакта является прозаическая (нарративная) форма произведения163. В случае поэзии возникают проблемы, в первую очередь связанные с «универсальной субъективностью лирики» («la subjectivité universelle du lyrisme»)164, и в данном случае решение о возможности автобиографического пакта в большей мере предоставляется читателю: согласен ли он рассматривать лирические стилизации как «поэтическую лицензию», достаточно убедительную для заключения договора («licence poétique á l’intérieur du contrat»)165. В своих рассуждениях Лежён хоть и регистрирует проблематичность случая поэзии, все равно рассматривает его из перспективы своего главного постулата, призванного ясно и бескомпромиссно дефинировать автобиографические тексты, – принципа референтности и идентичности автора/протагониста. Но случай лирики сопротивляется этому завету ясности. Неудивительно, что в лежёновской примерке автобиографического пакта к поэзии решающее право на аутентификацию и ратификацию договора об автобиографичности поэзии отводится читателю. Однако, как было показано выше, дифференцировать «автора» (как актанта и исполнителя своей части договора) в поэзии проблематично. Вместо автора (поэта), идентичного рассказчику и протагонисту, читатель поэзии имеет дело с многоликой конфликтной фигурой асимметрии лирического и биографического героя. Условный консенсус может быть найден, только если сойтись на имагинированном взаимном поручительстве «поэта» и «протагониста». Стержневая для Лежёна категория идентичности в поэзии не работает, на ее место приходят фигурации перекрестных отождествлений и взаимных идентификационных гарантий.

Лежён отмечает, что в рамках автобиографического пакта степень читательской терпимости к поэтичности текста во многом зависит от читательских привычек в разные эпохи166, и здесь Лежён близок к вышеобозначенным рассуждениям Томашевского. В данной связи возникает правомерный вопрос: какова эта степень толерантности в эпоху «промежутка», обозначенного Тыняновым, с одной стороны, как время «не стихов, а поэтов», а с другой – когда «сам стих стал любимой темой поэтов»?167 Таким образом в промежутке читатель не только заключает определенный автобиографический пакт с поэтом, но и ожидает, что в поэтических текстах будет происходить метапоэтическое зондирование и утверждение автореференциальности поэзии как таковой, причем эта самонаправленность включает в себя поэтические вопрошания о статусе литературной личности. Поэтому в случае поэзии промежутка, возможно, имеет смысл говорить о специфическом «автопоэтологическом пакте», одним из параграфов которого является учитывание автобиографических проекций в ореоле лирического героя. Одним из примеров такого договора и является «Европейская ночь» Ходасевича.

Поэтическое лицо и концептуальный персонаж

Вопрос о соотношении (авто)биографического и литературного рядов занимал Ходасевича и как поэта-практика, и как исследователя литературы на протяжении всех 1920‐х и 1930‐х годов. Проблематика «экспансии» литературной личности проговаривается во многих публикациях Ходасевича эмигрантского периода. Ключевой в этом контексте представляется критическая и одновременно некрологическая статья «Два поэта» 1936 года, посвященная стихам и судьбам погибших незадолго до этого поэтов – Бориса Поплавского (1903–1935) и Николая Гронского (1909–1934). В этой работе Ходасевич на своем собственном, пусть и не формалистском языке не просто оперирует понятием «литературной личности», но и задается «тыняновским» вопросом о выходе этой личности в быт и нарушении равновесия между литературностью и биографичностью:

<…> в нем [в Поплавском] нарушилась та гармония, которая должна сохраняться между работой поэта над своей человеческой личностью, с одной стороны, и личностью литературной – с другой. <…> вопрос «как писать?» начинал ему казаться несравненно менее значительным, нежели вопрос «как жить?». <…> ему угрожала опасность из субъекта литературной деятельности, поэта, превратиться в ее объект – в интересную и сложную личность, которая себя выражает в жизни, а литературного своего выражения ждет от кого-то другого. Вся совокупность произведений лирического поэта может быть рассматриваема как единая поэма. Поплавскому грозила опасность превратиться из ее автора – в героя. Может быть, он даже сознательно шел навстречу этой опасности: путь – по человечеству [sic] достойный, даже трогательный, но литературно гибельный168.

Говоря о «литературно гибельной» опасности дисбаланса и диссонанса между «человеческой» и «литературной личностью», Ходасевич косвенно соглашается с прозвучавшими в «Промежутке» предупреждениями Тынянова о возможности выпадения литературной личности из стихов, подмене поэзии биографическим образом поэта и, как следствие, об оскудении поэзии как таковой. Примеры разрастающихся и выпадающих личностей Есенина и Маяковского, которыми Тынянов иллюстрирует свои теоретические наброски проблемы, вскоре получили драматичную биографическую реализацию – оба поэта покончили с собой. Ходасевич более чем через десять лет после публикации «Промежутка» использует тыняновское понятие «литературной личности» и проговаривает (с трагическим опозданием) тыняновскую превенцию Маяковскому и Есенину в статье памяти Бориса Поплавского, погибшего в 1935 году при невыясненных обстоятельствах. Одной из ходовых версий его смерти был суицид, и Ходасевич даже написал отдельную статью о «нечаянном или отчаянном <…> самоубийстве Поплавского»169. Важен здесь и тот факт, что в январе 1936 года, то есть за три месяца до написания статьи «Два поэта» (30 апреля 1936), Ходасевич напечатал статью «О Есенине», приуроченную к десятилетию гибели поэта170. «Биографическое» самоубийство становится средоточием проблематики экспансивной литературной личности171.

На первый взгляд, Ходасевич через закамуфлированную тематико-терминологическую отсылку к «Промежутку» остается в поле тыняновских вопрошаний с их пресуппозицией литературности. Но при ближайшем рассмотрении обнаруживается, что Ходасевичем движет первичный интерес к судьбе поэта (в данном случае – Поплавского). Эту судьбу, по Ходасевичу, деформирует литературная личность, которая является фактором биографического плана, а не наоборот (как у Тынянова)172. При этом Ходасевич биографизирует и психологизирует категорию литературной личности, выстраивая из ее корреляций с «человеческой личностью» свой собственный – некрологический – сюжет. Это – сюжет метаморфозы субъекта в объект, автора в героя.

«Литературная гибель» Поплавского, обозначенная Ходасевичем, перекликается с тыняновской констатацией того, что стихи (Есенина) «перестают быть стихами»173. Разница, впрочем, состоит в том, что проблема разрастания литературной личности волнует Тынянова с точки зрения читателя и формалиста, озабоченного оскудением эстетики художественного произведения. Ходасевич же, будущий автор «Некрополя» (1939) – сборника эссеистически-мемуарных некрологов – подходит к этой проблеме с перспективы биографа и поэта-практика, сочувственно наблюдающего, к чему приводит перекодировка собственной жизни в броский драматический нарратив: эффектная сценичность чревата программирующим «судьбу» трагическим сценарием. И если Тынянов как исследователь и пристрастный критик-формалист хочет разобраться в рекурсивных поручительствах литературной и биографической личности, то Ходасевича – как поэта и нарратора-мемуариста – влечет сам сюжет зеркальных взаимопроекций.

Автор «Европейской ночи» и «Некрополя» постромантически и постсимволистски знает и (пред)чувствует драматический потенциал (авто)рефлексивных отражений и превращений, сюжетной кульминацией которых может стать только смерть поэта. На автопоэтологическом и автобиографическом уровне Ходасевич реализует матрицу истории доктора Джекила и мистера Хайда. Важно здесь не то, кто Джекил, а кто Хайд, автор или герой, биографическая или литературная личность (Тынянов и Ходасевич отвечали бы на этот вопрос по-разному), а то, что доктор Джекил в итоге умирает в теле и в образе созданного им мистера Хайда174.

В дальнейшем нам еще не раз предстоит разговор о том, с какой критической болезненностью Ходасевич переоценивал и переосмыслял творческие стратегии и практики символизма. В 1910‐е годы Ходасевич сам находился под искусительным обаянием жизнетворчества175, но в 1920‐е и 1930‐е, напротив, видел в этой эстетически привлекательной игре главную причину упадка символизма и его тлетворного декадентского вырождения176. Эта рефлексия над эстетическими тактиками поведения и самопрезентации, которые неумолимо приводят к узурпации автора героем, деформирует метапоэтическую проблему литературной личности в стихах Ходасевича и становится внутренним, стержневым сюжетом «Европейской ночи» с ее темами оборотничества и забытья, перевоплощения и метаморфозы, распада и ломки. Главным лирическим героем «Европейской ночи» становится поэт-(само)убийца.

