Kitabı oxu: «Записки Хранителя»
Глава 1. Четвертая чашка.
В то утро я впервые рассердился на ветер.
Он стучал веткой в моё окно, пока я не проснулся, а когда я выглянул — притих. Будто ему ничего и не было нужно.
— Ну и зачем ты меня разбудил?
С дуба мне на нос упала капля.
Я вытерся хвостом и закрыл окно.
Теперь-то я знаю: надо было послушать подольше. Но тогда из кухни пахло горячими лепёшками, а слушать лес и завтракать одновременно я ещё не умел.
Меня зовут Лакар. Я лисёнок. Мы с мамой и папой живём под старым дубом, у которого корни толще папиного кресла. Одно из них — кресло, конечно, — папа как-то пытался вынести в сад. С тех пор на двери осталась царапина, а папа говорит, что читать дома полезнее.
В то утро он сидел в своём кресле с корзинкой на коленях и считал чашки.
— Одна, две, три… Где четвёртая?
Мама посмотрела на его лапу.
— А из чего ты пьёшь?
— Вот она! — обрадовался папа. — Я сразу подумал: далеко уйти не могла.
Он допил чай и поставил чашку в корзинку.
— Зачем нам столько? — спросил я.
— Сегодня завтрак на Чайной поляне. Забыл?
Я не забыл. Я ждал его со вчерашнего вечера.
В первое утро лета жители нашего леса приносили на поляну кто что мог. Кто — пирог, кто — ягоды, а старый Барсук всегда приносил стул. Он говорил, что хороший завтрак начинается с удобного сиденья.
Мы брали чайник, лепёшки и четыре чашки. Три для нас, а четвёртую — на случай, если кому-нибудь не хватит.
Я осторожно поднял корзинку. Чашки звякнули.
И тут в окно снова постучала ветка.
Я обернулся.
Листья за стеклом дрожали, хотя занавеска висела неподвижно. На миг мне показалось, что кто-то зовёт снаружи.
Я поставил корзинку и подошёл к окну.
— Что там? — спросила мама.
— Пока не знаю.
Иногда ветер приносил мне то, чего другие не слышали. Например, вчера он принёс сонную мысль мышонка: «Ещё пять минуточек». Мышонок спал под лопухом, и я прошёл мимо на цыпочках.
Но сейчас за окном только шелестело.
— Я пойду вперёд, — сказал я. — Послушаю по дороге.
Мама поправила салфетку на корзинке.
— Хорошо. Мы с папой скоро придём. Если унесёшь весь завтрак, дождись нас, пожалуйста.
На тропинке я встретил Треську.
Белка сидела на пне и пыталась завязать узел на мешочке. Мешочек был круглый, тугой и явно не хотел завязываться.
— Что внутри?
— Орехи.
— А почему их так много?
— На поляне будет много гостей.
Я придержал мешочек, Треська затянула тесёмку, и мы пошли вместе.
У ручья нас догнал Плюх.
Сначала из-за кустов показалась почтальонская шапка. Потом сумка. Потом сам лягушонок, который держал перед собой блюдце с одной земляникой.
— Не толкаться, — предупредил он.
Мы с Треськой остановились.
— Это я землянике, — объяснил Плюх. — Она всё время катается.
— Ты несёшь одну ягоду? — спросила Треська.
— Зато самую первую. Я проверял три куста.
Он так бережно держал блюдце, что я сразу решил: землянику нужно будет разрезать на всех.
У поворота стояла Шестерёнка. Рядом с ежихой поблёскивал медный самовар на маленькой тележке.
Из носика самовара торчала ложка.
— Зачем? — спросила Треська.
— Чтобы не свистел, — ответила Шестерёнка. — В прошлый раз он распугал половину гостей.
Самовар булькнул.
— Вторую половину он облил, — добавила она и повезла тележку за нами.
Чайную поляну уже заливало солнце. Посреди неё стоял длинный стол, а над столом висел колокольчик. Ветер раскачивал его язычок.
Динь.
Динь.
Обычно к этому времени на поляне было не протолкнуться. Звенели чашки, кто-нибудь просил передать мёд, кто-нибудь обязательно садился на свою салфетку.
Сегодня за столом сидел один Барсук.
Перед ним стояла закрытая банка мёда.
— Доброе утро! — крикнула Треська. — А где все?
Барсук оглядел поляну.
— Не знаю. Я услышал колокольчик и пришёл.
— А стул?
Барсук посмотрел под себя.
— Принёс. Увидел его у двери и почему-то взял.
Я поставил корзинку на стол.
Тут по тропинке появилась госпожа Брусника с накрытым пирогом.
— Вот вы где, — сказала она. — Не подскажете, зачем я испекла такой большой?
Она приподняла полотенце. Пирог едва помещался на подносе.
— Для общего завтрака, — ответил я.
— Для какого завтрака?
Треська засмеялась, но быстро перестала.
Госпожа Брусника не шутила.
— Мы каждое лето собираемся здесь, — сказал я. — Приносим угощение. Садимся вместе.
Барсук потёр лоб.
— Каждое лето?
— Вы ещё рассказывали, как однажды ваш стул увяз в грязи!
Он посмотрел на ножки стула. На одной до сих пор виднелась засохшая глина.
— Надо же, — пробормотал он.
Мне стало не по себе.
Слово «завтрак» все знали. И поляну узнавали. Барсук помнил, как открывать банку мёда, а госпожа Брусника — как печь пирог. Но наш летний завтрак словно никогда с ними не случался.
Я стал вынимать чашки.
Одну. Вторую. Третью.
Четвёртую поставил рядом с Плюхом.
— Это мне? — спросил он.
— Если у тебя нет своей.
— Нет. У меня блюдце занято.
Он положил на него землянику, сел и осторожно придвинул чашку.
Я вспомнил, как в прошлое лето он пил из этой же чашки. Держал её двумя лапами и дул на чай так старательно, что у Барсука шевелились усы.
— Плюх, а ты помнишь прошлый завтрак?
Лягушонок подумал.
Потом покачал головой.
Чашка стукнула о блюдце. Я слишком резко отдёрнул лапу.
— Лакар? — позвала Треська.
— Подожди.
Я отошёл от стола к берёзам. Прижал лапы к коре и закрыл глаза.
За спиной Шестерёнка попросила всех помолчать.
Постепенно я различил ручей, жужжание пчелы, шорох травы. Ветер скользнул между стволами и донёс едва слышное:
«…ещё помнишь…»
— Что? — прошептал я.
Листья затрепетали.
«…расскажи…»
Вдалеке прогремел гром.
Я открыл глаза и убрал лапы с берёзы.
Над дальними елями поднималась туча. Пока маленькая, с белым краем. Но я уже знал, как быстро такие тучи вырастают.
— Что он сказал? — Треська стояла рядом.
— Просит рассказать.
— О чём?
Я посмотрел на пустые места за столом.
— Наверное, о завтраке.
К поляне подошли мама и папа. Папа нёс чайник, мама — забытую нами баночку варенья.
— А почему никто не ест? — спросил папа.
Я бросился к ним так поспешно, что мама сразу опустилась на корточки.
— Что случилось?
— Они не помнят, — сказал я. — Барсук, Плюх, госпожа Брусника. Не помнят, как мы здесь собирались.
Мама взглянула на стол.
Потом взяла меня за лапу.
— А ты помнишь?
Я кивнул.
— Тогда расскажи нам.
Все уселись. Шестерёнка вытащила ложку из самовара, и он выпустил тонкую струйку пара. Я смотрел на эту струйку, пока не перестал комкать край салфетки.
— В прошлый раз шёл дождь, — начал я. — Мы ещё не успели разлить чай, а он как хлынул! Папа держал скатерть над пирогом. Мама подставляла чашки под капли…
— Чтобы чай не разбавился! — вдруг сказала Треська.
— Нет, — ответил папа. — Чтобы разбавился. Самовар тогда слишком крепко заварил.
Шестерёнка хмыкнула.
— Это был первый образец.
— А Плюх сказал, что ему дождь не мешает. И полез под стол.
Плюх удивлённо посмотрел на меня.
— Зачем?
— Там стоял пирог.
Треська прыснула.
