Kitabı oxu: «Казаки. Происхождение. Воинские традиции. Государева служба»

Jean Savant

Les cosaques

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2024

Введение

«Границы Российской империи находятся в казачьем седле», – сказал в 1912 году один китайский мандарин генералу Краснову.

По сути, эта фраза резюмирует всю историю казачества. На протяжении веков границы Российской империи охранялись и оборонялись казаками. И благодаря им же раздвигались все дальше и дальше.

Справедливо говорят, что один из самых знаменитых казаков, покоритель Сибири Ермак Тимофеевич, открыл этим «бродягам» дорогу, приведшую их на берег Тихого океана.

Возникнув из ниоткуда, казаки с самого своего появления на исторической сцене сделались знаменитыми, хотя известность их не всегда заслуживала восхищения, ибо с момента своего возникновения их организация вызывала осуждение по меньшей мере такое же сильное, как и восторги, вызываемые их подвигами.

Став непримиримыми активными врагами всего, что препятствовало установлению и расширению христианства, они превратились в ценных союзников, которые требовались русским великим князьям, а позднее царям для проведения их политики. Этим объясняется тот факт, почему их терпели, несмотря на буйную вольность и непокорность, и использовали, в случае необходимости, в качестве «горького лекарства, противоядия, необходимого, а в некоторых случаях неизбежного».

Сколько невероятной славы завоевали казаки за пять веков!

Сколько мятежей и пролитой крови они учинили!

В такие моменты их не просто «терпели», несмотря на дорого обходившиеся кровавые бунты – а России последствия этих бунтов стоили очень дорого, – но мы даже видим, что царь и первый российский император Петр Великий по-своему оценил легендарного предводителя взбунтовавшихся казаков Стеньку Разина.

Приехав осмотреть Область казачьего войска Донского, победитель при Полтаве сделал остановку возле Азова, в месте, где бывал Стенька Разин… Приехав туда, царь приказал привести к нему бывшего сподвижника Стеньки, казака Морковкина, и долго расспрашивал его об атамане. И все слышали, как Петр Великий завершил разговор такими словами:

– Жаль, что в ту пору не смогли использовать Стеньку Разина на пользу Отечеству, и жаль, что он не жил в мое время!..

Становление Русского государства охватывает период с 862 по 1054 год. За этим периодом последовал новый, получивший название удельной раздробленности (1054–1462). После этого образовалось Московское государство: 1462–1613. Затем, после 1725 года, оно преобразовалось в крупную европейскую державу, достигшую апогея перед Русско-турецкой войной 1877–1878 годов.

По мере складывания Российской державы, расширения ее границ, присоединения обширных, ненаселенных или слабо населенных территорий казаки становились все более незаменимыми помощниками. Мы видим их на охране новых рубежей. Они населяют новозавоеванные земли, колонизуют их.

В дальнейшем важность «казачьего мира» возрастает, и одновременно увеличивается его престиж.

Это объясняется не только героическими или жестокими деяниями казаков, но и восхищением, испытываемым к этим «вольным» людям низшими классами населения, обреченными с 1590 года на рабство.

Долгое время казаков знали как «азиатскую конницу», издающую во время атак «дикие вопли», питающуюся исключительно сырым мясом и имеющую странную привычку освещать по ночам свои стоянки сальными свечами… Больше за границами России о казаках практически никаких сведений не имели.

«Западная Европа, – рассказывает В. Синеоков¹, – начала знакомиться с казаками со времени войн Петра Великого против Швеции, Семилетней войны, суворовских походов и, особенно, [войны] 1812 и Французского похода (1814). Западное общественное мнение не могло примириться с тем, что казаки смогли уничтожить конницу Наполеона – в то время самую многочисленную и самую блестящую – только потому, что сами они превосходили ее как кавалеристы… А чтобы как-то объяснить этот феномен, приписало казакам почти нечеловеческие зверства и жажду убийства, не понимая среды и условий жизни казачества, не зная казачьего быта.

И в своем невежестве, когда все новое меряется старой мерой, сравнили казаков с наемными войсками, некогда очень распространенными на Западе, то есть с оплачиваемыми убийцами, которые за деньги готовы были воевать с кем угодно, для кого убийство являлось профессией…»

Жить казачьей жизнью, служить с казаками, командовать казаками! Все или почти все видные русские военачальники мечтали об этих трех вещах. Справедливо будет отметить, что многие герои остались в русской истории благодаря казакам. И получается действительно внушительный список от Ермака до Врангеля.

Хотя полная история казачества так и не была составлена, их воспевали поэты, композиторы и художники черпали у них вдохновение. Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить имена Пушкина, Лермонтова, Гоголя и Толстого.

За границей картины и рисунки о них создавали, в частности, французские художники. Каждый хотя бы один раз видел посвященные казакам произведения Детайя, Шарле, Верне, Жерико, Доре, Домье…

Но настоящая известность казаков датируется временами Наполеона I и его Русской кампании, поскольку именно действиями казаков объясняется катастрофа отступления, сотрясшая наполеоновский трон и все гигантское здание Первой империи.

В более общем плане казаки стали непременным атрибутом России. Повальное увлечение казаками в мире выражается еще в одной детали. При Наполеоне I, в 1806 году, генерал Лежен посетил в Мюнхене мастерскую братьев Зенефельдер, только что изобретших литографию. Заинтересовавшись, Лежен сделал на месте набросок привлекшего его внимание сюжета. Через час было отпечатано уже сто экземпляров его рисунка. Первый оттиск генерал Лежен презентовал императору Наполеону. На рисунке был изображен казак…

А. Семенщиков особо пристально изучил влияние казаков на блистательного Пушкина и его отношения с ними. Ибо муза Пушкина

 
Любила бранные станицы,
Тревоги смелых казаков,
Курганы, тихие гробницы,
И шум, и ржанье табунов.
 

Величайший русский поэт был, по мнению Семенщикова, страстно увлечен казаками, воспевал их жизнь, их подвиги. Преждевременная смерть Пушкина лишила казачество его лучшего летописца. К сожалению, все написанное им о казаках разбросано по разным произведениям.

Это он сочинил песни и баллады о Стеньке Разине и Емельке Пугачеве. Это он написал «Капитанскую дочку», в которой изложил похождения Пугачева. Тема эта настолько его интересовала, что в дальнейшем он создал «Историю Пугачевского бунта», работу, основанную как на документах, так и на сохраненных устных преданиях и легендах.

Пушкин жил среди казаков, наблюдал их нравы, их обычаи. Ближе других он познакомился с донскими и кубанскими казаками во время своей ссылки на юг России. Он бывал в станицах, скакал по степям и искренне восхищался этими воинами. В 1820 году он написал брату: «Видел я берега Кубани и сторожевые станицы – любовался нашими казаками. Вечно верхом; вечно готовы драться; в вечной предосторожности! <…> Когда-нибудь прочту тебе мои замечания на черноморских и донских казаков».

Он жил среди донских казаков, находился с ними на боевых постах, проводил бок о бок с ними ночи, закутавшись в бурку – казачью накидку, под которой спали многие русские герои. И Пушкин мог написать:

 
Был и я среди донцов
(Гнал и я османов шайку);
В память битвы и шатров
Я домой привез нагайку.
 

Он принял участие в стычке 14 июня 1829 года. Генерал Ушаков рассказывает, что Пушкин «в поэтическом порыве бросился вперед, вскочил на коня и в одно мгновенье оказался на аванпостах… Майор, посланный генералом Раевским, с большим трудом смог до него добраться и силой принудил покинуть первые ряды казачьей цепи в тот самый момент, когда Пушкин, схватив пику убитого казака, бросился навстречу всадникам…».

Наконец, Пушкин за несколько месяцев до смерти перевел на французский язык одиннадцать казачьих народных песен.

Не только поэты воспевали казацкие подвиги, сами казаки тоже делали это. И в данном искусстве они тоже прославились. По всему свету проехались хоры донских казаков. Казаки пели. Пели о своих реках, которые с самого начала давали им средства к существованию и защищали их. Пели о степях, своем богатстве – и одновременно порой своей нищете. Пели о превратностях битв, ужасе, внушаемом их бунтами. Кроме того, они воспевали подвиги своих предков, славные дела отцов, а порой и великих русских богатырей…

Позднее образовались казачьи войска, не имевшие богатого и почитаемого прошлого своих старших братьев, например Донского, Кубанского или Терского. Но поскольку все они происходили из одного и того же источника, все, от Днепра до Уссури, были членами одной большой семьи, казаки всей России пели – аккомпанируя себе на балалайках, аккордеонах и бандурах – одни и те же песни, в которых все они находили одинаковую прелесть.

