Kitabı oxu: «Цена забытого долга»

Глава Цена забытого долга

Серый осенний день медленно угасал, растворяясь в липком, холодном киселе из мелкой мороси и тумана. Вадим сидел за рулем своей «Лады», сжимая запотевший пластиковый стаканчик с дешевым, пережженным кофе. Мотор машины натужно гудел, дворники с тоскливым скрипом гоняли по лобовому стеклу грязную воду.

Остановка на полузаброшенной заправке за двадцать километров до въезда в район была ошибкой — но без бензина он бы просто встал посреди леса.

Заправка выглядела так, будто её бросили ещё в конце девяностых. Потрескавшийся асфальт, проросший сухим бурьяном, одна работающая колонка с пожелтевшим циферблатом и обшарпанный вагончик-бытовка, над которым уныло мигала одинокая люминесцентная лампа.

Вадим вышел из машины, ежась от пронизывающего ветра, и постучал в мутное окошко бытовки. Внутри сидел оператор — сгорбленный старик в засаленной телогрейке и вязаной шапке, надвинутой до самых бровей.

— На тысячу девяносто второго, — Вадим положил на лоток мнятую купюру.

Старик медленно поднял голову. У него были странные глаза — полностью помутневшие, с белёсыми катарактами, словно у вареной рыбы. Но смотрел он прямо на Вадима.

— Далеко собрался, милок? — голос у старика был сухой, с неприятным хрипом, будто в горле у него пересыпался мелкий гравий.

— В Заречье, — коротко ответил Вадим, не желая вступать в долгие разговоры. Ему хотелось побыстрее заправиться, доехать до места, осмотреть этот чертов дом и вернуться в город.

При слове «Заречье» старик замер. Пальцы, пересчитывавшие деньги, остановились.

— Нету никакого Заречья, — тихо проговорил он, глядя куда-то сквозь Вадима. — Автобусы туда пять лет как не ходят. Почту не возят. Даже электрики туда провода не тянут — рвёт их там вечно. Нечего там делать живому человеку.

— Да мне ненадолго, — нахмурился Вадим, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — В наследство надо вступить. Дом от дяди остался. Соколов Виктор, знаете такого?

Старик медленно откинулся на спинку старого стулa. Стул жалобно заскрипел.

— Витька Соколов... — протянул он, и на его губах появилась нехорошая, кривая ухмылка. — Век бы его не знать. Упырь был, а не человек. На крови поднялся, на чужом горе нажился. Вы на его машины гляньте — в девяностые к нему полгорода бандитов съезжалось. А потом тихо стало. Поодиночке уезжали, а иные и вовсе не возвращались. Ты, парень, ему кем приходишься?

— Племянник, — буркнул Вадим.

— Племянник... — старик тяжело вздохнул и качнул головой. — Кровь, значит. Кровь к крови тянется. Ты бы не ездил туда, сынок. Витька-то сдох, говорят. Месяц назад его не стало. Да только дом его... дом не пустует. Тот, с кем Витька расплачивался, всё ещё там. Ждет.

— Слушайте, отец, мне ваши деревенские страшилки ни к чему, — отрезал Вадим, забирая чек. — Включите колонку.

Старик ничего больше не сказал. Он лишь молча повернул тумблер. Бензин с глухим гулом потек по шлангу, а Вадим вернулся в салон машины, пытаясь сбить легкий, неприятный озноб, пробежавший по спине.

«Задолбали эти суеверные старики, — думал он, глядя на темнеющую стену леса впереди. — Один старик свихнулся в своем доме, другой тут на заправке кукухой поехал. Обычная заброшенная деревня. Оформлю бумаги, продам перекупщикам за бесценок — и закрою долг по кредиту. Всё».

Но слова старика, как мелкие иголки, всё равно засели где-то в глубине подсознания.

*****

Асфальт кончился ровно за указателем района. Дальше началась грунтовка, размытая осенними дождями. «Лада» шла тяжело, колеса буксовали в жидкой грязи, снизу по дну постоянно били мелкие камни и сухие ветки.

Чем глубже Вадим въезжал в лес, тем гуще становилась темнота. Деревья смыкались над дорогой тяжелым, черным сводом. В свете фар туман казался живым: он клубился, скручивался в длинные серые жгуты, которые перебегали дорогу прямо перед бампером, словно какие-то бестелесные существа.

Через полчаса такой езды машина перевалила через очередной холм, и перед Вадимом открылась низина, в которой лежало Заречье.

Деревня казалась мертвой. Ни одного огонька в окнах, ни дыма из труб. Осевшие, перекошенные избы смотрели на дорогу темными глазницами выбитых окон. По дворам гулял ветер, поскрипывая оторванными листами железа и незапертыми калитками.

Дом дяди Виктора стоял на самом отшибе, у подножия темного елового массива.

Он был огромным. Двухэтажный сруб из черного, почти обугленного на вид бревна возвышался над остальными избушками как мрачная крепость. Высокий дощатый забор вокруг участка частично обвалился, а во дворе буйствовал рослый, высохший чертополох.