И тут Барсук негромко стукнул ладонью по столу.
— Скатерть была в синие горошины.
Мы замолчали.
Барсук провёл лапой по краю стола.
— Я ещё подумал, что горошины похожи на чернику. А дальше…
Он нахмурился.
— Дальше пока не помню.
Мама погладила меня по плечу. Я даже не заметил, что всё это время стоял.
Мы разлили чай. Плюх попросил нож и очень серьёзно разделил землянику. Каждому досталось по крошечному кусочку, зато пирога госпожи Брусники хватило с добавкой.
Но пустых мест за столом было ещё много.
Я всё поглядывал на тропинки. Мне хотелось, чтобы из кустов вышли остальные и сказали: «Вот вы где! А мы вас ищем».
Никто не пришёл.
Когда над поляной снова прогремело, я вздрогнул и пролил чай.
Папа подвинул ко мне салфетку.
— Скоро пойдём домой.
В этот момент Плюх полез в сумку за платком.
— Ой, — сказал он.
И вытащил зелёный конверт.
На нём серебрилось маленькое перо. Под пером было написано моё имя.
— От Седокрыла, — сказал Плюх. — Он велел отдать тебе утром. Я так следил за земляникой…
Он виновато протянул письмо.
Я сломал печать.
«Лакар!
Сегодня в Книге Историй опустела страница о первом завтраке на Чайной поляне. Я помню название, но самого рассказа больше нет. Если ты ещё что-нибудь помнишь, приходи ко мне с родителями. И возьми друзей: мне нужно услышать каждого.
Седокрыл».
— Что там? — тихо спросила Шестерёнка.
Я прочитал письмо вслух.
Мама посмотрела на папу, и он сразу начал собирать чашки.
— До башни успеем раньше дождя, — сказал он.
Я аккуратно сложил письмо.
Получалось, Седокрыл тоже забыл. Даже он.
Треська придвинулась ко мне.
— Мы с тобой.
Плюх застегнул сумку. Шестерёнка закрыла самовар крышкой.
Мы уже собирались уходить, когда Барсук окликнул меня:
— Лакар, подожди.
Он держал четвёртую чашку — Плюх отнёс её на дальний конец стола, когда мы убирали.
— Эту тоже забери.
Я протянул лапу, но Барсук ещё не отпускал ручку.
— Знаешь, — сказал он, — я всё смотрю на неё и думаю: хорошо, что ты принёс лишнюю.
Я взял чашку и завернул в салфетку.
В корзинке она тихонько звякнула о другие.
На этот раз я прислушался.
Глава 2. Письмо самому себе.
До башни мы всё-таки не успели.
Первая капля попала Плюху между глаз. Он остановился, посмотрел на небо и поправил шапку. Вторая угодила мне за воротник.
А потом зашумело сразу над всем лесом.
Мама накрыла корзинку салфеткой. Папа взялся за тележку Шестерёнки, и мы поспешили по тропе. Самовар подпрыгивал на корнях. Ложка, которую ежиха снова воткнула ему в носик, тихонько позвякивала.
— Только не свисти, — просила его Шестерёнка. — Без тебя громко.
Барсук шёл последним, прикрывая голову своим стулом.
Оказывается, хороший завтрак начинается с удобного сиденья, а заканчивается удобной крышей.
На развилке сверкнуло.
Я зажмурился и прижал уши. Пока ждал грома, успел сделать три шага. На четвёртом споткнулся.
Папа подхватил меня под локоть.
— Я рядом.
Грохнуло так, что задрожали листья. Я вцепился в папину лапу и больше не отпускал до самой башни.
Башня Седокрыла росла посреди ельника.
Именно росла: это был старый дуб с окнами в стволе и дверью между двумя корнями. Над дверью висел фонарь. За его запотевшим стеклом светилось что-то золотое.
Прежде чем папа успел постучать, дверь открылась.
На пороге стоял филин в сером жилете. Одно перо торчало у него над глазом, другое было зажато в крыле.
— Входите, — сказал он. — И подвиньтесь для тех, кто сзади.
Мы вошли. Потом вошёл Барсук со стулом. Потом папа втащил тележку, и в башне почти не осталось места.
— Самовар можно оставить у двери, — предложил Седокрыл.
Шестерёнка посмотрела на капли, бегущие по медному боку.
— Даже нужно.
Филин принёс полотенца. Треська сразу завернулась целиком, только хвост остался снаружи. Плюх сначала вытер сумку и лишь потом себя.
Я всё ещё держал папу за лапу.
В башне пахло сухими травами, деревом и бумагой. Книги стояли на полках, лежали на подоконниках и подпирали ножку маленького шкафа. На нижней ступеньке лестницы сушились три сосновые шишки.
Одна была подписана: «Не выбрасывать. Важная».
Посреди комнаты стояла раскрытая книга.
Она была такая большая, что читать её пришлось бы стоя, а переворачивать страницы — обеими лапами. Но Седокрыл только положил перо между листами, и они перестали шевелиться.
— Это она? — спросил я.
Филин кивнул.
На левой странице было написано:
«Как на Чайной поляне впервые накрыли общий стол».
Ниже не было ничего.
Я подошёл ближе. Бумага была чуть шершавая, с жёлтой точкой у края. Точка походила на засохшую каплю чая.
— Может, стёрлось? — спросила Треська, выглядывая из полотенца.
— Я тоже так подумал, — ответил Седокрыл. — Проверил соседние страницы. Потом свои заметки. А потом попробовал рассказать эту историю вслух.
— И что?
Филин опустил перо.
— Не смог.
За окном прокатился гром. Здесь он звучал глуше. Я отпустил папину лапу, но остался рядом.
Седокрыл попросил нас рассказать, что произошло на поляне.
Треська начала с орехов. Шестерёнка — с того, что гостей было мало. Плюх долго объяснял, почему задержал письмо.
— Я мог бы отдать его раньше, — сказал он наконец. — Тогда мы раньше пришли бы сюда.
— А на поляне ты бы не побывал, — заметила мама. — И мы не знали бы того, что знаем сейчас.
Плюх немного расправил плечи.
Я рассказал про ветер. Про пустые места. Про чашку и синие горошины, которые вспомнил Барсук.
Седокрыл повернулся к нему.
— А ещё что-нибудь вернулось?
Барсук сидел на принесённом стуле. От одной его ножки натекла маленькая лужица.
— Кажется, кто-то смеялся, — сказал он. — Когда шёл дождь. Но кто и почему — не помню.
Филин записал это на отдельном листе.
— Значит, хоть что-то осталось.
— Но как можно забыть целый завтрак? — спросил я. — Не один. Все завтраки сразу.
Седокрыл провёл крылом по пустой странице.
— Я пока не знаю, сколько именно пропало. Ты помнишь прошлое лето. Барсук вспомнил скатерть. Нужно спросить остальных.
— Вы же Хранитель, — тихо сказал я.
Он посмотрел на меня поверх книги.
— Поэтому и буду спрашивать.
Мне хотелось, чтобы он сказал что-нибудь другое. Например: «Сейчас я всё исправлю». Или хотя бы: «Такое уже бывало».
Но Седокрыл пододвинул к себе чистую бумагу и написал сверху: «Что мы ещё помним».
— Давайте начнём с этого.
Папа придвинул стул. Мама сняла салфетку с корзинки.
— И с чая. Он пока тёплый.
Когда мы расставляли чашки, Плюх вдруг хлопнул себя по сумке.
— Господин Барсук! Я же вас всё утро ищу!
Треська выглянула из-за чайника.
— Ты только что шёл за ним через весь лес.
— По дороге я следил, чтобы письма не промокли.
Плюх расстегнул внутренний кармашек и вытащил конверт. Не зелёный, как мой, а обыкновенный, серый. По краям бумага потемнела. Один угол был аккуратно зашит ниткой.
— Старую почту разбирали, — объяснил он. — Вчера с папой. Помните, когда ручей затопил прежний почтовый домик?
Барсук кивнул.
— Тебя тогда ещё не было.
— Вот. Папа тот сундук давно на верхнюю полку убрал. А теперь понадобилось крышку починить. Сняли подкладку — а под ней письмо.
Плюх осторожно провёл пальцем по сгибу.