Помимо вышеобозначенной апелляции к «литературной личности», Ходасевич обращался еще к одному смежному варианту этого термина, к «поэтическому лицу». В год публикации «Европейской ночи» он пишет статью «Глуповатость поэзии» (1927), в которой дает метапоэтическое описание процесса стихо-творения, опять-таки настойчиво проговаривая неравенство поэта и «субъекта стихотворения»:

«Попадая в поэзию», вещи приобретают четвертое, символическое измерение, становятся не только тем, чем были в действительности. То же надо сказать о самом поэте. Преобразуется и он. В написанном от первого лица стихотворении, как бы даже ни было оно «автобиографично» – субъект стихотворения не равняется автору, ибо события пьесы протекают не в том Мире, где вращается автор. <…> Отчасти в этом и заключаются «воспарения» поэта, отсюда же и то, что подлинный поэт не любит и не хочет являться «поэтическим лицом» в жизни177.

Понятие «поэтического лица», впопыхах употребленное Ходасевичем, оказывается веским дополнением к другим, близким терминам-концептам – «лирическое я», «литературная личность», «лирический герой» и др., которыми литературоведение XX века описывало субъект высказывания в поэтическом тексте. Понятие «поэтического лица» встречается у Пушкина178, а также у Константина Аксакова в контексте разговора о поэзии Ломоносова179. Но и у Пушкина, и у Аксакова оно в лучшем случае калька с французского («persone poetique» или «nature poetique», поэтическая натура). Концепт «поэтического лица» сообщает терминологическо-метафорическую физиологичность таким понятиям и выражениям, как «безликость» или «обезличивание» («безликие стихи»), «выражение лица». Здесь намечаются возможные выходы и к другим, новым или старым, истершимся терминам типа «поэтическая гримаса», «лирическая маска» и т. д. Кроме того, концепт «поэтического лица» затрагивает проблематику лирической прономинальности (первое, второе лицо), включая в себя пресловутое «лирическое я». В отличие от вышеуказанных концептов и понятийных метафор-вариантов литературной личности, «поэтическое лицо» вводит в фигуративное поле элемент телесности: «лицо» – не только persona и pronomen, не только личность и лирическое местоимение, но и лик и облик, visus и vultus180.

Отсылка Ходасевича к «поэтическому лицу» с его телесностью и портретностью, по-видимому, напрямую связана с рецепцией его лирики. Андрей Белый в 1922 году в программной статье о Ходасевиче «Рембрандтова правда наших дней» характеризует музу Ходасевича «языком Баратынского»: «красавицей ее не назовут, но <…> она поражает „лица необщим выраженьем“»181. Белый описывает лирику Ходасевича, дословно цитируя автопоэтическую образность Баратынского (из стихотворения «Муза»). На страницах монографии нам еще предстоит разговор о том, как этот дважды авторитетный отзыв (Белого через Баратынского) был не просто усвоен и закреплен, но и метафорически реализован и трансформирован в «Европейской ночи»: одним из ключевых метапоэтических сюжетов сборника как раз и становятся искажения «поэтического лица», всматривающегося в кривое зеркало «литературной личности».

Вместе с тем и поборники биографического подхода, и Тынянов в своей дискуссии упускают еще одну важную составляющую субъектно-объектных авторефлексий. В их полемике ускользает категория не конкретного поэта, а поэта вообще, категория-фигура, интегрально участвующая в смыслообразовании поэтического текста. И частично с этим аспектом проблемы связано процитированное выше утверждение Ходасевича, что авторам не хочется быть «поэтическим лицом» в жизни, какой бы соблазнительной ни была подобная инсценировка. В этом смысле «поэтическое лицо» – это еще и окказиональная маска фигуры поэта самого по себе. Литературно-биографическая реализация и манифестация прообраза поэта заранее обречена на несоответствие. Но не реализовывать этот прообраз автор промежутка не может – в кризисные времена, каковым является «промежуток», прообраз поэта оказывается наиболее уязвимым. Поэтому то, что Тынянов называет «оличением искусства»182, можно рассматривать как ответную реакцию авторов на кризис поэзии – как попытку «оличить», «биографически» (референциально) аттестовать «поэта», сделать более ощутимым меркнущее лицо абсолютного субъекта – запечатлеть его искаженный (авто)портрет, обеспеченный биографическими чертами поэтического лица, гипертрофированная физиогномичность которого призвана подчеркнуть его репульсивность.

Прообраз поэта, будучи прото- и метасубъектом и объектом поэтической авторефлексии, сопряжен, по крайней мере со времен романтизма, с автобиографически-автопоэтологическим героем-повествователем. В свою очередь, (само)развертывание этого прообраза вовлечено в саму лирико-эпическую сюжетность авторефлексии, «поэт» по определению наделен персонажностью. Он не просто persona, но и personnage, «действующее лицо». И здесь, в контексте разговора о взаимодействующих метафигурах поэтической субъектности, возможно, имеет смысл присмотреться к еще одной смежной категории – «концептуального персонажа», выдвинутой Жилем Делёзом и Феликсом Гваттари183. Сразу следует оговорить, что французские мыслители разрабатывают понятие «концептуального персонажа» применительно к философии, пытаясь строго отделить его от литературных «эстетических фигур» («figures estétiques»): если концептуальные персонажи – это потенции («puissances») концептов, то эстетические фигуры – потенции аффектов и перцептов184. Делёз и Гваттари заранее настаивают на том, что «концептуальный персонаж» не является художественным приемом и его ни в коем случае не следует путать с абстрактной персонификацией (олицетворением, «personnification»), символом или аллегорией185, тем самым еще больше дистанцируясь от литературоведческих ассоциаций. Однако, несмотря на все эксплицитные отречения и отмежевания от литературы, для своего понятия французы выбирают слово «персонаж» («personnage»), используя понятие с ощутимыми литературными, драматургическими коннотациями186.

По Делёзу и Гваттари, концептуальные персонажи философии – Сократ у Платона, Дионис и Заратустра у Ницше, Идиот у Николая Кузанского – не являются носителями концепта, его выразителями или иллюстрациями. «Концептуальный персонаж» сам есть концепт: «Я – больше не я», а «способность мысли видеть себя самое» («une aptitude de la pensée à se voir»)187. И статические черты концептуального персонажа, и его динамические свойства не только транслируют смысловые константы концепта, но и трансформируют сам концепт в процессе динамического промежуточного развертывания. Концептуальный персонаж по определению автореференциален и эпистемологичен: так, косноязычие («bégaiement») концептуального персонажа свидетельствует о косноязычии как видообразующем признаке самой мысли188. Сущностным атрибутом и параметром концептуального персонажа является как сам модус говорения, так и динамика творческого исполнения (неготового) концепта, «движения, которыми описывается авторский план имманенции» («les mouvements qui décrivent le plan d’immanence de l’auteur»)189. Концептуальные персонажи принимают непосредственное участие в философском высказывании на правах «истинных агентов высказывания» («vrais agents d’énonciation»)190:

Философский акт высказывания не производит вещей с помощью называющих их слов, но он производит движение с помощью мысли о нем, через посредство концептуального персонажа191.

Понятие концептуального персонажа существенно дополняет обозначенные выше конфигурации литературной личности. Помимо «автора», «повествователя» и «героя» оно включает в себя абсолютное лицо, идеальный субъект высказывания (у Делёза и Гваттари – философа, в нашем случае – поэта). При этом концептуальный персонаж не только метамедиум и инструмент автореференциальной мысли, но и «гетероним» фигуры философа; реальному (биографическому) имени конкретного философа в конструкте Делёза и Гваттари отводится роль псевдонима его персонажей192.

