Kitabı oxu: «Я есть у себя. Как я дошла до жизни такой»

Часть I. За красивым фасадом

Зачем память переписывает прошлое

Я родилась и выросла в Москве, в самой обычной (как мне тогда казалось), семье. Папа — рабочий, мама — служащая. Все дети думают, что их семья такая же, как у других, и только потом понимают, что все семьи очень разные.

Ребенком я считала, что у нас хорошая, дружная семья: всегда гости, праздники, соседи, друзья, родственники. А оказалось: за красивым фасадом скрывалось много боли, тревоги, страхов. Физического насилия в доме не было, никто никого не бил, еды и одежды всегда было в достатке — но случались вещи и похуже.

Детство я помню только небольшими кусочками, реконструированными событиями, потому что наша психика хитрая: она стирает, а иногда даже подменяет воспоминания созданными заново. Ребенок не может помнить события из периода жизни, когда ему было два года, но если ему будут рассказывать: «Вот дядя Петя подарил тебе яблоко, а ты это яблоко не взяла», — то память при повторениях начнет воссоздавать ложные воспоминания. Стирая болезненные истории и/или замещая их заново сконструированными, психика защищает человека. У меня таких историй было много, поэтому воспоминаний осталось мало.

Однако некоторые фрагменты в моей памяти сохранились.

Я была подростком, брат на 8 лет младше. Когда он немного подрос, родители решили, что надо с нами ездить в центр Москвы, показывать родной город, водить в музеи и театры. После духовной пищи мы, естественно, требовали пищи физической и искали, в каком кафе нам поесть.

80-е годы, в кафе просто так попасть нельзя. Мы шли по улице и смотрели, где у очереди хвост не такой длинный. Оценивали, сколько придется стоять: час или два? Сходить в кафе было для меня счастьем, целым событием. Я до сих пор люблю иногда есть вне дома, в новой красивой обстановке, а ещё мне нравится стрит-фуд.

Также сохранились приятные воспоминания, связанные с работой мамы. Она работала методистом в Министерстве труда и соцзащиты, много ездила в командировки и обязательно привозила из разных городов или республик Советского Союза что-то, чего в Москве нет - например, самарский шоколад (московское министерство встречали соответствующим образом, пытались себя показать с лучшей стороны). Мы дома ждали ее возвращения, всегда было интересно, что же она привезет в этот раз.

Но неприятные, и даже откровенно страшные эпизоды из прошлого память тоже хранит. Это и крики, и слёзы, и ледяное молчание, и «скорые»…

Выдержать невозможное

После школы у меня было две дороги: либо в тюрьму, либо в сумасшедший дом. Это вовсе не метафора. Когда умерла бабушка, родители не стеснялись выяснять отношения при детях.

Прямо на моих глазах мама несколько раз совершала суицид, её при мне откачивали. Помню, как я возвращалась из школы и со страхом поворачивала во двор, выглядывая: не стоит ли «скорая» у нашего подъезда.

В свои плохие периоды мама могла не разговаривать со мной (и вообще ни с кем из домашних) целыми неделями, игнорировала, не замечала – будто нас не существует.

Бабушка была буфером в мои ранние детские годы, которые критически важны для становления личности. В психоанализе считается, что до пяти лет личность формируется, а дальше только дооформляется, и все, что с человеком происходит после пяти, влияет на человека не так фатально.

К сожалению, бабушка умерла, когда мне исполнилось десять лет, а брату было всего два года. Когда бабушка ушла, у мамы совсем крышу сорвало. Брату повезло меньше, чем мне: тяжелейший период в жизни нашей семьи пришёлся как раз попал на этот период – до пяти лет. Его психика не выдержала, и позже он сломался. Сначала химическая зависимость, потом тяжелейшее расстройство личности – и жизнь дома превратилась в настоящий Ад.

В своих соцсетях я часто рассказываю про бабушку. Каждый год на 9 Мая обязательно вспоминаю её, пишу о ней хоть пару строк. Она была фронтовой медсестрой, после войны стала религиозным человеком. В шкафу на полочке у неё стояли иконы, а рядом в бархатных коробочках – медали и ордена. Каждый вечер и по утрам она шептала молитвы, стоя у шкафа и повернувшись ко мне спиной (мы с ней жили в одной комнате). А я слушала, притворяясь, что уже (или ещё) сплю. На меня её ежедневный ритуал действовал успокоительно.

Работала бабушка старшей медсестрой в 68-й городской больнице в нашем районе. Её боготворили сотрудники. Там же она и умерла. Рано, в 59 лет. Обе мои бабушки умерли в этом возрасте, первая – когда мне было всего 6 лет (брат первой, папиной, бабушки вообще не застал).

Она меня любила, была очень мягкой, причем, видимо, только ко мне, остальным от нее могло сильно достаться. И музыкой я начала заниматься благодаря ей. Бабушка мечтала, чтобы я играла на фортепьяно, и мне купили инструмент. Я по клавишам стучала, тын-тын-тын, скучные гаммы, а она сидела рядом и просто таяла.