— Тонкое. В щель проскользнуло. Оно всё это время там лежало.
Барсук взял конверт и поднёс к свету.
— Мой почерк.
— Значит, вы знаете отправителя? — обрадовался Плюх.
— Знаю.
— Кто?
— Я.
Треська перестала раскладывать орехи.
Барсук прочитал надпись вслух:
— «Барсуку. Мне самому. Чтобы не забыть».
Он помолчал, рассматривая буквы.
— Я раньше так делал. Если узнавал что-нибудь важное — писал себе. Пока письмо шло, мог ещё раз всё обдумать. А потом складывал письма в коробку.
— А это о чём? — спросил я.
Барсук перевернул конверт.
— Сейчас узнаем.
Он попросил у Седокрыла нож для бумаги и вскрыл верхний край.
Из конверта выпал сложенный листок.
Барсук развернул его, придвинул к глазам. Отодвинул. Снова придвинул.
— Очки, — напомнила мама.
Он надел очки.
Мы ждали.
— Здесь почти ничего нет, — сказал Барсук.
Он положил письмо рядом с книгой.
Вверху стояла дата. Очень старая: я тогда ещё не родился. Ниже сохранилось начало:
«Дорогой я!
Если опять решишь, что тебе всё приснилось…»
А дальше шли пустые строчки.
Я наклонился. В одном месте виднелся хвостик буквы, в другом — короткая черта. Возле сгиба осталось слово «вода».
Шестерёнка достала из ящика лупу.
— Можно?
Барсук подвинул лист к ней.
Ежиха осмотрела бумагу с обеих сторон, понюхала конверт и поднесла его к окну.
— Следов воды нет. И начало хорошо читается. Странно, что выцвела только середина.
— Там было что-то про сон? — спросил я у Барсука.
Он долго смотрел на собственный почерк.
— Я не помню.
На этот раз никто не стал подсказывать.
Я представил: пишешь себе что-то очень важное. Садишься, подбираешь слова, заклеиваешь конверт. А потом держишь письмо в лапах и даже не знаешь, о чём хотел себя предупредить.
Барсук снял очки.
— Столько лет пролежало. Может, теперь и не нужно уже.
Но листок он к себе придвинул.
— Посмотрим ещё нижний край, — предложил Седокрыл.
Там, под пустыми строчками, был рисунок.
Сначала я принял его за блюдце. Неровный овал, три короткие чёрточки сбоку и что-то вроде ветки посередине.
— Озеро, — сказала Шестерёнка. — А это, кажется, камыши.
Седокрыл повернул лист.
— Знакомый берег.
Барсук поднял голову.
— Ты знаешь это место?
— Думаю, да. Озеро воспоминаний.
Плюх придвинулся ближе.
— А я туда почту не ношу.
— Там никто не живёт, — ответил филин.
— Тогда правильно не ношу.
Я смотрел на ветку посреди овала. Ветка была слишком большой для камыша. Она разделялась надвое, а потом ещё раз — словно кто-то поднял руки.
У самого сгиба темнели крошечные буквы.
Я указал на них.
— Здесь тоже что-то есть.
Шестерёнка передала мне лупу. Я поднёс её слишком близко, и буквы расплылись.
— Чуть дальше, — подсказала она.
Я отодвинул лупу.
«Спящее Древо».
Я прочитал название вслух.
Папа перестал наливать чай.
— Это из сказки? — спросила Треська.
— Я слышал о нём в детстве, — сказал папа. — Но никогда не видел.
Седокрыл разглядывал рисунок.
— А ты, возможно, видел, — сказал он Барсуку.
Тот потёр переносицу.
— И даже написал, чтобы не забыть.
За окном уже не гремело. Дождь ровно шуршал в листве, а из самовара у двери поднимался пар. Мне хотелось подойти к нему, согреть лапы и больше сегодня ни о чём не думать.
Но на столе рядом лежали два листа: один большой, в книге, и один маленький, с неровным озером.
На обоих чего-то не хватало.
— Это тоже забылось? — спросил я.
— Возможно, — ответил Седокрыл. — Только сначала надо узнать, что было в письме.
— Но Барсук не помнит.
Филин коснулся рисунка.
— Иногда озеро показывает то, что мы сами вспомнить не можем.
Я посмотрел на папу.
— Мы можем туда сходить?
— Сегодня — домой, — ответил он. — А утром посмотрим на погоду и соберёмся. Я пойду с вами.
— И я, — сказал Барсук.
Он аккуратно сложил письмо по старым сгибам.
— Раз уж я столько лет ждал доставки, надо хотя бы дочитать.
Седокрыл принёс карту. Они с папой разложили её на свободном краю стола. Барсук придвинул стул, Шестерёнка открыла блокнот.
А я остался у книги.
— Можно? — спросил я и показал на пустую страницу.
Седокрыл дал мне перо.
Я очень старался не посадить кляксу. Вывел под названием:
«Барсук вспомнил скатерть в синие горошины».
Буквы получились разной высоты. Последняя почти упёрлась в край.
Я подождал.
Ничего не случилось.
— Я думал, история вернётся, — признался я.
Седокрыл посмотрел на мою строчку.
— Пока мы знаем только это.
Он положил рядом промокательную бумагу, чтобы чернила высохли.
Когда мы уходили, я ещё раз оглянулся от двери.
Большая часть страницы оставалась пустой.
Но моя строчка была на месте.
Глава 3. Что помнит вода.
Барсук пришёл без стула.
Я решил, что он забыл, и уже собирался сбегать за нашим табуретом. Но Барсук похлопал по рюкзаку.
— Сегодня у меня подстилка. Складывается вчетверо.
— А от дождя спасает? — спросила Треська.
— Надеюсь не проверять.
Небо было чистое. С дубовых листьев ещё падали вчерашние капли, зато на солнечной стороне тропинки уже грелся жук.
Папа проверил, хорошо ли закрыта фляжка, и убрал карту в сумку.
— До старой ивы дорогу знаю. Дальше будем смотреть по рисунку.
Барсук потрогал нагрудный карман. Письмо лежало там, между двумя кусочками картона, чтобы не помялось.
Мама дала нам хлеб, сыр и яблоки. На этот раз чашки остались дома.
— Вернёмся до ужина, — сказал папа.
— Если задержитесь, передайте с сойкой, — попросила мама. — Она сегодня собирается к орешнику.
Треська насторожилась.
— Зачем?
— Спроси у неё сама.
Белка посмотрела в сторону орешника, вздохнула и пошла за нами.
Вначале тропа была широкой. Можно было идти рядом и даже обгонять друг друга. Плюх дважды обогнал всех, один раз вернулся проверить, не выронил ли платок, и после этого пристроился к Барсуку.
— Вы правда не помните, что в письме?
— Правда.
— А вдруг там написано, где клад?
Барсук подумал.
— Тогда надеюсь, что он не съедобный. Столько лет прошло.
За Чайной поляной тропа сузилась. Мы пошли друг за другом: папа, Барсук, я, Треська, Плюх и Шестерёнка. Ежиха замыкала шествие и время от времени просила нас остановиться. Ей нужно было отмечать повороты в блокноте.
— Чтобы вернуться, — объяснила она.
Треська оглянулась.
— Мы же просто пойдём обратно.
— Вот на этом месте ты вспомнишь, куда?
Мы стояли между тремя совершенно одинаковыми елями.
Треська посмотрела на одну. Потом на другую.
— Я запомню эту, — решила она и положила у корня шишку.
Под елью уже лежало ещё двенадцать.
Шестерёнка ничего не сказала. Только дорисовала поворот.
Старая ива росла возле ручья. Одна её ветка лежала поперёк воды, а длинные прутья полоскались в течении.
Папа помог нам перебраться по камням.
Когда дошла очередь до Плюха, тот гордо поднял голову.
— Здесь я сам.
Он прыгнул с берега и оказался на другом берегу раньше, чем мы успели досчитать до двух.
— А я думала, ты обязательно упадёшь, — призналась Треська.
Плюх поправил сумку.
— Я умею выбирать.
За ручьём начинался туман.
Он прятался между стволами, хотя солнце уже стояло высоко. Папа сверился с картой и убрал её.