Этих казачьих объединений, войск, к концу существования Российской империи насчитывалось одиннадцать. Атаман Краснов характеризовал их так: «Одиннадцать казачьих войск – одиннадцать жемчужин в блистательной короне Российской империи. Три городовых казачьих полка – три бурмицких зерна Белого царя. Донское, Кубанское, Терское, Уральское, Сибирское, Астраханское, Оренбургское, Забайкальское, Семиреченское, Амурское и Уссурийское казачьи войска – у каждого своя история, – у кого уходящая в даль веков, к истокам земли Русской, у кого еще недолгая, молодая жизнь искусственно продвинутых „на линию“ полков, – все покрыты неувядаемой славой походов и боев, сражений и побед. У каждого был свой неприятель, свой театр военных действий, свои в песнях воспетые герои. Три городских полка – красноярские, иркутские и енисейские казаки – три горододержца, хранителя порядка в Сибири, на далеком Сибирском тракте».

Из казачества вышли герои самых разных типов. Множество бунтарей: у Стеньки Разина имелись и предшественники, и последователи. Из казачьих рядов порой выходили честолюбцы, претендовавшие на трон. Политические интриганы и предатели представлены Мазепой. Революционеры – Пугачевым… Славные завоеватели – Ермаком, подарившим своей родине целую империю. Спасители – Платовым, внесшим огромный вклад в разгром наполеоновской Великой армии.

И это еще не всё. Один казак сделал блестящую карьеру вне казачьих войск. Это Разумовский. Простой казак, сын простого казака, Разумовский родился в Черниговской губернии, в Малороссии, в 1709 году. До своей смерти в 1771 году в Санкт-Петербурге он успел побывать певчим в придворной капелле, где был замечен императрицей Елизаветой, дочерью Петра Великого, которая сделала его камергером, графом империи, фельдмаршалом и первым человеком в государстве, правда неофициально… Его фавор дошел до того, что этот неграмотный казак сочетался тайным браком с императрицей, от которой имел дочь, княжну Тараканову.

Его брат тоже извлек пользу из обрушившихся на него милостей. В двадцать два года он стал президентом Санкт-Петербургской академии наук. Жил этот казак в Аличковом дворце, ставшем впоследствии императорской резиденцией…

Говорят, будто у казацкого фельдмаршала Разумовского² был сын Лев, отличавшийся щегольством. Однажды отец стал упрекать его за модные наряды и роскошный образ жизни. В подтверждение своих слов он показал одежду, которую носил в том возрасте, в каком сейчас был его сын. На что последний возразил:

– Вы и не могли одеваться иначе… Вспомните об огромной разнице между нами. Вы сын простого казака, а я сын генерал-фельдмаршала…

Среди самых различных мнений, высказывавшихся в отношении казаков, приведем слова генерала Чернавина:

«Представления иностранцев о казаках, – говорил он, – обычно банальны и крайне неточны: это, дескать, дикие народности или племена, отличающиеся кровожадностью и жестокостью. Причины таких взглядов отчасти исторические (воспоминания о войнах, в которых казаки принимали участие в рядах русских войск), а также в том, что российская пресса в период борьбы левых течений с властью в России выставляла казаков одной из вернейших опор этой самой власти. А потому рисовала этих „царских прихвостней и палачей“ самыми мрачными красками.

Это повлияло на взгляды зарубежной прессы, и казацкая нагайка стала в Западной Европе своего рода символом.

Теперь же мы знаем, что эта нагайка ничуть не хуже резиновых дубинок, которыми полиция европейских стран разгоняет толпы недовольных…

На самом деле с точки зрения уровня культуры казачество было не только не ниже, но даже выше большинства населения России. Да, оно действительно проживало на окраинах России, на обширных территориях, часто в соседстве с азиатскими народами. Это поддерживало в казачьих войсках традиционные воинские качества. Но в то же время казаки жили весьма зажиточно. Они владели большими домами, земельными участками, стадами скота и конскими табунами. Среди донцов (донских казаков) было много конезаводчиков.

В своих имениях казаки применяли современные методы хозяйствования и гораздо чаще, чем крестьяне, использовали машины. Среди них были очень распространены кооперативы.

Народное образование в большинстве казачьих войск (Донском, Кубанском и других) достигло очень высокого уровня. Во многих крупных станицах на Дону и на Кубани существовали общественные общеобразовательные школы, а также профессиональные училища, сельскохозяйственные школы и даже гимназии. В целом в этом отношении казачество перед войной 1914 года занимало одно из первых мест в России. В это же время оно сохраняло патриархальный уклад своей жизни. В казачьих семьях – особенно среди уральских казаков, многие из которых были староверами – авторитет старших, тем более стариков, оставался огромным. Большинство казаков жили в достатке, даже в богатстве. Лично я хорошо знал жизнь кубанских станиц во время войны. Казацкие дома резко отличались от крестьянских изб чистотой и богатством. В них всего было вдоволь. В обстановке казачьих домов встречалось много старинных вещей, передаваемых из поколения в поколение: иконы, оружие, женские украшения и прочее».

Полвека назад Ниссель³ в таких выражениях резюмировал свое мнение о военных достоинствах казака: «Казак, – писал он, – от природы находчив. Привыкнув жить под открытым небом, он прекрасно подготовлен к походным условиям. Жизнь в степи приучила его к спокойствию, хладнокровию, благоразумию, способности ориентироваться, верно оценивать местность и расстояния. Казаки всегда считались особенно подходящими для охранной и рекогносцировочной службы. Эта способность проистекает в первую очередь из их поразительной любви к одиночным действиям. Эта любовь, так превосходно адаптированная лавой⁴, стала преимущественно казачьим качеством, сохранившимся до наших дней. Именно это ценное качество во всех войнах давало из казачьей среды множество добровольцев всякий раз, когда надо было идти в разведку. На ежегодных маневрах казаки в этом деле показывают свое превосходство над регулярной кавалерией.

Сам по себе казак молчалив; среди товарищей, напротив, весел, оживлен и обаятелен. Как и его конь, он превосходно переносит усталость и лишения. В последней войне с Турцией (1877–1878), где вся охранная служба лежала на казаках, им досталось дело посложнее, чем регулярным войскам. И тем не менее даже в самые трудные моменты на казачьих биваках всегда были слышны песни, смех и шутки. Эта природная выносливость тщательно поддерживается, и казаки способны на своих лошадях совершать за день марши по 80—100 километров».

Мнения генералов Морана и Брака, полковника Гитара, де Тревенека более или менее известны. Генерал Моран⁵ говорил:

«Какое великолепное зрелище представляла эта европейская конница, сверкающая золотом и сталью в лучах июньского солнца, двигавшаяся строем вдоль берегов Немана, полная пыла и храбрости!

Какие горькие воспоминания оставили истощившие ее силы тщетные действия против казаков, дотоле так презираемых, но сделавших для спасения России больше, чем все армии этой империи! Мы ежедневно наблюдали их на горизонте, растянувшихся в бесконечную линию, в то время как их ловкие разведчики, дразня нас, подъезжали прямо к нашим рядам: мы перестраивались, шли к той линии, которая, прежде чем мы успевали ее достигнуть, исчезала; и на горизонте виднелись одни лишь березы и сосны. Но час спустя, когда наши лошади ели, атака возобновлялась и черная линия разворачивалась вновь; мы повторяли те же самые действия, имевшие тот же результат.

Вот так самая прекрасная и самая доблестная кавалерия истощила свои силы и приходила в расстройство, не справившись с людьми, считавшимися недостойными ее доблести и тем не менее спасшими империю, коей они являются настоящей опорой и единственными освободителями.

Следует добавить, что в довершение нашей досады кавалерия наша была многочисленнее казаков и поддерживалась самой расторопной, самой доблестной, самой грозной артиллерией, какой только располагали армии; следует еще сказать, что наши начальники, предмет восхищения храбрецов, приказывали поддерживать каждый кавалерийский маневр действиями самой неустрашимой пехоты. И несмотря на все это, казаки вернулись на донские берега, обремененные трофеями и увенчанные славой, тогда как русская земля была усеяна трупами и вооружением наших воинов, столь доблестных, столь бесстрашных, столь ревностных к славе нашего Отечества!..»

«Я уже говорил вам о казаках, – рассказывал генерал де Брак, – и представлял их как образец совершенства; я вновь настаиваю на своих словах. Некоторые офицеры, не воевавшие вовсе либо воевавшие где-то, но не на аванпостах, взяли себе за правило отзываться об этих воинах с презрением; не верьте им. Необъективность к противнику всегда есть политика ошибочная и дурная, а лучший способ найти силы для борьбы с ним – не оскорбления, а тщательное наблюдение за ним.

Спросите мнение о казаках, оставшееся у таких доблестных начальников, как маршалы Сульт, Жерар, Клозель, Мэзон, генералы Моран, Лалеман, Пажоль, Кольбер, Корбино, Ламарк, Преваль, Домениль и другие, у всех настоящих офицеров, наконец. Они вам расскажут, что легкая кавалерия, такая как казачья, окружает армию сетью непреодолимых постов и пикетов, которые донимают неприятеля, почти всегда наносят ему урон и почти никогда не несут его сами, полностью и безоговорочно достигая цели, которая должна ставиться перед всякой легкой кавалерией…»

«Зимой 1855/56 года в Крыму, – рассказывает полковник Гишар, – наши войска, расположившиеся в Евпатории, постоянно видели перед своими передовыми линиями одиночного казака, следившего за каждым их движением, а подальше жалкую палатку, укрывавшую пост, к которому он принадлежал.