Потом, когда её уже не стало, а я ленилась заниматься, мама всегда говорила мне: «Как тебе не стыдно! Бабушка так хотела, чтобы ты научилась играть на пианино». И я со вздохом принималась за гаммы, сонаты, прелюдии, этюды, ноктюрны.

Не хочу тратить силы на то, что мне не важно

Я росла с активной жизненной позицией: в семилетней хоровой студии училась девять лет.

Как так получилось? Я поступила туда, мне что-то не понравилось, года не отучилась и бросила. Потом второй раз поступила, на этот раз отучилась год — и снова бросила. И в третий раз уже дошла до конца. Ну, почти.

У нас в студии всё было по-серьезному: хор — два раза в неделю по три часа, сольфеджио — два раза в неделю, и час музлитературы. Плюс специальность (у меня — фортепиано) тоже два раза в неделю по часу. А если мы готовились к концерту, добавлялись ещё хоровые репетиции, почти каждый день. Времени на что-то другое у меня не оставалось совсем.

Но за два месяца до того, как сдавать выпускные экзамены, я попала в больницу. Ничего страшного (удаляли гланды), но я пропустила занятия, подготовку и решила не идти на экзамен. Поэтому у меня нет документа об окончании хоровой студии.

Я не боялась сдавать экзамены. Совершенно точно нет. Просто я была уверена, что мне эта «корочка» совершенно никогда не пригодилась бы. А на тот момент нужно было напрячься, чтобы догнать то, что я пропустила, пока лежала в больнице. И я решила, что не хочу тратить свои силы, потому что музыку в качестве своей профессии все равно не вижу.

И сейчас о своём решении нисколько не жалею. Я мудро поступила: не стала тратить силы на то, что мне не нужно.

Одному не спеть четыре партии

Но музыка оказала на меня огромное влияние. У меня слух на грани абсолютного. Все музыкальные диктанты я писала на пять, совершенно к ним не готовясь. В хоре чувствовала себя, как рыба в воде. Это такой драйв, когда слышишь и себя, и другие голоса — и не сбиваешься. У нас хор был на четыре голоса, меня всегда ставили ведущей в партии второго сопрано.

Сейчас в профессии психолога это помогает мне слышать себя и другого, понимать, что со мной происходит, и при этом держать в фокусе клиента, не теряя себя и не размывая границы.

Хор много мне дал и в смысле сотрудничества, одной ведь невозможно спеть четыре партии. Нужно где-то адаптироваться, где-то адаптировать других под себя, чтобы работать как команда и получать хороший результат.

Наша хормейстер была максимально строгой, даже суровой, и занятия по своей интенсивности были сопоставимы с профессиональным спортом. Это дало мне выдержку, закалку и дисциплину.

Большая нагрузка в студии, необходимость заниматься на фортепиано дома — на уроки оставалось совсем мало времени. В итоге я всё параллелила: делала домашнее задание в школе на переменах или когда оставалось время на уроке, учила стихотворения по дороге в хоровую студию. Такая многозадачность хорошо легла на текстуру моей жизни, она отвлекала от проблем дома.

К слову, родители, прожив почти 40 лет вместе, в конце концов развелись. Мне было и грустно, но и одновременно я вздохнула с облегчением: это следовало сделать гораздо раньше и не травмировать ни детей, ни себя.

Часть II. «Мертвые души» и живой интерес

С фонариком под одеялом

Начальную школу я плохо запомнила. У меня были хорошие оценки и, помимо абсолютного слуха, «врожденная грамотность» (на самом деле никакой «врождённой» грамотности не бывает, а бывает насмотренность, когда человек много читает). А вот учительница попалась неграмотная. Мама, окончившая филологический факультет МПГУ, когда видела, что у меня стоит пятерка, а в диктанте ошибки, говорила: «Ну как же так! Что же за учитель такой?»

Как и многие советские дети, я читала запоем, часто под одеялом с фонариком. Однажды меня заинтриговало название книги «Мертвые души» (я была во втором классе). Я стащила с полки нашего книжного шкафа роман Гоголя и читала по ночам.

Я вообще очень быстро читаю, и — парадокс — мне это приносит некоторые неудобства, потому что не успеваю как следует насладиться произведением. «Мастера и Маргариту», например, я «проглотила» всего за сутки. Просто не отрывалась от романа вообще, пока не дочитала до конца.

Такая же история потом случилась с «Унесенными ветром». Там, по-моему, мне понадобились оба выходных, но пока я не перевернула последнюю страницу, не успокоилась.

Училась я по-разному. В восьмом классе (тогда это был выпускной класс) меня чуть не исключили за годовую двойку по химии, которую я получила из-за протеста. Поссорилась с учительницей и демонстративно ничего не делала на уроках. Спас ситуацию папа. Он пришел в школу (он всегда ходил на собрания, все его там знали), поговорил с учителем, я за пару недель подтянула учебный материал, исправила двойку и перешла в девятый класс.