— Здесь тропинка заканчивается.
На самом деле под лапами ещё виднелась узкая полоска земли. Но шагов через десять она раздваивалась. Обе дорожки уходили в белую дымку.
Барсук достал письмо.
Мы по очереди посмотрели на рисунок. Озеро, камыши, ветка. Ни одной развилки.
— Может, вправо? — предложила Треська.
Я прислушался.
Ветер остался по другую сторону ручья. Здесь воздух не шевелился. Я слышал только, как Плюх застёгивает пряжку.
Папа присел возле дорожек.
— По левой кто-то ходит. Видите примятую траву? По ней и попробуем. Если не найдём берег, вернёмся сюда.
Он повязал на сухой сучок свой носовой платок.
Мы пошли налево.
Вскоре деревья расступились. Я увидел низкие камыши и большой плоский камень с выемкой посередине.
Барсук остановился.
— Вот.
Он смотрел на камень.
— Здесь я сидел.
За камышами лежало озеро.
Совсем небольшое. С другого берега до нас долетел стук дятла. У воды росла берёзка, наклонившаяся так низко, что её отражение почти касалось настоящих листьев.
Я почему-то ожидал, что волшебное озеро будет светиться. Или хотя бы окажется круглым, как на рисунке.
Но берег изгибался, у камня плавала щепка, а над водой толклись комары.
Один сразу сел мне на нос.
Я сдул его.
— И что теперь? — спросила Треська.
Барсук развернул подстилку возле плоского камня. Мы поставили сумки на сухую траву.
Папа потрогал край берега носком сапога.
— К самой воде не подходим. Земля мягкая.
Барсук сел и положил письмо на колени.
Некоторое время мы просто ждали.
Дятел перестал стучать.
Плюх шёпотом спросил у Шестерёнки, не нужно ли поздороваться. Она пожала плечами.
— Доброе утро, — сказал Барсук.
Щепка у берега повернулась боком.
— Я здесь уже был. Давно. И написал себе письмо, только…
Он поправил очки.
— Не помню, о чём.
Я сел рядом. С нашего места хорошо было видно и воду, и рисунок.
Ветка в середине овала вдруг показалась мне знакомой.
Я поднял голову.
На другом берегу такой не было.
А в воде была.
Высокий ствол поднимался из глубины отражения. Толстые ветви расходились в стороны. Между ними темнело небо — совсем не такое голубое, как над нами.
— Папа, — позвал я.
Он уже смотрел.
По воде прошла рябь. Отражение берёзки рассыпалось, и возле камня появился молодой Барсук.
Я сразу его узнал. У него были те же тёмные полосы на морде. Только спина была прямая, а на плече висела потёртая дорожная сумка.
Он присел к воде и зачерпнул её в кружку.
Потом кто-то окликнул его.
Звука мы не услышали, но молодой Барсук повернул голову.
Из-за деревьев вышла белка с большим узлом. Поставила узел на камень, развязала и показала на кружку.
Барсук на берегу придвинулся ко мне.
— У неё был чай, — сказал он.
В воде белка достала маленький чайник. Налила в кружку, потом что-то спросила.
Молодой Барсук полез в сумку, вынул кусок хлеба и разломил пополам.
— Я шёл с мельницы, — медленно произнёс наш Барсук. — Мешок порвался. Половину муки растерял. Думал, дома станут ругать.
Он замолчал.
В отражении белка смеялась. Молодой Барсук тоже улыбнулся. У него на носу белела мучная полоска.
— Она сказала, что с таким носом меня примут за пекаря.
Треська тихонько фыркнула.
Барсук потёр свой нос.
— Смородиновый лист, — вдруг сказал он. — Чай пах смородиновым листом.
Вода дрогнула. Белка завернула в салфетку оставшийся хлеб. Молодой Барсук хотел поднять её узел, но она удержала его за рукав.
Оба посмотрели через озеро.
Там стояло дерево.
Теперь мы видели его целиком. Оно росло далеко за противоположным берегом, выше окружающих елей. Ветви были голые, хотя вокруг зеленели листья.
Одна ветка медленно опустилась.
Я задержал дыхание.
Вода у корней пошла кругами. Белка приложила палец к губам.
И до нас донёсся звук.
Всего несколько нот — тонких, неровных, будто кто-то напевал с закрытым ртом.
Рядом со мной Барсук вздрогнул.
— Вот зачем я написал.
Молодой Барсук в отражении торопливо достал бумагу. Устроил её на колене и начал рисовать. Сначала овал. Потом камыши. Потом дерево.
Белка что-то говорила, показывая вдоль берега.
Среди серых камней за её лапой темнело узкое отверстие.
— Что она говорит? — прошептал я.
Барсук наклонился вперёд.
Папа положил ему лапу на плечо, и он остановился.
Молодой Барсук дописал строчку. На миг буквы стали отчётливыми:
«Если забудешь мелодию, послушай её в Пещере Эха».
— Пещера Эха, — повторила Шестерёнка и быстро записала название.
Кружка в отражении опустела. Белка взяла узел, молодой Барсук — сумку. Он помахал ей, ещё раз посмотрел на дерево и спрятал письмо.
По озеру пробежал ветер.
Мы снова увидели голубое небо и берёзку.
Я сразу обернулся. На другом берегу стояли обычные ели. Над ними ничего не возвышалось.
Барсук сидел, положив лапы на колени.
— Кто была эта белка? — спросила Треська.
Он покачал головой.
— Не помню имени. Мы раньше не встречались.
— А потом?
— И потом, кажется, тоже.
Мне стало жаль, что картинка закончилась. Я бы посмотрел ещё. Вдруг белка вернулась бы или молодой Барсук сказал ей что-нибудь важное.
— Зато чай помню, — добавил он.
И улыбнулся.
Плюх осторожно протянул лапу к письму.
— Можно посмотреть?
Барсук отдал листок.
Мы склонились над ним. Начало, слово «вода», рисунок. Пустые места остались пустыми.
— Не появилось, — сказал Плюх.
— Подожди, — попросила Шестерёнка.
Она вырвала из блокнота чистый лист и подала Барсуку вместе с карандашом.
— Пока помните.
Он положил лист на картонку и записал фразу о пещере. Потом подумал и добавил ещё несколько слов.
Я заглянул через его плечо:
«У белки был чай. У меня был хлеб. Посидели хорошо».
— Это тоже нужно, — сказал Барсук.
Мы поели на подстилке. Я раздал хлеб, папа нарезал сыр. Треська достала орехи и протянула мешочек Барсуку раньше, чем взяла себе.
Он выбрал один, повертел в лапах.
— Спасибо.
Я посмотрел на воду, но она больше ничего не показывала.
Папа и Шестерёнка сверили рисунок с берегом. Выемка на камне была на месте. Берёзка, наверное, выросла позже. А там, где мы видели вход в пещеру, теперь стояла густая стена камышей.
— Сегодня туда не пойдём, — сказал папа. — С берега не видно, где твёрдая земля.
Шестерёнка поставила на своей карте маленький крестик.
— Спросим Седокрыла. Если есть другая тропа, он может знать.
Барсук убрал старое письмо и новую записку в конверт. На этот раз конверт едва закрывался.
Когда мы собрались уходить, я задержался возле камня.
Хотелось тоже о чём-нибудь спросить. Например, куда делось дерево. Или почему белка не назвала своё имя. Или можно ли увидеть завтрак на Чайной поляне.
Я уже открыл рот, но из-за спины донеслось:
— Лакар, идёшь?
Друзья ждали на тропе. Папа придерживал ветку, чтобы мы могли пройти, а Барсук старательно сворачивал подстилку. У него никак не сходились углы.
— Сейчас!
Я помог ему сложить её вчетверо.
На обратном пути Барсук негромко напевал. Иногда останавливался посреди мелодии и начинал сначала.
У старой ивы я наконец узнал те несколько нот, которые мы слышали над водой.
— Получается? — спросил я.
— Не вся пока, — ответил он. — Но эту часть я уже не путаю.
Он напел ещё раз.
Я попробовал повторить.
Барсук покачал головой.
— Последняя чуть выше. Слушай.
Он спел. Я повторил.
— Вот теперь правильно.