Когда отряд выступал из лагеря, стоило голове нашей колонны выйти за линию аванпостов, как маленький пост вскакивал на лошадей и удалялся, оставаясь притом на дальности пистолетного выстрела турецкой кавалерии, осуществлявшей разведку. Мы двигались вперед, и сила этого поста увеличивалась по мере того, как он отступал; через один-два километра он насчитывал уже сотню (эскадрон); а еще дальше – три или четыре. В восьми или десяти километрах мы находили одиннадцать казачьих эскадронов и артиллерию. Мы останавливались, выкатывали орудия на позицию, и русские отступали за пределы дальности стрельбы наших пушек. Мы возобновляли движение, а вечером разбивали лагерь напротив многочисленных артиллерийских батарей и сорока эскадронов кавалерии. На следующий день мы продолжили движение и к концу дня наткнулись на позицию, ощетинившуюся батареями и защищаемую русской обсервационной армией, которая, своевременно предупрежденная, успела покинуть места дислокации и развернуться в боевую линию; недостаток воды, впрочем, принудил нас к отступлению.

Русские проводили нас артиллерийскими залпами, и, по мере того как мы отходили, казалось, что их вся армия, от которой мы удалялись, таяла; так что, вернувшись вновь в свое расположение в Евпатории, мы вновь видели лишь маленький пост, вновь установивший свою жалкую палатку, и неизменного казака, продолжавшего наблюдать за нами на границе дальности ружейного выстрела наших часовых, словно он никогда не покидал этого места…»

«Терпеливый, воздержанный, неутомимый, храбрый до безумия… – говорил о казаке Тревенек. – В балканских снегах и под палящим солнцем туркестанских степей он равно стойко переносит голод, жажду, жару и холод. Среди всевозможных опасностей и лишений его всегда видели улыбающимся доброй детской улыбкой, стоически непоколебимого в своей вере в Бога и в преданности царю…»

Наконец, Александр Стурдза, бывший внимательным наблюдателем казачества, заявил:

«После рассмотрения различных классов русского общества мы подходим к казачеству, племени вольному и воинственному, предприимчивому в дни мира, великолепному на войне, являющему собой соединение народа с армией, переходный тип от земледельца к воину.

Порождение долгих столкновений и ожесточенных войн между русскими, поляками, турками и татарами, длившихся несколько веков, казаки в основном русские по языку, но отличает их смелость. Запорожцы, донцы и уральцы – все они прирожденные воины. Закон империи сделал их главным занятием военное ремесло. Они подсудны исключительно военному трибуналу и обязаны государству несением службы, как во время войны, так и в мирное время. Призванные защищать границы, участники всех предприятий русской армии, казаки, под командованием и управлением начальства, назначенного императором, сохраняют свою личную свободу. Когда Екатерина II ввела в Малороссии крепостное право, она поостереглась распространить эту мертвящую систему на малороссийских казаков.

Это ландвер⁶, рожденный почвой и народными традициями, тщательно сохраняемыми в войсках; мощный ресурс, который лишь улучшили, нисколько не лишив его гибкости. Образец всякого военного поселения. Казацкий народ повсеместно пополняется за счет принятия в него новых добровольцев. Его существование вызывает удивление и восхищение.

Неизвестно, как объяснить эту магию казацкого имени, делающую тех, кто его носит, в равной мере способными и к сельской жизни, и к грому сражений. Действительно, путешественник, посетивший берега Дона, найдет там на каждом шагу богатые виноградники, возделанные поля, деревни или станицы, настоящие гнезда доблестных воинов, виноградарей и землепашцев. Пусть оттуда он отправится осмотреть Кавказскую оборонительную линию и увидит железную сеть, выкованную казаками, ежегодно вступающими в схватки с суровыми горцами, то оттесняемыми в свои горы, то затопляющими окрестные равнины.

Казаки охраняют северного колосса на берегах Байкала и на границе с Пруссией, возле дунайского устья и под стенами Свеаборга. С пикой в руке казак бдит, он на часах, он спокойно ждет, когда наступит для него время возвращения к домашнему очагу. Воин по призванию, а не по принуждению, казак всюду на боевом посту, трудится дома, готовый покинуть его по первому призыву, жизнерадостный в трудные моменты, верный по природе».

Много говорилось о доверчивости казаков. Она была неподдельной, с оттенком причудливой наивности, заслуживавшей уважения. Полковник Квитка, рассказывая об одном эпизоде Русско-японской войны (1904–1905), отмечает в своем «Дневнике»:

«Мои казаки вспоминали про разные события из совместной боевой жизни в Нерчинском полку и, между прочим, рассказали, как у казаков, бывших со мною в деле, сложилось убеждение, что у меня счастливая рука – этим они объясняли, что, будучи на крайних передовых позициях, мы ни разу не подверглись нечаянным нападениям, как то было с Любавиным на Фейншуйлине, с Суботиным – в Уйян-пине и с оренбургскими сотнями. Было также замечено, что казаки, бывшие со мною, не терпели значительного урона даже тогда, когда мы попадали под расстрел японцев чуть ли не в упор.

В турецкую кампанию донцы тоже верили, что мне и моим казакам сходило благополучно то, что для других имело бы роковой исход».

Также он указывает на эту черту относительно доверия казаков к некоторым из их старших командиров: «Я слышал, как казаки говорили: „Когда генерал Ренненкампф ведет отряд, так знаешь, что хоть убьют, то за дело“. Вот какое доверие он сумел внушить своим казакам, и это громадный козырь в руках начальника». В то же время он отмечает преданность казаков: «Мои казаки были рады меня вновь видеть, и я был доволен, что нашел их в добром здравии. Я люблю их и благодарен им за преданность, которую они мне многократно демонстрировали и доказали…»

Относительно боевых качеств забайкальских казаков полковник Квитка говорит следующее: «Молодецки действовали наши казаки. Все попытки японцев обойти наш левый фланг в близком и более отдаленном расстоянии были отражены казаками».

К некоторым своим командирам, даже временным, казаки испытывали пылкое восхищение и безграничную преданность. У нас еще будет случай вернуться к этой теме. Поручик Карамышев написал о том, кто вел забайкальских казаков к победе в 1900 году: «Так отряд лишился своего пылкого генерала, под храбрым командованием которого непобедимые войска получили боевое крещение, приобрели первый опыт и, преодолев все трудности похода, совершили подвиг, поставивший их в один ряд со старейшими полками армии… Грустно было расставаться с командиром, сберегавшим солдатскую жизнь и кровь, на совести которого не было ни единой напрасной жертвы. Генерал Ренненкампф не бравировал своей храбростью, но, презрев опасность, жертвовал в первую очередь собой, и следует признать, что в нашей военной истории мало таких людей, как Ренненкампф…»

Война менялась, развивалась, но казаки оставались превосходными воинами. Очевидно, они сожалели о войнах прошлого, к которым их пылкий темперамент подходил лучше, но все же были хорошими бойцами в современных войнах. «При сравнении настоящей войны с турецкой, – рассказывает полковник Квитка, описывая разочарования казаков из-за развития военной техники, – бросается в глаза, как бездымный порох изменил психологию бойцов: белые дымки выдавали противника, и на каждый выстрел можно было отвечать тем же – что давало уверенность в нанесении потерь неприятелю и надежду его отбросить. Теперь же видишь неприятеля только издали при передвижениях, а вблизи только при столкновении, во время атаки или обороны защищаемой позиции. <…> Вся поэзия былых войн пропала, нет более того подъема духа, того радостного настроения, которое вас охватывало при удачном бое. Результаты боев не известны до той поры, когда неприятель отойдет и вам удастся продвинуться вперед или же самому приходится отступать, молодечество сохраняется… Казаки, – снова рассказывает Квитка, – знают, что цель экспедиции – застать неприятеля врасплох в Сипингае, если только он не извещен уже о нашем приближении и сам не выступил навстречу нам, чтобы дать бой в месте, где конница не сможет использовать всю свою силу, – в этом лесу, например, через который мы медленно двигаемся узкой колонной, не имея возможности развернуться, тогда как пехота могла бы окружить нас и безнаказанно уничтожить. Несмотря на то что с минуты на минуту мы могли встретиться с неприятелем, казаки нарвали длинные ветки сирени и попривязывали к седлам…»

Эти люди, обладающие силой и ловкостью, гибкостью тела и зоркостью глаз, столь необходимой, чтобы рубить шашкой во время безумных скачек, иногда покидали войско навсегда. Превратности сражений могли сделать их победителями, но также они могли остаться лежать на полях сражений в далеких краях.

Казачья песня передает печаль этих расставаний:

 
Поехал казак на чужбину далёко
На верном коне на своем вороном.
Он край свой и Родину навеки спокинул,
Ему не вернуться в отеческий дом.
 

