Kitabı oxu: «Украденный фокус. Почему мы страдаем от дефицита внимания и как сосредоточиться на самом важном»

© Johann Hari, 2022

© Богданов С.М., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

* * *

Посвящается моим бабушкам Эми Макрей и Лидии Хари

* * *

Аудиозаписи бесед со всеми людьми, которых я цитирую в этой книге, размещены на сайте www.stolenfocusbook.com/audio. Читая эту книгу, вы можете слушать наши разговоры¹.

Вступление
Поездка в Мемфис

В девятилетнем возрасте мой крестник ненадолго, но серьезно зациклился на Элвисе Пресли. Мальчик то и дело принимался хрипло горланить Jailhouse Rock², покачивая бедрами, как король рок-н-ролла. Он полностью отдавался этому занятию и не знал, что эта манера уже давно вызывает только сочувственные улыбки. Во время коротких пауз между исполнениями своего номера крестник требовал, чтобы ему рассказали об Элвисе все («Все-все!»), так что я в общих чертах изложил ему захватывающую и печальную историю с нелепым концом.

«Элвис родился в одном из беднейших городков штата Миссисипи – это далеко-далеко отсюда», – начал я. Будущий певец появился на свет вместе со своим братом-близнецом, умершим через несколько минут. Маленький Элвис много пел с детства: мать говорила ему, что, если по вечерам петь при свете луны, братик услышит его. Пресли начал выступать перед публикой в самом начале телевизионной эпохи и внезапно стал оглушительно знаменит. Где бы ни оказался Элвис, люди встречали его приветственными воплями, и в итоге его мир превратился в обитель крика. Он нашел тишину в собственноручно выстроенной вокруг себя «крепости»: купил поместье и назвал его Грейсленд. Это заменило ему утраченную свободу.

В своем рассказе я коротко пробежался по остальным вехам истории Элвиса: зависимости, гастроли до изнеможения, манерные шоу в Вегасе, смерть в 42 года. Всякий раз, когда мой крестник – назовем его Адам, чтобы не раскрывать личность, – задавал вопросы о том, как все закончилось, вместо ответа я заставлял его петь со мной Blue Moon³. «Луна, ты же видишь, я одинок, – протягивал мальчик своим голоском. – Без мечты в сердце. Без настоящей любви».

Однажды Адам очень серьезно посмотрел на меня и спросил: «Йоханн, свозишь меня в Грейсленд?» Недолго думая, я согласился. «Ты обещаешь? Правда, обещаешь?» – волновался крестник. Я сказал, что да, обещаю. И больше ни разу об этом не вспоминал, пока все было в порядке.

* * *

Спустя 10 лет Адам выпал из жизни. Он бросил школу в 15 лет и сутками сидел дома, уставившись в экраны телефона и планшета. На первом он бесконечно скроллил⁴ сообщения в WhatsApp и Facebook⁵, на втором чередовались YouTube и порносайты. Временами я все еще видел в нем что-то от маленького мальчика, весело распевающего Viva Las Vegas⁶, но этот человек будто больше не существовал – он рассыпался на мелкие кусочки. Адам с трудом мог поддерживать беседу несколько минут, не отвлекаясь на экран телефона или не переключаясь на другую тему. Казалось, он со скоростью Snapchat⁷ уносится куда-то, где ничто серьезное не сможет до него добраться. Он был умным, порядочным, добрым, но создавалось впечатление, что его сознание неспособно сосредоточиться ни на чем.

В течение десятилетия, пока Адам взрослел, подобный же распад, по-видимому, переживали многие из нас. В начале XXI века нарастало ощущение, что способность человека сосредотачивать внимание на чем-либо постепенно разрушается. Я чувствовал это по себе: покупал стопки книг и виновато поглядывал на них, отправляя в это время теперь уже точно последний твит. Я по-прежнему много читал, но с каждым годом моя жизнь все больше и больше напоминала бег вверх по эскалатору, движущемуся вниз.

Люди моего поколения (мне едва исполнилось 40 лет) неизменно оплакивали утраченную способность к концентрации. Словно это друг, который исчез в океане, и с тех пор никто его больше не видел.

И вот однажды вечером мы валялись на большом диване, каждый был погружен в свой телефон, я посмотрел на Адама и содрогнулся. Так жить нельзя. «Адам, поехали в Грейсленд», – тихо произнес я.

«Что?» – удивился парень.

Я напомнил ему о моем обещании. Адам обо всем этом, конечно, забыл, как и ту эпоху своей жизни. Однако было заметно, что идея разрушить отупляющую рутину нечто в нем пробудила. Он посмотрел на меня и спросил, не шутка ли это. Я сказал, что все серьезно, но есть условие. Да, мы отправимся в путешествие длиной в 4000 миль⁸, съездим в Мемфис, в Новый Орлеан, прокатимся по всему Югу – куда он захочет, я все оплачу. Но Адам должен был попрощаться хотя бы на время со своей зависимостью от телефона: гаджеты днем будут выключены, пользоваться можно только ночью. Нам нужно было вернуться в реальность, восстановить связь с чем-то важным. Крестник поклялся, что так и будет. И несколько недель спустя мы вылетели из лондонского аэропорта Хитроу в страну дельта-блюза.

* * *

Экскурсоводов в Грейсленде больше нет. У входа в поместье тебе вручают iPad с наушниками, а дальше планшет говорит, что нужно сделать: поверните налево, поверните направо, ступайте прямо. В каждом помещении iPad голосом неизвестного актера рассказывает, где ты оказался, и выводит на экран соответствующую фотографию. Так что по Грейсленду мы ходили, уткнувшись в свои планшеты. Вокруг были канадцы, корейцы и толпы других людей со всего мира, и все ничего не замечали вокруг, их интересовало только то, что было в руках. Я смотрел на все это с постепенно нарастающим напряжением. Время от времени кто-нибудь отрывался от планшета, и я ощущал проблеск надежды. Мне хотелось встретиться с этим человеком взглядом, подойти поближе, сказать: «Слушайте, кроме нас тут никого. Это же мы проделали путь в тысячи миль, потому что захотели увидеть все это своими глазами…» Но каждый раз я убеждался, что человек просто-напросто ненадолго переключился с iPad на свой телефон, чтобы сделать селфи.

В Комнате Джунглей, любимом месте Элвиса в этом особняке, iPad разговорился вовсю. Прямо перед нами были кадки с огромными искусственными растениями, с помощью которых Элвис превратил комнату в подобие тропического леса. Обвисшие ветки производили грустное впечатление. «Дорогая, это же потрясающе! Смотри», – обратился к жене стоявший рядом со мной мужчина. Он помахал планшетом перед глазами жены, после чего принялся водить пальцем по экрану. «Свайпнешь⁹ влево – видишь левую часть комнаты, свайпнешь вправо – как будто повернулся направо». Жена присмотрелась, улыбнулась и принялась свайпать по экрану своего iPad.

Я смотрел, как они свайпают туда-сюда, рассматривая помещение в разных ракурсах на экранах своих устройств. «Извините, сэр, – сказал я. – Можно ведь свайпать и старым дедовским способом – вертеть головой. Мы же здесь, прямо в Комнате Джунглей. Не обязательно рассматривать ее на экране. Все это в непосредственной близости. Вот, смотрите». Я помахал рукой, и искусственная листва издала еле слышный шелест.

Супружеская пара слегка попятилась от меня. «Смотрите! – сказал я громче, чем собирался. – Неужели вы не понимаете? Мы здесь. Мы на самом деле здесь. Не нужны никакие экраны. Мы в Комнате Джунглей». Муж и жена быстро зашагали прочь, оглядываясь на меня с видом «носит тут всяких чокнутых». Мое сердце забилось быстрее. Я повернулся к Адаму, готовый посмеяться над ситуацией вместе с ним и остудить свой пыл. Но он стоял в дальнем углу помещения, прикрывая телефон курткой и листая Snapchat.

В этой поездке он нарушал свое обещание на каждом шагу. Когда двумя неделями ранее наш самолет сел в Новом Орлеане, он сразу же вытащил свой телефон. Я напомнил Адаму про обещание. «Я имел в виду, что звонить не буду. А без Snapchat и мессенджеров я никак не могу», – возразил крестник. Это было сказано с таким возмущением, как если бы я попросил его задержать дыхание на 10 суток.

Я молча смотрел, как он скроллит свой телефон в Комнате Джунглей. Мимо него проплывал поток людей, тоже уткнувшихся в свои экраны. Мне стало так одиноко, как будто я стоял среди чистого поля где-нибудь в Айове. Я решительно подошел к Адаму, выхватил телефон из его рук и выплеснул все, что накипело: «Так жить невозможно! Ты не умеешь присутствовать в настоящем! Жизнь проходит мимо тебя! Ты боишься что-то упустить, вот и торчишь всю дорогу в своем телефоне! И таким образом гарантированно кое-что упускаешь! Свою одну-единственную жизнь! Ты не видишь того, что находится прямо перед твоими глазами, того, что мечтал увидеть с детских лет! И никто из них не видит! Ты только посмотри на них!»

Я раскричался, но самоизолировавшиеся в своих планшетах люди вокруг практически не обратили на это внимания. Адам отобрал у меня телефон, сказал, что я распсиховался (не так уж необоснованно) и ринулся прочь – мимо могилы Элвиса, прямо в жаркое мемфисское утро.

Я вяло походил по поместью, равнодушно побродил между многочисленными «роллс-ройсами» Элвиса, выставленными в соседнем музее, и ближе к вечеру воссоединился с Адамом в отеле «Разбитые сердца»¹⁰, где мы остановились. Я нашел своего крестника, сидящего с грустным видом у бассейна. Приблизившись к нему, я понял, что, как и в большинстве случаев яростного недовольства, моя злость на самом деле была злостью на самого себя. Его неумение сосредоточиться, постоянные отвлечения, неспособность всех этих посетителей Грейсленда увидеть то, ради чего они приехали, – это все напоминало мне нечто, растущее и внутри меня. Я распадался точно так же, как и они. Я утрачивал способность присутствовать в настоящем. И это очень пугало.

«Я понимаю, что есть проблема», – тихо сказал Адам, сжимая в руке телефон. «Но понятия не имею, как это исправить». – С этими словами он вернулся к переписке в мессенджере.

* * *

Я увез Адама, чтобы показать что-то гораздо лучшее, чем жизнь, которая вертится вокруг телефона. Но оказалось, что это будет везде следовать за нами, от этого не скрыться. Собирая материалы для книги, я ездил по всему миру, не находя облегчения практически нигде. Даже когда я брал паузу в работе, чтобы побывать в самых умиротворяющих и тихих местах планеты, проблема тоже оказывалась тут как тут.

Однажды днем я сидел в исландской Голубой Лагуне. Это громадное и бесконечно спокойное геотермальное озеро, воды которого тихо булькают и даже в самую снежную погоду ощущаются как теплая ванна. Наблюдая, как снежинки медленно исчезают в подымающемся от воды пару, я вдруг сообразил, что окружен людьми, вооруженными палками для селфи. Они поместили свои телефоны в водонепроницаемые футляры и самозабвенно позировали, тут же выкладывая фото в интернет. Похоже, девизом современной жизни могла бы служить фраза «я пытался жить, но меня то и дело отвлекали». Ход моих мыслей был прерван мускулистым немцем, явно каким-то инфлюенсером¹¹, прооравшим в свой смартфон: «А вот и я в Голубой Лагуне! И я живу на полную катушку!»

В другой раз я был в Париже и отправился посмотреть на картину «Мона Лиза». Оказалось, что теперь она надежно скрыта за беспорядочной толкотней людей со всех концов земного шара. Они пробиваются вперед только для того, чтобы оказаться у полотна, тут же повернуться к нему спиной, щелкнуть селфи и начать прокладывать себе путь обратно. В тот день я больше часа наблюдал за этим со стороны. Никто, ни один человек не рассматривал Мону Лизу дольше пары секунд. Ее улыбка больше не выглядит загадочной. Кажется, будто она смотрит на нас из своего XVI века и спрашивает: «А почему бы вам не посмотреть на меня так же, как вы делали это раньше?»

* * *

Все описанное соответствует гораздо более масштабному чувству, которое завладело мной несколько лет назад. Дело не только в плохих манерах туристов. Ощущение, что мы охвачены каким-то непонятным зудом, который заставляет нас постоянно дергать наши умы по мелочам, оставляя без внимания действительно важные вещи. Занятия, требующие продолжительной сосредоточенности, вроде чтения книг, постепенно приходят в упадок. После путешествия с Адамом я ознакомился с работами ученого Роя Баумайстера, ведущего мирового специалиста по силе воли, а затем отправился побеседовать с ним. Баумайстер более 30 лет изучает силу воли, и под его руководством были проведены некоторые из самых известных экспериментов в сфере социальных наук. Когда мы встретились, я объяснил, что подумываю написать книгу о том, почему мы утратили способность сосредотачиваться и как это исправить. После чего с надеждой обратил свой взор к 66-летнему ученому.

«Забавно, что вы обратились с этой темой именно ко мне, – сказал Баумайстер. – Мне кажется, что я контролирую свое внимание хуже, чем прежде». Он рассказал, что раньше мог часами просиживать за работой или книгой, но сейчас его мысли перескакивают с одного на другое гораздо чаще. Баумайстер не так давно обнаружил, что, когда настроение начинает портиться, он поиграет в какую-нибудь игру на телефоне и сразу веселеет. Я живо представил себе, как ученый отвлекается от своих академических трудов огромной важности, чтобы поиграть в Candy Crush Saga¹². «Я замечаю, что у меня уже не получается удерживать концентрацию внимания как раньше. Вроде бы даже смирился с этим, и это мне категорически не нравится», – сказал он.

Я задумался. Рой Баумайстер написал книгу, которая так и называется – «Сила Воли»¹³. Он изучил эту тему вдоль и поперек. И если даже он утрачивает свою былую способность фокусировать внимание, то что говорить обо всех остальных?¹⁴

* * *

Долгое время я успокаивал себя мыслью, что этот кризис – не более чем иллюзия. В прошлом людям тоже казалось, что их внимание и сосредоточенность становятся хуже: почти тысячелетие назад средневековые монахи жаловались на подобные проблемы. С возрастом способность людей концентрироваться слабеет, и мы убеждаем себя, что дело не в нас, а в окружающей действительности и молодом поколении.

Чтобы понять, действительно ли в ухудшении этого навыка виновато взросление, ученым уже давно следовало сделать одну элементарную вещь. Можно было протестировать внимательность случайно отобранных граждан и продолжать делать это в последующие годы и десятилетия, отслеживая любые изменения. Но никто этим не занялся, многолетнюю информацию не собирали. Тем не менее я думаю, что есть и другой способ прийти здесь к разумным выводам. В процессе подготовки к написанию книги я узнал о существовании ряда научно обоснованных факторов, которые снижают способность людей фокусировать внимание. И есть доказательства, что в течение последних десятилетий многие из этих факторов усиливались, порой достаточно резко. Мне удалось обнаружить только один тренд, который мог положительно повлиять на нашу концентрацию. Вот почему я пришел к убеждению, что это самый настоящий и очень серьезный кризис.

Существуют наглядные подтверждения тому, куда ведут эти тренды. Например, чтобы узнать, сколько тратит на каждое дело среднестатистический американский студент, ученые установили программы отслеживания активности на компьютерах участников исследования [1]. Выяснилось, что в среднем студент переключается между задачами каждые 65 секунд. Медианное время сосредоточенности на чем-то одном составило всего 19 секунд. Если вам, как взрослому человеку, захотелось ощутить свое превосходство над юными студентами, не торопитесь. Глория Марк, профессор Калифорнийского университета в Ирвайне, изучила, сколько времени тратит на задачу среднестатистический взрослый офисный работник, прежде чем неосознанно переключиться на что-либо [2]. Оказалось, три минуты.

Чтобы разобраться, как вернуть нашу внимательность, я проделал путь длиной в 30 000 миль. В Дании я проинтервьюировал первого ученого, который доказал, что наша коллективная способность концентрироваться действительно стремительно ослабевает. Затем в разных уголках земного шара я встретил ученых, которые установили, почему это так. В целом я пообщался с более 250 специалистами. В поисках ответов мне пришлось побывать в самых неожиданных местах: от фавелы Рио-де-Жанейро, где внимательность пострадала особенно сильно, до офиса в провинциальном новозеландском городке, где придумали, как полностью восстановить сосредоточенность.

Мы глубоко заблуждаемся относительно того, что же происходит с нашим вниманием в действительности. Долгие годы всякий раз, когда у меня не получалось сконцентрироваться, я злился на себя. Говорил: «Ты ленив, ты недисциплинирован, тебе нужно собраться». Или винил телефон, раздражался, проклинал день, когда его изобрели. Большинство моих знакомых реагируют аналогично. Но я выяснил, что в подобных случаях причиной становится нечто более серьезное, чем личный прокол.

Первые представления о «корне зла» появились у меня, когда я приезжал в Портленд, штат Орегон, чтобы побеседовать с профессором Джоэлом Ниггом, одним из ведущих мировых специалистов по проблемам с вниманием у детей. Он считает, что уловить суть происходящего будет проще, если сравнить серьезность нарастающего кризиса внимательности и растущие показатели ожирения. Полных людей было немного еще 50 лет назад, а в наши дни это массовое явление для стран Запада. И не потому, что мы внезапно стали прожорливыми гедонистами. Нигг считает, что ожирение – это не медицинская эпидемия, а социальная. Образ жизни людей претерпел резкие изменения: продовольственное снабжение, не во всех крупных городах есть условия для пеших прогулок или передвижений на велосипеде. И эти перемены среды привели к переменам в организмах людей. По словам Нигга, что-то похожее может происходить и в области сосредоточенности.