Принципиальная имманентность концептуального персонажа – как и мотив его самопостижения в движении – по-своему роднит конструкт французских мыслителей с тыняновской пресуппозицией поэтической самонаправленности. В период промежутка, времени перелома поэтического самосознания концептуальные персонажи как актанты автопоэтологичности не просто изначально поражены – отмечены – печатью этого кризиса, но и являются самими генераторами кризисной, (само)критической речи. Так, если у Ходасевича в «Тяжелой лире», сборнике, предшествовавшем «Европейской ночи», концептуальным персонажем еще является традиционный, если не сказать трафаретный, мифопоэтический Орфей193, то в берлинских стихах – и об этом нам еще не раз придется говорить – этот протосубъект решительным образом трансформируется, при этом документируя саму болезненность своей трансформации. Орфей расщепляется и сталкивается со своим опасным двойником-оборотнем, мистером Хайдом абсолютного субъекта – с литературной личностью. «Прозаическое» поражение и превращение Орфея в Каина становится ведущей метатемой промежуточного письма Ходасевича.

Сумерки хронотопографии

В своей поэтической реализации и сюжетизации отношений литературной и биографической личности Ходасевич, как уже было процитировано выше, был склонен рассматривать «всю совокупность произведений лирического поэта» «как единую поэму»194. Анализируя «Европейскую ночь», мы будем неоднократно иметь дело с автотекстуальными наслоениями, создающими из разрозненных текстов спаянные мини-циклы. Отдельные мотивы и темы, фигуры и идиомы приобретают в этой цельности устойчивые значения, их автотекстуальная повторяемость и вариативность становятся еще одним условием – условностью – для выполнения автопоэтологического пакта. Примечательно, что в своих пушкинистских штудиях для обозначения принципа рачительного многократного использования одних и тех же фигур и приемов, «автореминисценций и самозаимствований» Ходасевич даже ввел метафорический термин поэтической «бережливости»195: он применим и к поэтической экономии самого поэта196.

В контексте метапоэтических установок Ходасевича особый интерес представляет его статья «Двор – снег – колокольчик», в которой рассматривается обозначенный в заголовке образный ряд как мотивно-ассоциативная связка, которая хронотопизирует автобиографическое воспоминание Пушкина о приезде Пущина в Михайловское197. Принципиально здесь столь важное для поэтологии Ходасевича смыкание автотекстуальности и автобиографичности. Автобиографический, чуть ли не идиоматически повторяющийся у Пушкина хронотоп-мнемотоп, убедительно разработанный Ходасевичем, неожиданно указывает еще на один аспект поэтической бережливости. Если оставаться в хозяйственной метафорике самого Ходасевича, поэтическое ремесло предстает своего рода безотходным производством, перерабатывающим частный автобиографический материал. Выделенный Ходасевичем хронотоп помимо временной (зима, снег) и пространственной (двор) составляющих содержит еще эксплицитный третий, событийный элемент, маркером-сигналом которого становится колокольчик, означающий «неожиданный и утешительный приезд»198. Ходасевич, при всей сухости и сдержанности в изложении своих исследовательских наитий, тем не менее предлагает метапоэтическую трактовку этого третьего элемента: Пушкин, у которого во многих текстах звон колокольчика сюжетно связан с радостью дружеского приезда, в стихотворении «И. И. Пущину» «свое послание, самый факт, самый звук его <…> сравнивает со звуком того колокольчика»199. Дополняя наблюдения Ходасевича, можно было бы сказать, что (не)звучащий колокольчик – это образный носитель сюжета выхода из поэтической и биографической изоляции, колокольчик – не только указатель ожидаемой событийности и одновременно (не)событийности самого ожидания, но и метапоэтический индикатор автобиографичности и автопоэтологичности.

В этом маленьком литературоведческом сюжете Ходасевич косвенно сопрягает три уровня смысловой организации письма, важные и для его собственного поэтического самопонимания, – автобиографичность, автопоэтологичность, автотекстуальность. Автор не только «Европейской ночи», но и пушкиноведеческих мини-исследований и биографии Державина, Ходасевич был современником расцвета литературоведческой мысли 1910–1920‐х годов, и потому неудивительно, что вышеобозначенное пушкинистское исследование Ходасевича концептуально перекликается с теорией тематических гнезд Льва Пумпянского, развернуто проговоренной в статье «Поэзия Ф. И. Тютчева»200. Для данного исследования замечания Пумпянского в связи с Тютчевым представляются тем более релевантными, поскольку, как оговаривалось выше, сопоставление лирики Ходасевича и Тютчева было довольно расхожим – по меньшей мере в (около)формалистских кругах. Пумпянский, этот до сих пор недостаточно оцененный филолог своего времени, критически сочетающий в своих концепциях историко-литературные положения Тынянова, интуиции Бахтина и философско-эстетические обобщения Шпета, тематическими гнездами называет наблюдаемое им у Тютчева повторение и наращивание из текста в текст мотивных параллелей и дублетов, которые создают единые образно-смысловые ряды201. Сами составные члены этих автотекстуальных парадигм экономично мотивируют и программируют появление друг друга. Тютчевский «параллелистический метод» «циклизации» предполагает «беспримерное сгущение тематики»202. При этом Пумпянский противопоставляет подобный – тютчевский – «интенсивный метод» «экстенсивному методу» Пушкина, направленному на широкое «завоевание» и освоение «жанровых, тематических и стилистических» областей203. Для примеров поэтики бережливости Пумпянский и Ходасевич выбирают противоположные модели, и это расхождение только обостряет вопрос о том, насколько Ходасевич вписывает свои собственные, неотютчевские автопоэтологические принципы и приемы в поэтику Пушкина.

Хронотопическая поэтика изоляции и экономии, показанная Пумпянским у Тютчева, в свою очередь, связана с маргинальностью творчества поэта, его отлученностью от литературного мейнстрима (пушкинской) эпохи, с его, перефразируя Тынянова, положением периферийного одиночки за рубежом. Этому тютчевскому, заграничному, эмигрантскому комплексу отлученности – комплексу не только психо-поэтическому, но и тематическому – на уровне поэтики образных гнезд и (мета)поэтических хронотопов – наследует Ходасевич. Пространственная отреченность от России задана в названии книги – «Европейская ночь». Субъект высказывания и читатель уже на уровне паратекста помещаются в конкретное, культурно и символически коннотированное пространство и время, в хронотопическом единстве которого и разворачивается лирический сюжет сборника. (Мета)тема осознания своего поэтического места и времени становится доминирующей для всей книги Ходасевича и особенно для ее первой, «берлино-германской» части, когда решение об окончательной эмиграции еще не было принято. Впрочем, было бы опрометчиво сужать хронотопические валентности «Европейской ночи» до (пред)эмигрантской топики бесприютности и скитальчества, биографически мотивированной отъездом из России. Сам промежуток, в котором оказалась русская поэзия начала 1920‐х годов в Советском Союзе и за рубежом, является лабильным хронотопом.

Понятие промежутка принципиально хронотопично. И Тынянов в своей статье исправно играет с внутренней полисемичностью слова «промежуток», с его равной соотносимостью как с пространственными категориями, так и с временными. Уже на первых страницах своей работы Тынянов204 определяет промежуток как период и пытается обозначить его временные рамки, но по ходу рассуждений навязчиво реализует, фиксирует титульную метафору статьи в спациальной образности. Отсюда – обилие интерьерных фигур-мест пространственной закрытости, которые использует Тынянов для описания промежуточного письма («комната», «квартира», «помещение» и т. д.)205. С одной стороны, эта топографическая метафоричность вторит выбранному для «Промежутка» эпиграфу – словам Блока «Здесь жили поэты». С другой стороны, комнатная образность связана с понятием литературной «школы»: одновременно и литературного течения, и школы-семинара как помещения, закрытого учебного учреждения, в котором училась и вырастала поэзия до 1921 года206. Временная (историческая) парадигма промежутка помещается в пространственную метафорику, превращая категорию промежутка в парадоксальный хронотоп. Его парадоксальность заключается в том, что промежуток понимается Тыняновым как беспокойное время безвременья, в котором «поэт» (литературная личность или концептуальный персонаж) не может найти своего места. Тынянов иллюстрирует эту нестабильность и подвижность промежутка ленинской фразой «каждый час меняет положение»207.