В 1914 году они выставили в русскую армию 162 конных полка, 171 отдельную конную сотню и 24 пеших батальона с соответствующей артиллерией. Казачий поэт, изгнанный с родной земли Октябрьской революцией 1917 года, Туроверов⁷, писал о своей печали в том августе 1914 года, когда он и его сверстники – слишком юные, чтобы идти сражаться, – оставались дома, и у них уже никогда не появилось шанса «повоевать по-казачьи»:

 
Казаков казачки проводили,
Казаки простились с Тихим Доном.
Разве мы – их дети – позабыли,
Как гудел набат тревожным звоном?
Казаки скакали, тесно стремя
Прижимая к стремени соседа.
Разве не казалась в это время
Неизбежной близкая победа?
О, незабываемое лето!
Разве не тюрьмой была станица
Для меня и бедных малолеток,
Опоздавших вовремя родиться?
 

Глава 1
Происхождение и обычаи первых казаков

Русское слово «казак» заимствовано из татарского, в котором оно обозначало разбойника, конного искателя приключений, бродягу и, в расширительном толковании, свободного человека… Впрочем, на Руси казачество долгое время именовали вольницей – сообществом вольных людей.

Первый век существования казачества окутан мраком. Мнения на сей счет разнятся. В наши дни невозможно однозначно высказаться относительно происхождения казаков. И по всей вероятности, не получится это сделать и в будущем, поскольку данную проблему не смогли решить крупнейшие русские историки, в том числе именитый Сергей Соловьев.

Общепринято считать, что отчасти казаки ведут свое происхождение от пришедших из Туркестана печенегов, которые перевалили через Волгу, наводнили Хазарию и заняли территории между Доном и Днепром.

Относительно донских казаков предполагают, что они происходят от новгородцев, хорошо знавших Волгу и, после разгрома Новгорода царем Иваном Грозным, спустившихся вниз по этой реке и перешедших на Дон.

Вместе с тем считается, что казаки произошли от смешения славян с татарами, занимавшими южнорусские степи возле устий крупных рек.

Главное: их ряды постоянно пополнялись крупными группами оказавшихся вне закона разбойников, лиц, жаждавших приключений, широких просторов, грабежей и мечтавших о воле и богатстве.

Покоренные, как и вся Русь, татарами, они поднялись, стряхнули с себя иго и, когда варварский потоп схлынул, образовали между Русью и оттесненными завоевателями своего рода пояс конфедеративных республик.

С того времени они были неразрывно связаны с общерусской историей и оказали незабываемые услуги как славянству, так и всей Европе, преграждая, ценой своих жизней, своей кровью, путь татарским и турецким вторжениям… Они – энергичный передовой отряд славянской расы и цивилизации.

 
Да здравствует донцов воинственное племя,
Да здравствует и млад и стар!
Привет вам всей Руси за славу в наше время!
Привет за славу вашу встарь!
<…>
Вперед, донцы! да разовьются
Родные ваши знамена,
И с честью ваши имена
Из рода в роды пронесутся!⁸
 

Для казаков самый первый из них – хотя он никогда казаком не был, но почитаемый ими «как истинный старый казак, священный предок и пример для всех казаков всех времен», – это князь Святослав, в 973 году нашедший вместе со своими соратниками смерть в бою на днепровских порогах.

В конце XV века казаки уже составляли значительную по численности общность, занимающую на пустынных в те времена берегах Днепра, Дона и Волги стратегические пункты, а также места, способные их прокормить. Они вели совершенно вольную жизнь, охотились и рыбачили. Но в первую очередь постоянно воевали с неверными. Потому что они христиане и всегда защищали и будут защищать русское христианство. Они с фанатизмом будут сражаться с мусульманскими фанатиками, а запорожцы будут ходить в бой со знаменем, на котором изображена Богоматерь.

После турецкого вторжения в Крым в 1475 году казаки станут «славянским авангардом», хранителями рубежей державы, про которых справедливо пишут, что к концу XV века они превращаются в знаменитое «украинное рыцарство», то есть рыцарей границы.

Впрочем, московские правители быстро поняли пользу этих казачьих поселений на своих границах и стали помогать росту их населения, то отправляя туда новых колонистов, то закрывая глаза на бегство из Московского княжества многочисленных недовольных своим положением или властью. Но вот завоеванную казаками вольность уже с той поры и потом, во все последующие века русское правительство будет энергично пытаться урезать, а казаки с таким же упорством станут отстаивать. Это приведет к бунтам, мятежам и кровавым репрессиям.

Не следует считать казаков XV–XVI веков ни гуманными завоевателями, ни ревностными христианами, строго соблюдающими евангельские заповеди. Они были дикими, не могли устоять перед искушением идущей им в руки добычей. Грабили, жгли, убивали – их жестокости невозможно перечислить. Их изобретательный ум придумывал жуткие пытки, самые легкие из которых сводились к медленному переламыванию костей жертвы, набиванию рта истязуемого сухой травой с последующим ее поджиганием или отрезанием грудей у женщин…

Ни одно казачье войско не могло до бесконечности пользоваться завоеванной независимостью. Чтобы спасти хотя бы собственную свободу, некоторые из них, когда настало время, отдавались под «покровительство». Донские казаки избрали своим покровителем Россию; украинские – Польшу; лишь запорожцы остались свободными и независимыми.

Но этот русский и польский сюзеренитет казаки принимали лишь при условии сохранения за ними права самоуправления по их собственному усмотрению. Во время войны они предоставляли «покровителю» конный воинский контингент; в мирное время выплачивали дань (состоявшую обычно из мехов). В дальнейшем вольности, предоставленные державами-покровительницами, не всегда строго соблюдались. Это вызывало бунты, оказавшие большое влияние на политику и историю России.

«Самим управлять собой» означало для казаков сохранение права жить авторитарной республикой. Они собирались, чтобы избрать атамана (или гетмана), верховного вождя, не являвшегося монархом. Вышедший из толпы, простой казак, атаман, по истечении срока правления, возвращался в эту самую толпу, ничего не сохранив из своего «выборного величия».

Выборными были и другие их командиры и начальники – старшины, то есть старейшие.

Атаман носил булаву, символ своей власти. Боевой эмблемой был бунчук (конский хвост). В бою казаки носили шлемы и кольчуги. Их вооружение соответствовало своему времени. В периоды мира они покрывали голову меховой шапкой – папахой, на протяжении веков остающейся общеказачим головным убором.

Во время выборов и перевыборов атамана и старшины кандидаты стояли посреди казаков чуть не униженно, с папахой в руке, и, если их переизбирали, казаки им говорили: «Вы добрые господа. Правьте нами дальше». Тогда они покрывали голову.

Общее собрание казаков для проведения выборов именовалось войсковым кругом. Подобные собрания устраивались также и перед выступлением в поход.

Суд они вершили быстро и никогда не пренебрегали этой процедурой. «Там, где есть три казака, – объявил гетман Хмельницкий, – провинившегося могут судить двое остальных».

С XV по XIX век образовалось несколько казачьих объединений – войск. Все они восходят к Донскому, Украинскому и Запорожскому. Это: Донское, Волжское, Терское, Моздокское, Яицкое или Уральское, Сибирское, Гребенское и Хоперское; Украинское, Запорожское, Черноморское, Слободское, Чугуевское и Бугское; Астраханское, Кавказское, Новороссийское, Кубанское, Оренбургское, Дунайское, Азовское, Амурское, Уссурийское, Семиреченское и Забайкальское.

Старейшее из этих казачьих войск, Донское, имеет долгую и интересную историю. Она закончилась лишь с крушением в России монархии, а до этой даты была яркой и блестящей. Мы рассмотрим ее, как и истории других казачьих войск: Кубанского, Терского, Сибирского, Забайкальского, Амурского и Уссурийского в течение XVIII, XIX и XX веков.

Но история запорожских казаков тоже одна из старейших, хотя и не такая древняя, как донских, также должна быть рассмотрена, прежде чем мы обратимся к эпизодам покорения Сибири и важным событиям в российской истории вплоть до Екатерины Великой, в которых принимали участие казаки.

Разумеется, не забудем и об украинских казаках. Добавим, что от донских казаков, которые будут постоянно появляться на наших страницах в дальнейшем, произошли казаки сибирские, являющиеся потомками дерзкой дружины атамана Ермака Тимофеевича, яицкие казаки, ставшие уральскими, и, наконец, волжские, позднее астраханские, казаки.

Глава 2
Запорожские казаки

Запорожское казачество сформировалось в Южной России после татаро-монгольского вторжения, опустошившего эту часть страны. Они уже составляли мощную военную и гражданскую организацию, когда во второй половине XV века Кипчакское ханство, или Золотая Орда, распалось на пять независимых татарских ханств: Ногайское, расположившееся между Доном и Днестром, на берегах Черного и Азовского морей; Крымское, главными городами которого были Ор или Перекоп и Бахчисарай (Дворец садов); Астраханское, между Волгой, Доном и Кавказом; Кипчакское, сохранившее имя прежнего татаро-монгольского ханства, к северу от Астраханского, между Уралом и Волгой; и наконец, Казанское, протянувшееся от Самары до Вятки.