И дальше мы шли вдвоём, тихонько напевая, чтобы не растерять мелодию по дороге.
Глава 4. Место для еще одного.
Вечером мы пели Седокрылу.
Не весь вечер. Только пока он искал нужную карту.
Я напевал то, чему меня научил Барсук. Барсук поправлял. Плюх слушал с таким серьёзным видом, будто ему предстояло доставить мелодию на другой конец леса.
Седокрыл перебирал свитки на верхней полке.
— Эту я слышал, — сказал он наконец.
Мы замолчали.
— Когда?
Филин повернулся к нам с картой в крыле.
— Не помню.
Барсук вздохнул.
— Очень знакомый ответ.
Седокрыл разложил карту на столе. Она была старой: там, где теперь стоял наш дуб, зеленел маленький кружок.
— К пещере есть верхняя тропа. От озера её не видно. Нужно обойти каменную гряду с другой стороны.
Шестерёнка придвинула свой блокнот.
Они с папой долго сравнивали повороты. Потом папа сказал, что завтра поведёт нас по верхней тропе, а Седокрыл пообещал обойти жителей возле Чайной поляны и расспросить об общем завтраке.
Я заглянул в Книгу Историй.
Моя строчка про синие горошины по-прежнему была на месте. Под ней появилось ещё несколько записей: Седокрыл уже успел поговорить с госпожой Брусникой.
Она помнила, что однажды пирог принесли на деревянной двери.
Больше ничего пока не вспомнила.
Я попытался представить дверь с пирогом, но тут папа позвал домой.
Мама встретила нас у порога.
— Как озеро?
Я хотел рассказать всё сразу. Про дерево, которое было только в воде. Про молодого Барсука. Про белку с чайником.
Но сперва напел мелодию.
Мама дослушала и попросила повторить.
Во второй раз я почти не сбился.
Утром, пока мы шли к каменной гряде, я тоже напевал. Потом перестал: тропа пошла вверх, и дышать приходилось чаще.
Барсук шёл рядом с папой. За ними Шестерёнка несла фонарь, Плюх — моток тонкой верёвки, а Треська — мешочек орехов.
Я спросил, зачем ей столько.
— На обратную дорогу, — ответила она.
— А на эту?
Треська похлопала по карману.
Я больше не спрашивал.
По другую сторону гряды было прохладно. Между серыми камнями рос папоротник. С высоких корней, обнажённых дождями, свисали капли.
Пещеру мы заметили не сразу.
Её закрывал орешник. Папа отвёл ветку, и за листьями показалась тёмная щель, достаточно широкая, чтобы войти вдвоём.
Барсук достал письмо и посмотрел на рисунок.
— С той стороны она казалась меньше.
Шестерёнка зажгла фонарь.
Папа взял его и первым шагнул под каменный свод.
— Здесь сухо. Идите за мной.
Я вошёл следом.
В пещере пахло холодным камнем. Где-то капала вода. Свет фонаря лёг на стену жёлтым кругом, и по ней сразу поползла моя тень — с огромными ушами.
— Здравствуйте! — сказал Плюх.
Из глубины отозвалось:
— …ствуйте…
— Вежливая, — одобрила Треська.
— …ивая…
Плюх улыбнулся.
— Пока обычное эхо.
За поворотом проход расширился. В стене виднелись тонкие светлые полосы. Когда фонарь двигался, они поблёскивали, словно кто-то провёл по камню мокрой кистью.
Папа остановился на ровной площадке.
— Здесь и послушаем.
Барсук снял рюкзак. Поправил очки, хотя смотреть ни на что не собирался, и напел наши несколько нот.
Пещера повторила их.
Мы ждали.
Капнула вода.
Плюх почесал колено.
И вдруг из-за стены донеслась ещё одна нота.
Тихая. Чуть выше последней.
Барсук поднял голову.
— Вот!
— Откуда? — Треська метнулась к стене. — Здесь? Или за тем камнем? Лакар, ты слышал?
Её слова покатились по проходам, налезая друг на друга.
— …слышал… камнем… здесь…
Мелодия потерялась среди голосов.
Треська прижала лапы ко рту.
— Я нечаянно, — сказала она уже шёпотом.
Барсук кивнул и начал заново.
На этот раз Треська села на свой мешочек.
Барсук спел. Пещера ответила.
Сначала вернула знакомую часть. Потом добавила ту самую высокую ноту и повела мелодию дальше. Она то приближалась, то уходила вглубь, и я всё поворачивал голову, пытаясь понять, кто поёт.
Теперь звуков было больше, но песня всё равно не заканчивалась.
На середине протяжной ноты в неё вплёлся чей-то голос:
— Осторожнее, горячий…
Барсук перестал петь.
В глубине звякнула посуда.
— Я держу. Подвинь немного…
Потом кто-то засмеялся.
Я посмотрел на папу. Он поднял фонарь.
На площадке были только мы.
— Кто там? — спросил он.
— …там… — вернулась пещера.
Мы подождали ещё, но никто не ответил.
Шестерёнка открыла блокнот.
— Она сохранила разговор, — сказала она. — Как озеро — картинку.
— Или там кто-то есть, — возразил Плюх.
Он подошёл ближе к папе.
Свет фонаря скользнул ниже. Я заметил у стены длинный плоский камень. На краю, прямо над полом, что-то голубело.
— Посвети туда, пожалуйста.
Папа опустил фонарь.
На камне лежало слово.
Я сначала подумал, что его вырезали и покрасили. Но буквы чуть покачивались, хотя камень оставался неподвижным.
«Вместе».
Треська осторожно поднялась.
— Оно из света?
Шестерёнка присела, приблизила к буквам чистую страницу блокнота. На бумаге появилось бледное голубое пятнышко.
— Светит, — сказала она.
— Это я тоже могу определить, — прошептал Плюх.
Я смотрел на слово и вспоминал Чайную поляну. «Мы садимся вместе», — говорил я госпоже Бруснике. Она слышала меня. Только за столом от этого никого не прибавилось.
— Почему оно здесь? — спросил я.
Из глубины донеслось:
— Подвинь немного…
Мы все разом оглянулись.
Когда я снова посмотрел на камень, возле слова стояла чашка.
Маленькая, голубая, с отбитой ручкой.
Свет фонаря проходил сквозь неё.
Рядом появилась вторая. Потом край доски, чья-то лапа и нос чайника.
Я попятился и наступил папе на ногу.
Он обнял меня за плечи.
А перед нами медленно проступал стол.
Он был гораздо короче стола на Чайной поляне. Одна доска светлая, другая тёмная. Под ножку кто-то подложил плоский камешек.
На скамейке сидели звери.
Белку с узлом я узнал сразу.
— Она, — выдохнул Барсук.
Рядом с ней устроился ёж. Напротив — мышь с двумя мышатами. Большой заяц держал чайник обеими лапами, обмотанными тряпицей.
Они сидели так тесно, что мышата едва могли поднять локти.
Позади них шумели листья. Мы всё ещё были в пещере, но мне показалось, что на нос упал солнечный блик.
Из-за края картины появилась черепаха.
Она несла в лапах кружку.
Увидела скамейку, остановилась и стала поворачиваться обратно.
Белка позвала её.
Слов я не разобрал, зато увидел, как она подвинулась к ежу. Ёж осторожно прижал к себе иголки. Мышь посадила одного мышонка на колени. Заяц поднял чайник, чтобы никто не задел его локтем.
На скамейке появилось место.
Совсем небольшое. Но черепаха поместилась.
Она поставила кружку на стол и засмеялась.
Заяц налил ей чаю.
А белка подвинула к ней блюдо с хлебом.
Я даже почувствовал запах тёплой корочки. И сразу проголодался.
Картина дрогнула.
Ещё миг — и на камне осталась только голубая чашка. Потом исчезла и она.
Слово «Вместе» светилось у самого края.
Никто не двигался.
Треська первой повернулась к Барсуку.
— Вы и это помните?
Он покачал головой.
— Меня там не было.
Шестерёнка торопливо рисовала. Скамейку, чайник, черепаху с кружкой.
Я хотел посмотреть, что получается, но не успел.
— Минутку, — сказала она. — А то упущу.