Как уже неоднократно отмечалось выше, началом промежутка, когда «проза решительно приказала поэзии очистить помещение»208, сам Тынянов косвенно называет 1921 год, год смерти Блока и Гумилева, «год литературных поминок»209. Однако обе гибели поэтов лишь подтвердили общее тревожное ощущение надвигающихся сумерек210. Именно это ожидание надвигающейся ночи во многом определило символическое восприятие эпохи промежутка, стало своего рода ее хронотопическим кодом. Пожалуй, решающей вехой в развитии этого самосознания – еще до смерти Блока – стало странное «празднование» далеко не круглой даты – 84-летия со дня смерти Пушкина (1921). В своих торжественных пушкинских речах литераторы и критики говорили об утрате былых внятных ориентиров, о наступивших и грядущих сумеречных блужданиях. Ключевым событием тризны по Пушкину и по самим себе стал доклад Блока о надвигающейся «мировой ночи»211. Ходасевич также произнес в Пушкинском Доме пронзительную и запомнившуюся современникам речь – «Колеблемый треножник», в которой катастрофически провозгласил затмение «пушкинского солнца» и наступающие «общие сумерки культуры»212.

Сумеречная (пред)апокалиптика при этом оказалась актуальной не только для русской словесности конца 1910‐х – начала 1920‐х годов, пережившей потрясения революции и Гражданской войны, но и для европейской философии и литературы. Ощущение промежутка, перелома и перепутья русской литературы тесно связано с общемировыми тенденциями культурной авторефлексии. Так, хронотопическое название сборника Ходасевича «Европейская ночь» напрямую корреспондирует с некрологическим заглавием фундаментального фолианта Освальда Шпенгера «Закат Европы» («Der Untergang des Abendlandes», 1918), что становится особенно видно при обратном переводе на немецкий: «Европейская ночь» – это не только «Europäische Nacht», но и с не меньшим основанием «Abendländische Nacht» или «Die Nacht des Abendlandes». Книга Ходасевича уже на паратекстуальном уровне попадает в дискурсивное пространство, связанное с адаптацией метафорики Шпенглера, который, в свою очередь, подхватывает фигурации, заложенные в «Сумерках богов» Вагнера («Götterdämmerung») и «Сумерках идолов» Ницше («Götzendämmerung»)213. В преддверии русского Берлина 1920‐х – в 1919 году выходит манифестная антология экспрессионистской лирики «Сумерки человечества» («Menschheitsdämmerung»), которая в течение последующих трех лет многократно переиздается214. Урбанистический антиутопизм хронотопизируется в апокалиптических ландшафтах ницшеанско-шпенглерианской топики.

Книга Шпенглера интенсивно обсуждается в русской интеллектуальной среде уже в самом начале 1920‐х годов, еще до выхода русской версии первого тома «Заката Европы» в переводе Николая Гарелина215. Авторитетнейшее свидетельство тому – сборник статей «Освальд Шпенглер и Закат Европы», в котором участвуют ведущие мыслители современности – Николай Бердяев, Яков Букшпан, Федор Степун, Семен Франк216. В русских – советских и зарубежных – интеллектуальных кругах обсуждается и переосмысляется взгляд Шпенглера на развитие европейского искусства. Так, в том же 1922 году в Москве выходит работа Виктора Лазарева «Освальд Шпенглер и его взгляды на искусство», а год спустя в Берлине публикуются «Сумерки Европы» Григория Ландау – историософская интерпретация самопонимания послевоенной Европы217. У русских берлинцев рецепция «Заката Европы» к тому же накладывается на страхи и тревоги, связанные с радикальной сменой прежнего уклада жизни и отъездом из России. На немецкой почве параллели и проекции с шпенглеровской парадигмой дополнительно интенсифицируются218.

Через шпенглеровскую призму на Европу вообще и на Германию в частности смотрят не только мыслители-историософы, но и литераторы, причем даже те, от которых этого не ожидаешь, как, например, Есенин:

Германия? <…> жизнь не здесь, а у нас. Здесь действительно медленный грустный закат, о котором говорит Шпенглер. Пусть мы азиаты, пусть дурно пахнем, чешем не стесняясь у всех на виду седалищные щеки, но мы не воняем так трупно, как воняют внутри они. Никакой революции здесь быть не может. Все зашло в тупик. Спасет и перестроит их только нашествие таких варваров, как мы219.

Письмо Есенина Илье Шнейдеру иллюстрируется коллажем из вульгарно-шпенглерианских аллюзий и параевразийских отсылок к «Скифам», но сама гибридизация Блока и Шпенглера симптоматична, и если у Есенина она остается в рамках напускного скифства, то для многих других его современников насущным становится наложение шпенглерианства на блоковский культурный пессимизм. Восприятие «сумеречного» катастрофизма Шпенглера происходит в русской писательской среде на фоне переосмысления потрясений и ощущений той эпохальной цезуры, которую маркировала смерть Блока. При этом, как уже говорилось выше, Блок в год своей смерти во многом сам задал парашпенглерианскую парадигму самосознания эпохи ночной метафорикой. Для нас важен сам пушкинско-блоковский субстрат русского литературного шпенглерианства. Помимо соответствующих культурософских коннотаций образ «гибели Европы» предполагает в русской поэзии начала 1920‐х годов танатопоэтическую и одновременно автопоэтическую компоненту, включающую в себя сюжет «смерти поэта», ультимативную, автобиографически-смертельную «реализацию» литературной личности.

Эти пушкинско-блоковские импликации, участвующие в смыслообразовании метафорической формулы «Заката Европы» и «Европейской ночи», актуальны и для прозы, в которой «закат Европы» превращается в шаблон, в готовый сюжет. Характерный тому берлинский образчик – сатирическая антиутопия Ильи Эренбурга «Трест „Д. Е.“. История гибели Европы»220, и в данной связи показательно, что Тынянов, рассуждая в «Промежутке» об инерции в современной прозе, язвительно приводит в пример именно этот роман Эренбурга: «Иногда кажется, что это не писатель, а сама инерция написала рассказ и кончила его обязательно гибелью главного героя или, по крайней мере, Европы»221. «Закат Европы» превращается в расхожую идиому-идеологему, и одна из причин ее популярности в литературе кроется в том, что она содержит в себе геопоэтический и хронотопический троп-сюжет, соблазняющий своим прописанным катастрофизмом и сподвигающий на дальнейшие метафоризации и контаминации222. «Европейская ночь» Ходасевича, попадая в этот бренд и тренд и развивая их, превращает «закат Европы» в сложную (мета)поэтическую метафору, вписывающую приватную историю заката и гибели поэзии в мировую общечеловеческую апокалиптику.

В свою очередь (пост)символистский апокалиптический адвентизм предполагает «апокалиптический хронотоп». Как время, так и место «ожидания» («Erwartung») непременно содержат в себе семантику и символику промежуточности («Dazwischen») и переходности («Übergang»)223. По мнению Ханзен-Лёве, темпорально символистский ритуал ожидания («Erwartungsritual») осуществляется в часы рассвета или заката, в зависимости от того, что предвкушается – начало или конец224. Топографически – это места перехода и превращения («(Ver-)Wandlung»): пороги, двери, окна, берега, горные вершины225. Ханзен-Лёве маркирует несколько классических примеров хронотопа, которые Бахтин использует в качестве иллюстраций для фундирования своей теории пространственно-временного континуума: это хронотоп метаморфозы и порога, причем оба этих хронотопа, по Бахтину, являются хронотопами кризиса226. Это критическое самоощущение промежуточности, «не-только-но-и» («das Sowohl-als-Auch»)227, поэтика апокалиптического хронотопа с его символистской топикой переходности и декадентским фиксированием и форсированием упаднической метаморфозы, хронотопа утраты самой хронотопичности оказывается актуальна и для эсхатологического берлинского письма Ходасевича.