Профессор изучал проблему несколько десятков лет и убежден, что пора задаться вопросом, не строим ли мы культуру, создающую проблемы с вниманием, мир, в котором всем нам бывает крайне трудно на чем-либо фокусироваться и поэтому приходится плыть против течения. Джоэл Нигг рассказал, что есть множество научно доказанных факторов ослабления внимательности, и у некоторых людей это может быть обусловлено биологическими особенностями. Но, возможно, следует поставить и такой вопрос: не вызвано ли столь массовое распространение этого явления конкретными общественными тенденциями?

Я попросил Нигга представить, что он правит миром, и спросил, что он бы сделал, чтобы лишить людей возможности фокусировать внимание. Задумавшись на секунду, он сказал: «Наверное, примерно то же, что наше общество и делает прямо сейчас».

Во время своего исследовании я убедился, что разрушение способности сосредотачиваться – не результат чьих-либо личных упущений. Виноваты не мы, это вмешательство могущественных сил извне. И это не только технологические гиганты. На самом деле мы живем в системе, которая ежедневно отравляет нашу способность концентрироваться, после чего велит винить себя и разбираться с собственными привычками. Осознав все это, я понял, в чем состоит проблема всех известных мне книг о повышении внимательности. В основном в них ничего не говорится о настоящих причинах кризиса, которые кроются главным образом в этих могущественных силах. По итогу своей работы я пришел к выводу, что нашу внимательность губят 12 основных факторов. Разрешить эту проблему на долгосрочную перспективу можно, лишь разобравшись в этих факторах, а затем необходимо общими усилиями заставить прекратить поступать с нами таким образом.

На страницах этой книги вы узнаете, какие реальные действия можно предпринять, чтобы понизить остроту упадка внимательности для себя лично. Я всецело за то, что начинать нужно всегда с себя. Но я должен быть честен с вами: этих перемен будет недостаточно, они разрешат лишь малую часть проблемы. Эти меры не позволят вам уйти от кризиса в целом, если только вы не самый везучий человек. Системные проблемы требуют системных решений. Мы обязаны нести личную ответственность, но в то же время мы обязаны нести и коллективную ответственность за работу с этими глубинными факторами. В этом и состоит реальное решение – то, которое на самом деле даст нам возможность приступить к исцелению. Для этого требуется радикально переосмыслить задачу, а затем приступить к действиям. Полагаю, я разобрался, с чего можно начать.

* * *

Я считаю, есть три основные причины, по которым стоит совершить это путешествие вместе со мной. Первая причина состоит в том, что жизнь, в которой мы не можем сосредоточиться вообще ни на чем, ущербна. Если мы неспособны на продолжительную концентрацию, у нас не получается достигать желаемого. Допустим, мы хотим почитать книгу, но отвлекаемся на шум и социальные сети. Хотим провести несколько спокойных часов со своим ребенком, но то и дело судорожно проверяем, не написал ли начальник на электронную почту. Хотим создать собственное дело, но вместо этого погружаемся в омут постов в Facebook¹⁵, которые заставляют испытывать зависть и тревогу. Покоя и пространства, чтобы остановиться и подумать, всегда не хватает, и причины этого от нас не зависят.

Исследования профессора Майкла Познера из Орегонского университета показали, что, если на чем-то фокусироваться, а потом нас побеспокоят, понадобится 23 минуты, чтобы вернуть себе прежнюю сосредоточенность [3]. Другое исследование, посвященное офисным служащим в США, продемонстрировало, что обычно большинству из работников никогда не удается трудиться без отвлечений на протяжении часа [4]. Если такая ситуация длится месяцами и годами, нарушается способность человека понимать, кто он и чего хочет. Он живет словно на холостом ходу.

Когда я разговаривал в Москве с Джеймсом Уильямсом, который занимается в Оксфордском университете философией и этикой технологий, он сказал: «Если мы хотим сделать что-то важное в любой области и в любых жизненных обстоятельствах, нужно иметь возможность уделять внимание правильным вещам… Если такой возможности нет, заниматься чем-либо становится очень трудно». Уильямс считает, что для понимания нынешней ситуации полезно кое-что представить. Вообразим, что мы ведем машину и кто-то выливает на лобовое стекло огромный ушат грязи. Из-за плохой видимости можно столкнуться с самыми разными проблемами: попасть в аварию, заблудиться, опоздать в нужное место. Чтобы всего этого избежать, необходимо сделать одно – очистить лобовое стекло. Пока это не будет сделано, мы даже не поймем, где находимся. И так же с вниманием: сначала нужно разобраться с проблемой, и только потом прилагать усилия к решению любых других задач.

Вторая причина задуматься на тему, поднятую в этой книге, состоит в том, что разрушение внимания создает сложности не только отдельно взятым людям, – оно порождает хаос в обществе в целом. Перед человеком как биологическим видом встает целый ряд беспрецедентных по своей опасности проблем, например климатический кризис. Но, в отличие от предыдущих поколений, большинство из нас не готово на противостояние этим вызовам. Почему? Думается, отчасти потому, что нарушение концентрации влечет за собой нарушение способности справляться с задачами. Разрешение серьезных проблем требует постоянного внимания множества людей на протяжении многих лет. Так, для демократии нужно, чтобы население продолжительное время фокусировалось на реальных проблемах, это позволит отличать их от надуманных, даст возможность предлагать решения и привлекать к ответственности лидеров, которые не исполняют свои обязанности. Утратив все это, мы теряем возможность иметь полноценно функционирующее общество. Я не считаю простым совпадением то, что кризис внимания и кризис демократии происходят одновременно, начиная с 1930-х годов. Людей, которые не могут сосредоточиться, больше привлекают незамысловатые авторитарные решения. Мир не умеющих концентрироваться людей, которые разрываются между социальными сетями и мессенджерами, будет миром низвергающихся нерешаемых кризисов.

Третья причина, по которой нам стоит глубоко задуматься о способности фокусироваться, является, как мне кажется, самой обнадеживающей. Разобравшись в происходящем, мы сможем приступить к переменам. Писатель Джеймс Болдуин (по моему мнению, самый выдающийся писатель XX века) сказал: «Не все, с чем ты сталкиваешься, можно изменить. Но ничего нельзя изменить, пока ты с этим не столкнешься». Это антропогенный кризис – стало быть, именно люди могут и покончить с ним [5].

* * *

Хотелось бы в самом начале рассказать вам о том, как я собирал факты, которые будут представлены на страницах этой книги, и почему отобрал именно их. В подготовительный период я ознакомился с огромным количеством научных трудов, а затем побеседовал с учеными, которые, на мой взгляд, нашли самые убедительные данные. Внимание и сосредоточенность ученые изучают с нескольких разных сторон. В том числе это нейробиология, и вы познакомитесь с такими материалами. Но основную часть работы проделали социологи, которые анализировали воздействие перемен в образе жизни на отдельно взятых людей и на их сообщества. Я изучал социологию и политологию в Кембриджском университете, где меня обучили строгому подходу к чтению таких научных публикаций, оценке приводимых доказательств и, надеюсь, умению задавать пытливые вопросы о них.

Ученые часто не согласны друг с другом в том, что происходит и по каким причинам. И не потому, что приводимые ими аргументы шатки, а потому, что люди устроены крайне сложно и очень трудно объективно оценивать то, что влияет на нашу способность сосредотачивать внимание. Разумеется, для меня это было одним из вызовов в работе над книгой. Ждать появления идеального доказательства можно вечно. Мне пришлось постараться исходить из самой надежной информации, имеющейся на данный момент, но постоянно отдавать себе отчет в том, что даже эти научные данные небезупречны, нестабильны и требуют осторожного обращения.

Поэтому в этой книге я буду на каждом шагу напоминать вам о том, насколько противоречивы представленные мной факты. Некоторые аспекты были исследованы сотнями ученых, которые достигли соглашения относительно корректности выводов, с этим я вас и познакомлю. Это, безусловно, самый идеальный вариант. Я по возможности старался находить ученых, пришедших к консенсусу, и строить свои выводы на твердой основе их знаний. В некоторых других областях науки интересующие меня темы были изучены очень мало, и поэтому я мог опираться на более скудные доказательства. По ряду тем авторитетные специалисты категорически расходятся в своих оценках происходящего. В таких случаях я буду заранее предупреждать вас и постараюсь знакомить со всем диапазоном взглядов на вопрос.

Я попытался подходить к этой работе с неизменной скромностью. Я не эксперт ни в одной из поднятых проблем. Я журналист, который обращается к авторитетному мнению и старается как можно лучше разъяснить его. Если вам нужно больше деталей о каких-либо дискуссиях, то их можно найти в замечаниях и дополнительных пояснениях, размещенных на сайте книги. Они касаются более 250 научных исследований, на которые я опирался в своей работе. Также иногда я пользовался собственным опытом для объяснения того, что узнал. Разумеется, мои истории – это не научные данные. Они сообщают вам вещи намного проще: почему мне настолько отчаянно понадобились ответы.

* * *

Из поездки в Мемфис с Адамом я вернулся в полном ужасе от самого себя. В один из дней я на протяжении трех часов вчитывался в первые несколько страниц романа, постоянно путаясь в собственных беспорядочных мыслях, почти как под кайфом. Тогда я решил, что больше так не могу. Чтение художественной литературы всегда было для меня одним из величайших удовольствий, и остаться без него – подобно лишению руки или ноги. Поэтому я объявил своим друзьям, что собираюсь предпринять нечто радикальное.

Я подумал, что это последствия моей недостаточной личной дисциплинированности и зависимости от телефона. Так что на тот момент решение было совершенно очевидным: будь более дисциплинированным и избавься от своего телефона. Я зашел в интернет и снял себе комнатку у побережья океана в Провинстауне, на оконечности мыса Код. Я решил, что пробуду там три месяца без смартфона и без компьютера с доступом в интернет. Мне надоело. С меня хватит. Впервые за 20 лет я не буду сидеть в интернете. У слова «wired» есть два значения: и быть на взводе, и быть подключенным к интернету. Мне казалось, что оба значения тесно связаны между собой. Я устал быть на взводе с подключением к интернету. Мне нужно очистить голову. Я так и сделал. Свалил. Настроил автоответ, извещающий, что буду недоступен в ближайшие три месяца. Оставил суету, в которой бросался из крайности в крайность на протяжении 20 лет.

Я старался подходить к этому радикальному цифровому детоксу без каких-либо иллюзий. Понимал, что полный отказ от интернета не будет для меня решением на долгосрочную перспективу. Я не собирался примкнуть к амишам¹⁶ и навсегда избавиться от технологий. И более того, я осознавал, что для большинства людей подобный подход не будет решением и на короткое время. Я из рабочей семьи. Растившая меня бабушка мыла туалеты, а отец работал водителем автобуса. Сказать таким людям, что для решения их проблем с вниманием нужно бросить работу и поселиться в хижине у моря, было бы оскорблением, ведь они попросту не могут позволить себе этого.

Я поступил так, поскольку считал, что иначе могу утратить некие важнейшие аспекты своей способности к глубоким размышлениям. Я пошел на это от отчаяния. И еще потому, что мне казалось, что, временно оторвавшись от всего, я смогу составить начальное представление о более устойчивых переменах для всех нас. Этот радикальный цифровой детокс научил меня множеству важных вещей. И в том числе тому, что польза от таких мер ограниченна.

Все началось майским утром, когда я отправился в Провистаун, преследуемый мерцанием экранов Грейсленда. Я думал, что проблема состоит в моей собственной рассеянности и технологических компаниях. Я вот-вот должен был надолго, очень надолго оставить все свои девайсы. Свобода, о, долгожданная свобода!

1
Первый фактор: рост скорости жизни, частоты переключений между занятиями и обработкой информации

«Никак не пойму, что вы хотите, – приговаривал продавец универмага в Бостоне. – Это самый дешевый телефон с самым медленным интернетом. То, что вам нужно, правильно?». «Нет, мне нужен телефон вообще без доступа в интернет», – сказал я. Он с недоуменным видом изучил текст на коробке: «Это реально медленная штука. Почту еще прочитаете, наверное, но у вас не получится…» Я ему ответил, что электронная почта – тоже интернет, такое мне не подходит, потому что я собираюсь уехать на три месяца именно для того, чтобы полностью отключиться от сети.

Мой приятель Имтиаз уже снабдил меня своим старым неисправным ноутбуком, который много лет назад утратил способность выходить в интернет. Он смотрелся как реквизит из первого сериала «Звездный путь»: какой-то пережиток несостоявшегося видения будущего. Я твердо решил, что использую этот ноутбук, чтобы наконец написать давно запланированный роман. Теперь нужен был телефон для экстренных случаев: мне могли позвонить только шесть человек, которым я дал номер. И без каких-либо интернет-опций, чтобы у меня не получилось выйти в сеть, если я проснусь в три часа ночи и дам слабину.

У людей, которым я рассказывал о своем плане, были три разные реакции. Первая реакция: люди не могли взять в толк, о чем я им говорю. Они думали, что я просто собираюсь резко сократить использование интернета. Сама мысль о том, чтобы полностью уйти в оффлайн, казалась им настолько дикой, что мне приходилось объяснять несколько раз. Как и продавцу из бостонского супермаркета: «Так вам нужен телефон вообще без доступа в интернет? А зачем вам это?»

Вторая реакция – беспокойство за меня. Это было следующее, что продемонстрировал мне продавец: «А что же вы будете делать в чрезвычайной ситуации? Это как-то неправильно». Я не понимал – ну какая такая чрезвычайная ситуация потребует моего присутствия в сети, что может случиться? «Да что угодно. Чего только не бывает», – сказал он. Я раз за разом объяснял моим сверстникам (тогда мне было 39 лет), что мы прожили полжизни без смартфонов, поэтому такое возвращение к былому не кажется мне трудным делом. Никто не находил этот аргумент убедительным.

Ну а третьей реакцией была зависть. Люди пускались в фантазии о том, чем бы они занялись, если вдруг освободится все то время, которое проводят в своих телефонах. Среднестатистический американец тратит в день 3 часа 15 минут на смартфон [6]. Ежесуточно мы хватаемся за наши телефоны по 2617 раз [7]. Некоторые мои собеседники с сожалением вспоминали о занятии, которое любили и забросили, после чего устремляли взгляд в пространство.

В магазинах не оказалось того, что мне было нужно. Забавно, конечно, но телефон мне пришлось заказать в интернете. Судя по всему, я купил единственный в США мобильник без доступа в сеть, он предназначен для очень пожилых людей и одновременно служит устройством для вызова скорой медицинской помощи. Я открыл коробку, улыбнулся при виде огромных кнопок и подумал, что получил дополнительный бонус: если заболею, эта штука автоматически соединит меня с ближайшей больницей.

* * *

На кровати в гостиничном номере я разложил все, что собирался взять с собой. Я перебрал все бытовые функции моего iPhone, которыми обычно пользовался, и приобрел предметы, заменяющие каждую из них. Впервые с подросткового возраста я купил себе часы. У меня появился будильник. Я откопал свой старый iPod и загрузил в него аудиокниги и подкасты. Поводив пальцем по его дисплею, я подумал, каким футуристическим казался мне этот гаджет 12 лет назад. Сейчас он выглядел как нечто из времен Ноева ковчега. Передо мной был неисправный ноутбук, ныне ставший текстовым процессором образца 1990-х. Рядом с ним я сложил стопкой классические романы, которые уже давно собирался прочитать.

Я вызвал Uber, чтобы перевезти iPhone и Macbook к моей бостонской приятельнице. Помедлил, прежде чем положить их на стол у нее дома. Решительно нажал кнопку на телефоне, чтобы вызвать машину, которая повезет меня на паромную пристань, выключил устройство и отскочил от него, как будто оно могло за мной погнаться. Я запаниковал. Подумал, что все-таки не готов к этому. А потом откуда-то из глубин моего сознания всплыли слова испанского писателя Ортеги-и-Гассета: «Жизнь не может ждать… Жизнь является всегда неотложной. Живут здесь и сейчас. Жизнь – это выстрел в упор» [8]. Я решил: если не сделаешь это прямо сейчас, не сделаешь уже никогда. А лежа на смертном одре, будешь считать, сколько лайков у тебя в социальных сетях. Я сел в машину и отказался оглядываться назад.

Задолго до этого я узнал от социологов, что одним из самых действенных инструментов борьбы с любыми пагубными привычками считается самоограничение. Даже в древнегреческой литературе появляется эта мысль: в «Одиссее» Гомера упоминается участок моря, на котором всегда гибли моряки, а причина была в том, что там жили две чрезвычайно сексуальные сирены, которые своим пением подзывали моряков к себе. В надежде как следует развлечься с прекрасными неземными созданиями мужчины прыгали в море и, разумеется, тонули. Но потом в один прекрасный день герой этой истории Одиссей сообразил, как одолеть соблазнительниц. Когда его корабль приближался к сиреноопасному участку моря, Одиссей велел крепко-накрепко привязать себя к мачте, чтобы он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Услышав пение сирен, герой при всем своем желании не смог прыгнуть в море.

Этот прием я использовал, когда старался похудеть. Я под завязку закупался углеводами и убеждал себя, что буду потреблять их умеренно и постепенно, а потом обжирался среди ночи. В итоге я прекратил покупать их. Я понимал, что в два часа ночи не погоню себя в магазин за пачкой чипсов. Наше «я-настоящее», существующее прямо сейчас, хочет преследовать благие цели и стать совершеннее. Но мы знаем свои слабые места и понимаем, что, скорее всего, не устоим перед соблазном. И поэтому ограничиваем выбор своему «я-будущее», как бы привязываем себя к мачте.