Плюх уже открывал рот. Потом закрыл и тоже подождал.
Я ещё раз взглянул на слово.
Мне захотелось забрать его. Отнести Седокрылу, поставить на пустую страницу. Вдруг тогда можно будет увидеть остальное?
Я протянул лапу и остановился, не дотронувшись.
Под буквами не было ни бумаги, ни стекла. Одно голубое свечение.
— Как его нести? — спросил я.
Папа присел рядом.
— Не знаю.
Плюх полез в сумку, достал конверт, посмотрел на него и убрал обратно.
— Помнётся, наверное.
Барсук развернул подстилку на полу.
— Давайте-ка присядем. У меня уже колени устали.
Мы уселись тесным кружком. Для папы места не осталось.
Я хотел встать, но Треська придвинулась ко мне. Плюх убрал сумку с подстилки. Шестерёнка сдвинула ящик под ноги.
Папа сел рядом.
Я посмотрел на камень.
Слово больше не покачивалось. От него тянулась тонкая голубая полоска. Она скользнула по камню, спустилась на пол и легла поперёк моей лапы.
Было щекотно.
Плюх тихо ахнул: свет коснулся и его.
На мгновение я увидел нашу четвёртую чашку. Как ставлю её на стол. Как Плюх придвигает блюдце, чтобы освободить для неё место.
И услышал голос Барсука:
«Хорошо, что ты принёс лишнюю».
Свет погас.
На камне ничего не осталось.
— Лакар, — спросила Треська, — это ты сейчас про чашку вспомнил?
Я кивнул.
Она смотрела на меня круглыми глазами.
— Я тоже видела.
Мы по очереди рассказали, что заметили. Плюх вспомнил, как придерживал блюдце, а Барсук — как нёс мне чашку через поляну. Папа ничего не видел, но сказал, что у него вдруг согрелись лапы.
Шестерёнка всё записала. На этот раз я дождался, пока она закончит.
Потом мы перекусили. Треська открыла мешочек и разложила орехи прямо на салфетке. Даже папе предложила, хотя он больше любил яблоки.
Я жевал хлеб и смотрел на пустой камень.
— Думаете, оно вернулось? — спросил я.
— Проверим на поляне, — сказал папа.
Когда мы поднялись, Барсук снова напел мелодию.
Теперь я узнал начало сразу.
Эхо подхватило его голос и повело дальше — мимо площадки, за поворот, в глубину пещеры.
Папа поднял фонарь.
Свет выхватил низкий проход, которого мы раньше не заметили. По каменному полу тянулись широкие борозды. Они огибали выступы и уходили под свод, словно здесь когда-то лежали огромные корни.
В конце прохода что-то звякнуло.
Один раз.
Потом ещё.
— Колокольчик, — сказал Плюх.
Я вспомнил пустой стол на Чайной поляне.
Только этот колокольчик звонил по-другому. Не торопил, не звал всех сразу.
Между ударами он ждал.
И Барсук вдруг допел следующую ноту.
Глава 5. Чашка с пуговицами.
Барсук допел ноту и замолчал.
Колокольчик ответил.
Потом звякнул ещё раз, чуть ниже.
— Он там не один, — сказал Плюх.
Папа поднял фонарь повыше. Проход оказался коротким: шагов через десять виднелась другая стенка. Сверху в неё упирались толстые корни. Между ними падал узкий луч дневного света.
— Я посмотрю, — сказал папа. — Подождите здесь.
Он прошёл, пригнув голову. Жёлтый круг скользнул по стенам, остановился у пола.
Динь.
Папа присел.
— Идите. Только по одному, тут низко.
Мы перебрались за ним. Барсук снял рюкзак и протолкнул перед собой. Треська сразу зацепилась хвостом за Плюхову пряжку, и им пришлось пятиться, чтобы распутаться.
В конце прохода никто не жил.
Зато там стояли каменные чаши.
Большая, поменьше и три совсем маленькие. Они выросли прямо из пола. По краям у них поблёскивали тонкие прозрачные гребешки.
С корня свисала капля.
Она набухла, вытянулась и упала в маленькую чашу.
Динь.
Я даже рот открыл.
Со второго корня упала ещё одна капля.
Дон.
— Вот тебе и колокольчики, — сказал Барсук.
Из большой чаши вода переливалась в соседнюю. Потом убегала по узкой ложбинке под стену. Вода казалась голубой, но, когда папа переставил фонарь, стала обыкновенной.
Шестерёнка положила блокнот на сухой выступ.
— Никто не трогайте края. Они тонкие.
Плюх убрал лапу, хотя ещё никуда её не протягивал.
Мы стали слушать.
Капли падали не по очереди. Иногда две сразу, иногда долго ни одной. Но несколько звуков мне уже были знакомы.
Барсук тихонько запел.
Начало сошлось. Потом капля запоздала, и он остановился, дожидаясь.
— Я так до вечера буду петь, — сказал он.
Треська хихикнула.
Одна чаша молчала.
Над ней тоже висел корень. Капля собиралась на самом кончике, ползла по прилипшему листу и падала мимо — на мох.
— Смотрите, — сказала Шестерёнка.
Папа поставил фонарь на выступ и осторожно снял лист. Тот оказался берёзовым, совсем свежим. Наверное, его занесло через щель наверху.
Теперь капля сорвалась прямо в чашу.
Динь.
Барсук вздохнул и подхватил звук.
Мелодия сложилась.
Короткая, без слов. Сначала поднималась, потом как будто раздумывала и возвращалась обратно. Я дослушал её до конца и тут же попробовал повторить.
На середине сбился.
— Давай ещё, — попросил я.
Барсук спел. Плюх тоже попытался, но получилось так низко, что в большой чаше задрожала вода.
Мы засмеялись.
— Зато слышно, — сказал Плюх.
Шестерёнка нарисовала чаши и поставила над каждой кружок. Потом соединила кружки линией.
— Сюда, сюда, выше, обратно…
Она провела карандашом по рисунку и напела.
— Правильно? — спросила у Барсука.
Он кивнул.
Я заглянул в блокнот. Рядом с кружками остался рисунок скамейки и черепахи.
— Покажем Седокрылу всё вместе, — сказал я.
Треська заглянула мне через плечо.
— А чашку ты нарисовала?
На скамейке чашек не было: Шестерёнка успела только наметить зверей и стол.
— Какую?
— Голубую. Которая первая появилась. У неё ещё ручка сломана.
— Не сломана, — сказал я. — Только кусочек отбит. Сверху.
Шестерёнка открыла чистую страницу.
Я показал пальцем, где шёл скол. Треська поправила: чашка была ниже и шире. Плюх вспомнил белую полоску под ободком.
Получилось похоже.
Барсук наклонился к рисунку.
— Вот такие мелочи и забываются первыми, — сказал он.
Потом достал конверт, проверил, на месте ли новая записка, и застегнул карман.
Мы вышли из пещеры, когда солнце перебралось на другую сторону гряды.
Я прикрыл глаза лапой. После фонаря даже трава казалась слишком яркой.
Треська полезла в карман, потом в мешочек.
— На обратную дорогу осталось три.
— Ореха? — уточнил Плюх.
— Не дороги же.
Папа разрезал яблоко. Барсук поделился хлебом. Три ореха тоже разделили, хотя Шестерёнка сказала, что проще было бы сразу крошки раздать.
Мы спускались по верхней тропе, и я поглядывал на корни под ногами.
У пещеры они были толстыми, гладкими. Один уходил прямо в щель над чашами. Здесь, на склоне, похожий корень огибал валун и скрывался под землёй.
Я хотел спросить папу, от какого он дерева, но впереди открылась Чайная поляна.
За столом сидел Седокрыл.
Он что-то записывал, а рядом госпожа Брусника чистила яблоки. Длинная кожура свисала со стола почти до травы.
Больше никого не было.
Я замедлил шаг.
Папа ведь сказал: проверим на поляне.
А стол снова стоял пустой.
Седокрыл поднял голову.
— Нашли дорогу?
Плюх набрал воздуха, но Треська успела первой:
— Там слово лежало! А потом стол появился! И черепаха!
Седокрыл отложил перо.
— Начните с того, где можно сесть.
Мы поставили сумки у скамейки.