1.Тынянов 1924a.
2.Ходасевич 1997: 190.
3.В январе 1921 года Ходасевич участвовал в третьем Цехе поэтов, но уже в феврале того же года, после включения в состав правления Союза поэтов, покинул его (см. Шубинский 2012: 514). Однако для советского литературного критика Василия Совсуна, автора статьи «Акмеизм или Адамизм» для «Литературной энциклопедии» (1930), этого краткого эпизода хватило, чтобы приписать Ходасевича (и Цветаеву) к «эпигонам акмеизма», пишущим за границей (Совсун 1930: 73). Согласно Юрию Терапиано (1966: 367), Ходасевич сам называл себя «последним символистом». Вряд ли плодотворно углубляться в вопрос о (не)правомерности советских или эмигрантских приписок и прописок Ходасевича; здесь гораздо важнее самосознание и самопозиционирование самого Ходасевича против течения, вразрез с внешним, инертным цугцвангом классификаторства. По мнению Дэвида Бетеа, Ходасевич сознательно практиковал уклонение от поэтических школ и «измов» («Khodasevich seemed intent as always on continuing his practice of avoiding poetic schools and ‘isms’», Bethea 1983: 196).
4.Тынянов 1977: 169.
5.Исследователями Тынянова уже отмечалась проблематичность этого деления. См. Гаспаров 1990, Вахтель 1995–1996.
6.См. Чудакова 1998.
7.См. Hansen-Löve 1978: 385, Ханзен-Лёве 2001: 372.
8.См. Hansen-Löve 1978: 514, Ханзен-Лёве 2001: 496.
9.См. Тарановский 2000: 42–44.
10.См. Ронен 2000: 424. О скептическом интересе Ронена к «Промежутку» (Ронен 1990, Ronen 2005) еще зайдет речь.
11.Тынянов 1924b.
12.Тынянов 1927.
13.Тынянов 1924c.
14.Тынянов 1924d.
15.Тынянов 1925.
16.Веские предположения о времени написания «Промежутка», «Литературного сегодня» и «Литературного факта» и формулировке основных положений статьи «О литературной эволюции» подробно изложены в примечаниях текстологов и комментаторов авторитетного издания Тынянова 1977 года: см. Тоддес, Чудаков, Чудакова 1977: 463–466, 471–472, 507, 518–526.
17.Тынянов 1977: 257.
18.Характерный пример из работ того же 1924 года – отправные цитаты из Степана Шевырева и Ивана Дмитриева при формулировке проблемы «автоматизации известной системы стиха и спасения конструктивного значения метра путем ломки этой системы» в «Проблеме стихотворного языка» (Тынянов 2004: 11–12).
19.Образ оползня – ключевой для другой «критической» статьи Тынянова 1924 года, посвященной ситуации прозы, – «Литературное сегодня». Сама фигура «оползня» и ее метафорических производных (Тынянов 1977: 162–163) по-своему остраняет и пародирует центральные для формализма тех лет понятия «сдвига» и «смещения». Об автореференциальности терминологической метафоры оползня в работах формалистов см. Киршбаум 2009.
20.См. Тынянов 1977: 173–175. По большому счету, сама проблематизация вопроса о вéщей промежуточной слепоте критика-современника проступает из процитированного Тыняновым (там же: 172) скандального пассажа Белинского об отсутствии литературы в России 1830‐х годов.
21.Там же: 186.
22.Тынянов 1977: 187.
23.Там же: 169, 172.
24.Ханзен-Лёве называет этот момент парадигматизации «пиком канонизации» («Gipfel der Kanonisierung», Hansen-Löve 1978: 385, Ханзен-Лёве 2001: 372).
25.Тынянов 1977: 168.
26.В свете (само)критичного пересмотра историко-литературной оптики, составляющего метаимператив «Промежутка», парадоксальным предстает паратекстуальное решение Тоддеса, Чудакова и Чудаковой – пожалуй, самых компетентных текстологов и комментаторов Тынянова, редакторов до сих пор незаменимого издания Тынянова 1977 года – включить «Промежуток» в раздел «История литературы» (см. Тынянов 1977: 573). Возможно, в будущем, в духе самого Тынянова, имеет смысл издавать его тексты (в том числе «художественную прозу», рассказы и романы) хронологически. Тогда станет более осязаемой сукцессивная динамика творчества Тынянова, многожанровая, но и диалектически цельная в своей взаимодействующей гетеротекстуальности. Тогда еще фактурнее проявятся периоды плодотворной инерции и моменты революционных скачков мысли формалиста.
27.Лотман 2002a: 226–228.
28.Там же: 227.
29.Там же: 228.
30.Лотман 1992: 24.
31.О лотмановской концепции взрыва см. Франк 2012 и Grob 2012.
32.Тынянов 1977: 168.
33.Так, Тынянов (там же: 190) упоминает в качестве примеров-проявлений промежуточного письма стихотворения Мандельштама «Tristia» (1918) и «Идем туда, где разные науки…» (1919).
34.Тынянов 1977: 169.
35.Там же.
36.Там же: 173.
37.Там же.
38.Там же: 169, 170, 179, 181, 188, 191.
39.Там же: 191.
40.Там же: 195.
41.Тынянов 1977: 169.
42.Там же: 178.
43.Тынянов 1924e.
44.Тынянов 1977: 148. Ср. также осуждение критики, высказанное Мандельштамом в том же 1924 году в статье «Выпад»: «Критики как произвольного истолкования поэзии не должно существовать, она должна уступить объективному научному исследованию, науке о поэзии» (Мандельштам 1993: 412).
45.Тынянов 1977: 169.
46.Там же: 172, 174, 178, 180.
47.Тынянов 1977: 174.
48.Тынянов (там же: 169, 174, 181) трижды в статье в разных контекстах употребляет позитивно окрашенные метафоры «революции» и «революционности».
49.Там же: 178; курсив мой.– Я. А.
50.Там же: 172.
51.Там же: 173.
52.Тынянов 1977: 170.
53.Там же.
54.В качестве удачного примера сопряжения «жгучей» эмоции с новой, «далекой» темой Тынянов приводит есенинского «Пугачева», вернее один-единственный стих – апострофу «Дорогие мои, хорошие!». В следующем абзаце, начиная разговор о «литературной, стиховой личности Есенина», Тынянов пишет, что «читатель относится к его [Есенина] стихам как к документам, как к письму, полученному по почте от Есенина» (там же: 171). Комментаторы Тынянова отмечают, что в данном пассаже скрыта отсылка к опубликованному в имажинистском журнале «Гостиница для путешествующих в прекрасном» письму Есенина к Александру Сахарову, в журнальной версии начинавшемуся со схожего с «пугачевским» восклицательного обращения «Родные мои! Хорошие!» (см. Тоддес, Чудаков, Чудакова 1977: 474).
55.Тынянов 1977: 171.
56.Там же.
57.Там же: 171–172.
58.Там же: 170.
59.Там же: 172.
60.Тынянов 1977: 172.
61.Там же.
62.Там же.
63.Ходасевич 2009: 125.
64.Возможно, в тыняновском высказывании есть и третья пародическая подтекстуальная отсылка – к статье Ходасевича «Окно на Невский» (1922). В этой статье Ходасевич патетически и многословно объясняется в любви к Пушкину, но тем не менее констатирует конец эстетики пушкинского периода и определяет художественный канон Пушкина как «кодекс форм прекрасных, но отживающих», в условиях изменившейся «жизн[и] и форм[ы] художества», по мнению Ходасевича, «нельзя и не надо превращать пушкинский канон в прокрустово ложе» (Ходасевич 1996a: 489–490). Призыв Ходасевича, на взгляд Тынянова, не был реализован практически. Имплицитно или непроизвольно Тынянов перекодирует поэтический императив Ходасевича («не превращать пушкинский канон в прокрустово ложе») в косвенное инвективное предупреждение самому Ходасевичу о том, что в пушкинский стих «плохо укладываются сегодняшние смыслы». Статья «Окно на Невский» была опубликована в журнале «Лирический круг», представлявшем одноименное литературное содружество «классицистов сегодняшнего дня» под предводительством Абрама Эфроса, в которое входил Ходасевич. Подробнее о Ходасевиче в «Лирическом круге» см. Андреева, Богомолов 1996: 571–572.
65.Тынянов 2004: 8.
66.Там же.
67.Там же: 9.
68.Тынянов 1977: 172.
69.Там же.
70.Тынянов 2004: 17.
71.Там же.