Чтобы проверить, действительно ли это срабатывает, было проведено несколько научных экспериментов. Например, в 2013 году профессор психологии Молли Кроккет, с которой я побеседовал в Йельском университете, собрала в своей лаборатории компанию мужчин и разделила их на две группы. Всем им предстояло испытание. Участникам было сказано, что они могут увидеть слегка возбуждающую фотографию прямо сейчас, но если готовы немного подождать и ничего не делать, то увидят совсем уже сексуальное фото. Первой группе было велено положиться на силу воли и самодисциплину. Зато второй группе дали возможность «связать себя обязательством»: пообещать вслух, что они подождут, чтобы увидеть более откровенное изображение. Ученых интересовало, действительно ли испытуемые, давшие предварительное обязательство, продержатся дольше тех, кто этого не сделал? Оказалось, что самоограничение срабатывает на удивление успешно: твердое решение поступить определенным образом и данное обещание позволяли мужчинам держаться намного лучше [9]. В последующие годы ученые провели целый ряд схожих экспериментов с аналогичными результатами [10].

Мое путешествие в Провинстаун было острым проявлением самоограничения и, подобно победе Одиссея, тоже началось на борту судна. Когда паром на Провинстаун отходил от причала, я смотрел на отражение майского солнышка в водах Бостонской бухты. Я стоял на корме рядом с мокрым развевающимся американским флагом и следил за пенной струей от гребного винта. Примерно через 40 минут на горизонте показалось мое место назначения, и я увидел очертания Пилигримского монумента¹⁷.

Провинстаун расположен на покрытом густой растительностью побережье Атлантического океана. Это конечная остановка американского континента, дальше ехать некуда. Как сказал писатель Генри Дэвид Торо, здесь можно ощутить за своей спиной Соединенные Штаты в полном составе. Я почувствовал головокружительную легкость, и с приближением берега рассмеялся, сам не знаю почему. Меня буквально шатало от усталости. Мне было 39 лет, и с 21 года я безостановочно работал. Практически без отпусков. Я постоянно впитывал информацию, чтобы стать еще более успешным писателем, и начал сравнивать себя с гусем на птицефабрике, которого насильно перекармливают, чтобы превратить его печенку в фуа-гра. За предыдущие пять лет я проехал больше 80 000 миль, собирая материалы для написания двух книг. Каждый божий день я старался узнать все больше, проинтервьюировать побольше людей и побольше рассказать. Сейчас же я неистово перескакивал от одной темы к другой, как при воспроизведении сильно заезженной пластинки, и мне было трудно задержаться хоть на чем-то конкретно. Я чувствовал усталость так давно, что прекрасно научился превозмогать ее.

Когда народ начал сходить на берег, я услышал где-то на пароме сигнал пришедшего сообщения и инстинктивно потянулся к карману. Меня охватила паника: где мой телефон? А потом я вспомнил и рассмеялся еще раз.

В тот момент я поймал себя на воспоминании о том, как впервые в жизни увидел мобильник. Мне было то ли 14, то ли 15 лет, то есть это был 1993 или 1994 год. Я ехал из школы домой на верхней палубе лондонского автобуса 340-го маршрута. Мужчина в костюме громко заговорил в предмет размером с небольшую коробку. Все, кто ехал на верхней палубе, обернулись и посмотрели на него, что ему явно польстило, и он заговорил еще громче. Это продолжалось еще некоторое время, пока один из пассажиров не обратился к нему:

– Приятель?

– Что?

– Ты полный придурок.

И пассажиры нашего автобуса нарушили первое правило лондонского общественного транспорта: мы переглянулись и заулыбались друг другу. Я помню, что на заре эры сотовой связи такие маленькие бунты случались в Лондоне повсеместно. Мы считали мобильные телефоны бессмысленным посягательством на наши права.

Свое первое электронное письмо я отправил лет через пять, будучи студентом университета. Мне было 19 лет. Я написал несколько предложений, кликнул «Отправить» и ждал, что почувствую что-то. Волной восторга меня не накрыло. Мне стало интересно, почему все так носятся с этой электронной почтой. Если бы тогда вы сказали мне, что через 20 лет эти технологии, которые поначалу казались отталкивающими, настолько завладеют мной и я буду спасаться бегством на корабле, я бы решил, что вы спятили.

Я сошел с корабля и достал из сумки распечатанную из интернета карту. Уже долгие годы я ориентировался на местности исключительно по картам в Google, но, к счастью, Провинстаун состоит из одной длинной улицы, так что вариантов было два: двигаться направо или налево. Мне нужно было направо, в офис агентства недвижимости, через которое я снял свою комнатушку в пляжном домике. Я пошел по Коммершл-стрит мимо аккуратных магазинчиков, торгующих лобстерами и секс-игрушками (разумеется, не в одном и том же магазине, это был бы перебор даже для Провинстауна). Годом раньше я заезжал сюда на денек в гости к своему приятелю Эндрю, который проводит в этом городке каждое лето. Провинстаун оказался чем-то средним между милой чопорной деревушкой в архаичном новоанглийском стиле и настоящим гнездом разврата. Когда-то давно это был рыбацкий городок, населенный португальскими иммигрантами и их детьми. Потом туда потянулись художники, и место превратилось в анклав богемы.

Я выбрал Провинстаун, поскольку посчитал его очаровательным и несложным. Мне (несколько самонадеянно) показалось, что я уловил основные тенденции жизни в городке в первые же проведенные там сутки. Я был настроен уехать в место, которое не будет слишком возбуждать мое журналистское любопытство. Если бы я выбрал, к примеру, Бали, то наверняка очень скоро решил бы разобраться в устройстве местного общества, начал бы интервьюировать людей и быстро вернулся бы к своей маниакальной погоне за информацией. Мне нужно было уютное чистилище, где я мог бы снимать напряжение, и не более того.

Пэт, агент по недвижимости, отвезла меня в пляжный домик. Он стоял у моря, в 40 минутах ходьбы от центра Провинстауна, – как оказалось, практически в соседнем городке Труро. Простой деревянный дом был разделен на четыре отдельные квартиры. Моя занимала левую половину первого этажа. Я попросил Пэт убрать модем на случай, если в припадке безумия я куплю себе устройство с выходом в интернет, а также отключить кабельное телевидение. В моем распоряжении были две комнаты. Короткая гравийная дорожка за домом вела к ожидавшему меня океану – огромному, теплому и гостеприимному. Пэт пожелала мне удачи, и я остался один.

Я распаковал книги и начал просматривать их. Выбранная меня никак не зацепила. Отложив ее, я пошел прогуляться к океану. Сезон в Провинстауне только начинался, и на пустынном берегу было всего шесть человек, не считая меня самого. Внезапно я понял, что поступил именно так, как было нужно. Такое возможно почувствовать лишь несколько раз за всю жизнь. Столько лет мой взгляд был прикован к разным быстрым и очень непостоянным вещам вроде ленты Twitter. Глядя на всю эту скоротечность, ощущаешь себя встревоженным и возбужденным: кажется, что тебя смоет течением, если ты не пошевелишься, не подашь знак или не закричишь. А сейчас я смотрел на нечто древнее и неизменное. «Этот океан был здесь задолго до тебя и будет существовать еще много лет после того, как твои мелочные дела забудутся», – сказал себе я. Twitter заставляет нас думать, что весь мир зациклен на тебе и твоем ничтожном «я»: он любит тебя, ненавидит тебя, говорит о тебе прямо сейчас. А этот океан позволяет почувствовать, что мир приветствует тебя со спокойным, мягким, доброжелательным безразличием. Он никогда не станет возражать тебе, что бы ты ни сделал.

Я простоял там долго. Не крутиться, а оставаться в полной неподвижности, – в этом покое было что-то шокирующее. Мне было трудно припомнить, когда я последний раз ощущал нечто подобное. Закатив джинсы, я пошел в сторону Провинстауна по океанскому прибою. Вода была теплой, ступни слегка вязли в песке. Вокруг моих бледных ног сновали туда-сюда мелкие рыбешки. Я наблюдал, как прямо передо мной зарывается в песок краб. А потом, минут через 15, я увидел нечто настолько странное, что просто остолбенел. И чем дольше я смотрел, тем большее недоумение испытывал. Посреди океана прямо на воде стоял мужчина. Я не разглядел ни лодки, ни чего-либо другого для водного передвижения. Но он стоял, стоял прямо, как столб, и далеко от берега. Я подумал, уж не начались ли у меня галлюцинации на почве переутомления. Я помахал ему, он помахал в ответ. Потом он развернулся спиной к суше и развел руки в стороны ладонями наружу. Он оставался в таком положении довольно долго, и все это время я наблюдал за ним. После чего он пошел в мою сторону, прямо по глади океана.

Заметив мой оторопевший вид, он объяснил, что в Провинстауне прилив накрывает берег, а неровности песка под поверхностью воды незаметны. Тут есть и отмели, и наносные песчаные островки, и если идти по ним, со стороны создается впечатление, что человек ходит по воде. В следующие месяцы я часто видел этого мужчину, часами спокойно и неподвижно находившегося в океане с разведенными руками. Я подумал о том, что это же прямая противоположность Facebook¹⁸, – стоять в полном покое и смотреть на воду, подставив ладони солнечному свету.

В конце концов я добрался до дома моего приятеля Эндрю, где меня выбежала встречать одна из его собак. За год до этого нашего ужина Эндрю побывал на долгом ретрите молчания – ни телефонов, ни разговоров. Друг велел мне наслаждаться этим ощущением безмятежности, поскольку оно продлится недолго. Эндрю объяснял, что, только отказавшись от всего этого ненужного шума, начинаешь понимать, от чего именно тебя это отвлекало. «Ох, Эндрю, ты у нас такой пафосный!» – сказал я, и мы оба рассмеялись.

После ужина я прошелся по Коммершл-стрит. Миновал библиотеку, ратушу, памятник жертвам СПИДа, кондитерскую, а потом услышал пение. В пабе «Корона и якорь» какие-то люди собрались у пианино и исполняли популярные песенки из мюзиклов и кинофильмов. Я зашел внутрь и присоединился к ним. Вместе мы спели почти все номера из «Эвиты»¹⁹ и «Богемы»²⁰. Меня вновь поразила огромная разница между совместным пением с группой незнакомцев и общением с незнакомцами через экраны устройств. В первом случае твое «я» растворяется в общем хоре, во втором – его всячески подначивают и высмеивают. Напоследок мы спели «Целый новый мир»²¹.

Я вернулся в пляжный дом около двух ночи. Сравнивал голубое свечение экрана, которое не дает тебе толком расслабиться, и естественное освещение, которое будто говорило: «твой день окончен, пора отдыхать». В доме было пусто. Меня не ждали ни сообщения в мессенджерах, ни электронные письма. Впрочем, может быть, и ждали, но в течение ближайших трех месяцев я не буду этого знать. Я добрался до кровати и погрузился в самый глубокий сон на моей памяти. Проспал я 15 часов кряду.

* * *

Неделя прошла в этом мареве релаксации. Я был словно пьян от смеси усталости и покоя. Я сидел в кофейнях и разговаривал с незнакомыми людьми. Я бродил по библиотеке и трем книжным магазинам Провинстауна, выискивая, что бы мне еще почитать. Я съел столько лобстеров, что, если у этого вида когда-нибудь появится сознание, они вспомнят меня как жестокого тирана, уничтожавшего их сородичей в промышленных масштабах. Я прогулялся до места, где 400 лет назад на американскую землю высадились первые британские колонисты: они посмотрели округу, не обнаружили ничего интересного, поплыли дальше и обосновались у Плимутской скалы.

В моем сознании начали всплывать странные вещи. В голове постоянно играли первые строчки песен рубежа 1980–1990-х годов, когда я был совсем мальчишкой. «Cat Among the Pigeons» группы Bros, «The Day We Caught the Train» группы Ocean Colour Scene – я уже давно и думать о них забыл. В отсутствие Spotify послушать их целиком я не мог, поэтому напевал их про себя, гуляя по пляжу. Каждые пару часов меня охватывало незнакомое внутреннее ощущение, и я задавался вопросом: «Что это?» Это было спокойствие. Но я же всего-то и сделал, что не взял с собой две железяки, – почему все обстоит настолько иначе? Казалось, будто я много лет держал на руках двух то и дело заходящихся в коликах младенцев, а теперь их отдали няньке и они пропали с глаз долой вместе со всеми воплями и рвотными позывами.

Для меня все замедлилось. Обычно я просматривал новости примерно раз в час и постоянно находился под капельницей тревожащих фактоидов, пытаясь найти в них какое-то подобие смысла. В Провинстауне я уже не мог этого делать. Каждое утро я покупал три газеты и усаживался читать их, после чего не интересовался происходящим в мире вплоть до завтра. Вместо нескончаемого нагнетания на протяжении целого дня я получал емкую, тщательно отобранную информацию о происходящем, а потом занимался другими делами. В один из дней вскоре после моего приезда стрелок зашел в редакцию газеты в Мэриленде и убил пятерых журналистов. Разумеется, как журналист я принял это близко к сердцу. В обычной жизни я бы сразу получил кучу сообщений от своих друзей, часами сидел бы в соцсетях и постепенно формировал общую картину событий, отсеивая искаженную информацию. В Провинстауне уже на следующий день после расстрела я узнал из газет все, что мне было нужно знать. Печатные издания – а именно их и сделал своей целью стрелок – внезапно показались мне невероятно современным и необходимым всем нам изобретением. Я осознал, что мой привычный режим потребления новостей вызывал панику, а этот новый способ побуждал к трезвому взгляду на вещи.

В ту первую неделю у меня было ощущение, что происходит нечто, постепенно приоткрывающее мои рецепторы. Но что это было? Осознание двух первых недель в Провинстауне (и причины, по которым я чувствовал себя именно так) стало приходить ко мне лишь позже, когда я приехал в Копенгаген.

* * *

Сыновья Суне Леманна запрыгнули к нему в кровать, и внезапно он интуитивно понял, что что-то не так. Каждое утро двое мальчиков с веселыми воплями скакали по нему и его жене, радуясь наступившему новому дню. Именно такого рода сценки представляют себе люди, мечтающие стать родителями. Суне обожал своих сыновей. Он понимал, что должен восхищаться их бодростью и весельем, но постоянно, стоило ребятам появиться, его рука инстинктивно тянулась не к ним, а к неодушевленному холодному предмету. «Я хватался за смартфон, чтобы проверить электронную почту, и это при том, что мне нужно было обратить внимание на моих детей, которые этого ждали», – сказал он мне.

При каждом воспоминании об этом Суне становилось стыдно. Физик по образованию, он преподает на факультете прикладной математики и информатики Датского технического университета. Со временем он решил, что должен анализировать происходящее не только в мире физики, но и в нем самом. Леманн признавался: «Мне не давали покоя мысли о том, что я утрачиваю способность сосредотачиваться на своей работе. Я сознавал, что почему-то не могу ограничить себя в пользовании интернетом». Он ловил себя на том, что часами бездумно следит в социальных сетях за мельчайшими подробностями событий вроде президентских выборов в США, не делая ничего полезного. Это уже сказывалось на нем не только как на отце, но и как на ученом. Суне понимал, что его работа отчасти состоит в том, чтобы думать иначе, чем остальные, но, постоянно находясь в среде, где люди получают одну и ту же информацию, он начинает и мыслить как все.

У Леманна было ощущение, что проблемы с концентрацией внимания испытывают и многие другие в его окружении, но в то же время он понимал: людям часто может казаться, что они катастрофически деградируют, хотя на самом деле они просто стареют. Отнести свою личную деградацию на счет деградации человечества в целом всегда бывает заманчиво. Суне, которому в то время было под 40, спросил себя: «Это я раздражительный старик, или это мир действительно меняется?» И тогда совместно с учеными из многих европейских стран он приступил к самому масштабному исследовательскому проекту, целью которого было ответить на главный вопрос – действительно ли снижается наша коллективная способность концентрировать внимание [11]?

На начальном этапе был составлен список источников информации, которые можно было проанализировать. Первым и наиболее очевидным стал Twitter. Эта платформа запущена в 2006 году, а Суне приступил к своему проекту в 2014-м: изучить нужно было восемь прошедших лет. В Twitter можно отслеживать тематику и продолжительность дискуссий, то есть перед учеными был действительно внушительный массив данных. Как долго длится обсуждение темы в этой социальной сети? Изменилась ли продолжительность концентрации коллективного внимания на отдельно взятом вопросе? Как варьировалось время, в течение которого люди обсуждают топовые темы? Ученые обнаружили, что в 2013 году тема оставалась в топе Twitter в среднем 17,5 часа, а в 2016 году этот показатель снизился до 11,9 часа. Это позволяет предположить, что продолжительность внимания публики к отдельно взятым предметам неуклонно сокращается.

Исследователи согласились, что это интересное наблюдение, но, возможно, это специфическая особенность Twitter. Они начали анализировать и другие данные. Как изменяется популярность поисковых запросов в Google? Что происходит в продажах билетов в кино – люди продолжают ходить на блокбастеры? Была изучена длительность обсуждения топовых тем в Reddit. Все эти данные свидетельствовали о том, что со временем длительность концентрации общества на отдельно взятой теме сокращается. Любопытно, что единственным исключением стала Wikipedia, где уровень внимания стабилен. Одни и те же закономерности были выявлены практически во всех проанализированных источниках. «Мы рассмотрели кучу разных систем… и убедились, что в каждой налицо тенденция ускорения», – сказал Суне. Пик популярности достигается быстрее, но и спадает тоже быстрее.

Ученых заинтересовало, давно ли эта тенденция возникла, и вот тут-то они сделали действительно поразительное открытие. Суне и его коллеги решили с помощью сервиса Google Books исследовать полные тексты книг, опубликованных с конца XIX века и вплоть до наших дней. Для этого они воспользовались методом многословной последовательности, который математическим путем определяет частоту появления новых предложений и тем в текстах. Это эквивалентно поиску хэштегов. Компьютеры выявляют новые фразы по мере их появления и определяют, как долго они оставались в центре внимания. Сколько недель или месяцев проходило, прежде чем нашим предшественникам надоедало и они переходили к чему-то еще? Проанализировав данные, ученые обнаружили, что тенденция на удивление схожа с Twitter: на протяжении более чем 130 лет всплески общественного интереса к новым темам становятся все скоротечнее и скоротечнее.

Суне сказал, что при виде этих результатов он действительно осознал: положение дел печальное и нужно бить тревогу. Впервые в мире было получено доказательство того, что наша коллективная способность концентрировать внимание снижается. И что самое главное, это началось не с появлением интернета, а происходило в эпоху наших и родителей, и прародителей. Действительно, интернет придал этой тенденции мощное ускорение, но главное в открытии Суне и его коллег – это не единственная причина.

Ученые хотели понять, чем обусловлено такое изменение, и разработали сложную математическую модель, чтобы разобраться. Модель немного похожа на системы, которые создают метеорологи для прогнозирования климатических изменений (если вам интересны технические детали этой разработки, их можно найти в опубликованной работе). После применения этой модели было установлено, что существует единственный механизм сокращения срока общественного интереса к той или иной теме. Нужно всего лишь закачивать в систему побольше информации. Чем больше информации в нее закачивается, тем меньше у людей времени, чтобы сфокусироваться на ее любом отдельно взятом элементе.

Это интересное объяснение причин такого ускорения. «Просто в системе становится все больше информации. Какая-нибудь новость 100 лет назад в буквальном смысле путешествовала, и совсем не быстро», – объяснял Суне. Если случалось крупное природное бедствие в норвежском фьорде, людям нужно было добраться от этого фьорда до Осло, потом кто-то должен был написать об этом, после чего новость неспешно расходилась по земному шару. Сравните это с массовым убийством в Новой Зеландии в 2019 году. Отъявленный расист убивал мусульман в мечетях и стримил²² свое нападение в социальной сети, так что наблюдать это мог кто угодно и где угодно.

По словам Суне, на данный момент люди буквально захлебываются информацией, слишком уж доступной она стала, мы пропитаны ею. В условных цифрах это показали двое других ученых – Мартин Хилберт из Университета Южной Калифорнии и Присцилла Лопес из Открытого университета Каталонии [12]. Представьте себе, что прочитали от корки до корки газету из 85 страниц. В 1986 году, с учетом всех источников – телевидения, радио и т. п., – на среднестатистического человека ежедневно обрушивался поток информации, эквивалентный содержанию 40 таких газет. К 2007 году этот объем возрос до 174 газет. И я буду крайне удивлен, если с тех пор масштаб не стал еще больше. Именно рост объемов информации создает ощущение увеличения скорости жизни.

Как сказываются на нас эти изменения? Когда я задал этот вопрос, Суне улыбнулся: «Ну, скорость, это же так здорово… Мы погружаемся во все это еще и потому, что это обалденно, так ведь? Ты на связи с целым миром, тебе кажется, что бы ни случилось, ты все узнаешь и во всем разберешься». При этом мы убедили себя, что можем наращивать объемы информации и скорость ее получения без каких-либо последствий. Это заблуждение: скорость становится изнурительной. Что еще более важно – мы поступаемся глубиной познания, ведь чтобы углубиться во что-то, нужно время. И размышления. Если тебе нужно быть в курсе всего на свете и постоянно слать электронные письма, времени, чтобы углубиться, не будет. Построение сложных отношений тоже требуют времени: нужны силы, нужна самоотдача. И внимание, верно? Все то, что требует углубленности, напрягает. И нас все больше и больше тянет к поверхностному.

В научной статье Суне о результатах его исследований была одна фраза, которая не выходила у меня из головы: наш коллективный ресурс внимания истощается в ускоренном темпе. Читая об этом, я понял, что происходило со мной в Провинстауне. Впервые в жизни я жил в пределах своего ресурса внимания. Я потреблял ровно столько информации, сколько мог обработать, обдумать и проанализировать, и не более того. Шланг, из которого в меня хлестала информация, был перекрыт. Вместо этого я прихлебывал воду в той мере, в которой этого хотел.

Суне – улыбчивый и приветливый датчанин, но когда я спросил его о перспективах развития этих тенденций, он напрягся и посуровел. «Мы ускоряемся уже очень давно и, несомненно, приближаемся к некоему пределу», – сказал он. По его словам, это ускорение не может продолжаться до бесконечности. Существует же физический предел скорости движения. В какой-то момент ускорение прекратится. Но прямо сейчас нет никаких признаков замедления.

Незадолго до нашей встречи Суне увидел фотографию Марка Цукерберга. Создатель Facebook²³, стоял в каком-то зале перед группой людей в шлемах виртуальной реальности. Он был единственным, кто находился в «настоящем», и с гордым видом взирал на свою аудиторию. «Увидев это, я подумал, что это же метафора нашего будущего!» – поделился эмоциями Суне. Леманн опасается, что, если не изменить курс, нас погонят в мир, где будет два класса людей: высший – те, кто прекрасно понимают, что ресурс внимания не беспределен, и имеют возможность не истощать его; и второй класс – все остальные. Эти остальные будут жить в своих компьютерах и совершенно не смогут сопротивляться манипуляциям извне.

Проведя это большое исследование, Суне радикально изменил свою жизнь. Он прекратил пользоваться всеми социальными сетями, за исключением Twitter, в который заглядывает раз в неделю по воскресеньям. Он прекратил смотреть телевизор. Он больше не следит за новостями по социальным сетям, вместо этого он подписался на газеты. Он стал гораздо больше читать. «Как известно, самодисциплина – это не одноразовое действие, которое исправит все навсегда. Думаю, в первую очередь нужно осознать, что это непрекращающееся сражение», – поделился со мной Суне. Все это подтолкнуло его к изменениям в жизненной философии: «Нам всегда хочется легких путей. Но радует нас именно то, что дается несколько труднее. Ведь что происходит с мобильными телефонами: мы кладем эту штуку в карман, она с нами постоянно и всегда дает возможность заняться чем-то попроще, а не тем, что важно». Он с улыбкой посмотрел на меня: «Мне захотелось дать себе возможность выбирать то, что потруднее».

* * *

Суне – первопроходец, поэтому доказательная база его работ относительно невелика. Но копнув глубже, я обнаружил две родственные области научных исследований, которые помогли мне лучше разбираться в теме. Любопытно, что первая из них занимается проблемой обучения людей скорочтению. Несколько научных коллективов годами разбирались с вопросом: можно ли заставить человека читать очень-очень быстро? Оказалось, что можно, но с неизбежными издержками. Ученые брали обыкновенных людей и обучали их читать гораздо быстрее, чем обычно. С применением специальных тренингов это более или менее получается. Люди наскоро пробегают глазами текст и удерживают увиденное в памяти. Но если потом задать им вопросы о прочитанном, окажется, что чем быстрее они это делают, тем меньше понимают. Чем выше скорость, тем хуже усвоение [13]. Затем ученые исследовали профессионалов скорочтения, и оказалось, что, хотя в этом деле они лучше всех остальных, происходит ровно то же самое. Это показало, что предел скорости усвоения человеком информации действительно имеет место быть, и попытки преодолеть эту преграду попросту нарушают способность мозга к осознанному восприятию [14].

Эти же ученые обнаружили также, что если людей заставляют читать быстрее, они, скорее всего, не разберутся в сложном или трудоемком материале. Им становятся предпочтительнее простые утверждения [15]. Когда я это узнал, то в очередной раз всмотрелся в собственные привычки. Читая бумажную газету, я обычно интересуюсь темами, в которых пока не разбираюсь, например почему в Чили происходят беспорядки. Но если я буду читать ту же самую газету онлайн, то, как обычно, пропущу такие сюжеты и кликну более простые истории – то, что мне уже известно. Отметив это, я задался вопросом: не занимаемся ли мы скорочтением жизни, впопыхах перескакивая с одного на другое и усваивая все меньше и меньше?

В один из дней моего бессетевого лета, после неспешного чтения книги, неспешного ужина и неспешной прогулки по городку, мне стало интересно, не страдаю ли я своего рода ментальным джетлагом²⁴. Когда человек прилетает в отдаленный часовой пояс, ему кажется, что он передвигался слишком быстро и теперь в рассинхроне с окружающей действительностью. Британский писатель Роберт Колвилл говорит, что мы проходим через «Великое Ускорение», и, подобно Суне, утверждает, что ускоряются не только технологии, а практически всё на свете. Вот некоторые свидетельства тому, что многие важные факторы жизни действительно прибавляют в скорости: люди говорят значительно быстрее, чем в 1950-х годах [16], и всего за 20 лет скорость передвижения пешеходов в больших городах возросла на 10 % [17].

Обычно это ускорение преподносят в хвалебных тонах. Самый первый рекламный слоган компании BlackBerry гласил: «Все, чем стоит заниматься, стоит делать быстрее». Среди сотрудников Google бытует неофициальный лозунг компании: «Не будешь быстрым, будешь в жопе».

Есть и второй способ выяснить, как это социальное вдавливание акселератора в пол воздействует на внимание. Ученые изучают не только то, что происходит с концентрацией при ускорении всего и вся, но и то, что бывает, когда мы целенаправленно замедляемся. Один из ведущих экспертов в этом вопросе – профессор Винчестерского университета Гай Клэкстон. Я приезжал побеседовать с ним в английское графство Сассекс. Клэкстон проанализировал многочисленные научные данные об изменениях в сосредоточенности людей, которые занимаются неторопливыми практиками вроде йоги, тайчи и медитации. Исследователь пришел к выводу, что это существенно повышает способность к концентрации. Я поинтересовался причинами. Как считает Клэкстон, нужно сужать окружающую действительность, чтобы она вписывалась в наш когнитивный диапазон. Если человек двигается слишком быстро, его способности испытывают перегрузки и снижаются. А упражнения на скорости, совместимой с человеческой природой, приучают нас к сосредоточенности. Вот почему эти практики делают человека мудрее. Дело не в напевах или оранжевых одеждах, – медлительность способствует вниманию, а скорость его губит.

На определенном этапе моего пребывания в Провинстауне я почувствовал, что это действительно так, и решил попробовать медленные упражнения. Первое, что я сказал своему инструктору йоги Стефану Пичителли при знакомстве: «Это будет все равно, как учить йоге Стивена Хокинга²⁵, причем посмертно». Я объяснил тренеру, что перед ним обездвиженный кусок плоти, способный только читать, писать и время от времени ходить. Стефан посмеялся и заверил меня, что у нас все получится. И затем под его руководством я ежедневно на протяжении часа медленно принимал прежде немыслимые для себя позы. Поначалу это показалось мне невероятно скучным, и я пытался вовлечь Стефана в разговоры о политике или философии. Он неизменно мягко возвращал меня к попыткам принять форму кренделя или сделать еще что-нибудь в этом духе. К концу лета я мог хранить молчание на протяжении целого часа и стоять на голове. После занятий я 20 минут медитировал, иногда с помощью Стефана. Прежде я несколько раз пытался освоить эту практику с неизменно провальным результатом. Сейчас же я чувствовал, как мое тело проникается неспешностью. Казалось, что пульс замедляется, а перманентно ссутуленные плечи плавно расправляются.

Между тем, даже когда я чувствовал физическое облегчение от этой неспешности, за ним всегда следовало какое-то беспокойное чувство вины. «Как я смогу объяснить это моим вечно спешащим и напряженным друзьям? Как всем нам изменить наши жизни, чтобы чувствовать подобное чаще? Как замедляться в мире, который разгоняется?» – думал я.

* * *

Я стал задаваться очевидным вопросом: если жизнь ускорилась, а мы перегружены информацией до такой степени, что все менее способны фокусироваться на ней, почему так мало несогласных с этим? Почему мы не пытаемся замедлиться до темпа, который позволил бы мыслить ясно? Первую часть ответа (и только первую часть) мне удалось получить в беседе с профессором Эрлом Миллером [18]. Это один из ведущих нейробиологов мира и обладатель ряда престижных премий за передовые достижения в исследованиях головного мозга. Мы встретились с ним в его кабинете в Массачусетском технологическом институте (MТИ). Он без обиняков сказал, что, вместо того чтобы признать свои ограниченные возможности и постараться жить с ними, мы – все до единого – впадаем в колоссальное заблуждение.

Миллер считает, что есть один ключевой факт, который обязан усвоить каждый человек, а все остальное, что он будет объяснять, вытекает из этого: «Ваш мозг может сознательно вырабатывать только одну или две мысли одновременно. Вот и всё. Когнитивные способности людей очень и очень ограниченны. Это обусловлено фундаментальной структурой головного мозга, и это не изменится». Но люди изобрели некий миф. Суть этого мифа в том, что на самом деле мы можем обдумывать три, пять или десять вещей в одно и то же время. Чтобы сделать вид, что это действительно так, был взят на вооружение термин, который никто и никогда не собирался применять к человеческим существам, – многозадачность. Это понятие возникло в 1960-х годах, когда появились компьютеры, способные решать несколько задач одновременно благодаря наличию нескольких процессоров. Это и назвали «машинная многозадачность». А потом мы взяли и применили это свойство к себе.

Впервые узнав, что Эрл считает мифом нашу способность обдумывать несколько вещей сразу, я возмутился. Да как он может быть прав, если мне самому случалось заниматься несколькими делами одновременно, подумал я. На самом деле обычно я так и делаю. Вот первый пришедший в голову пример: я проверял электронную почту, обдумывая следующий набросок моей книги и планируя интервью, которое мне предстояло взять во второй половине дня. Всем этим я занимался, сидя на унитазе (прошу прощения за картинку, возникшую в вашей голове). И что в этом такого фантастического?

Когда-то позицию моего внутреннего голоса разделяли и некоторые ученые. Им казалось, что люди могут решать несколько сложных вопросов единовременно. Они принялись приводить людей в свои лаборатории, велели им делать кучу вещей в одно время и наблюдали, насколько хорошо это получается. Ученые обнаружили, что, когда люди думают, что делают сразу несколько дел, на самом деле они «жонглируют». «Они то и дело переключаются с одного на другое. Они не замечают этих переключений, потому что мозг как бы сглаживает их, чтобы создать впечатление неразрывности сознания. Но фактически люди ежеминутно занимаются именно переключением и реконфигурацией мозга от одной задачи к другой, и это имеет свою цену», – говорил Эрл.

Это постоянное переключение ухудшает способность человека сосредотачиваться тремя способами. Первый называется «эффект цены переключения», и он подтверждается множеством научных данных [19]. Представьте, что вы заполняете налоговую декларацию, получаете сообщение в мессенджере и еще умудряетесь читать его краем глаза, каких-нибудь пять секунд. А потом возвращаетесь к налоговой декларации. «При переходе от одной задачи к другой вашему мозгу необходимо перенастроиться. Придется вспомнить ваше предыдущее занятие и вернуться к мыслям по его поводу, а это занимает какое-то время, – объяснял мне Миллер. – Исследования показывают, что при этом ваша производительность резко падает. Вы становитесь медлительнее. И все это результат переключения».

Таким образом, проверяя сообщения в процессе работы, мы теряем не только короткие промежутки времени, которые тратим на просмотр текста, но еще и время, которое занимает восстановление первоначальной концентрации внимания. «Если вы отдаете кучу времени не на реальное обдумывание, а на переключения, это и есть непроизводительная работа мозга», – заключил Миллер. То есть, если мы видим, что сегодня использовали телефон четыре часа, значит, мы потеряли значительно больше времени на восстановление утраченной сосредоточенности.

Когда Эрл рассказывал об этом, я подумал: «Да, но должно быть это незначительный эффект, мизерная потеря внимания». Однако, ознакомившись с исследованиями по теме, я узнал, что целый ряд научных данных свидетельствует о том, что этот эффект может быть на удивление мощным. Так, по заказу Hewlett Packard небольшая группа ученых проанализировала коэффициенты интеллекта (IQ) части сотрудников компании в двух ситуациях. Сначала IQ тестировался, когда сотрудников не прерывали и не отвлекали. Потом IQ этих же сотрудников тестировался, когда они получали электронные письма и отвечали на телефонные звонки. Исследование показало, что «технологические отвлечения» – те самые электронные письма и звонки – вызывали снижение IQ сотрудников в среднем на 10 %.

Исследования показывают, что это еще не самое плохое. Второй способ, которым переключения наносят ущерб вниманию, можно было бы назвать «эффект прокола». При переключениях между задачами начинают появляться ошибки, которые обычно не случаются. Эрг объяснил, что дело в том, что мозгу свойственно давать погрешности: «Когда вы переключаетесь между задачами, мозг начинает слегка сдавать назад, собираться и вспоминать, на чем он остановился. А это получается у него неидеально». Так появляются сбои. Вместо того чтобы основную часть времени уделять действительно глубоким размышлениям, мы мыслим, скорее, поверхностно, потому что тратим кучу времени на исправление ошибок и откаты к предыдущим состояниям.