Запорожские казаки получили название по месту, избранному ими для жизни: за днепровскими порогами. Точно так же позднее забайкальскими назовут казаков, которые поселятся за Байкалом.

Запорожцы были людьми вольными, желавшими получить свободу или сохранить ее. Чтобы жить свободно, они нашли для себя убежище за днепровскими порогами, на почти неприступных островах, которые во все времена служили пристанищем для пиратов.

Запорожских казаков называли также гайдамаками, то есть разбойниками, за их грабительские набеги на соседние области. Казаки были не более чем бандой вояк, предоставленных сами себе и способных на любые преступления.

В основе их объединения лежала вера. Их девиз был следующим: «Кто хочет за веру христианскую быть посаженным на кол, кто хочет быть четвертован, колесован, кто готов претерпеть всякие муки за Святой Крест, кто не боится смерти – приставай к нам!»

Они были жестокими в резне неверных, алчными до добычи, но их фанатизм был сильнее их жестокости и алчности. Фанатизм придавал их нескончаемой борьбе против турок религиозный характер. Было время, когда в России их не боялись сравнивать и ставить в один ряд с рыцарями Мальтийского ордена.

Для того чтобы вступить в Запорожское казачье войско, требовалось дать клятву сражаться за христианскую веру, прилежно посещать церковь, соблюдать все установленные посты.

В 1500 году численность запорожских казаков оценивалась приблизительно в две тысячи человек.

О запорожских казаках ходило множество легенд. Например, рассказывали, будто они не могут зачинать детей – вера предписывала им строгое воздержание, – но для пополнения своих рядов похищают их, а также зазывают к себе разных разбойников и беглых рабов.

Легенды основывались на образе жизни запорожских казаков. Их территория занимала Херсонскую и Екатеринославскую губернии. На севере соседями их были малороссийские казаки, от буджакских татар их отделял Буг, а от крымских – Днепр и Конские Воды.

Свою территорию они делили на паланки, или районы, которых насчитывалось сначала пять, а позже восемь: Орель, Протовчан, Самара, Кальмиус на левом берегу Днепра; Кожак, Ингул, Боходукова и Прокнойск на правом.

Их политической, военной, административной и религиозной столицей была Сечь. Гетман Вишневецкий построил Сечь на днепровском острове под названием Хортица. Затем она была перенесена в Базавлуг, на остров Томаковта или Митиног, возле Никополя, на берегах Чертомлыка и, наконец, в более позднее время устроена в устье Каменки.

Сечь была крепостью и лагерем. Женщины в нее не допускались. Нарушение этого правила грозило виновной или виновным смертью. Но запорожский казак был женат. Отслужив в Сечи, он возвращался домой и жил в семье.

В Сечи имелись церковь, школа и дворец правительства. Все это были скромные постройки из дерева и глины.

Сечь управляла тридцатью восемью куренями, разбросанными по территории Запорожского войска. Куренем называлась община, точнее, объединение казаков для совместной работы и дележа добычи. В добычу входили плоды грабежа, трофеи и выкуп. Но в мирное время курени жили за счет охоты, рыбной ловли и земледелия.

Во главе куреня стоял куренной атаман, которого уважали и слушались; он подчинялся атаману всех запорожцев. Иногда курени, точнее, их депутаты или делегаты объединялись, и это собрание куреней называлось у запорожцев кош.

Ежегодно земли, подвластные Сечи, делились на участки, которые разыгрывались по жребию. Такая система была очень любима запорожскими казаками, говорившими: «Мы вместе отвоевали эту землю, вместе ее защитили: она принадлежит всем!..»

Систему управления Запорожской Сечью любят называть демократией, хотя точнее было бы определить ее как авторитарную республику. Во главе стоял кошевой атаман, главными помощниками которого были судья, генеральный писарь (секретарь-канцлер), генеральный обозный (начальник артиллерии) и есаул (адъютант).

Выборы – а все начальники, от кошевого до есаула, избирались всеобщим голосованием – проводились ежегодно, в октябре.

На время войны или похода запорожские казаки выбирали наказного атамана, или командующего действующей армией. На его знамени была изображена Богоматерь, покровительница запорожцев, и их эмблемы: казак на красном фоне, бунчук, или лошадиный хвост, и булава, то есть командный жезл кошевого атамана.

Первого известного гетмана запорожских казаков звали Ландскоронский. Он был избран старостами, то есть старейшинами, которых позднее будут называть старшиной. Последним запорожским атаманом был Калнышевский. Осужденный императрицей Екатериной Великой, он после тридцатилетнего заключения умер в Соловецком монастыре, куда был заточен вместе со своим секретарем-канцлером (писарем) Глолеей.

Полагают, что запорожские казаки могли выставить до сорока тысяч бойцов – цифра фантастическая для той эпохи.

Они располагали мощными военным и торговым флотами, состоявшими из легких быстрых судов, построенных из сосны и имевших вооружение. Назывались они чайками – возможно, это заимствование из турецкого или татарского языков, где лодку вообще называют каик или чаик. Так что запорожцы были не только отчаянными рубаками, но и грозными мореплавателями. Их набеги на черноморские берега стали знаменитыми.

В самом начале эти воины сражались в основном пешими. На конях воевали атаманы, старшины и иные командиры отрядов. Военная одежда была заимствована у турок. У них же они переняли многочисленные привычки, в том числе бритье головы (оставляя при этом клок волос), что станет традицией во многих казачьих войсках. Что же касается запорожских сил, они делились на полки и сотни, то есть эскадроны. Сотня останется основным подразделением казачьей конницы.

Мы увидим, как запорожские казаки взаимодействовали со своими соседями, донскими казаками, в частности при завоевании Азова в 1637 году. Для этого они предоставили им контингент в тысячу человек, который, после взятия города, принимал участие и в его знаменитой обороне. В 1648 году они изберут гетманом Богдана Хмельницкого, вождя знаменитого восстания, в котором примут самое активное участие. При Петре Великом, в ходе кампании, которая приведет к Полтавскому сражению, запорожские казаки присоединятся к мятежу гетмана Мазепы, о котором далее будет рассказано подробно. А до того они поучаствуют во всех походах против турок и татар: при отражении набега 40 000 татар в 1693 году, в Азовских походах Петра Великого в 1695 и 1696 годах и так далее.

Но кара за измену гетмана Мазепы была ужасной. Запорожцев, воевавших на стороне шведов против России, казнили тысячами; одних вешали и сажали на кол, других четвертовали либо прибивали к плотам и пускали вниз по течению Днепра.

Царь развил карательную операцию до логического завершения: послал генерала Шереметева разрушить Сечь (1710). Запорожские казаки, избежавшие репрессий, вынуждены были оставить свои земли и спасаться в соседнем татарско-нагайском ханстве. Двенадцать тысяч из не успевших бежать были приговорены к каторжным работам, таким как строительство Ладожского канала. Часть из этих осужденных была переведена на Волгу, где многие умерли от нужды.

После смерти Мазепы на турецкой территории его преемником был избран генеральный писарь Орлик. Он собрал остатки запорожских казаков и других беженцев в татарском ханстве и продолжил борьбу против русских.

На Пруте Петр Великий попал в трудную ситуацию, и, после заключения Прутского мирного договора (1711), запорожцы, воевавшие на стороне Турции, получили в свое владение Черноморское побережье от Крыма до Днепра, после чего в течение двадцати лет вели буйную жизнь, враждуя со всеми своими соседями.

В 1734 году они сместили атамана Орлика, перешедшего в ислам. Это заставило их искать покровительства России, у которой пришлось просить прощения. Оно было им даровано императрицей Анной Иоанновной, нуждавшейся в их службе во время войны с Турцией (1735–1739). В этой войне они выставили восемь тысяч человек в русскую армию, и те до заключения Белградского мира (1739) участвовали в боевых схватках на Перекопе, в Крыму, в Азове, Очакове и Яссах.

История запорожского казачества как независимого объединения завершилась после подписания Кючук-Кайнарджийского мира между Россией и Турцией (1774).

С 1750 года казаки уже не имели возможности продолжать жить на уменьшившейся в размерах территории так же, как привыкли за два века. Тогда императрица Елизавета Петровна решила не допустить принятия ими предложений от турок и татар, желавших сделать запорожцев своими союзниками, и на территориях, ставших Херсонской и Екатеринославской губерниями, были основаны многочисленные военные поселения под управлением полковника. Скоро их население достигло 50 000 душ, давших русской армии несколько кавалерийских полков (драгунских и гусарских).

Запорожцы с тревогой и недовольством наблюдали за тем, как организуются эти поселения, окружающие их. Они вступили в борьбу со своими новыми соседями, снова принялись грабить и давать убежище всем перебегавшим к ним преступникам. Это нетерпимое поведение еще более усугубилось во время войны 1768–1774 годов между Россией и Турцией, когда запорожцы позволили противнику беспрепятственно пройти через свою территорию.