72.О (динамическом) развитии понятийного и метафорического аппарата Тынянова в литературоведческих и критических статьях см. Ehlers 1992, конкретно о метафорах археологии и сгустков: Ehlers 1992: 139–140, 146. Характерно, что понятие «археологии», позитивно коннотированное в «Промежутке» и «Проблеме стихотворного языка», уже двумя годами позже станет негативным синонимом театральной реконструкции. В письме к Максиму Горькому, говоря о работе над «Кюхлей», Тынянов признается, что «главной задачей» для него было «дать людей эпохи, не археологически их реконструируя („археология“ в историческом романе ведет к ощущению актера, играющего в подлинном, взятом на прокат [sic] костюме), а как бы влезая в их положение» (цит. по: Доморацкая 1963: 455).
73.См. Тынянов 2004: 10, 15–16.
74.Тынянов 1977: 171.
75.Там же. Постановка вопроса о заимствовании происходит в статье «Тютчев и Гейне» (там же: 387–395), где оно поначалу выступает «частным случаем» влияния, но в ходе рассуждений Тынянова превращается в категорию, не только смежную влиянию, но и частично ему противоположную. Заимствование как феномен активной эволюционности, возникающий при трансформации и новой контекстуализации приема, во многом оппонирует влиянию как пассивному генетическому факту и фактору.
76.Там же: 173.
77.Там же: 178.
78.Там же: 174.
79.Там же.
80.Тынянов 1977: 173.
81.См. Ронен 2005: 521. Омри Ронен также указывает на то, что «разбор вопроса о Ходасевиче <…> у Тынянова <…> приметно заострен против известных высказываний Андрея Белого» (Ронен 2005: 520). Имеются в виду статьи Белого о Ходасевиче «Рембрандтова правда в поэзии наших дней» (1922) и «Тяжелая лира и русская лирика» (1923). Эта косвенная полемика Тынянова с Белым была подхвачена современниками: Вейдле в 1928 году противопоставляет «враждебную» оценку стихов Ходасевича в «Промежутке» дружелюбным и одобрительным отзывам Белого (Вейдле 1989: 148). В обеих статьях Белый параллелизирует как отдельные «приемы» Баратынского и Ходасевича, так и их место в каноне русской литературы. О поэзии пушкинской эпохи в лирике Ходасевича см. Богомолов 1991.
82.См. Тынянов 1977: 168, 187, 191, 195.
83.См. там же: 169, 172–174.
84.Тоддес 1986: 92.
85.Тынянов 1923. О том, что рецензия на альманах «Петроград» стала одним из подступов к «Промежутку», см. Тоддес, Чудаков, Чудакова 1977: 456.
86.См. Тынянов 1977: 142.
87.Там же: 271.
88.Отдельного разговора, выходящего за рамки данной работы, заслуживает полисемия понятия сознательности. Помимо значения намеренной, интендированной осознанности, оно работает и с аллюзиями к топосу «революционной сознательности». Эта идеологически маркированная «сознательность», в свою очередь, напрямую связана с фигурой «современности», опять же понимаемой коллективистски, в качестве принадлежности к революционному или лояльному по отношению к революции «мы».
89.Цит. по: Тоддес 1986: 101.
90.См. Тютчев 1836a, 1836b, 1837.
91.Первые упоминания о готовящейся статье (будущем «Промежутке») Тынянов сделал в анкете в июне 1924 года (см. Тоддес, Чудаков, Чудакова 1977: 471).
92.См. Шкловский 1924 и Томашевский 1924.
93.Шкловский 1990: 370.
94.Ирена Ронен в своей статье «Вкусы и современники» фокусирует сложные отношения между формалистами и Ходасевичем. Развивая концепцию литературной синхронии Романа Якобсона, исследовательница предлагает ввести для обозначения схождения и расхождения вкусов в одном поколении лингвистические понятия конвергенции и дивергенции. Ронен (2004: 202–203) отмечает, что если при отборе классиков для литературоведческих работ вкусы Ходасевича и формалистов конвергентны, то при оценке современного литературного процесса они категорически расходятся.
95.Чудакова 1998: 391.
96.Там же: 395.
97.Там же.
98.Там же: 389.
99.См. там же: 392–395.
100.См. Тынянов 1977: 271–272.
101.См. Чудакова 1998: 395.
102.См. Ronen 2005: 521.
103.Тынянов 1977: 137.
104.Ronen 2005: 521.
105.Там же: 522.
106.См. Тоддес, Чудаков, Чудакова 1977: 472.
107.Тынянов 1977: 173.
108.Ходасевич 1922.
109.Ходасевич 1920.
110.Тынянов 1929.
111.Интересен в данной связи комментарий Романа Лейбова (2006) к тыняновскому образу «вторжения записной книжки в классную комнату высокой лирики» (Тынянов 1977: 173). Лейбов предполагает в данном случае сознательную параллелизацию претекстов из Василия Розанова и Зигмунда Фрейда у Тынянова и генеалогически относит пассаж о классной комнате к эпизоду из Фрейда, «где подавленная часть личности, выдворенная из аудитории, хулиганит в коридоре и колотится в двери, выкрикивая ерунду и мешая ученому профессору читать лекцию». Выявляя фрейдистский подтекст тыняновского сравнения, Лейбов вкладывает в замечание опоязовца инвективный намек на подавляемое Ходасевичем желание обновить свою поэтику.
112.Тынянов 1977: 178.
113.Там же: 174.
114.Там же: 255–256.
115.В связи с семантическими амплитудами «выпада» см. также статью Мандельштама (1924, 1993) «Выпад» того же 1924 года.
116.Тынянов 1977: 42.
117.Там же: 187.
118.Ронен 2004: 206.
119.Tynjanoff 1925.
120.Перевод цит. по: Тынянов 1995–1996: 98. См. с некоторыми расхождениями в оригинале: «Seine Verse bedeuten eine Rückkehr zur Verflachung des Verses, nach der straffen Arbeit, welche die Symbolisten und Futuristen am Verse geleistet haben. / In diesem Sinne nimmt W. Chodassewitsch eine viel günstigere Stellung ein; ein Dichter, der sich der Vers-Kultur Puschkins zuwendet, da diese Kultur von größerer Tiefe und Bedeutung ist. Trotzdem sind seine Arbeiten da von wert, wo er über die Grenzen des traditionellen Gesetzes hinausgeht. / So ist seine „Ballade“ böse und warnend, mit gewollter Eckigkeit der Sprache geschrieben, mit einer Ungewandtheit, die wertvoller ist als Leichtigkeit; das gleiche gilt für sein „Fenster in den Hof“ (Paris), in dem die vorbeihuschenden Szenenbilder in ihrer Schroffheit irgendwie an die Balladenmanier Heines erinnern» (Tynjanoff 1925: 435).
121.Тоддес 1995–1996: 89.
122.См. Ходасевич 1924a и 1924b.
123.См. Ронен 2004: 205.
124.Тынянов 1977: 168.
125.Тоддес, Чудаков, Чудакова 1977: 512.
126.См. Тоддес, Чудаков, Чудакова 1977: 515, Hansen-Löve 1978: 186–187, Ханзен-Лёве 2001: 178–179.
127.Тынянов 1977: 280.
128.Обе статьи формалистов вызвали со стороны литературной общественности как негодование и упреки в неуместности и некорректности теоретизирования над смертным одром, так и сочувственное понимание и одобрение. Подробнее о реакции Вейдле, Мандельштама и др. см.: Тоддес, Чудаков, Чудакова 1977: 438–439.
129.Тынянов 1921: 240.
130.Там же: 243.
131.Там же: 239–240; курсив Тынянова.
132.См. там же: 240, 250.
133.Там же: 239.
134.Там же: 239–240.
135.Там же: 240.
136.В исследовательской литературе уже отмечалось, что «литературная личность» представляет собой понятие гораздо более широкое, чем «лирический герой»: если лирического героя можно реставрировать из одного текста, то литературная личность может рассматриваться как категория межтекстовая, то есть константно присутствующая в ряде произведений одного автора (см. Тоддес, Чудаков, Чудакова 1977: 512).
137.Тынянов 1977: 302–303.
138.Там же: 259.
139.Вот пример терминологического нанизывания в «Литературном факте» (курсив мой. – Я. А.): «Обособляя литературное произведение или автора, мы не пробьемся и к авторской индивидуальности. Авторская индивидуальность не есть статическая система, литературная личность динамична, как литературная эпоха, с которой и в которой она движется. <…> Кстати, в большом ходу сейчас подмена вопроса о „литературной индивидуальности“ вопросом об „индивидуальности литератора“. Вопрос об эволюции и смене литературных явлений подменяется вопросом о психологическом генезисе каждого явления, и вместо литературы предлагается изучать „личность творца“» (там же). В приведенном отрывке Тынянов синтаксически и композиционно подчеркивает синонимические и антонимические отношения между (выделенными мною) понятиями, однако сам отказывается четко очертить их автономное значение. Однородные семантические дериваты и хиастический прием образования оппозиционных терминов только усложняют положение.