Есть и третья разновидность ущерба, которая ставит под сомнение возможность человека делать несколько дел одновременно. Этот ущерб становится заметен только в среднесрочной или долгосрочной перспективе. Назовем это «истощением креативности». Скорее всего, наша креативность значительно снизится. Почему? «А откуда берутся новые мысли и инновации, – спросил Эрл. – Они являются результатом новых связей, которые формирует мозг на основе полученных впечатлений и знаний». При наличии свободного от отвлечений времени мозг автоматически вспомнит и обдумает все полученные впечатления и начнет по-новому увязывать их между собой. Все это происходит на подсознательном уровне, но именно так появляются идеи, а две мысли, которые казались нам ничем не связанными между собой, внезапно обретают прочную связь. Но Эрл также объяснил, что «если тратить кучу производительного времени работы мозга на переключения и исправления ошибок, мозг попросту получает меньше возможностей для применения ассоциативных связей к новым областям и выработки действительно оригинальных, творческих мыслей».

Позже я узнал, что существует еще и четвертое негативное последствие, не такое известное, как предыдущие три. Назовем его «эффектом ухудшения памяти». Ученые из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе предложили людям заниматься двумя делами одновременно и проследили за воздействием, которое это на них оказало. Выяснилось, что эти люди запомнили свои действия хуже, чем те, кто занимался только одним делом. По-видимому, причина в том, что для преобразования впечатлений в воспоминания нужны ментальные пространства и силы, а если вместо этого силы человека расходуются на быстрые переключения, то он запоминает и узнает меньше.

Таким образом, если мы тратим время на постоянные переключения, то научные данные говорят, что мы станем медлительнее, сделаем больше ошибок, снизим свою креативность и будем хуже запоминать свои действия. Мне стало интересно: как часто большинство людей занимаются подобными переключениями? Профессор факультета информатики Калифорнийского университета в Ирвайне Глория Марк обнаружила, что среднестатистический американский работник отвлекается примерно каждые три минуты [20]. Другие исследования показали, что значительное число американцев практически постоянно прерываются и переключаются между задачами [21]. Рядовой офисный служащий проводит 40 % своего рабочего времени за тем, что ошибочно считает «режимом мультизадачности», то есть несет все описанные выше издержки. Собственно говоря, работа без помех становится редким явлением: одно из исследований показало, что в обычные дни у большинства офисных работников никогда не получается проработать непрерывно целый час [22]. Мне пришлось несколько раз перечитывать эту фразу, пока я не усвоил это как следует: большинство офисных работников никогда не оставляют в покое хотя бы на час. И это происходит на всех уровнях иерархии компаний: так, среднестатистический СЕО компании из списка Fortune 500 работает без помех всего 28 минут в день [23].

Всякий раз, когда эта проблема обсуждается в медиа, речь идет о «мультизадачности», хотя я считаю использование этого старого IT-термина ошибочным. При слове «мультизадачность» я представляю себе мать-одиночку 1990-х, которая пытается накормить младенца, при этом отвечая на звонок по работе и присматривая за плитой, на которой готовится еда (в 1990-х я насмотрелся дешевых сериалов). Я не представляю себе человека, который отвечает на рабочий звонок и в то же время проверяет сообщения в мессенджере. В наши дни использование телефона стало настолько привычным, что я не уверен, что кто-то считает работой в режиме многозадачности одновременное решение служебных вопросов и просмотр СМС. И уж тем более никому не придет в голову считать мультизадачностью почесывание спины в процессе делового телефонного разговора. Но это так и есть. Наш включенный во время работы телефон, на который каждые 10 минут приходят сообщения, уже подразумевает переключения, издержки которых не замедлят сказаться на нас. В рамках одного исследования ученых из Университета Карнеги-Меллон проходили тестирование 136 студентов. Одним пришлось выключить свои телефоны, другим разрешили оставить их включенными, и периодически на них приходили сообщения. Результаты студентов, получавших сообщения, были в среднем на 20 % хуже [24]. В других экспериментах со схожими сценариями результаты были хуже на целых 30 % [25]. Мне представляется, что практически все обладатели смартфонов постоянно упускают эти 20–30 %. Это огромная потеря интеллектуального ресурса для любого живого существа.

По словам Эрла, для того чтобы понять, насколько вредна мультизадачность, достаточно посмотреть на бурный рост количества смертельных автокатастроф по причине отвлеченного вождения. Нейробиолог-когнитивист Дэвид Стрэйр из Университета штата Юта провел подробное исследование влияния «технологических отвлечений» (вплоть до самых элементарных вроде получения СМС) на безопасность движения, использовав тренажеры для обучения вождению. Оказалось, что такие отвлечения вызывают у водителей функциональные нарушения, очень схожие с состоянием опьянения, и об этом стоит задуматься [26]. Это уже не просто раздражающий фактор, это способно нас убить: сегодня примерно каждая пятая автокатастрофа происходит по вине отвлекшегося водителя [27].

«Доказательства налицо: если вы хотите успешно справляться со своими делами, альтернативы концентрации внимания на чем-то одном не существует», – сказал мне Эрл. Усвоив все это, я понял, что мое желание поглощать горы информации, не теряя способности сосредотачиваться, было сродни желанию ежедневно питаться в McDonald’s и оставаться стройным – иначе говоря, несбыточной мечтой. По мнению Эрла и других ученых, за последние 40 000 лет размеры и способности человеческого мозга не претерпели существенных изменений, и в обозримом будущем его функциональные возможности не расширятся. Тем не менее мы продолжаем заблуждаться по этому поводу. Профессор психологии Университета штата Калифорния Ларри Розен обнаружил: среднестатистический молодой человек искренне верит, что может одновременно следить за шестью-семью различными источниками информации. Мы не компьютеры, мы не можем жить в машинной логике. Мы люди, и мы устроены иначе.

В свете всех этих открытий я понял еще одну ключевую причину своего прекрасного самочувствия и ощущения душевного покоя в Провинстауне. Впервые за долгое время я позволил себе фокусироваться на чем-то одном в течение длительных промежутков времени. Я не переходил границы возможностей своего мышления и ощущал стремительный рост моих интеллектуальных способностей.

Я также еще спросил у Эрла, справедливо ли будет предположить, что в наши дни проблемы с вниманием стоят острее, чем когда-то в прошлом. «Безусловно, – ответил он. – Я считаю, что в результате отвлечений в нашей культуре сложилась катастрофическая ситуация когнитивного упадка».

Принять это было трудно. Одно дело догадываться, что кризис существует. И совсем другое – услышать от одного из ведущих нейробиологов мира, что мы живем в катастрофической ситуации разрушения умственных способностей человека. И у Эрла есть совет для всех нас: «Лучшее, что мы можем сейчас сделать, это постараться максимально избавиться от отвлечений». Единственный раз за все время нашего разговора он показался оптимистичным. Эрл предположил, что все мы можем достичь в этом прогресса, и начать можно прямо сейчас: «Мозг похож на мышцу. Чем чаще вы что-то делаете, тем сильнее становятся связи и тем лучше у вас получается. Если вам трудно сосредоточиться, просто попробуйте заниматься одним делом в течение 10 минут, потом позвольте себе отвлечься на минутку, потом продолжайте занимайтесь одним делом еще 10 минут, ну и так далее. В результате это становится более привычным, а у вашего мозга получается все лучше и лучше, поскольку вы укрепляете нейронные связи, участвующие в таком поведении. И очень скоро вы сможете заниматься одним делом 15, 20, 30 минут, понимаете? … Просто займитесь этим. Тренируйтесь… Приступайте не спеша, но тренируйтесь, и все получится».

Для этого нужно отгородиться от источников отвлечения. «Пытаться отказаться от многозадачности на силе воли – ошибка, потому что противиться информационным соблазнам крайне трудно», – сказал Эрл. Я спросил его, что мы как общество должны для этого сделать. Эрл сказал, что он не социолог и за ответом на этот вопрос мне следует обратиться куда-то еще.

* * *

Наш мозг перегружен не только переключениями. Я выяснил, что его загромождает и кое-что еще. Адам Гэззали, который преподает неврологию, физиологию и психиатрию в Университете штата Калифорния, помог мне разобраться в этом, когда мы общались в одной из кофеен Сан-Франциско. Он предложил мне представить человеческий мозг в виде ночного клуба, перед дверями которого стоит внушительных размеров охранник. Такой «фейс-контроль» должен постоянно отфильтровывать большинство внешних раздражителей: уличный шум, домашний скандал на другой стороне улицы, звонок сотового телефона в кармане человека рядом, для того чтобы вы могли последовательно обдумывать одну мысль за другой. Это нужно обязательно: способность отсеивать лишнюю информацию имеет критически важное значение для выполнения человеком своих задач. «Охранник» могуч и ловок: он может отогнать двоих, троих и даже шестерых человек, одномоментно пытающихся вломиться к вам в голову. Он способен правда на очень многое. Область головного мозга, которая этим занимается, называется «префронтальная кора».

Но Адам считает, что в наши дни этот «охранник» оказывается в беспрецедентной осаде. Вдобавок к невиданной прежде частоте переключений наш мозг вынужден отбиваться от непрошеных гостей гораздо яростнее, чем когда-либо в прошлом. Взять хотя бы такую элементарную вещь, как шум. Существует масса научных доказательств того, что, если вы находитесь в шумном помещении, ваша способность концентрироваться слабеет, а качество работы снижается. Так, в шумных классных комнатах дети менее внимательны, чем в тихих [28]. Многие из нас буквально утопают в сильном шуме: работают в офисах открытой планировки, спят в перенаселенных больших городах и болтают, сидя на головах друг у друга в кофейнях, как мы сейчас. Нарастающее шумовое загрязнение – только один пример. Мы живем среди отвлечений, визгливыми криками требующих от нас и от окружающих внимания к себе. «Охраннику действительно приходится очень трудно. Он устал удерживать все эти отвлечения на расстоянии. Поэтому многим из них удается прорываться и проникать в мозг, нарушая ход ваших мыслей», – поделился Адам.

Таким образом, мозг по большей части уже не может отфильтровывать так, как это удавалось ему прежде. Он перегружен, и «ночной клуб» заполняется хулиганьем, мешающим нормально танцевать. Как говорил Адам, у нас есть фундаментальные ограничения. Можно игнорировать их и делать вид, что мы способны на все что угодно. А можно признать их и жить лучше.

* * *

Под конец моих первых двух недель в Провинстауне я подумал, что наконец-то выхожу из этого безумия. Я отправляюсь жить в мир однозадачности, который не будет подвергать меня психологическому давлению. Мне нет нужды ни переключаться, ни отфильтровывать ненужное. Я говорил себе, что таким и будет мое лето. Оазисом спокойствия. Примером того, что можно жить по-другому. Я ел пирожные и улыбался незнакомым людям. Чувствовал себя легко и свободно.

А потом произошло нечто неожиданное. На 14-й день я проснулся и сразу же потянулся рукой к тумбочке за своим iPhone, как делал каждое утро после приезда. Там обнаружился только мой бабушкофон – без единого сообщения, зато с опцией сообщить в ближайшую больницу, что я упал. Вдалеке был слышен шелест океана. Я обернулся и увидел, что меня ждут все книги, которые я так хотел прочитать. Охватившее меня ощущение определению не поддавалось. С этого момента началась моя худшая неделя за много-много лет.

2
Второй фактор: нарушение состояния потока

В тот первый день моего психологического надлома я пошел на пляж и увидел то самое, что бесило меня со времен поездки в Мемфис: практически все люди уткнулись в экраны. Они лишь изредка поднимали головы, чтобы взглянуть на океан или друг на друга. Провинстаун был для них не более чем фоном для селфи. Правда, на сей раз меня так и подмывало заорать нечто другое, а не «Бросьте вы ваши телефоны, начните жить как люди!». Нет, мне хотелось выкрикнуть во весь голос: «Верните мне телефон! Мой телефон!»

Каждый раз, включая iPod, чтобы послушать аудиокнигу или музыку, я включал и мои звукоизолирующие наушники. Они тут же сообщали мне, чем занимаются: «Поиск iPhone Йоханна. Поиск iPhone Йоханна». Они пытались соединиться с ним по Bluetooth, но это никак не получалось, и через какое-то время я слышал печальное: «Соединение невозможно». Так это и ощущалось. Симона де Бовуар писала, что ей показалось, будто мир умолк, когда она стала атеисткой. Лишившись телефона, я почувствовал, что бóльшая часть мира для меня исчезла. К концу первой недели это отсутствие уже заставляло меня гневно паниковать. Мне нужен мой телефон. Мне нужна моя электронная почта. И немедленно. Выходя на улицу, каждый раз я инстинктивно хлопал себя по карману, чтобы убедиться, что телефон со мной, и каждый раз ощущал растерянность из-за его отсутствия. Это было похоже на то, если бы я лишился части тела. Я обратился к своим книгам, вспоминая, как подростком и юношей целыми днями валялся в кровати и читал запоем. Но в Провинстауне у меня получалось читать как-то торопливо и суетно: я просматривал Диккенса так, как просматривают какой-нибудь блог в поиске значимой информации. «Понятно, он сирота, а в чем идея-то?» – я понимал, что так неправильно, но прекратить не мог. Не мог замедлить свое сознание так же, как йога замедляла мои физические движения.

В полном ступоре я принимался колотить по несуразно большим кнопкам моего медицинского недотелефона. Все, что мне оставалось, – взирать на него в недоумении. В моей голове всплывали кадры документалки о природе, которую я смотрел в детстве: мать погибшего пингвиненка часами напролет пытается оживить его, подталкивая клювом. Но как бы я ни тыкал свой бабушкофон, выходить в интернет он не мог.

Вообще-то вокруг хватало напоминаний о причинах, по которым я отказался от телефона. Однажды я был в прелестной кафешке Heaven в западной части Провинстауна, а за соседним столиком сидели два молодых человека примерно 20 лет. Я бессовестно прислушивался к их разговору, делая вид, что читаю «Дэвида Копперфилда»²⁶. Было понятно, что познакомились они в мобильном приложении и впервые встретились очно. Их беседа с самого начала показалась мне странной, но я не понимал, почему. А потом сообразил, что на самом деле это и беседой-то не было. Происходило примерно следующее: сперва минут 10 или около того рассказывал о себе блондин. Затем минут 10 говорил о себе брюнет. Так это и продолжалось: сначала говорил один, потом его сменял другой. Я просидел рядом два часа, и ни разу никто из них не задал другому вопрос. В какой-то момент брюнет обмолвился, что месяц назад умер его брат. Блондин не сказал на это даже формального «как жаль», а просто продолжил говорить о себе. Я подумал, что ровно с тем же успехом они могли встретиться, чтобы по очереди зачитывать друг другу свои статусы на Facebook²⁷.

Казалось, что повсюду меня окружали люди, которые работали на передачу, но не на прием. Я понял, что нарциссизм – это самое настоящее искажение внимания, когда оно направлено исключительно на самого человека и его «я». И в этом ничем не отличался от остальных и я. Мне стыдно признаться, что я осознал в ту неделю самой острой тоски по интернету: в обычной жизни я ежедневно, а то и по нескольку раз на дню проверял количество своих подписчиков. Ни новости, ни обсуждения, ни слухи меня не интересовали, только моя статистика. Если цифры подрастали, я радовался. Как зацикленный на деньгах скряга, обнаруживший, что сегодня его портфель акций стоит немного дороже, чем вчера. Я словно говорил себе: «Вот видишь? У тебя становится больше подписчиков. Ты – важная персона». Меня не интересовало, что писали все эти люди. Мне были нужны только растущие цифры.

Я понял, что паникую по совершенно бессмысленным поводам: мне не давали покоя мысли о том, как я покидаю Провинстаун и возвращаюсь на пароме в Бостон. Нужно будет заехать к знакомой и забрать у нее ноутбук и телефон. А если в порту не будет ни одного такси? А если я заблужусь? И тогда мой телефон не вернется ко мне уже никогда? В жизни я встречал немало зависимых людей и осознавал, что чувствовал такую же, как у них, тягу к вещам, притупляющим внутреннюю пустоту.

В один из дней я лежал на берегу моря, подперев голову пышной подушкой из высохших водорослей, пытался читать и гневно корил себя. «Ты не успокаиваешься, ты не сосредотачиваешься, ты так и не начал писать давно задуманный роман. Ты же в раю, – твердил я самому себе. – Ты избавился от этого своего телефона, так сосредоточься! Сосредоточься, черт возьми». Я мысленно вернулся к беседе годичной давности с профессором Глорией Марк, изучающей природу помех. Она объяснила мне, что если человек давно привык к отвлечениям в повседневной жизни, он будет отвлекаться даже при полной свободе от любых внешних помех. А я тем временем продолжал воображать, как опишу в Twitter то, что вижу перед собой, и что мне на это ответят.

Ко мне пришло осознание того, что вот уже более 20 лет в течение всего дня я только и делаю, что обмениваюсь сигналами с огромным количеством людей: СМС, сообщения в Facebook²⁸, телефонные звонки. Кажется, будто всеми этими способами окружающая действительность говорит тебе: «Ты на виду, тебя слышно, ты нужен. Ответь на их сигнал еще». Теперь же, когда сигналы пропали, мне казалось, что окружающая действительность говорит: «Ты ничего не значишь». Отсутствие настойчивых сигналов выглядело отсутствием смысла. Я заговаривал с людьми на пляже, в книжных магазинах, в кафе. Обычно они бывали дружелюбны, но этому общению не хватало накала по сравнению с обсуждениями в интернете. Я прогадал. Ведь ни один незнакомец не завалит тебя смайликами и не будет рассказывать, как ты великолепен. Годами я черпал существенную часть смысла моей жизни из этих тонких и настойчивых сигналов в сети. Теперь их нет, и мне понятно, насколько ничтожными и малозначащими они были. И все же мне их не хватает.

Пора было что-то решать. Стало ясно, что, отринув весь мир, я создал вакуум вокруг себя. Раз этот мир мне не подходит, нужно чем-то заполнять возникшую пустоту. Я начал понимать, как это сделать, только на третьей неделе, когда почувствовал себя обездоленным. Путь к выходу из уныния я обрел, вернувшись к работам выдающегося ученого, открывшего в 1960-х годах новую страницу в психологии. Он совершил прорыв, показав, как можно концентрироваться подолгу, не ощущая при этом сверхъестественного напряжения.

Чтобы разобраться во всем, думаю, будет полезно для начала узнать, как ученый пришел к своему открытию. Бóльшую часть данной истории я услышал непосредственно от этого человека, когда приезжал к нему в Клермонт, штат Калифорния. История начинается с того, как он, будучи одиноким восьмилетним мальчиком, спасался от нацистских бомбежек в прибрежном итальянском городке.

* * *

Михай не представлял, куда ему бежать. Вой сирен воздушной тревоги предупредил жителей городка о скором появлении нацистской авиации. Эти самолеты летели из Германии в Африку, и все в этом городке, даже маленький Михай, знали, что на случай плохой погоды у немцев есть запасной план – сбросить бомбы прямо на них. Мальчик попытался попасть в ближайшее бомбоубежище, но оно оказалось забито до отказа. Можно было попробовать укрыться в подвале соседней лавки мясника. Ее ставни были наглухо закрыты, но взрослым удалось найти ключи, и все поспешили внутрь.

Оказавшись в лавке, люди поняли, что что-то свисает с потолка. Это было мясо. Но это были не туши животных. Когда глаза привыкли к темноте, все поняли, что это тела двух мужчин. Люди узнали в них самих мясников. Михай отбежал чуть подальше вглубь и тут же наткнулся на третий труп. Семью заподозрили в сотрудничестве с фашистами и убили. Сирена продолжала звучать, а Михаю пришлось прятаться по соседству с мертвыми.

Мальчик уже некоторое время назад решил, что взрослый мир сошел с ума. Михай Чиксентмиахайи появился на свет в 1934 году в семье венгерского дипломата, служившего в итальянском городке Фиуме, недалеко от югославской границы. Он рос среди людей, для которых говорить на трех-четырех языках было обычным делом. Его близкие всегда затевали что-нибудь масштабное, порой на грани разумного. Один из старших братьев, например, стал первым человеком, пролетевшем на планере от России до Австрии. Но потом началась война, и, как сказал Михай, «все рухнуло». Играть на улице ему не разрешали, поэтому он выдумывал целые миры, в которых можно было играть, не выходя из дома. Он устраивал сложные сражения оловянных солдатиков, продолжавшиеся неделями. Часто ему приходилось проводить холодные ночи в бомбоубежищах, в ужасе накрываясь одеялом с головой. А когда по утрам звучал сигнал отбоя тревоги, люди учтиво прощались друг с другом и шли на работу.

В Италии становилось слишком опасно, и семья перебралась в хорватский прибрежный городок Опатия. Однако вскоре этот город оказался в осаде. Партизаны входили в него и убивали всех, кого подозревали в сотрудничестве с оккупантами, а фашисты совершали авианалеты. «Ни о какой безопасности речи не могло быть, – говорил Михай. – У меня не было спокойного мира, в котором я мог бы существовать». К моменту окончания войны Европа лежала в руинах, а семья Чиксентмиахайи потеряла все, что имела. Родителям сообщили, что один из братьев Михая погиб в бою, а другого Сталин отправил в сибирский концлагерь. «В 10 лет я был убежден, что взрослые не знают, как правильно жить», – вспоминал он много лет спустя [29].

После войны мальчик с родителями оказались в лагере беженцев, где жизнь была мрачной и безнадежной. В один прекрасный день Михай вступил в лагерный отряд скаутов. Они много выбирались на природу, и выяснилось, что Михай испытывает максимальное воодушевление, когда занят каким-то трудным делом, например взбирается по крутому склону или пробирается через горное ущелье. Он считает, что этот опыт спас его.

В 13 лет Михай бросил школу. Он не понимал, каким образом все эти знания могут ему помочь, если они же пустили европейскую цивилизацию под откос. Мальчик добрался до Рима и устроился работать переводчиком в разгромленном городе. Ему хотелось вернуться в горы, и он долго копил на поездку в Швейцарию. В 15 лет он, наконец, смог сесть на поезд в Цюрих. Ожидая попутки в Альпы, Михай увидел объявление о лекции по психологии, которую читал знаменитый швейцарский психоаналитик Карл Юнг. Сами идеи Юнга не слишком увлекли моего знакомого, зато его заворожила мысль о том, что в устройстве человеческого разума можно разобраться с научной точки зрения. Михай решил стать психологом. Правда, оказалось, что в европейских университетах нет такой специальности, зато ее преподают в далекой стране, знакомой ему только по кинофильмам, – Соединенных Штатах.

Наконец, после нескольких лет экономии на всем он добрался в Америку и сразу же испытал шок. В местной психологии господствовали идеи знаменитого профессора Гарвардского университета Б. Ф. Скиннера. Профессор обнаружил, что можно взять любое живое существо – голубя, крысу или свинью, – которое самостоятельно решает, на что ему обращать внимание, и заставить его обращать внимание на то, что выбрали вы. Таким образом, существом можно управлять, как роботом, которого вы создали для удовлетворения своих прихотей. Вот пример того, как это делал Скиннер, и каждый из нас может самостоятельно это проверить. Необходимо взять голубя, посадить его в клетку, дождаться, когда он проголодается, и поставить в клетку кормушку, которая выдает семечки по нажатию кнопки. Голуби много двигаются, поэтому нужно проследить, когда птичка совершит заранее намеченное нами движение, например покрутит головой или махнет левым крылом. В ответ на это мы нажмем кнопку, чтобы выдать несколько зерен, и будем ждать, когда птица сделает это же движение опять, чтобы дать ей еще корма [30].

Если проделать все наши действия несколько раз, голубь быстро сообразит, что нужно совершить определенное движение, чтобы поклевать зерна, и начнет делать это раз за разом. При правильной манипуляции он полностью сосредоточится на поощряемом движении и будет одержимо крутить головой или махать левым крылом. Скиннер заинтересовался, насколько далеко можно в этом зайти. Оказалось, что очень далеко. Можно обучить голубя игре в пинг-понг. Можно научить кролика подбирать монетки и складывать их в копилку. Можно научить свинью пылесосить. Многие животные способны приобретать таким образом навыки, очень сложные и совершенно бессмысленные для них.

Скиннер пришел к выводу, что этот принцип практически полностью объясняет человеческое поведение. Мы считаем, что свободны, вольны в своем выборе и обладаем сложноустроенным сознанием, которое выбирает объекты внимания, но все это вымысел. Мы и наше внимание – всего лишь итоговая сумма полученных в течение жизни подкреплений. По мнению Скиннера, у человека нет сознания, то есть мы лишены свободы воли, необходимой для принятия собственных решений. Нас можно перепрограммировать ровно так, как этого захочет хитроумный конструктор. Много лет спустя инженеры одной социальной сети задались вопросом: «Если мы будем поощрять наших пользователей делать селфи – будем давать им лайки, – начнут ли они заниматься этим с одержимостью голубя, машущего левым крылом ради дополнительной порции корма?» Они взяли главные приемы Скиннера и применили их к миллиарду людей.

И вот Михай узнал, что такие идеи доминируют в американской психологии и очень популярны в обществе. Скиннер стал настоящей звездой и попал на обложку журнала Time. Он был настолько знаменит, что в 1981 году 81 % американцев с высшим образованием знали его в лицо.

По мнению Михая, эта теория была холодным и ограниченным представлением о психологии человека. В ней, несомненно, было кое-что полезное, но он считал, что она упускает из виду очень многое из того, что составляет сущность человеческого существа. Михай решил, что будет изучать именно позитивные аспекты психологии человека, порождающие нечто большее, чем чисто механические реакции. Немногие в американской психологии думали так же, как он. Для начала Михай решил исследовать то, что казалось ему одним из величайших человеческих достижений, – художественное творчество. Разрушения были ему знакомы, теперь настала пора изучать созидание. Он убедил группу чикагских художников позволить наблюдать за их работой в течение нескольких месяцев. Целью стала попытка разобраться в фундаментальных психологических процессах, которые отвечают за невероятную сосредоточенность художников на деле их жизни. Михай наблюдал, как они концентрируются на единственном образе и тщательно разрабатывают его.

В первую очередь Михаю бросилось в глаза то, что в процессе творчества исследуемые как будто забывали о времени. Они впадали в какой-то гипнотический транс. Это было полное погружение в свое дело – что так редко встречается где-либо еще.

Затем ученый обратил внимание на нечто непонятное. Закончив длительную работу над картиной, художники не рассматривали свои творения с торжествующим видом и не стремились услышать похвалу в свой адрес. Почти всегда они просто убирали это готовое полотно и начинали работать над следующим [31]. Согласно точке зрения Скиннера, это была полная бессмыслица, ведь люди делают что-то только лишь ради вознаграждения или во избежание наказания. Но творческих людей в основном не интересовали ни похвалы, ни даже деньги. «По окончании работы итоговый результат утрачивал значение», – впоследствии говорил Михай в одном из интервью.

Исследователь хотел понять, что же движет творцами на самом деле. Почему они могут так надолго погружаться в состояние полной сосредоточенности? Михаю стало ясно, что нечто завораживающее есть конкретно в процессе создания картины [32]. Но что именно? Чтобы разобраться в этом вопросе, Михай начал изучать людей, увлеченных другими занятиями, – пловцов-стайеров, скалолазов и шахматистов. Сначала он наблюдал только за любителями. Часто им приходилось делать физически некомфортные, утомительные и даже опасные вещи, не подразумевающие особых наград и поощрений, но им нравилось. Ученый расспрашивал этих людей об их ощущениях в моменты невероятно глубокого погружения в свое дело. Он обратил внимание, что при всех различиях занятий описания ощущений были на удивление схожими. Испытуемые повторяли примерно одно и то же: «Меня подхватило потоком» [33].

Позже один скалолаз сказал Михаю: «Мистика скалолазания – в самóм подъеме. Ты забрался на вершину скалы, ты вроде бы рад, что все позади, но на самом деле хочешь, чтобы подъем длился вечно. На скалу лезут, чтобы лезть, так же как стихи сочиняют, чтобы сочинять их. Ты не побеждаешь ничего, кроме того, что внутри тебя… Поэзия объясняется актом творчества. То же и со скалолазанием: ты хочешь стать потоком. Цель потока – оставаться потоком, а не стремиться к вершине или несбыточной мечте. Это не подъем, а непрерывный процесс. Ты поднимаешься вверх, чтобы поток не прерывался» [34].

Михай задался вопросом: а не описывают ли эти люди некое фундаментальное человеческое чувство, доселе неизученное учеными? Он назвал его «состоянием потока». В состоянии потока человек настолько поглощен своим делом, что теряет самовосприятие и чувство времени, полностью отдаваясь процессу. Это момент наивысшей концентрации. Когда Михай начал объяснять, что представляет собой это состояние потока, и спрашивал людей, был ли у них подобный опыт, 85 % вспоминали, что чувствовали это хотя бы однажды. Также люди часто добавляли, что это были их самые яркие моменты в жизни. Такое ощущение человек описывает с благоговением, чем бы ни занимался при его достижении: нейрохирургической операцией, игрой на гитаре или приготовлением булочек. Самому Михаю вспоминались его детские игры в солдатиков среди военной разрухи и более поздние вылазки на природу вокруг лагеря беженцев.

Ученому стало понятно, что, если копнуть в верном направлении, можно обнаружить мощный источник концентрации внутри себя. Высвободившееся внимание подхватит человека и пронесет его сквозь сложнейшие задачи, причиняя не страдание, а удовольствие. Отсюда очевидный вопрос: где следует копнуть? Как можно обрести состояние потока? Вначале большинству людей кажется, что поток можно достичь, просто расслабившись, например лежа у бассейна в Вегасе с бокалом коктейля. Однако исследования Михая показали, что расслабленность редко способствует достижению потокового состояния. В него попадают иным путем.

Работа Чиксентмихайи выявила множество аспектов потока, но после подробного ознакомления с ними я понял, что необходимые знания сводятся к трем составляющим.

Во-первых, нужно иметь конкретную задачу. Хочу написать этот холст; хочу взбежать на этот холм; хочу научить моего ребенка плавать. Следует твердо захотеть выполнить именно это и отложить в сторону любые другие дела. Поток возможен, только если вы занимаетесь одним-единственным делом. Михай установил, что отвлечения и многозадачность губительны для потока. Требуется, чтобы весь интеллектуальный ресурс человека был задействован для решения этой задачи.

Во-вторых, дело должно быть нужным и важным. Эволюция научила нас обращать внимание на то, что действительно имеет значение. Как сказал упомянутый во вступлении ведущий эксперт по силе воли Рой Баумайстер, «лягушка скорее посмотрит на муху, которую можно съесть, чем на камень, съесть который невозможно». Для лягушки муха жизненно важна, а камень – нет, поэтому она и уделяет главное внимание первой. А обусловлено это, по словам Баумайстера, конструкцией головного мозга. Он устроен так, чтобы можно было концентрироваться на том, что вам важно. Ведь если лягушка будет целыми днями разглядывать камни, она подохнет с голоду. В любом случае отдавать предпочтение весомым вещам проще, чем незначительным. Когда мы пытаемся заставить себя заниматься чем-то бессмысленным, мы то и дело переключаемся на что-то еще.

В-третьих, в идеальном сценарии задача должна быть на грани возможностей, но не превышать их. Если задача чересчур проста, мы перейдем на автопилот, а если чересчур сложна – станем нервничать и суетиться. В обоих случаях поток окажется недостижим. Представим себе скалолаза среднего уровня подготовки. Забраться вверх по кирпичной стене в саду ему слишком просто, поэтому в состояние потока он не войдет. А если ему внезапно велят взойти на Килиманджаро, он запаникует и опять-таки не войдет в поток. Этому скалолазу нужно что-то немного превышающее по сложности его предыдущее восхождение.

Итак, для обретения состояния потока нужно:

• одна очень важная задача;

• задача должна быть нужной и важной для нас;

• нужно постараться, чтобы задача была на пределе наших возможностей.

Обеспечив эти условия и погрузившись в поток, мы сразу же распознаем это уникальное психологическое состояние. Нам будет казаться, что мы целиком в этом моменте, мы будем ощущать, будто наше «я» исчезло, а личность слилась с задачей – словно Я и есть скала, на которую забираюсь.

На момент нашей встречи Михаю было 87 лет, 50 из которых он посвятил исследованиям потоковых состояний. В сотрудничестве с учеными разных стран мира он создал обширный и убедительный массив научных данных, свидетельствующий о том, что состояние потока является углубленной формой человеческого внимания. Эти данные показывают также, что чем дольше длится состояние потока, тем лучше самочувствие человека [35]. До его открытий американская психология фокусировалась либо на разного рода психологических нарушениях, либо на методах манипулирования по Скиннеру. Чиксетенмихай заложил основы позитивной психологии, которая заинтересована в повышении личностного благополучия и направлениях самосовершенствования человека.

Я думаю, что это различие лежит в основе одного из главных конфликтов наших дней. Сейчас мы живем в мире господства технологий – мире скиннеровских представлений об устройстве человеческого сознания. Мысль о том, что живое существо можно обучить погоне за произвольно выбранными поощрениями, стала доминирующей. Многие действительно напоминают птичек в клетках, которых заставляют исполнять странные танцы ради вознаграждения. И при этом все думают, что это их собственный выбор. Люди из Провинстауна, маниакально постящие селфи, стали казаться мне подобиями тех самых голубей, но с бокалами пива или коктейлями в руках. Культура, в которой поверхностные раздражители крадут внимание людей, забыла о прорывном открытии Чиксентмихайи: внутри нас есть сила, позволяющая надолго сосредотачиваться и наслаждаться этим. Она сделает нас счастливыми и здоровыми, стоит лишь создать для нее правильные условия.

Осознав все это, я понял, почему в условиях постоянных отвлечений чувствовал не только раздражение, но и стыд. В какой-то мере мы сознаем, что не концентрируемся и не используем одну из своих лучших способностей. Лишенные потока, мы ограничиваем себя в саморазвитии, понимая в глубине души, кем могли бы стать.

* * *

Михай приезжал в Будапешт встречаться с братом, когда тому было уже за 80 лет. Способность Морица обретать состояние потока была в свое время перекрыта самым жестоким образом, но Михай обнаружил, что на склоне лет его брат сумел впервые в жизни заняться тем, что ему всегда нравилось, – он увлекся кристаллами. Мориц начал коллекционировать эти сверкающие минералы и собрал образцы со всех континентов. Он знакомился с торговцами, принимал участие в конференциях и читал специализированные журналы. Его жилище показалось Михаю самым настоящим музеем. Кристаллы струились от потолка до пола, подсвеченные особым образом, чтобы подчеркнуть их блеск. Вручив Михаю кристалл размером с детский кулачок, Мориц сказал: «Я рассматривал этот экземпляр только вчера. В девять утра положил его под микроскоп. На улице было солнечно, прямо как сейчас. Я поворачивал камушек, разглядывал все трещинки, все интрузии, с десяток разных кристаллических форм… Потом оторвался и решил, что собирается гроза, так стало темно. В итоге я сообразил, что темнеет не из-за туч, а потому что уже семь вечера, солнце заходит». Михай понимал, что кристалл прекрасен, но 10 часов?

А потом Михай осознал. Мориц разбирался в этих горных породах, знал, как определить их происхождение и химический состав. Он получил возможность применить свои знания. И благодаря этому погрузился в поток. Всю свою жизнь Михай узнавал, как состояние потока спасает людей. И сейчас он стал свидетелем этого. Он и его измученный ГУЛАГом брат всматривались в мерцающий кристалл.

* * *

По мере изучения потоковых состояний Михай выявил еще целый ряд их важнейших особенностей. Так, подобные состояния чрезвычайно хрупки и легко прерываемы: потоку мешают многие факторы, как внутренние, так и внешние [36]. В конце 1980-х годов он обнаружил [37], что одно из наименее потоковых занятий – смотреть в экран: «В окружении великого множества развлекательных устройств… большинство людей начинают испытывать скуку и смутное раздражение» [38]. Размышляя об этом в Провинстауне, я понял, что, даже отказавшись от своих экранов, продолжаю совершать существенную ошибку. «Чтобы наладить жизнь, недостаточно убрать из нее все неправильное. Нужна еще и позитивная цель, иначе зачем жить?» – говорил Михай [39].

В обычной жизни многие люди пытаются отдыхать от забот, рухнув на диван перед телевизором. Но если не пытаться побороть проблемы с помощью поставленной позитивной цели, рано или поздно эти проблемы вернутся. Гораздо эффективнее не просто отдыхать, а обрести состояние потока.

Итак, в конце третьей недели в Провинстауне я задался вопросом о назначении своего приезда. Я ведь не только хотел оторваться от телефона и бесконечных скиннеровских подкреплений в виде лайков, ретвитов и перепостов. Я приехал сюда, чтобы писать, а ведь писательство и чтение всегда были главными источниками потока в моей жизни. Я уже давно вынашивал идею романа и говорил себе, что примусь за него, когда у меня появится время. Что же, вот оно, время. Займись. Проверь, обретешь ли поток. Это идеально вписывалось в концепцию Михая: важное лично для меня дело, которое требует отставить в сторону все другие задачи и которое будет трудным, но, наверное, не непосильным. И вот, в первый день третьей недели я, все еще пребывая в унынии, присел на диван, с волнением открыл старый неисправный ноутбук и написал первую фразу своего романа. Затем вторую. Потом это стало абзацем, потом страницей. Было трудно. Я не получал особого удовольствия. Но на следующий день, понимая, что нужно приходить в форму, я заставил себя заняться тем же самым. Так это и продолжилось, день за днем. Я боролся. Я самодисциплинировался.

К концу четвертой недели начал появляться поток. Он перешел и на пятую, и на шестую недели, вскоре я уже с нетерпением спешил к ноутбуку. Все, о чем говорил Михай, происходило и со мной: я утрачивал счет времени, забывал о себе и как будто приобщался к чему-то большему, чем я сам. Поток нес меня сквозь трудности и огорчения. Я разблокировал свою способность сосредотачиваться.

Я заметил, что если день начинался с трех часов потока ранним утром, то все остальное время я был спокоен, открыт и готов к общению. Я гулял по берегу и заводил разговоры с людьми или читал, не чувствуя ни зажатости, ни раздражения, ни тоски по телефону. Поток как будто расслаблял мое тело и освобождал разум, возможно, потому что я понимал, что постарался как следует. Мне казалось, что я вхожу в иной ритм. Я осознал, что для исцеления от утраты внимания недостаточно исключить «шум». Это всего лишь породит пустоту. Нужно исключить отвлекающие факторы и заместить их источниками потока.

За три месяца в Провинстауне я написал роман в 92 000 слов. Если даже он получился ужасен, в каком-то смысле это было мне безразлично. Причину этого я понял в один из дней незадолго до отъезда из Провинстауна. Я поставил свой шезлонг в прибой, чтобы волны касались моих ступней, и стал дочитывал третий том «Войны и мира». Когда я закрыл книгу, оказалось, что просидел я за ней большую часть дня. И так же я читал день за днем на протяжении нескольких недель. Меня пронзила мысль: все вернулось! Мои мозги на месте! Я боялся, что мой разум сломан и этот эксперимент всего лишь подтвердит, что я окончательно превратился в пустое место. А теперь мне стало ясно: исцеление было возможно. От облегчения я прослезился.

У меня больше не было желания вернуться к электронной почте. Не хотел возвращаться и к моему телефону. Что за пустая трата времени! Что за пустая трата жизни! Я чувствовал это так сильно, как никогда в жизни не ощущал что-либо еще. Возможно, слово «тяжесть» неуместно применять к нематериальному понятию «интернет», но я ощутил это именно так – избавление от тяжелейшего бремени.

Впрочем, мне сразу же стало стыдно за все эти мысли. Интересно, как будет воспринят мой рассказ об этом, когда я вернусь? Люди услышат в нем, скорее, не историю освобождения, а насмешку. Да, у меня была возможность сбежать и обрести блаженное состояние потока, но жизнь, которую я решился устроить себе в Провинстауне, настолько резко отличалась от жизни любого из моих знакомых, что я усомнился, имею ли право учить других. Я понял, что уместность этого опыта определяется возможностью использования его элементов в повседневной жизни других людей. Впоследствии, совсем в другом месте, я выяснил, как можно это сделать.

* * *

Когда я встречался с Михаем, он был явно нездоров. У него был усталый взгляд, он сказал, что в последнее время болеет. В какой-то момент нашей беседы по рабочему столу Михая побежала небольшая вереница муравьев, он прервался и некоторое время разглядывал их. Ему было глубоко за 80 лет, и его жизнь клонилась к концу. Но глаза моего собеседника загорелись, и он сказал: «Когда я думаю о лучших впечатлениях своей жизни, то вспоминаю, как я лазил по горам… лазил и занимался действительно трудными и опасными вещами, правда, в пределах своих возможностей». А я в этот момент понял, что на пороге смерти тебе не будут приходить мысли обо всяких лайках, ретвитах и прочих подкреплениях, ты будешь вспоминать моменты погружения в поток.

Сейчас все мы стоим перед выбором между двумя фундаментальными силами – фрагментацией и потоком. Фрагментация измельчает, уплощает и нервирует человека. Поток делает человека могущественнее, серьезнее и спокойнее. Из-за фрагментации мы становимся меньше, а благодаря потоку – больше. Я спросил себя: кем ты хочешь быть – одним из скиннеровских голубей, притупляющих свое внимание в танцах за примитивное угощение, или же одним из художников Михая, способных концентрироваться на чем-то действительно важном для себя?

3
Третий фактор: нарастание физической и психологической усталости

Проснувшись, я слышал плеск океанских волн вдалеке. Потом я чувствовал на своей коже лучи солнечного света, заливавшего комнату. Каждое подобное утро в Провинстауне вызывало во мне какое-то странное ощущение. Мне понадобилось больше месяца, чтобы разобраться, в чем дело.

Еще с юношества я относился ко сну как к чему-то, во что заставляешь себя погрузиться, а потом с великим трудом выбираешься. Я укладывался между часом и тремя ночи и сразу же сбивал подушки в кучу, чтобы было удобнее плечам. Потом я старался успокоить свое взбудораженное сознание, которому не давали покоя события прошедшего дня, предстоящие утром дела и много что еще. Чтобы отвлечься от этого внутреннего громыхания, я обычно смотрел на своем ноутбуке какую-нибудь шумную телепередачу. Иногда это погружало меня в сон, но чаще придавало новый заряд неуемной энергии, и я опять принимался строчить электронные письма или что-нибудь разыскивать в сети. Еще через пару часов я, наконец, отключался, приняв несколько капсул мелатонина.

В Зимбабве я как-то раз разговаривал с местными егерями, которые обездвиживают носорогов, чтобы оказать им медицинскую помощь. Егери сказали, что для этого вкалывают зверю мощное успокоительное. Слушая их рассказ о том, как ошалевший с перепугу носорог начинает пошатываться и спотыкаться, а потом валится на землю, я подумал, что засыпаю примерно так же.

После шести-семи часов химического отрубона меня пробуждала целая команда будильников. Первым меня пытался растрясти радиоприемник с программой утренних новостей. Спустя 10 минут к нему присоединялся телефон с колокольным перезвоном будильника. Еще через 10 минут начинал истошно вопить другой будильник. Когда мои возможности спать под этот галдеж наконец иссякали, я с трудом выползал из кровати и немедленно вливал в себя дозу кофеина, которой хватило бы для умерщвления небольшого стада коров. Это была жизнь на грани полного изнеможения.

В Провинстауне я возвращался к себе ближе к ночи, понимая, что шум меня не потревожит, а портал для выхода во внешний мир отсутствует. Я шел укладываться в спальню, где единственным источником света был ночник на тумбочке рядом со стопкой книг. Читая, я чувствовал, как волнения дня постепенно оставляют мое тело, а сознание плавно притупляется. Я знал, что мой мелатонин так и стоит неиспользованным на полочке в ванной.

Однажды, проспав девять часов, я проснулся не по будильнику и понял, что никакой кофе мне не нужен. Это было такое странное чувство, что я на мгновение застыл на кухне, вперив взгляд в невключенный чайник. Наконец-то до меня дошло, что происходит: я проснулся бодрым и энергичным. В теле не чувствовалось ни малейшей тяжести. Я был полон сил. По прошествии нескольких недель выяснилось, что теперь это мое нормальное самочувствие. Последний раз на моей памяти я ощущал нечто подобное в детстве.

Уже давно я пытался жить в ритме компьютера: бесконечная круглосуточная работа до тех пор, пока не сядет аккумулятор. Теперь я жил по расписанию солнца: с наступлением темноты я постепенно замедлялся, потом отдыхал, а с рассветом пробуждался естественным образом.

Это произвело определенный сдвиг в моем понимании собственного организма. Я понял, что он требовал гораздо больше сна, чем я обычно ему позволял, и что без химических подпорок мои сны стали ярче. Казалось, что мое тело и сознание расслабляются и восстанавливаются.

Мне стало интересно, связано ли это с тем, что теперь я могу мыслить яснее и дольше, чем мог на протяжении многих лет. Я решил изучить, что говорит передовая наука о влиянии продолжительного сна на способность человека концентрировать внимание.

* * *

В 1981 году молодой ученый из Бостона проводил эксперимент: не давал собравшимся в его лаборатории людям спать всю ночь и весь следующий день. Он следил за тем, чтобы они не засыпали, и поручал им разные задания. Люди решали арифметические задачки, раскладывали пасьянсы и проходили тесты на запоминание. Например, ученый показывал им картинку, потом убирал ее и спрашивал, какого цвета была изображенная на ней автомашина. До этого сон не входил в сферу научных интересов Чарлза Чайслера – высокого подвижного мужчины в очках и с низким голосом. На медицинском факультете его учили, что во время сна человек интеллектуально «выключается». Точно так же представляют себе сон и многие из нас: полностью пассивный процесс, ментальная мертвая зона, в которой не происходит ничего вразумительного. Чайслер недоумевал: «Кому могут понадобиться исследования людей в отключке?» Целью его экспериментов было нечто, что он считал гораздо более важным, – выявление промежутков времени, когда в человеческом организме происходят выбросы определенных гормонов.

Однако с течением времени Чарлз начал обращать внимание на кое-что интересное. «Когда людям не дают спать, одной из первых снижается их способность сосредотачиваться», – сказал он мне в учебной аудитории Гарвардского университета. Исследователь давал своим подопытным элементарные задания, но с каждым часом они справлялись с ними все хуже. Они не могли вспомнить, что им только что сказали, или не понимали правил самых простых карточных игр. «Деградация была просто поразительной. Одно дело, когда средний показатель теста на запоминание ухудшается на 20–30 %. И совсем другое, когда мозг становится настолько вялым, что реагирует на сказанное в 10 раз медленнее», – удивлялся Чарлз. Отсутствие сна подрывает способность человека сосредотачиваться. После 12 часов бодрствования его когнитивные функции (концентрация внимания и ясность ума) нарушаются, как у пьяного. Чайслер установил, что участники его экспериментов, бодрствовавшие ночь напролет и весь последующий световой день, отвечали на простые вопросы в 10–20 раз медленнее, чем обычно; такие результаты действительно удивили ученого.

Чарлз был заинтригован. Почему это происходит? Он переключился на исследования сна и за следующие 40 лет стал одним из ведущих мировых специалистов по этой теме. Мой собеседник возглавляет лабораторию проблем сна при крупной бостонской больнице, преподает на медицинском факультете Гарвардского университета и консультирует массу организаций: от бейсбольной команды «Boston Red Sox» до Секретной службы. Он убежден, что общество совершенно неправильно понимает сон и это плохо сказывается на нашем внимании.

С каждым годом проблема сна становится все более насущной. Сегодня 40 % американцев спят ночью менее семи часов, испытывая хронический недосып, 23 % британцев спят вообще меньше пяти часов. Только 15 % людей просыпаются бодрыми и отдохнувшими. С 1942 года среднее количество времени ночного сна сократилось на час. За минувшее столетие среднестатистический ребенок лишился 85 минут ночного сна [40]. Ученые спорят относительно масштабов нарушений, но, по подсчетам Американского Национального Фонда по проблемам сна, всего за 100 лет общее время сна сократилось на 20 %.

Как-то раз у Чарлза возникла идея. Он заинтересовался вопросом возможной связи между усталостью и тем, что назвал «зависаниями внимания» – короткими, буквально на долю секунды, моментами утраты сосредоточенности. Чтобы проверить, действительно ли это так, Чайслер исследовал и бодрых, и утомленных людей с помощью сложной аппаратуры, отслеживающей движения глазного яблока и одновременно сканирующей происходящее в головном мозге. Ученый обнаружил нечто интересное. Принято считать, что ты либо спишь, либо не спишь. Однако Чарлз выявил, что даже с открытыми глазами человек может неосознанно впадать в состояние так называемого «местного сна»: мозг частично бодрствует, а частично спит. Человек может думать, что он внимателен и вменяем, но это не совсем так. Он сидит на рабочем месте и выглядит активным, но некоторые области его мозга отключены, и мыслить последовательно в таком состоянии невозможно. Исследования Чайслера показали, что в этом состоянии «некоторые люди с открытыми глазами не замечали, что происходило прямо перед ними».

Недосыпание особенно плохо сказывается на детях. Если взрослые обычно становятся апатичными, то дети часто реагируют на дефицит сна гиперактивностью. «Мы постоянно не даем им высыпаться, поэтому неудивительно, что они демонстрируют все симптомы дефицита сна, в первую очередь неспособность сосредоточиться», – сказал Чарлз.

На данный момент существует научный консенсус о том, что недосыпание с высокой степенью вероятности приводит к проблемам с вниманием. В Университете Миннеаполиса я беседовал с преподавателем нейробиологии и психологии Роксанной Причард, автором ряда актуальных исследований по этой теме. Она рассказала, что в самом начале своей университетской карьеры в 2004 году была поражена, насколько усталыми выглядели ее студенты. Стоило приглушить свет в учебной аудитории, как некоторые засыпали, а другие пытались не уснуть и не могли толком сосредоточиться ни на чем. Причард стала выяснять, сколько они спят. Оказалось, что среднестатистический студент обычно спит столько же, сколько солдат в карауле или родители только что появившегося на свет младенца [41]. Из-за этого большинство из обучающихся постоянно борются с желанием поспать и не могут задействовать возможности своего мозга.

Причард решила, что нужно разъяснить студентам причины, по которым организм нуждается в достаточном количестве сна, но в итоге оказалась в странной ситуации. Молодые люди понимали, что смертельно устают, но дело было в том, что они привыкли к этому с подросткового возраста. Они постоянно видели своих родителей и бабушек с дедушками в таком же состоянии. «Они выросли, привыкшие быть вымотанными, и пытались взбадриваться разными стимуляторами вроде кофеина. Получалось, что я иду наперекор общественному мнению, которое говорит, что постоянная усталость – это нормально». Причард стала демонстрировать своим студентам кое-какие опыты. Время реакции человека на что-либо, например смену картинки на экране или брошенный мяч, можно измерить. «Самые быстрые реакции показывали те, кто больше спал. А чем меньше люди спят, тем хуже замечают и реагируют. Это один из множества способов доказать, что человек эффективнее, когда он отдохнул, в этом состоянии он больше успевает. Не нужно разрываться между шестью экранами или закладками, просто чтобы не заснуть».

Поначалу я думал, что дело действительно плохо, но касается это отдельной группы полностью вымотанных людей, о которых говорили Чарлз, Роксанна и другие специалисты. Но они объяснили, что к негативным эффектам приводит даже небольшой недосып. По словам Роксанны, к концу 18 часов бодрствования (то есть человек лег спать в полночь и проснулся в шесть утра) реакции будут эквивалентны состоянию легкого опьянения. А если лечь еще на три часа позже, у него будут все симптомы опьянения средней степени. «Многие говорят: „Ну я же все-таки спал ночью, так что со мной все нормально“. На самом деле, если вы недосыпаете пару часов каждую ночь, через неделю-другую окажетесь на том же уровне нарушения функций, как если бы не спали целыми ночами. Две ночи подряд без сна превратят в развалину кого угодно. И точно такой же результат можно получить, если пару недель спать ночью по четыре-пять часов», – сказал мне Чарлз. После этих слов я вспомнил, что на такой грани живут 40 % людей.

«Если человек не высыпается, организм воспринимает это как аварию, – говорила Роксанна. – Жить с недосыпом можно. Мы, наверное, не смогли бы растить детей, если бы не жертвовали сном, так ведь? И в чрезвычайных ситуациях тоже приходится это делать. Но это имеет свою цену. Организм включает симпатическую нервную систему. Он как бы говорит: „Ой, ты недосыпаешь. Должно быть, что-то случилось, так что я произведу все физиологические изменения, чтобы подготовиться к чрезвычайной ситуации. Повышу давление [42]. Заставлю тебя хотеть больше фастфуда [43]… больше сладкого для мгновенного пополнения энергии. Ускорю пульс“. Этими переменами организм хочет сказать, что готов. Ему невдомек, зачем вы бодрствуете. Он не догадывается, что вы валяете дурака и смотрите сериал. Он не знает, почему вы не спите, но в сухом остатке вы получаете своего рода физиологический сигнал тревоги».

В ситуации недосыпа снижается не только концентрация на делах, выполняемых в данный момент. Мозг уделяет меньше внимания задачам на более длительную перспективу. Во время сна сознание выявляет связи и закономерности в событиях прошедшего дня. Это один из главных ресурсов креативности, и именно поэтому люди, которые много спят, обладают существенно более высоким творческим потенциалом [44]. Дефицит сна вредит еще и памяти. Сегодня, когда мы уснем, наш мозг начнет переносить в долговременную память то, что мы узнали в течение дня.

Хавьер Кастелланос преподает детскую и подростковую психиатрию в Нью-Йоркском университете. В беседе со мной он рассказал, что есть такой эксперимент: мышь обучают проходить лабиринт, а потом смотрят, что происходит в ее мозге во время сна. Оказывается, она во сне шаг за шагом восстанавливает свой путь по лабиринту и переносит эту информацию в долговременную память [45]. Чем меньше человек спит, тем реже этот процесс происходит у него и, соответственно, тем меньше он может вспомнить.

Эти последствия особенно сильно проявляются у детей. При дефиците сна у них очень быстро появляются проблемы с вниманием, а зачастую и маниакальные состояния [46].

Многие годы я считал, что могу получать все преимущества здорового сна, используя разные ухищрения. Кофеин – первое, что приходит голову. Я слышал историю про Элвиса, которого якобы в последние годы жизни личный врач будил, вкалывая кофеин прямо в вену. Узнав это, я не ужаснулся. Я подумал: почему у меня нет такого врача? Многие годы мои рассуждения были примерно такими: ладно, я не высыпаюсь, но могу компенсировать это кофе, диетической колой и энергетиками. Но Роксанна объяснила мне, что происходило на самом деле, когда я употреблял все эти напитки. В течение дня в организме накапливается гормон аденозин, который сигнализирует человеку об усталости и сонливости. Кофеин блокирует рецепторы аденозина. «Это все равно что прикрыть бумажкой указатель топливомера. Энергии не прибавляется, просто вы не сознаете, насколько устали. А когда действие кофеина проходит, усталость овладевает вами с удвоенной силой».

Чем меньше мы спим, тем менее четкой становится наша картина мира во всех отношениях. Нам труднее сосредотачиваться, глубоко задумываться и устанавливать взаимосвязи, наша память слабеет. Как сказал Чарлз, даже в отсутствие любых других перемен в жизни общества одного сокращения времени сна было бы достаточно, чтобы констатировать кризисную ситуацию с вниманием. «Очень печально наблюдать, как развиваются события, и не иметь возможность остановить все это. Как будто смотришь на неизбежно надвигающуюся автокатастрофу», – сказал он.

Все эксперты, с которыми я беседовал, говорили, что отчасти наши проблемы с концентрацией объясняются именно нездоровым сном. В Гааге я встречался с Сандрой Кой, ведущим европейским специалистом по синдрому дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ) у взрослых. Она сказала прямо: «У нас на Западе все в какой-то мере с СДВГ, потому что мы недосыпаем… Причем очень сильно. И даром это не проходит. Все куда-то спешат, все импульсивны, все раздражаются в пробках. Просто посмотрите, что творится вокруг… Научные исследования подтверждают: люди считают, что они четко мыслят, но это не так. У них далеко не такое ясное сознание, каким оно могло бы быть. При более здоровом сне снижается острота множества проблем, например аффективных расстройств, ожирения, потери концентрации… Сон очень способствует восстановлению организма».

* * *

В свете всего этого у меня возникли очевидные вопросы. И самый первый – почему дефицит сна так разрушительно сказывается на способности к концентрации? Как ни странно, ученые заинтересовались этим относительно недавно. «В 1998 году, когда я выбирала тему для диссертации, изучением предназначения сна мало кто занимался… И не совсем понятно, почему. Люди проводят треть жизни в бессознательном состоянии, не взаимодействуя с окружающим миром… Это просто непостижимо и выглядит каким-то расточительством», – сказала Роксанна.

В молодости Чарлзу говорили, что изучать сон неинтересно, потому что это пассивный процесс. На самом деле оказалось, что это невероятно активный процесс. Когда человек спит, его мозг и организм совершают самые разнообразные процессы, в том числе необходимые для поддержания работоспособности и внимательности. В частности, во время сна мозг очищается от накопившегося за день мусора. «В фазе медленного сна ваша спинномозговая жидкость активнее освобождает головной мозг от продуктов обмена веществ», – объяснила Роксанна. Во время ночного сна эта жидкость вымывает из головного мозга токсические белки и переносит их в печень для дальнейшего удаления из организма. «Студентам я говорю, что это испражнения извилин мозга. Если человеку трудно сосредоточиться, возможно, в извилинах его мозга скопилось слишком много таких какашек. Вероятно, поэтому, когда человек устал, он чувствует себя как будто с похмелья: его голова буквально забита токсинами».

Такая позитивная промывка мозгов возможна только во сне. Нейробиолог из Рочестерского университета Майкен Недергард сказала в одном из интервью: «Энергетические ресурсы головного мозга ограничены, и, по-видимому, ему приходится делать выбор между двумя функциональными состояниями – бодрствованием и осознанностью или же сном и очисткой. Представьте себе домашнюю вечеринку. Человек может либо развлекать своих гостей, либо убираться, но делать одновременно все вместе не получится» [47]. В отсутствие такой очистки мозг становится все более засоренным и неспособным к концентрации внимания. Некоторые ученые полагают, что именно по этой причине недосыпающие люди более подвержены риску развития деменции в долгосрочной перспективе, ведь, по словам Роксанны, во сне мы ремонтируемся.

Кроме того, в процессе сна восстанавливаются и пополняются энергетические запасы организма. В разговоре со мной Чарлз сказал: «Префронтальная кора головного мозга отвечает за способность здраво мыслить и особенно чувствительна к дефициту сна… Даже одна ночь недосыпа приводит к тому, что эта область не получает достаточно глюкозы и как бы приостанавливается». Без пополнения запасов энергии человек не может мыслить ясно.

Но лично для меня самым интригующим элементом сна были сновидения, и, как выяснилось, они тоже выполняют важную функцию. В Монреале я беседовал с профессором психиатрии Торе Нильсеном. Обычно он говорит людям, что работа у него «просто сказочная», и предлагает угадать, чем именно он занимается. Выслушав длинный перечень предположений в диапазоне от автогонщика до дегустатора шоколада, он сообщает, что руководит лабораторией сновидений Монреальского университета. Нильсен мне рассказал, что, по мнению некоторых ученых, «сновидения в той или иной степени помогают адаптироваться к реальности». В сновидениях человек может возвращаться к тяжелым моментам, но без переполнения организма гормонами стресса. Со временем ученые решили, что это помогает справиться с беспокоящими ситуациями и сосредоточиться. Торе особо отметил, что есть аргументы как в пользу этой теории, так и против нее, и окончательные выводы делать еще рано. Однако, если эти предположения окажутся правильными, у нас появится проблема. Дело в том, что наше общество видит сны все реже и реже. Сновидения появляются на стадии так называемого быстрого сна. «Самые продолжительные и интенсивные периоды быстрого сна происходят на седьмом-восьмом часу. Поэтому если вы сокращаете время сна до пяти-шести часов, то, скорее всего, останетесь без этого быстрого сна», – сказал Торе. Услышав это, я подумал: «До какого же лихорадочного исступления дошла эта культура, если людям не хватает времени на сновидения?»

Чтобы избавиться от нервозности и бессонницы, мы все чаще прибегаем к разного рода веществам: от мелатонина и алкоголя до снотворных таблеток. На рецептурных снотворных сидят 9 000 000 американцев (то есть 4 % взрослого населения страны), и гораздо больше человек употребляют безрецептурные средства, вроде тех, которыми много лет пользовался я. В нашем разговоре Роксанна сказала: «Сон, вызванный химическим путем, – совсем другой сон».

* * *

Еще раз: сон – активный процесс, в ходе которого мозг и организм делают множество разных вещей. Когда человек спит под воздействием медицинских препаратов или алкоголя, многие из этих процессов не делаются или делаются кое-как. Последствия разных способов вызвать сон искусственным путем тоже разнятся. Роксанна считает, что прием мелатонина в стандартной пятимиллиграммовой дозировке «перегружает рецепторы мелатонина и затрудняет засыпание без него».

Сильнодействующие средства вызывают более серьезные последствия. Говоря о «Золпидем» и прочих рецептурных препаратах²⁹, Роксанна предостерегает: «Сон представляет собой очень сложное сочетание великого множества нейротрансмиттеров, и если искусственно накачивать один, то баланс сна нарушится». Скорее всего, сократится фаза быстрого сна, сновидений будет меньше, и вся польза от этой критически важной стадии пропадет. В течение дня вы будете ощущать заторможенность, поэтому при приеме снотворных возрастают любые риски для жизни, например попадание в автокатастрофу [48]. «Когда человек отходит от наркоза после хирургической операции, он не говорит „как же классно я отдохнул!“. Привести себя в бесчувственное состояние – все равно что применить легкую анестезию. Организм как следует не отдыхает, не очищается и не освежается», – считает Роксанна.

Также Роксанна объяснила, что в некоторых случаях прием снотворных оправдан. Так, можно некоторое время принимать их в случае тяжелой утраты. Но моя собеседница подчеркнула, что это совершенно точно не решает проблему бессонницы, и именно по этой причине врачи не должны выписывать их на длительный срок.

* * *

Иронично, что врачам, которые в первую очередь должны бить тревогу по поводу нездорового сна, приходится недосыпать, чтобы получить диплом. Одним из элементов программы обучения врачей являются изнурительные суточные дежурства. Это подвергает опасности пациентов. Но в нашей культуре фетишизировать бессмысленное бодрствование положено даже тем, кто лучше всех других понимает его вред.

* * *

Мой второй вопрос о влиянии сна на истощение внимания звучал так: если дефицит сна настолько вреден и все мы в той или иной степени осведомлены об этом, то почему мы все равно мало спим? Почему отказываем себе в удовлетворении одной из самых насущных потребностей?

По этому поводу идет острая научная дискуссия, но все же можно выделить несколько факторов. Часть из них появятся в этой книге чуть позже.

Одна из причин, как это ни странно, связана с отношением людей к свету. Ключевые прорывы в этом вопросе совершил Чарлз. Вплоть до XIX века жизнь практически любого человека определялась восходом и заходом солнца. Люди приспособились испытывать прилив сил с наступлением светлого времени суток и чувствовать сонливость после наступления темноты. На протяжении практически всей истории способности человека вмешиваться в этот цикл были очень ограниченны, он мог разве что разжигать огонь. Вследствие этого, по словам Чарлза, люди стали настолько же чувствительными к изменениям освещенности, как водоросли и тараканы. Но с изобретением электрической лампочки мы внезапно получили возможность управлять светом, и это начало вносить путаницу в наши внутренние ритмы.

Вот один из наглядных примеров. В процессе эволюции человек выработал привычку испытывать прилив сил перед заходом солнца – «всплеск оживления», как назвал Чарлз. Нашим предкам это очень помогало. Представьте, что вы в походе и солнце клонится к закату. Заряд бодрости будет крайне полезен, потому что вы сможете установить палатку до наступления темноты. Точно так же наши предки испытывали этот прилив свежих сил ближе к сумеркам. Он давал возможность спокойно вернуться к своему племени и доделать нужные дела. Но сейчас светом управляем мы сами – решаем, когда наступит темнота. И если мы не приглушаем свет до момента отхода ко сну (или смотрим телепередачи в своих телефонах, лежа в постели), то, наконец-то оказавшись в полной темноте, невольно запускаем определенный физический процесс. Организму кажется, что это внезапное убывание света означает наступление заката, и он включает дополнительные силы, чтобы дать нам возможность вернуться в свою пещеру.

«Таким образом, всплеск оживления случается не в три или четыре часа дня – перед закатом, а в десять, одиннадцать или вообще в полночь, – говорит Чарлз. – Всплеск оживления пришелся на время, когда вы решили пойти спать. А утром вы просыпаетесь и чувствуете себя полутрупом. Вы даете себе слово, что сегодня отоспитесь, но вечером не чувствуете усталость, потому что опять допоздна смотрели телевизор и опять запустили все тот же процесс. Это очень мощный прилив сил, поэтому человек считает, что он „в норме“, а то, что было утром, уже не помнит». Чарлз считает, что каждый раз, включая свет, мы ненамеренно принимаем лекарство, влияющее на качество сна [49]. И это происходит изо дня в день. «Это важный дополнительный фактор эпидемии недосыпа – мы проводим все больше и больше времени при свете». Действительно, 90 % американцев смотрят в мерцающие экраны электронных устройств за час до отхода ко сну. В наши дни мы проводим при искусственном освещении в 10 раз больше времени, чем всего 50 лет назад [50].

Я подумал, что спал на Кейп-Коде гораздо лучше в том числе и потому, что вернулся к какому-то подобию естественного ритма жизни. С заходом солнца в Провинстауне становилось гораздо темнее, а у моего пляжного домика искусственного освещения практически не было, если не считать одинокий уличный фонарь. Грязно-оранжевое зарево, освещающее ночное небо везде, где я до этого жил, исчезло. На его месте был лишь мягкий лунный свет и мерцание звезд.

* * *

Чарлз говорил, что на самом деле разобраться в кризисе сна можно, представив его в гораздо более широком контексте. По его словам, на первый взгляд мы занимаемся чистым безумием: «Мы же не обделяем детей едой. Нам такое и в голову не приходит. Почему же тогда мы не даем им высыпаться?» Мрачный смысл этого становится понятен, если посмотреть на вещи иначе. «В обществе, где преобладают ценности потребительского капитализма, сон является большой проблемой, – объяснял ученый. – Во сне ты не тратишь деньги и ничего не потребляешь. И ничего не производишь. Во время рецессии 2008 года говорилось о падении мировых объемов производства и потребления. А если все подряд станут спать на час больше, как в прошлом, то на Amazon купят меньше». Возврат к здоровому сну (который у меня был в Провинстауне) потряс бы экономику до основания, поскольку вся система завязана на недосыпающих людях. Неприятности с вниманием – всего лишь побочная жертва, одна из издержек ведения бизнеса. Я осознал всю важность этой проблемы только к концу работы над этой книгой.

Все это приводит к фундаментальному вопросу: как преодолеть кризисную ситуацию со сном? Разрешение кризиса предполагает действия на нескольких уровнях. В личном плане нужно радикально ограничить световое воздействие перед отходом ко сну. Чарлз считает, что в спальне вообще не должно быть источников искусственного света, а от использования электронных устройств с экранами следует воздерживаться как минимум в течение двух часов перед сном.

Все без исключения специалисты по сну говорили мне, что людям также нужно изменить свои отношения с телефоном. «Для очень многих это вроде как младенец, понимаете? – сравнила Роксанна. – И вот словно родитель, вы как бы говорите себе, что надо быть повнимательнее к этой штуке. Забыться глубоким сном уже не получается. Или человек уподобляется пожарному, который дежурит у телефона. Мы все время слегка напряжены: а вдруг что-то случится?» Она рекомендует ставить телефон на зарядку на ночь в другой комнате, где его не будет видно или слышно. Кроме того, нужно позаботиться о правильной температуре воздуха в спальне: там должно быть прохладно, почти что холодно, потому что для засыпания организму нужно немного остыть.

* * *

Это полезные и относительно хорошо известные советы, но, как признают все исследователи, с которыми я беседовал, большинство людей их, конечно же, не придерживается. Культурная среда неотступно держит нас в напряжении. Можно рассказать человеку о том, как полезен для здоровья долгий и крепкий ночной сон, он будет полностью согласен, но затем скажет: «А хотите, я перечислю вам все, что мне нужно сделать в предстоящие 24 часа? И при этом вы хотите, чтобы я еще и поспал девять часов?»

Узнав о том, что нужно делать для повышения концентрации, я осознал: мы находимся в явно парадоксальной ситуации. Многие из этих вещей очевидны до банальности: замедлись, занимайся чем-то одним, побольше спи. В той или иной степени все мы понимаем, что это правильно, но на деле движемся в обратном направлении – к ускорению, многозадачности и недосыпанию. Налицо разрыв между тем, что нам нужно, и тем, что мы можем. Таким образом, ключевой вопрос состоит в том, чем именно обусловлен этот разрыв. Почему мы не делаем то, что принесет пользу нашему вниманию? Какие силы удерживают нас от этого? Я посвятил немало времени поиску ответов на эти вопросы.