Вадим заглушил двигатель. В тот же миг тишина накрыла его плотным, тяжелым покрывалом. Она была настолько абсолютной, что парень слышал, как в его собственном ухе пульсирует кровь.

Он вылез из машины, достал из багажника тяжелый фонарь и связку ключей, полученную у нотариуса. Сырой воздух моментально пробрал до костей. На улице пахло озоном, гнилыми листьями и... чем-то еще. Слабым, едва уловимым запахом тухлого мяса, который тут же перебивался верховым ветром.

Прежде чем идти к крыльцу, Вадим посветил фонарем по сторонам.

Возле соседнего перекошенного дома стояла фигура.

Вадим от неожиданности вздрогнул и резко направил луч света туда. В свете яркого светодиода стояла пожилая женщина в выцветшем платке. Она опиралась на старую деревянную клюку и смотрела прямо на него. Её глаза не щурились от яркого света — она просто стояла и смотрела, не моргая.

— Эй! Бабушка! — окликнул ее Вадим, сделав пару шагов к забору. — Здравствуйте! Это же дом Виктора Соколова?

Женщина не шелохнулась. Лишь через несколько секунд её сухие, потрескавшиеся губы разжались.

— Не ходи туда, сынок, — проговорила она. Голос был тихим, но в звенящей тишине деревни слышался отчетливо, словно она шепталась прямо у него над ухом. — Витька оттуда не ушел. И тебя не отпустит.

— Бабушка, дядя умер в больнице месяц назад, — вздохнул Вадим, стараясь говорить спокойно. — Я его наследник. Мне просто надо дом посмотреть.

— Умер?.. — бабка тихо, сухо зачихала-засмеялась. — Физика его умерла, а грех-то остался. Он в подвале сидит. Каждый вечер стучит, вылезти хочет. Витька ему кровь носил, а ты что понесешь? Свою отдашь?

Вадим насупился.

— Понятно. Спасибо за тёплый прием, — сказал он, разворачиваясь к дому дяди.

— Не оставайся на ночь! — донеслось ему в спину уже сильнее, почти с угрозой. — Как солнце за лес зайдет — оно проснется! Беги, парень! Беги, пока колеса целы!

Вадим не стал оборачиваться. Он поднялся по скользким от дождя ступеням крыльца, подобрал нужный ключ и вставил его в замочную скважину тяжелой дубовой двери.

Ключ повернулся с трудным, металлическим скрежетом. Дверь подалась не сразу — пришлось навалиться всем весом.

С треском и вздохом старого дерева дверь распахнулась в непроглядную темноту прихожей. Из глубины дома на Вадима вырвалась волна ледяного, застоявшегося воздуха, недурно пахнувшего пылью, старыми книгами и всё тем же сладковатым, тошнотворным запахом.

Вадим сделал шаг через порог и щелкнул выключателем на стене.

Разумеется, ничего не произошло. Свет не загорелся.

Он поднял фонарь. Луч выхватил из темноты просторный коридор. Стены были оклеены старыми, пожелтевшими обоями, которые в нескольких местах свисали длинными полосами. На полу лежали пыльные ковровые дорожки.

Но первое, что сразу бросилось в глаза и заставило Вадима замереть — это зеркало.

В прихожей висело большое овальное зеркало в резной раме. И его зеркальная поверхность была полностью, наглухо закрашена густой, тяжелой черной краской.

Вадим подошел ближе и провел пальцем по поверхности. Краска высохла давно, она была нанесена неровными, паническими мазками, словно тот, кто это делал, очень спешил и ужасно боялся пропустить хоть один миллиметр стекла...

*****

Вадим отдернул палец от закрашенного зеркала. На подушечке остался тонкий след старой пыли. Он посветил лучевым фонарем дальше, вглубь коридора. Темнота внутри дома казалась не просто отсутствием света — она ощущалась как плотная, тяжелая масса, которую приходилось буквально раздвигать плечами.

— Ладно, — вслух произнес Вадим, чтобы заглушить гулкую тишину. — Оценить обстановку, сделать пару кадров на телефон и назад. В машине переночую, если что.

Он прошёл в зал — большую, высокую комнату с массивными потолочными балками. Здесь пахло ещё хуже: к запаху застоявшейся пыли примешивался стойкий душок сырой земли и чего-то сладковато-приторного.

Мебель в зале была тяжелой, добротной, осталась явно еще с конца девяностых. Огромный кожаный диван с потрескавшейся обивкой, полированная стенка из темно-орехового массива, массивный дубовый стол по центру. На столе валялась хрустальная пепельница, полная истлевших окурков, и недопитая бутылка коньяка, покрытая палевым слоем пыли.

Но главное — зеркала.

В зале их было два. Огромное трюмо в углу и небольшое декоративное зеркало над диваном. И оба были закрашены всё той же черной, матовой краской. Ни одного открытого отражающего лоскута.

Вадим подошел к трюмо. Кто-то орудовал кистью с дикой, нечеловеческой спешкой: черные потеки застыли каплищами на резной деревянной раме. Он провел ногтем по слою краски, попытался соскрести кусочек — но краска вгрызлась в стекло намертво.