140.Там же: 177.
141.Там же: 171, 177. Примечательно, что уже в 1925 году младоформалистка и ученица Тынянова Лидия Гинзбург, которая занималась впоследствии разработкой категории лирического и литературного героя (см. Гинзбург 1974: 127–171; 1979), иронично отмечала в одном из писем Борису Бухштабу некоторую тупиковость, с которой может столкнуться исследователь, руководствуясь тыняновским «замкнутым» понятием литературной личности: «Нет ничего легче, как дотыняниться до того, чтобы за вычетом всех схем остаться при одном понятии отдельной литературной личности. Но… личности, в качестве замкнутого творческого сознания, в свою очередь, не существует. И, за вычетом этого самого сознания, нам останется ходить вокруг да около личности. А хождения около личности достаточно для того, чтобы уже без дальнейших околичностей упереться в безличность» (Гинзбург 2001: 328). О критическом отношении к «литературной личности» Тынянова со стороны Лидии Гинзбург в середине 1920‐х годов см. Савицкий 2006: 131–133.
142.Тынянов 1927.
143.Тынянов 1977: 279.
144.Цит. по Тоддес, Чудаков, Чудакова 1977: 513.
145.Промежуточным этапом в этой сдержанной «разгерметизации» литературной личности можно считать «Литературный факт» (1924), где Тынянов говорит об историчности самого литературного факта, которым могут стать (или перестать им быть) первоначально внелитературные явления (см. Тынянов 1977: 257).
146.Там же: 279–280.
147.Там же: 280.
148.В данной связи см. статью Чудаковой (1986) «Социальная практика, филологическая рефлексия и литература в научной биографии Эйхенбаума и Тынянова», посвященную феномену «интериоризации внешних факторов» в литературной и литературно-теоретической деятельности формалистов, и в первую очередь Эйхенбаума, а также анализу столкновения социальных практик (и назревшей необходимости рефлексии над ними) и редукционистской принципиальности раннего формализма во второй половине 1920‐х годов, приведшей к кризису теоретической формалистской мысли.
149.См. Hansen-Löve 1978: 397–425, Ханзен-Лёве 2001: 384–410.
150.См. Hansen-Löve 1978: 414–419, Ханзен-Лёве 2001: 401–405.
151.См. Hansen-Löve 1978: 414, Ханзен-Лёве 2001: 401.
152.См. Hansen-Löve 1978: 415, Ханзен-Лёве 2001: 401.
153.Там же: 402. См. в оригинале: «Der Autor präsentiert sich mit der Maske seines literaturnyj oblik außerhalb seines Werkes und der dort stattfindenden perspektivistischen Realisierungen als Rollenträger jener Position, die er im Werk als imaginäre Bezugsperson, als Verkörperung einer Perspektive (Erzähler, Held, Chronist, lyrisches Ich etc.) repräsentiert, und verleiht so rückwirkend der imaginären, illusionären Verkörperung oder der sprachlichen Personifizierung den Charakter objektiver Existenz» (Hansen-Löve 1978: 416; курсив Ханзен-Лёве).
154.Ханзен-Лёве 2001: 404. См. в оригинале «Tynjanov neigt dazu, den Begriff literaturnaja ličnost’ v. a. als Personifizierung der werkimmanenten Autorperspektive und des imaginär realisierten obraz poėta aufzufassen – eine Illusion, die es dem realen Autor (AI) gestattet, sich gleichzeitig als ‘lyrischer Held’ (Personifizierung des „lyrischen Ich“) und als Schöpfer des Werkes, in dem der lyrischer Held figuriert, zu präsentieren» (Hansen-Löve 1978: 417–418; курсив Ханзен-Лёве). Характерно, что в своей формулировке Ханзен-Лёве во многом опирается на статью «Блок и Гейне» и, соответственно, на тыняновское понятие «лирического героя» (как на динамическое единство субъекта и объекта стихотворения). При этом сам Ханзен-Лёве употребляет термин «лирический герой» уже не в строго тыняновском, а в более обобщенном смысле – как «персонификацию лирического я».
155.См. Hansen-Löve 1978: 419; Ханзен-Лёве 2001: 405.
156.См. Томашевский 1923: 8.
157.См. там же.
158.См. Jauß 1970; Iser 1979, 1994. См. также составленный Ханзен-Лёве список трудов по «литературной истории читателя», которые были проигнорированы или не учтены формалистами: Hansen-Löve 1978: 424; Ханзен-Лёве 2001: 409–410. Реабилитация читателя в рамках проблематики литературной личности и лирического героя была во многом осуществлена Лидией Гинзбург. Так, в книге «О лирике» она отмечает упрощение термина «лирический герой» и «злоупотребление» им: в своих рассуждениях о феномене «узнавания» биографического автора в стихах, лишенных эксплицитных биографических отсылок, Гинзбург уже прямо проговаривает релевантность биографических данных для рецептивных механизмов чтения и тематизирует формирование читательского «требования к биографии поэта» (Гинзбург 1974: 111). Гинзбург эксплицитно подчеркивает, что «говорить о лирическом герое имеет смысл тогда, когда она [личность поэта] облекается устойчивыми чертами – биографическими, сюжетными» (там же: 155).
159.См. Lejeune 1996.
160.Там же: 33.
161.Lejeune 1996: 36.
162.Там же.
163.Там же: 14.
164.Там же: 245.
165.Там же.
166.Там же.
167.Тынянов 1977: 168–169.
168.Ходасевич 1996b: 375–376.
169.Там же: 362–367, здесь: 366.
170.Там же: 368–372.
171.См. Демидова 2003: 120–134. О суициде «как о символическом акте» и «логическом завершении <…> жизненного сюжета» в литературном быту русского зарубежья 1920–1930‐х годов, в том числе на примере загадочной смерти Поплавского, которая рассматривалась в литературной среде русского Парижа как самоубийство, см. там же: 134.
172.Сам Ходасевич в своих исследовательских статьях практиковал столь критикуемый Тыняновым биографический метод, литературоведчески Ходасевича интересовал «переход момента автобиографического в мифотворческий» (Ходасевич 1937: 20), «связь вымысла и действительности» (там же: 166). Джон Малмстад полагает, что именно формалистский радикализм в отношении биографии и личности художника во многом предопределил стойкое неприятие Ходасевичем формалистской доктрины (см. Malmstad 1985: 76–78, Малмстад 1993: 294–297). Об «автобиографическом» подходе Ходасевича-пушкиниста, а также о критике этого подхода со стороны советской пушкинистики см. Сурат 1994: 54–60. О пушкинистских штудиях Ходасевича см. также Богомолов 2011: 201–207, Балакин 2016, Hughes 2016.
173.Тынянов 1977: 172.
174.Стивенсоновская «притча» упомянута здесь не произвольно, она отсылает к параболическому сюжету, которым старшие современники Ходасевича эстетически мыслили двойническую природу модернистского письма. Так, Константин Бальмонт в своем дайджесте-пересказе повести Стивенсона делает семантический акцент именно на последней и необратимой метаморфозе героя: волшебное «зелье» «в конце концов <…> обмануло» доктора, «он не мог превратиться из мистера Хайда в д-ра Джикиля [sic] и погиб как низкий урод» (цит. по Лавров 2007: 218). В нашем случае это зелье – литературная проекция и проектирование биографической личности. О рецепции повести Стивенсона у символистов см. там же: 218–232.
175.См. Успенский 2014.
176.Шамма Шахадат в исследовании поэтики поведения и искусства жизни у русских модернистов неоднократно обращается к воспоминаниям Ходасевича в «Некрополе». При этом мемуары Ходасевича являются для немецкой исследовательницы не только показаниями внешнего наблюдателя, но и свидетельством критического и опасливого отношения к практикам жизнетворчества со стороны современника (см. Schahadat 2004: 77–78, Шахадат 2017: 71–72). Шахадат указывает также на то, что в 1990‐е годы именно интенсивная рецепция мемуаров Ходасевича обострила внимание исследователей к символистским концептам жизнетворчества (Schahadat 2004: 11, Шахадат 2017: 11). О критике символистских жизнетворческих поведенческих кодов в язвительных и горьких портретах «Некрополя» Ходасевича см. также Brooks 2016 и Kissel 2004: 232–252.