В результате этого в 1775 году императрица Екатерина II, только что усмирившая казачий бунт под предводительством Пугачева, решила ликвидировать Запорожское войско. Потемкин и генерал Текели разрушили Сечь – не встретив сопротивления со стороны казаков – и всю их структуру. Те, кто покорился царскому правительству, сохранили свои имущество и земли. Остальным было велено отправляться на жительство в области, откуда они были родом. Одна группа бежала в Турцию, другая в Крым. Наконец, некоторое количество перебралось на Кубань. В 1792 году они стали частью Черноморского казачьего войска.

В первую очередь к запорожцам относится эта песня, долго любимая донскими казаками:

 
Грустны и молчаливы
Казаки стоят у Дона…
– Казаки яицкие, донские, запорожские,
Отчего вы, казаки, грустите?
– Закрылись для нас пути-дороги
По морю лазурному,
Не имать нам больше добычи
Ни на синем море,
Ни на Тихом Доне…
 

Глава 3
Украинское казачество

Украинское казачество появилось примерно в то же время, что и запорожское, однако установить точную дату его возникновения невозможно.

Украинские казаки поначалу признавали сюзеренитет не московских великих князей и, позднее, царей, а польских королей и великих князей Литовских. У них были общие враги: татары. С целью преградить этим последним путь уже использовалось Запорожское войско. Стоявшее позади этого авангарда Украинское казачье войско могло оказать большие услуги великим князьям Литовским, посему те завязали с ним отношения, которые быстро скрепили союзом, ставшим своего рода «тройственным пактом» с момента объединения Польши и Литвы. Когда они слились в единое государство, польско-литовско-казацкий союз укрепился. В результате украинские казаки признали над собой сюзеренитет королей Польши.

Они вели жизнь попеременно мирную и воинственную, своевольную и мятежную. Сохранились свидетельства об их участии в войнах, которые вели польские короли. Так, в 1410 году при Грюнвальде они, под предводительством литовского князя Витовта, преградили путь тевтонским рыцарям. Они всегда готовы были пойти в бой, о чем напоминает эта песня украинских казаков:

 
Распускайся, старый дуб,
Завтра мороз будет,
Ой, собирайся, молодой казак,
Завтра поход будет.
 
 
Не боюсь я холода:
Я быстро распускаюсь;
Не боюсь я воевать,
Я всегда готов.
 

Верные союзу с поляками, они воевали в том числе и с русскими. В царствование Сигизмунда I (1507–1548) насчитывалось 20 000 казаков, разделенных на десять полков по две тысячи бойцов каждый.

Жалованье им платил польский король. Они владели землями в Подолии и на Волыни, для обработки которых зазывали крестьян. В один прекрасный день эти крестьяне возьмутся за оружие и станут биться бок о бок с ними…

За короткий срок казачество стало очень влиятельным. Поляки начали его опасаться, главным образом его дисциплинированности. Казаков начали окружать польскими дворянами, которых назначали командирами во все полки. Когда казачий атаман Подкова без позволения вторгся в Валахию, польский король приказал отрубить ему голову.

Поляки казнили немало атаманов украинского казачества. Это, разумеется, не способствовало гармоничности их отношений с казаками. Из последних многие выбрали добровольное изгнание ради спасения от польских зверств. Возможно, к данному периоду относится эта казачья песня:

 
Поил казак коня,
Люба черпала воду.
Казак пел,
Люба плакала…
 
 
Не плачь, Люба, любовь моя,
Пока я буду с тобой!
А когда покину Украину,
Будешь плакать по мне!
 

Попытки украинского казачества восстановить свою независимость жестоко карались польскими королями. Добровольные изгнанники основывали начиная с 1640 года свои поселения, слободы, в районе Харькова и Белгорода, отдавшись под покровительство русского царя. Они же основали в 1653 году Харьков.

Там они организовались в новые полки, названия которых останутся в русской армии с того времени и до падения империи: Ахтырский, Изюмский, Харьковский, Сумской…

Те же, кто остался на подконтрольной Польше территории, терпели ее деспотизм, но их атаман начиная с 1638 года перенес свою резиденцию к запорожцам.

Король Сигизмунд III попытался обратить украинских казаков в католичество, но наткнулся на резкое сопротивление, перешедшее в бунт.

С того момента началось открытое вооруженное противостояние – приостановленное на время польско-турецкой войны – между украинскими казаками и поляками, которые то пытались помешать казакам избрать атамана, то игнорировали его полномочия и прерогативы.

Данная ситуация спровоцировала в 1648 году всеобщий бунт украинских казаков под предводительством их гетмана, Богдана Хмельницкого. Они одержали несколько побед в Польше и Литве, но, преданные, вынуждены пойти на мирные переговоры. Поляки даровали им свободу отправления их культа, право выбирать себе гетмана, но ограничили их число 40 000 казаков.

Война возобновилась, поскольку последнее условие сделало договор неисполнимым (действительно: в последнем походе на врага выступили 100 000 человек).

Эти войны – описанные далее, поскольку затрагивают историю не только войска – завершились присоединением украинских казаков к России и их клятвой на верность царю Алексею Михайловичу.

Однако полный покой так и не вернулся на их землю. Мы видим, как они убивают друг друга в русско-польских войнах, а затем период междоусобиц, названный Руиной.

В похвалу им следует отметить, что большинство из них не пошло за Мазепой, когда тот попытался убедить их предать Россию ради Швеции. После Полтавского сражения и войны с Турцией, завершившейся Прутским миром (1711), Украина вернулась в Россию.

После этого Петр Великий реорганизовал управление казачьей областью. Новый гетман Скоропадский был поставлен под контроль Малороссийской коллегии, состоявшей из шести русских офицеров под председательством Вельяминова.

Их войско было разделено. Петр раздробил его на три части: одна потеряла все казачьи права и привилегии; другая стала Слободским казачьим войском, третья – Малороссийским казачьим войском.

Со временем гетманы полностью лишились независимости – уже ненужной им при сильной центральной власти. Гетман Полуботок, преемник Скоропадского, был даже посажен в тюрьму. Император не позволил избрать на его место нового. В 1721 году казачество вновь присягнуло на верность победителю под Полтавой.

В царствование Петра II Алексеевича (1727–1730), сменившего на троне вдову Петра Великого Екатерину I, украинские, или малороссийские, казаки вернули некоторые свои привилегии. Так, монарх упразднил контролировавшую их Малороссийскую коллегию и позволил, как и прежде, избирать себе гетмана и старшин, или полковников. Гетманом был избран Данила Апостол.

Во время войны с Турцией 1735–1739 годов украинские, или малороссийские, казаки выставили 20 000 человек. После войны их снова реорганизовали. Пять полков должны были выставлять слободские казаки, десять – малороссийские и двадцать полков (из них четыре конных и шестнадцать пехотных) – «расказаченные» территории. В дальнейшем ставший чисто номинальным титул гетмана украинских казаков был дарован императрицей Елизаветой Петровной Кириллу Разумовскому. Украинское казачество катилось к закату. Последние свои подвиги оно совершило во время Семилетней войны. Под началом главнокомандующего Апраксина сражалось около 12 000 украинских казаков. После войны их полки переформировали в полки регулярной кавалерии.

Однако про бывших украинских казаков вспомнили, когда грянула война 1812 года с Наполеоном. Из их потомков сформировали полки, служившие с момента вторжения Великой армии в Россию до капитуляции Парижа и отречения Наполеона в 1814 году… После чего они вернулись к своим очагам. В 1831 году для подавления Польского восстания из них были образованы два казачьих полка, которые затем перевели во Владикавказ.

Украинские казаки ушли в тень, чтобы возвращаться разве что в песнях, которые последние из них пели во время Кавказской войны:

 
Мать, я истекаю кровью,
Услышь мою молитву,
Я не хочу лежать
В церкви под камнем.
 
 
Дайте мне под большим дубом
Больше места,
Хочу покоиться в поле,
Где каждый год проходит
Украинский полк…
 

Глава 4
Казаки и покорение Сибири

Завоеванием Казанского ханства (1552) Иван Грозный открыл для русской державы широкие перспективы на Востоке. Через два года новая победа еще больше увеличила престиж русского монарха и отодвинула границы его державы до Каспия.

Когда согласившийся было платить дань русскому царю астраханский хан Ямгурчей, соблазнившись посулами турецкого султана и крымского и ногайского ханов, бросил послов Ивана Грозного в темницу, царь решил покарать правителя Астрахани. Отборное войско под командованием воевод князя Пронского-Шемякина и Вишнякова подступило к Астрахани, которая, покинутая ханом Ямгурчеем, была взята без боя 2 июля 1554 года.

Дервиш-хан, предшественник Ямгурчея на астраханском троне, наследовал ему. Но и этот новый монарх не показал себя верным русскому царю. Его интриги, переговоры с противниками Ивана Грозного побудили того отправить на Астрахань новое войско, уже под командованием воеводы Черемисинова. Дервиш-хан попытался сопротивляться, но был разбит и бежал. Астрахань, окончательно завоеванная и усмиренная, присягнула царю Ивану Грозному. Эта область быстро разбогатела за счет притока многочисленных купцов. Кроме того, после завоевания Россией Астраханского ханства правители соседних народов перешли под ее покровительство.

В 1555 году сибирский князь Едигер отправил в Москву посольство с целью принести Ивану Грозному поздравления с его завоеваниями и с предложением перейти в подчинение царю. Тот принял и поздравления, и предложение. К сибирскому князю был послан один из его воевод, чтобы принять присягу на верность и собрать дань.

Могущество России прирастало на востоке новыми союзами. В 1569 году был заключен союз между царем Иваном Грозным и персидским шахом Тахмаспом против Турции. В том же году ханы Шемахи, Бухары, Самарканда и Хивы подписали с Россией торговые договоры, а хан Кучум, завоевавший Сибирь, признал над собой сюзеренитет царя.

Хотя хан Кучум и покорился Ивану Грозному, дань он платил плохо. Тогда царь вспомнил о русских поселенцах, обосновавшихся между Двиной и Камой, в первую очередь о двух из них, Якове и Григории Строгановых, потомках татарского князя, золотоордынского мурзы, получившего после крещения имя Спиридон. Он вызвал их в Москву и даровал на вечные времена не населенные тогда земли между Пермией (Пермской областью) и рекой Сильвой, а также берега Чусовой, повелев при этом «ставить там крепости и воинских людей держать».

В 1570 году братья Строгановы поставили в устье Чусовой городок Канков. В 1571 году основали крепость Кергедан. К 1577 году на берегах Сильвы, Чусовой и Камы уже поднялись многочисленные укрепленные поселения. За это время они навербовали войска, принимая в них различных авантюристов и просто бродяг. В 1572 году с помощью этих войск они сумели подавить бунт черемисов, остяков и башкир. Но сибирский хан Кучум, возмущенный ростом могущества Строгановых, решил от них избавиться. Женив своего сына Али на дочери ногайского хана, он подготовился к тому, чтобы освободиться от царской опеки.

В июле 1573 года его племянник Маметкул с войском выступил по его приказу разведать состояние крепостей, построенных братьями Строгановыми. Он захватил полон, но только в остяцких деревнях, и, хотя и сумел взять в плен царского посла, не посмел приблизиться к русским крепостям из страха перед их пушками. Разумеется, после этого набега Яков и Григорий Строгановы обратились с жалобой к Ивану Грозному, который письменно разрешил им воевать с восточными татарами и освободить Югорию, данницу России, порабощенную ханом Кучумом.

Братья не исполнили царскую волю. Они умерли, оставив состояние младшему брату, Семену, и своим сыновьям, Максиму Яковлевичу и Никите Григорьевичу. Семен, Максим и Никита продолжили дело Якова и Григория. Они призвали волжских казаков под предводительством атамана Ермака Тимофеевича, Ивана Кольцо (приговоренного царем к смерти), Якова Михайлова, Никиты Пана и Матвея Мещеряка. 6 апреля 1579 года был подписан договор между Строгановыми и пятью этими казацкими предводителями, оставшимися не у дел после роспуска волжского казачества в 1577 году.

С этого момента Ермак Тимофеевич стал комендантом строгановских крепостей и принял командование над гарнизонами в 540 донских казаков и 300 добровольцами, экипированными Строгановыми. Начинается борьба. Самую крупную свою победу Ермак одержал 22 июля 1581 года, уничтожив войско мурзы Бегули (700 вогулов и остяков), напавших на одно из поселений Строгановых. Успех окрылил последних, которые сформировали небольшой экспедиционный корпус из татар, литовцев и немцев, всего 840 человек, под началом Ермака.

Сделав Ивана Кольцо своим первым помощником, атаман 1 сентября 1581 года выступил в поход на Урал. Тем временем татарский князь Пелыма появился на берегах Камы, уничтожил несколько деревень и крепостей, истребляя всех тех, кого не угнал в полон, и намеревался продолжать свой набег, но известие о выступлении Ермака заставило его вернуться в Сибирь.

Когда царь Иван Грозный узнал о набеге татарского князя, он отправил Строгановым гневное письмо, грозя жестокой опалой и приказывая немедленно вернуть казаков. Поздно! Ермак уже достиг перевалов Уральского хребта, построил крепость и назвал ее Кокуй. Она будет прикрывать его коммуникационную линию на случай отступления. Затем спустился по реке Журавлик и перешел на реку Тура, протекающую через владения князя Епанчи. Зная о приближении опасности, князь Епанча набрал в войско татар и вогулов, они заняли позиции на берегу Туры, но при первых же выстрелах пушек Ермака воинство князя Епанчи разбежалось… В свою очередь, хан Кучум организовал оборону, сосредоточил свои силы, назначил командующим своей конницей Маметкула, а сам с основными силами своей армии стал в укрепленном лагере у подножия горы Турваш.

Фортуна продолжала улыбаться Ермаку. На берегах Тобола, у Бабасана, он разгромил 10 000 сибирских всадников, взял в плен вождя племени Карачу, его лагерь и богатые трофеи, а также провиант для своего войска. Следующее сражение произошло на Иртыше. И вновь победа сопутствовала казакам. Последовали новые успехи, в частности завоевание города Атык-Мурзы. Хан Кучум отступил в горы и поручил свои крепости племяннику Маметкулу. Буквально на следующий день появился Ермак. Его казаки бросились на войско Маметкула и, когда сибиряки предприняли вылазку, своей артиллерией отбросили их назад. Противник заколебался, остяков и татар охватила паника при виде Маметкула, которого вынесли с поля боя тяжело раненным… Разгром вынудил хана Кучума бежать в Ишимские пустыни, бросив свою столицу Сибирь и свои сокровища.

27 октября 1581 года Ермак и его казаки триумфаторами вошли в Сибирь. Но триумф оказался не таким радостным, как надеялись победители, ибо если они захватили и сумели поделить кучи драгоценных камней, мехов и золототканой парчи, то вот съестных припасов в городе не обнаружили… К счастью, через три дня после занятия ими Сибири князь Бохар во главе своих остяков пришел заявить о своем подчинении Ермаку: он принес подарки… и провиант! После остяков стали приходить татары со своими семьями, чтобы заплатить дань победителю.

Ермак сумел внушить этим народам абсолютное доверие, свое войско заставил жить с ними мирно и организовал управление завоеванными территориями. Ноябрь прошел мирно. Но 5 декабря спокойствие было нарушено Маметкулом, который, едва выздоровев после ранения, внезапно напал на два десятка русских, рыбачивших на озере Алабак, и перебил их. Ермак немедленно бросился в погоню за Маметкуловыми татарами и, нагнав их, нанес им большие потери. Зима прервала боевые действия. За этот период два вогульских князя неожиданно подчинились русским и предложили платить им дань.

Весной 1582 года война возобновилась. В апреле, когда Маметкул стоял лагерем возле Вагая, Ермак ночью внезапно атаковал его и взял в плен. Продолжая поход, он спустился по Иртышу и достиг устий Армид-Зюки, где находилась крепость остававшихся непокоренными татар, оказавших ему сопротивление. Взяв цитадель штурмом, он повесил татарских вождей и покорил окрестную территорию. Возобновив движение, он встретил остяков и кудских вогулов. Их вождь с двумя тысячами воинов закрылся в крепости. Ермак предложил им переговоры. Они отказались. Атаман обстрелял крепость из пушек и повел казаков на штурм. И одержал победу.

Продолжился спуск по Иртышу, сопровождаемый боями, в том числе против князя Самара, могущественного вождя племени остяков, похвалявшегося пленить Ермака… Казаки разбили Самара. Они атаковали на рассвете, когда остяки еще спали, убили князя и рассеяли его войско. Вся область покорилась и попросила принять ее в царское подданство.

Дойдя до Оби и овладев Назымом, столицей остяков, атаман Ермак Тимофеевич остановился. Он назначил остякского князя Алачея «верховным вождем» остяков и двинулся обратно в Сибирь, «среди изъявлений верности новых российских подданных». Из Сибири он послал к Строгановым гонца (первого со времени выступления в поход) с отчетом о своих подвигах. Также он написал царю, что ждет прибытия его наместников, дабы передать им без всяких условий Сибирское царство, и прибавляет, что готов «умереть в бою или на плахе, как то будет угодно Богу и государю». Письмо было вручено казацкому командиру Ивану Кольцо, который отправился в Москву со Строгановыми.

Иван Грозный встретил Ивана Кольцо милостиво, осыпал почестями и подарками, затем назначил к отправке в Сибирь князя Семена Волконского с 500 человек подкрепления. Кроме того, он позволил Ивану Кольцо набирать добровольцев. Наконец, он дал десять священников для евангелизации покорившегося населения.

Ермак вдохновлял многих русских поэтов. Все они воспевали славу этого казака, этого богатыря, показавшего соотечественникам путь к Тихому океану и подарившего России огромную империю. Невзирая на все свои заслуги, этот казак был разбойником, объявленным вне закона, человеком, которого царь приказал бы повесить, если бы сумел поймать. Теперь он был прощен, но поэты, писавшие в последующие века, с грустью вспоминают о тех условиях, в которых он и его соратники находились от завоевания Сибири:

 
Казаки, братцы, живут, люди вольные:
Все донские, гребенские со яицкими.
У казаков был, братцы, атаманушка,
Ермаком звали Тимофеевичем.
Не злата труба, братцы, вострубила им,
Не она звонка взговорила речь —
Взговорил речь Ермак Тимофеевич:
– Ой вы, братцы, казаки, вы послушайте,
Да мне думушку попридумайте:
Как проходит у нас лето теплое,
Наступает, братцы, зима холодная.
Куда, братцы, мы зимовать пойдем?
Нам на Волге жить – все ворами слыть!
На Яик идти – переход велик!
На Казань идти – Грозен Царь стоит,
Грозен Царь стоит, все не милостивый.
Он послал на нас рать великую,
Рать великую – в сорок тысячей;
Так пойдем же, братцы, да возьмем Сибирь!
 

После отправки своего заместителя в Россию Ермак не сидел без дела. Спустившись по Туде до страны вогулов и разгромив двух татарских князей, он обложил данью жителей Кошуки и Табар, а к своему возвращению в Сибирь (1583) нашел там Ивана Кольцо и князя Семена Волконского. Князь привез письмо от царя, в котором казакам прощались их вины и обещались большие милости.

С этого времени для Ермака началась полоса неудач. Среди воинских людей, пришедших из России, завелась цинга. Она распространилась и среди казаков. Князь Волконский умер от нее. А в довершение всех бед, зима 1583/84 года принесла голод. Ермак печалился:

 
Ко славе страстию дыша,
В стране суровой и угрюмой,
На диком бреге Иртыша
Сидел Ермак, объятый думой.
 

Он дождался весны 1584 года и отправил в Москву пленного принца Маметкула, чтобы испросить у царя новые подкрепления. В дело вмешалась измена. Князь Карача притворился, будто оставил хана Кучума и подчинился русским. Ермак доверял ему. Заявив, что ему угрожают ногаи, он попросил подкреплений. Атаман отправил к нему Ивана Кольцо и сорок отборных бойцов. Карача их радостно принял, а ночью, когда они уснули, приказал всех перерезать. Это событие получило значительную огласку. Покорившиеся народы тут же снова взялись за оружие, присоединились к Караче и осадили Сибирь, но расположились вне досягаемости орудийных выстрелов, рассчитывая голодом принудить крепость к сдаче. Ермак, не такой терпеливый, послал на них атамана Матвея Мещеряка и его казаков. В ночь с 12 на 13 июня 1584 года они прокрались в лагерь Карачи и перерезали множество татар, в том числе двух сыновей Карачи, однако сам он сбежал. Когда рассвело и татары увидели, что нападающих совсем мало, было уже поздно. Войска Карачи ушли за Ишим; Сибирь была спасена.

Ермак Тимофеевич не ограничился этим успехом. Он начал преследование князя Карачи. Поднявшись по Иртышу на восток, он разбил татарского князя Бегича, покорил всю территорию до Ишима, овладел городами Тебенд и Ташаткан и остановился на берегах реки Шише (где начинается степь). Оттуда он повернул обратно в Сибирь. Жить ему оставалось совсем немного.

 
Нам смерть не может быть страшна;
Свое мы дело совершили:
Сибирь царю покорена,
И мы – не праздно в мире жили!
 

В Сибири он узнал, что хан Кучум появился в Батайской степи и намерен перехватить идущий из Бухары караван. Ермак взял с собой всего пятьдесят человек. Сев на струги, его отряд дошел по Иртышу до места впадения в него Вагая и стал искать войско сибирского хана. Когда наступила ночь, он приказал поставить палатки «на кургане, окруженном рукавом Иртыша». За рекой никто не наблюдал. Татары перешли ее вброд, напали на спящих казаков и всех их перебили.

 
Страшась вступить с героем в бой,
Кучум к шатрам, как тать презренный,
Прокрался тайною тропой,
Татар толпами окруженный.
Мечи сверкнули в их руках —
И окровавилась долина,
И пала грозная в боях,
Не обнажив мечей, дружина…
 

Лишь одному казаку удалось вырваться и вернуться в Сибирь. Ермак же, отбиваясь от татар, отступил к реке и попытался спастись вплавь, но тяжелый доспех утянул его на дно, и он утонул 5 августа 1584 года.

 
Ермак воспрянул ото сна
И, гибель зря, стремится в волны,
Душа отвагою полна,
Но далеко от брега челны!
Иртыш волнуется сильней —
Ермак все силы напрягает
И мощною рукой своей
Валы седые рассекает…
 
 
Плывет… уж близко челнока —
Но сила року уступила,
И, закипев страшней, река
Героя с шумом поглотила.
 
 
Лишивши сил богатыря
Бороться с ярою волною,
Тяжелый панцирь – дар царя
Стал гибели его виною.
 

Через некоторое время труп славного казака, выброшенный рекой, был найден. Татары узнали его по золотому орлу, которого он носил на груди. Хан Кучум и князья собрались и шумно отпраздновали гибель русского богатыря. Его доспех был отдан служителям культа. Останки разделили между собой татарские мурзы. Наконец, из суеверия они, похоронив его, скрыли место погребения… В дальнейшем русские поставят Ермаку два памятника: один в Тобольске (бывшей Сибири), другой в Новочеркасске.

В Сибири гибель Ермака Тимофеевича и его товарищей повергла всех в горе. Из храбрых покорителей Сибири осталось всего 150 казаков и стрельцов. 15 августа они под командованием атамана Мещеряка покинули страну и вернулись в Россию. Хан Кучум их не преследовал. Он ограничился тем, что вновь вступил во владение своей столицей.

Однако уже в том же, 1584 году, когда царем был уже Федор Иванович, фактический правитель страны Борис Годунов, еще не зная о смерти Ермака, отправил к нему значительные подкрепления. Эти подкрепления встретили отступающего атамана Мещеряка на берегах Туры. Им не удалось вновь овладеть Сибирью, которую хан Сейдяк отнял у Кучума и укрепил. Казаки спустились по Иртышу и в месте, где эта река впадает в Обь, поставили деревянную крепость, острог, остяки атаковали ее, но артиллерия рассеяла их. Разделившись на две группы, казаки позднее основали город Тюмень на берегах Туры (1586) и Тобольск (1587) на месте старой Сибири.

Они продолжили войну против хана Сейдяка, свергнувшего Кучума, и сумели захватить его в плен. К сожалению, в бою погиб атаман Мещеряк. Он был последним из четырех соратников Ермака. Но Сибирь была полностью завоевана царским оружием. Тобольск стал ее столицей. Уже в те времена эта страна ежегодно приносила московскому государю 200 000 соболиных шкурок, 10 000 шкурок чернобурых лис, 500 000 беличьих, не считая горностаевых, бобровых и прочих.

Кучум еще долгое время продолжал сопротивление в Барабинских степях. Его банды грабили и опустошали присоединенные к России территории. Тогда против него послали воеводу Козлова-Массальского, тот разбил Кучума (1 августа 1591 года) и захватил двух его жен и сына, Абдул-Хаира… Старого Кучума оставили предаваться мечтам о былом величии, и казаки начали колонизацию Сибири.

Она была быстрой. Перспектива облагать данью племена, находить золотые и серебряные жилы заставила казаков трудиться без передышки. Они основывали города, строили остроги, организовывали военные посты. История зафиксировала этапы их закладки: Туринск (1608), Томск (1609), Кузнецк (1616), Енисейск (1617–1618), Красноярск (1626), Якутск (1632), Баргузинск (1648), Верхнеудинск (1649), Киренск (1655), Нерчинск (1656), Селенгинск (1666).

В 1627 году они достигли Ангары. Особенно отличились такие последователи Ермака, как Сукин, Мясной, Чулков… В 1636 году казак Елисей Буза спустился по Лене до океана. В 1649 году казацкий командир Ерофей Хабаров с 50 спутниками завоевал огромные территории по Амуру и поставил острог в Албазине. В 1670 году из Нерчинска в Пекин было отправлено посольство, что не помешало в 1685 году разразиться войне между маньчжурами и казаками. Албазин был осажден и выдержал осаду, ставшую легендарной! Тем не менее в 1689 году политика правительницы Софьи потерпела неудачу: Нерчинский договор вынудил ее вернуть китайцам бассейн Амура и разрушить неприступную крепость Албазин.

В 1643 году было открыто озеро Байкал. Завоевание Камчатки произошло в 1699 году. В 1652 году был основан Иркутск, а в 1667-м Катайск и Исетск. Были построены остроги Верхотурье, Березов, Сургут, Обдорск, Нарым, Кетск, Тара…

К концу XVII века территория России простерлась до Тихого океана, и это было заслугой казаков…