Госпожа Брусника посмотрела на яблоки. Потом на нас. Пересчитала ломтики на блюде и подвинула его к середине стола.
— Берите. Только это ещё не пирог.
— Я согласен на любую стадию, — сказал Плюх.
Он взял ломтик. Я тоже.
— Вы помните завтрак? — спросил я.
Госпожа Брусника вытерла лапы полотенцем.
— Всё думаю. Пирог помню. Дверь помню. А почему дверь сняли — никак.
— Может, поднос был занят? — предположила Треська.
— Может быть.
Я посмотрел на блюдо с яблоками. Оно стояло прямо между нами, и каждый мог дотянуться.
Но рассказ про первый завтрак не вернулся.
Шестерёнка разложила блокнот перед Седокрылом. Мы стали объяснять: где сидел Барсук, откуда отозвалась мелодия, как выглядело слово.
Когда я дошёл до голубой полоски, госпожа Брусника перестала чистить яблоко.
— А чашка? — спросила она. — С ручкой что было?
Шестерёнка перевернула страницу.
Госпожа Брусника наклонилась так низко, что её нос почти коснулся рисунка.
— У меня такая есть.
Мы замолчали.
Она посмотрела на нас и добавила:
— В ней пуговицы.
— Где? — спросила Треська.
— Дома, в шкафу. Сейчас принесу.
Она ушла по тропинке, оставив на столе недочищенное яблоко.
Я всё смотрел ей вслед.
Голубая чашка только что была светом в пещере. А теперь, выходило, стояла где-то в шкафу. С пуговицами.
Плюх потрогал пряжку на сумке.
— Может, и моя когда-нибудь в воспоминании появится.
— Тогда не теряй, — сказала Шестерёнка.
Седокрыл попросил нас напеть мелодию. На этот раз пели все, даже папа. Он запомнил конец лучше меня и помог, когда я начал слишком рано тянуть последнюю ноту.
Филин слушал, закрыв глаза.
— Ну как? — спросил Барсук.
Седокрыл медленно покачал головой.
— Пока только узнаю.
Он записал под рисунком чаш: «Слышал раньше. Выяснить где».
Я начал понимать, зачем ему столько бумаги.
Госпожа Брусника вернулась с небольшой коробкой. Поставила её на стол и сняла крышку.
Внутри лежали катушки, свёрнутые ленты и голубая чашка.
Широкая, невысокая. С белой полоской под ободком.
На верхней части ручки не хватало кусочка.
Треська прижала лапы к столу.
— Та самая.
Госпожа Брусника достала чашку. Пуговицы тихонько перекатились внутри.
— Бабушкина. Я её сколько себя помню…
Она не договорила.
Поставила чашку перед собой, повернула ручкой вправо. Потом влево.
— Бабушка, — повторила она.
Седокрыл подождал.
— Что-нибудь вспомнили?
— У неё был узел, — тихо сказала госпожа Брусника. — Белый, с красными листочками. Она в нём всё носила. Даже чайник.
Барсук медленно выпрямился.
— Я пил с ней чай у озера.
Госпожа Брусника посмотрела на него.
— С моей бабушкой?
Он кивнул и достал письмо. Осторожно вынул новую записку.
— Вчера вспомнил. У неё был чай, у меня хлеб. Мы сидели на камне. Она сказала, что с моим носом меня примут за пекаря.
Госпожа Брусника вдруг засмеялась.
Потом прикрыла рот лапой.
— Она так говорила. Когда я вся в муке была. «Ну вот, теперь видно, кто у нас пекарь».
Барсук улыбнулся.
Я посмотрел на него, потом на госпожу Бруснику. Они сидели по разные стороны стола, а чашка стояла между ними.
Седокрыл подвинул чистый лист.
На этот раз я сам попросил перо.
— Как её звали?
Госпожа Брусника ответила сразу:
— Рябинка.
Я вывел имя. Рядом нарисовал маленькую чашку, чтобы потом не перепутать.
Плюх наклонился ко мне:
— С ручкой не забудь.
Я дорисовал скол.
Госпожа Брусника перебирала пуговицы. Вытащила большую деревянную, за ней маленькую перламутровую. На самом дне что-то зашуршало.
Она подцепила край сложенной бумажки.
— Совсем забыла про неё.
Бумага оказалась плотной. Когда госпожа Брусника расправила сгибы, я увидел нарисованный карандашом стол.
Одна доска светлая, другая тёмная.
На скамейке сидела черепаха с кружкой.
— У бабушки над печкой висело, — сказала госпожа Брусника. — Потом рамка сломалась, а я убрала, чтобы не потерять.
Под рисунком неровными буквами было написано:
«Первый стол. Нас было семеро».
Треська придвинула блокнот Шестерёнки. Мы стали сравнивать.
Белка. Ёж. Мышь с двумя мышатами. Заяц. Черепаха.
Семеро.
Все на месте.
Только на старом рисунке за столом росло дерево.
Его ветви расходились над зверями, а у корней стоял маленький чайник.
Я провёл пальцем рядом со стволом, не касаясь бумаги.
— На поляне ведь нет такого дерева.
Барсук придвинул очки.
Долго смотрел.
Потом вынул из конверта своё старое письмо и положил рядом.
На двух рисунках ветви изгибались одинаково.
Глава 6. Скамейка у калитки.
Я переводил взгляд с одного рисунка на другой.
На Барсуковом письме дерево было голым. На рисунке Рябинки — с листьями. Но одна толстая ветка на обоих сгибалась вниз, а потом поднималась, будто держала что-то на ладони.
— Оно, — сказал Барсук.
Шестерёнка прижала пальцем угол бумаги, который заворачивался от ветра.
— Тогда первый стол стоял возле Спящего Древа.
Я оглядел поляну.
Позади нашего стола рос орешник. Слева — три берёзы. Справа начиналась тропинка к дому госпожи Брусники. Для такого дерева здесь даже места не было.
— А куда оно делось?
Седокрыл поднял глаза от рисунка.
— Сначала выясним, где стоял стол. На бумаге ведь не написано, что это наша поляна.
Треська тут же перевернула лист.
С обратной стороны темнело пятно от старого клея. Больше ничего.
Она поднесла бумагу к свету.
— И мелко не написано.
Седокрыл придержал рисунок, чтобы тот не перегнулся.
— Госпожа Брусника, вы знали кого-нибудь из остальных?
Она стала разглядывать зверей.
— Рисунок высоко висел. Я больше на чайник смотрела. Думала: как же заяц его не уронит?
— Лапы обмотал, — сказал Плюх.
Он наклонился ближе к бумаге и вдруг улыбнулся.
— А черепаха — тётушка Марта.
— Ты уверен? — спросил я.
— У неё на панцире такая же светлая полоска. Сбоку. Я вчера ей письмо относил.
Барсук отодвинул чашку.
— Вчера?
— До того, как начал старую почту разносить. Она ещё спросила, почему я опять с мокрой шапкой.
Треська посмотрела на рисунок. Потом на Плюха.
— Ты мог сразу сказать!
— Когда? Я сам рисунок только сейчас увидел. В пещере она всё время спиной сидела.
Я попытался вспомнить тётушку Марту. Вспомнил маленький домик у каменного мостика. На калитке висела деревянная груша с номером, а за забором росли жёлтые цветы.
Саму хозяйку я, кажется, никогда не видел.
— Пойдём спросим, — предложила Треська.
И уже подхватила мешочек.
— Подождите, — сказала госпожа Брусника.
Она аккуратно сложила рисунок.
— Сначала сделайте копию. Старую бумагу я лучше уберу. Если попадём под дождь…
— Сейчас не попадём, — ответила Треська, глядя в чистое небо.
Но мешочек положила.
Шестерёнка достала карандаш. Я придерживал её блокнот, пока она срисовывала дерево. Черепаха у неё получилась с очень длинной шеей.
— Она рассматривает чайник, — пояснила Шестерёнка.
Папа помог Барсуку убрать рисунки между картонками.
— До мостика дорогу знаете. Я останусь здесь, помогу Седокрылу собрать вещи. Встретимся на этой поляне.
— Я с ними, — сказала госпожа Брусника.
Она высыпала пуговицы обратно в коробку, а чашку завернула в полотенце.
— Если Марта помнит бабушку, я тоже хочу послушать.
До каменного мостика было недалеко. Треська всю дорогу придумывала вопросы.
— Сначала спросим, где дерево. Потом — почему стол из разных досок. Потом — кто рисовал. Потом…
— Сначала поздороваемся, — сказал Плюх.
— Это я и без списка умею.
Он поправил сумку.
— Хорошо. Просто тётушка Марта не любит, когда с порога торопятся.
Треська перескочила через корень и сбавила шаг.
На калитке у домика действительно висела груша. Только номер я запомнил неправильно: думал, семь, а было четыре.
Плюх постучал.
Мы подождали.
Где-то за домом звякнуло ведро.
Плюх постучал ещё раз, тише.
— Она слышала, — сказал он. — Просто идёт.
Из-за угла показалась черепаха. Она несла садовую лопатку. На панцире сбоку тянулась широкая светлая полоса.
Плюх кивнул нам так, будто только что нашёл адрес на очень сложном конверте.
— Добрый день, тётушка Марта.
— Добрый день. Почта опять?
— Сегодня вопросы.
Она окинула нас взглядом.
— Вижу. Целая сумка.
Марта прислонила лопатку к забору и открыла калитку.
Рядом с дорожкой стояла скамейка. Один её конец зарос вьюнком, на другом лежали горшочки. Под сиденьем виднелась стопка плоских дощечек.
— Проходите к крыльцу, — сказала хозяйка. — Только там ступенька шатается, по одному.
Барсук снял рюкзак.
— А можно я здесь присяду?
Марта посмотрела на скамейку.
— Здесь?
— Если не помешаю.
Она поставила один горшочек на землю. Подняла второй, потом третий.
Треська подхватила последний.
— Куда?
— К забору, пожалуйста.
Барсук осторожно сел.
Под ним хрустнул сухой лист, но доски выдержали.
— Хорошая скамейка, — сказал он.
Марта всё ещё держала пустой поддон.
— Я на неё рассаду выставляю. Тут солнце до полудня.
— И сидеть удобно.
Она провела лапой по спинке, смахивая пыль.
Госпожа Брусника достала чашку.
— Марта, вы эту помните?
Черепаха поставила поддон на траву.
Взяла чашку. Повернула её ручкой к себе.
— Рябинкина.
Госпожа Брусника улыбнулась так быстро, что у меня тоже растянулся рот.
— Я её внучка.
Марта внимательно посмотрела на неё.
— Брусничка?
— Меня давно никто так не называл.
— Ты маленькая всё время проверяла, не остыло ли печенье. Пальцем. Каждое.
Треська с уважением взглянула на госпожу Бруснику.
— Я только одно проверяю, — сказала она. — Сразу съедаю.
Марта тихонько засмеялась.
Потом ещё раз посмотрела на чашку.
— Где же ты её нашла?
Госпожа Брусника стала рассказывать про пуговицы и рисунок. Шестерёнка раскрыла блокнот.
Я ждал, когда можно будет спросить про дерево.
Но Марта смотрела на маленькую нарисованную черепаху.
— Это я опоздала, — сказала она.
— Вы успели, — ответил я. — Мы видели, как вас посадили.
Она подняла голову.
Пришлось рассказать и про пещеру.
Когда я дошёл до тесной скамейки, Марта опустила взгляд на Барсука. Потом на горшочки у забора.
— А я думаю, почему дощечки под сиденьем храню.
Она наклонилась и вытащила одну.
Это была маленькая деревянная табличка. Буквы на ней почти стёрлись. Я разобрал только два слова:
«…идёшь… присядь».
— У калитки висела, — сказала Марта. — Когда вьюнок разросся, сняла. Собиралась повесить обратно.
Плюх присел на корточки рядом.
— «Если мимо идёшь — присядь». Вот что здесь было. Я ещё думал: зачем приглашение убирать?
Марта ничего не ответила.
Погладила табличку большим пальцем и прислонила к скамейке.
— Я всё хотела…
Она посмотрела на заросший конец сиденья.
— Потом горшочки поставила. И привыкла.
Госпожа Брусника села рядом с Барсуком.
— У вас тут славно.
Я устроился на траве. Шестерёнка положила блокнот на рюкзак, а Треська перестала заглядывать в него через каждые полминуты.
Марта постояла ещё немного, держа чашку.
— Чай будете?
Плюх первым кивнул.
— Если можно.
Я уже почти не сомневался, что чай нам дадут. Но ждать всё равно пришлось: Марта ходила медленно, а за домом ещё стояло ведро, которое нужно было убрать с дорожки.
Госпожа Брусника пошла помогать. Барсук придержал калитку, пока Плюх относил ведро к бочке.
Я смотрел на табличку.
Скамейка всё это время была здесь. Только сесть на неё без просьбы мне бы и в голову не пришло.
Марта вернулась с чайником. Для голубой чашки нашлось блюдце с зелёным ободком.
Хозяйка поставила их перед госпожой Брусникой.
— Пей. Рябинка всегда эту чашку гостям давала. Ручка откололась давно, но края гладкие.
Она провела по сколу пальцем.
— А сама из жестяной кружки пила. Говорила, что ей не страшно её по дороге уронить.
Я подождал, пока чай разольют.
— Тётушка Марта, а где вы тогда сидели? На рисунке. Возле дерева.
Черепаха посмотрела на копию.
— На Солнечной лужайке.
Шестерёнка подхватила карандаш.
— Где это?
— За старой мельницей. Там два ручья сходились. Мы ещё доски по мосткам несли…
Она задумалась.
— Нет. Одну доску по мосткам. Вторую заяц на плечах принёс.
Барсук поднял глаза.
— За мельницей теперь ельник. Я в молодости туда за мукой ходил.
— Мельница была ближе, — ответила Марта. — А мы ещё дальше прошли. К ручьям.
Я попытался представить два ручья. Получалось два наших, возле ивы, только рядом.
— А дерево там было большое?
Марта прищурилась.
— Большое. Я под корнем от дождя сидела.
— Спящее Древо?
Она посмотрела на меня.
— Тогда мы его так не называли.
У меня в лапах застыла чашка.
— А как называли?
Марта провела пальцем по ветвям на рисунке.
— Певучее.
Барсук тихо напел начало мелодии.
Черепаха подняла голову.
Он продолжил. Я помог там, где нужно было уйти выше.
Марта слушала, не шевелясь.
Потом поставила чайник на землю.
— Вот так оно и звучало.
Я оглянулся на Треську. Она сидела с открытым ртом.
— Всё дерево? — спросила Шестерёнка.
— Ветер в ветвях, вода под корнями. Мы сначала думали, что там кто-то играет. Ходили искали.
— И нашли? — спросил Плюх.
Марта покачала головой.
— Зато чайник вскипятили. Рябинка сказала: раз собрались, чего стоять?
Я потянулся к блокноту Шестерёнки, но она уже писала.
На этот раз я не стал подсказывать.
Мы задержались у Марты дольше, чем собирались. На обратном пути пришлось прибавить шаг, чтобы папа не пошёл нас искать.
Перед уходом Плюх достал из сумки кусочек бечёвки. Мы с Треськой протёрли табличку влажной тряпкой, а госпожа Брусника помогла привязать её к калитке.
Вьюнок Марта отложила подрезать до завтра. Пока просто отвела длинный побег в сторону.
С дороги скамейку стало видно.
Мы уже дошли до мостика, когда Треська остановилась.
— Орехи!
У неё на скамейке остался мешочек.
Пришлось возвращаться.
Марта сидела у калитки с чашкой. Рядом устроился незнакомый мышонок с тяжёлой корзиной.
Он пил воду из кружки, а корзину поставил под ноги.
Треська забрала мешочек и помахала хозяйке.
Я уже собирался бежать за ней, но Марта окликнула меня:
— Лакар, про ручьи ещё запомни.
Я остановился.
— Там три камня поперёк воды. Средний рыжий. За ним и была наша лужайка.
— Запомню.
Я побежал к друзьям, повторяя: три камня, средний рыжий.
У мостика достал из кармана сложенный листок и записал.
Pulsuz fraqment bitdi.