177.Ходасевич 1927: 281.
178.См.: «<…> историческое сухое известие о Стеньке Разине, единственном поэтическом лице в русской истории» (Пушкин 1965: 108).
179.См. Аксаков 1875: 300.
180.К терминам «поэтическое лицо» и «литературное лицо» Тынянов вскользь обращается в статье «Пушкин и Тютчев» (см. Тынянов 1969: 188). Телесная семантика в данном случае маргинализируется, Тынянов отталкивается скорее от идиомы «новое лицо», характеризуя резонансный и новаторский эффект от поэзии Тютчева.
181.Белый 1922: 138; курсив Белого.
182.Тынянов 1921: 243.
183.Deleuze, Guattari 1991: 60–81, Делёз, Гваттари 2009: 71–97.
184.Deleuze, Guattari 1991: 64; Делёз, Гваттари 2009: 76. Впрочем, в некоторых случаях Делёз и Гваттари фиксируют союзы, бифуркации и подмены между концептуальными персонажами и эстетическими фигурами (см. Deleuze, Guattari 1991: 64, Делёз, Гваттари 2009: 77). В литературе подобные явления «гибридных талантов» («génies hybrides») «как бы „наполовину“ философов» («„à moitié“ philosophes») «не устраняют и не восполняют различия в природе, разделяющего искусство и философию», а, наоборот, находятся «внутри самого этого различия» (Deleuze, Guattari 1991: 65, Делёз, Гваттари 2009: 77–78).
185.Deleuze, Guattari 1991: 62, Делёз, Гваттари 2009: 74.
186.Эти литературные коннотации были прочувствованы переводчиками; так, на английский язык французский термин переведен как «conceptual persona» (см. Deleuze, Guattari 1994: 61–84), на немецкий – «Begriffsperson» не без аналогии с Handlungsperson – «действующим лицом» в драме (см. Deleuze, Guattari 2000: 70–97). Наконец, в русском языке слово «персонаж» – откровенно поэтологично.
187.Deleuze, Guattari 1991: 62, Делёз, Гваттари 2009: 74.
188.Deleuze, Guattari 1991: 67, Делёз, Гваттари 2009: 80–81.
189.Deleuze, Guattari 1991: 62, Делёз, Гваттари 2009: 73.
190.Deleuze, Guattari 1991: 63, Делёз, Гваттари 2009: 75.
191.Там же. См. в оригинале: «Dans l’énonciation philosophique, on ne fait pas quelque chose en le disant, mais on fait le mouvement en le pensant, par l’intermédiaire d’un personnage conceptuel» (Deleuze, Guattari 1991: 63).
192.Deleuze, Guattari 1991: 62, Делёз, Гваттари 2009: 74.
193.Об Орфее как о «константной вариации „второго я“» см. Неминущий 2009: 223. Об орфическом тексте в поэзии Ходасевича см. также Waysband 2006.
194.Ходасевич 1996b: 376.
195.Ходасевич 1937: 39–42.
196.Это понимание ремесленной бережливости определило название первой пушкинистской книги Ходасевича «Поэтическое хозяйство Пушкина» (1924с). В статье «Истории рифм» Ходасевич пишет о пушкинской бережливости в отношении рифм, в частности о повторяющихся рифмах на слово «радость», и отмечает при этом одноразовую оксюморонную, «пессимистическую и прозаически звучащую» рифму «радость – гадость» (см. Ходасевич 1937: 86). Можно сказать, что эмигрантское письмо Ходасевича с его зло-упоенной поэтикой оксюморона можно обозначить этой рифменной квинтэссенцией.
197.См. Ходасевич 1937: 124–125.
198.Там же: 132.
199.Там же.
200.Пумпянский 1928.
201.См. там же: 9.
202.Там же: 11, 19.
203.Там же: 11.
204.См. Тынянов 1977: 168–169.
205.См. там же: 168–169, 173–175.
206.Андрей Горных (2016: 522–523), говоря о пространственной топике Тынянова, останавливается на локусной линейке «дворец – салон – квартира», видя в ней модель «модернизации литературного слова в социальном пространстве конца 18 – начала 20 века». Пережившая в результате ряда переселений дифференциацию и распад литературных школ, поэзия промежутка обнаруживает себя в одиночестве в закрытом приватном пространстве «квартиры».
207.Тынянов 1977: 169. Скрытую цитату из Ленина Тынянов при этом подает как признание «одного поэта-одиночки». Ленинский лозунг-прогноз «Каждый час меняет положение» был первоначально оглашен в 1905 году в статье «Революция в России» (см. Ленин 1967). Эта заметка стала оперативной телеграфной реакцией на события Кровавого воскресенья, которые Ленин в своем тексте рассматривает как начало всеобщего восстания. Появление в «Промежутке» этой цитаты, пусть и закамуфлированной, симптоматично: в 1924 году формалисты, в том числе и Тынянов, издали серию статей о языке Ленина в спецвыпуске ЛЕФа (см. тыняновскую статью «Словарь Ленина-полемиста», 1924f). Ходасевич отреагировал на это исследование опоязовцев чрезвычайно жестко и ядовито статьей «Язык Ленина» (см. Ходасевич 2010: 306–309), в которой назвал акцию формалистов «немалым раболепством» и «халтурой» (там же: 307), а также обвинил их в снобском лукавстве: «<…> на всех ста страницах они перемигиваются и перешучиваются потихоньку от своих заказчиков. <…> Так мольеровские учителя смеялись над мещанином во дворянстве» (Ходасевич 2010: 308). Подробнее об этом эпизоде в отношениях между Ходасевичем и формалистами см. Malmstad 1985: 71–72, Малмстад 1993: 288–289.
208.Тынянов 1977: 168.
209.Эйхенбаум 1922: 14.
210.В «Промежутке» смерть Блока называется «слишком закономерной» (Тынянов 1977: 169; курсив Тынянова), как смерть поэта, уже пережившего смену (смерть) своего течения.
211.Блок 1962b: 161.
212.Ходасевич 1996b: 81, 83. Подробнее о речи «Колеблемый треножник», воспринятой современниками как ответ на пушкинскую речь Блока «О назначении поэта», см. Ратгауз 1990: 120–121. О пушкинских торжествах в Петрограде 1921 года см. Kissel 2004: 87–96. О сумеречном дискурсе 1921 года, в том числе в контексте пушкинской тризны, см. Сурат 1994: 12–21.
213.Nietzsche 1889.
214.См. Pinthus 1920. О рецепции немецкого экспрессионизма в русской литературе, публицистике и философии 1920‐х годов см. Коренева 2006.
215.Шпенглер 1923.
216.Бердяев 1922a.
217.См. Лазарев 1922, Ландау 1923.
218.Александр Долинин (2010) подробно разбирает становление русских культурософских и поэтических фантазий о сумеречной гибели европейской цивилизации, поэтически опирающихся на афористически-формульное стихотворение «Мечта» Алексея Хомякова («Там [„в далекой Европе“] будет мрак глубок», Хомяков 2005: 168). Долинин (2010: 62–63) приводит примеры практически фразеологического употребления выражения «европейская ночь» у Юрия Терапиано и Василия Яновского, иллюстрируя тем самым заразительную формульность названия книги Ходасевича и ее популярность в эмигрантской среде. См. также статью Сергея Бочарова (2007: 385–399) «„Европейская ночь“ как русская метафора: Ходасевич, Муратов, Вейдле». О первых реакциях на книгу Шпенглера в России см. Тиме 2002 и 2006. О влиянии «Заката Европы» на поэтологию 1920–1930‐х годов см. Степанова 2015.
219.Есенин 2005: 137–138.
220.Эренбург 1923.
221.Тынянов 1977: 169.
222.Симптоматично ироничное свидетельство самого Эренбурга об инфляционной идиоматизации названия «Закат Европы»: «Мало кто читал труды Шпенглера, но все знали название одной из его книг – „Закат Западного мира“ (по-русски перевели „Закат Европы“) <…> На Шпенглера ссылались и беззастенчивые спекулянты, и убийцы, и лихие газетчики: если пришло время умирать, то незачем церемониться; появились даже духи „Закат Запада“» (Эренбург 1990: 386).
223.См. Hansen-Löve 2014: 341, 347.
224.Там же: 341–342.
225.См. там же: 347–355.
226.См. Бахтин 1975: 262–266, 397.
227.Hansen-Löve 2014: 341.

Pulsuz fraqment bitdi.

Yaş həddi:
12+
Litresdə buraxılış tarixi:
23 sentyabr 2020
Yazılma tarixi:
2020
Həcm:
390 səh. 1 illustrasiya
ISBN:
9785444814215
Müəllif hüququ sahibi:
НЛО
Yükləmə formatı: