Kitabı oxu: «Женская лирика»

Оформление серии Н. Ярусовой

© Новгородова М. И., наследники, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Каролина Павлова

«Да, много было нас, младенческих подруг…»

 
Да, много было нас, младенческих подруг;
На детском празднике сойдёмся мы, бывало,
И нашей радостью гремела долго зала,
И с звонким хохотом наш расставался круг.
 
 
И мы не верили ни грусти, ни бедам,
Навстречу жизни шли толпою светлоокой;
Блистал пред нами мир роскошный и широкой,
И всё, что было в нём, принадлежало нам.
 
 
Да, много было нас, – и где тот светлый рой?..
О, каждая из нас узнала жизни бремя,
И небылицею то называет время,
И помнит о себе, как будто о чужой.
 

«К тебе теперь я думу обращаю…»

 
К тебе теперь я думу обращаю,
Безгрешную, хоть грустную, – к тебе!
Несусь душой к далёкому мне краю
И к отчуждённой мне давно судьбе.
 
 
Так много лет прошло, – и дни невзгоды,
И радости встречались дни не раз;
Так много лет, – и более, чем годы,
События переменили нас.
 
 
Не таковы расстались мы с тобою!
Расстались мы, – ты помнишь ли, поэт? —
А счастья дар предложен был судьбою;
Да, может быть, а может быть – и нет!
 
 
Кто ж вас достиг, о светлые виденья!
О гордые, взыскательные сны?
Кто удержал минуту вдохновенья?
И луч зари, и ток морской волны?
 
 
Кто не стоял, испуганно и немо,
Пред идолом развенчанным своим?..
 

Е. А. Баратынскому

 
Случилося, что в край далёкий
Перенесённый юга сын
Цветок увидел одинокий,
Цветок отеческих долин.
 
 
И странник вдруг припомнил снова,
Забыв холодную страну,
Предела дального, родного
Благоуханную весну.
 
 
Припомнил, может, миг летучий,
Миг благодетельных отрад,
Когда впивал он тот могучий,
Тот животворный аромат.
 
 
Так эти, посланные вами,
Сладкоречивые листы
Живили, будто бы вы сами,
Мои заснувшие мечты.
 
 
Последней, мимоходной встречи
Припомнила беседу я:
Все вдохновительные речи
Минут тех, полных бытия!
 
 
За мыслей мысль неслась, играя,
Слова, катясь, звучали в лад:
Как лёд с реки от солнца мая,
Стекал с души весь светский хлад.
 
 
Меня вы назвали поэтом,
Мой стих небрежный полюбя,
И я, согрета вашим светом,
Тогда поверила в себя.
 
 
Но тяжела святая лира!
Бессмертным пламенем спалён,
Надменный дух с высот эфира
Падёт, безумный Фаэтон!
 
 
Но вы, кому не изменила
Ни прелесть благодатных снов,
Ни поэтическая сила,
Ни ясность дум, ни стройность слов, —
 
 
Храните жар богоугодный!
Да цепь всех жизненных забот
Мечты счастливой и свободной,
Мечты поэта не скуёт!
 
 
В музыке звучного размера
Избыток чувств излейте вновь;
То дар, живительный, как вера,
Неизъяснимый, как любовь.
 

Три души

Но грустно думать, что напрасно

Была нам молодость дана.

 
В наш век томительного знанья,
    Корыстных дел
Шли три души на испытанья
    В земной предел.
И им рекла господня воля:
    «В чужбине той
Иная каждой будет доля
    И суд иной.
Огнь вдохновения святого
    Даю я вам;
Восторгам вашим будет слово
    И власть мечтам.
Младую грудь наполню каждой,
    В краю земном
Понятьем правды, чистой жаждой,
    Живым лучом.
И если дух падёт ленивый
    В мирском бою, —
Да не винит ваш ропот лживый
    Любовь мою».
И на заветное призванье
    Тогда сошли
Три женские души в изгнанье
    На путь земли.
 
 
Одной из них судило провиденье
Впервые там увидеть дольный мир,
Где, воцарясь, земное просвещенье
Устроило свой Валфазарский пир.
Ей пал удел познать неволи светской
Всю лютую и пагубную власть,
Ей с первых лет велели стих свой детской
К ногам толпы смиренной данью класть;
Свои нести моления и пени
В житейский гул, на площадь людных зал,
Потехою служить холодной лени,
Быть жертвою бессмысленных похвал.
И с пошлостью привычной, безотлучной
Сроднилася и ужилась она,
Заветный дар ей стал гремушкой звучной,
Заглохли в ней святые семена.
О днях благих, о прежней ясной думе
Она теперь не помнит и во сне;
И тратит жизнь в безумном светском
        шуме,
Своей судьбой довольная вполне.
 
 
Другую бросил бог далёк
В американские леса;
Велел ей слушать одиноко
Пустынь святые голоса;
Велел бороться ей с нуждою,
Противодействовать судьбе,
Всё отгадать самой собою,
Всё заключить в самой себе.
В груди, испытанной страданьем,
Хранить восторга фимиам;
Быть верной тщетным упованьям
И неисполненным мечтам.
И с данным ей тяжёлым благом
Она пошла, как бог судил,
Бесстрашной волью, твёрдым шагом,
До истощенья юных сил.
И с высоты, как ангел веры,
Сияет в сумраке ночном
Звезда не нашей полусферы
Над гробовым её крестом.
 
 
Третья – благостию бога
Ей указан мирный путь,
Светлых дум ей было много
Вложено в младую грудь.
Сны в ней гордые яснели,
Пелись песни без числа,
И любовь ей с колыбели
Стражей верною была.
Все даны ей упоенья,
Блага все даны сполна,
Жизни внутренней движенья,
Жизни внешней тишина.
И в душе, созрелой ныне,
Грустный слышится вопрос:
В лучшей века половине
Что ей в мире удалось?
Что смогла восторга сила?
Что сказал души язык?
Что любовь её свершила,
И порыв чего достиг? —
С прошлостью, погибшей даром,
С грозной тайной впереди»,
С бесполезным сердца жаром,
С волей праздною в груди,
С грёзой тщетной и упорной,
Может, лучше было ей
Обезуметь в жизни вздорной
Иль угаснуть средь степей…
 

Прочтя стихотворения молодой женщины

 
Опять отзыв печальной сказки,
Нам всем знакомой с давних пор,
Надежд бессмысленные ласки
И жизни строгий приговор.
 
 
Увы! души пустые думы!
Младых восторгов плен и прах!
Любили все одну звезду мы
В непостижимых небесах!
 
 
И все, волнуяся, искали
Мы сновиденья своего;
И нам, утихшим, жаль едва ли,
Что ужились мы без него.
 

«Мы странно сошлись. Средь салонного круга…»

 
Мы странно сошлись. Средь салонного круга,
    В пустом разговоре его,
Мы словно украдкой, не зная друг друга,
    Своё угадали родство.
 
 
И сходство души не по чувства порыву,
    Слетевшему с уст наобум,
Проведали мы, но по мысли отзыву
    И проблеску внутренних дум.
 
 
Занявшись усердно общественным вздором,
    Шутливое молвя словцо,
Мы вдруг любопытным, внимательным взором
    Взглянули друг другу в лицо.
 
 
И каждый из нас, болтовнёю и шуткой
    Удачно мороча их всех,
Подслушал в другом свой заносчивый, жуткой,
    Ребёнка спартанского смех.
 
 
И, свидясь, в душе мы чужой отголоска
    Своей не старались найти,
Весь вечер вдвоём говорили мы жёстко,
    Держа свою грусть взаперти.
 
 
Не зная, придётся ль увидеться снова,
    Нечаянно встретясь вчера,
С правдивостью странной, жестоко, сурово
    Мы распрю вели до утра,
 
 
Привычные все оскорбляя понятья,
    Как враг беспощадный с врагом, —
И молча друг другу, и крепко, как братья,
    Пожали мы руку потом.
 

Две кометы

 
Текут в согласии и мире,
Сияя радостным лучом,
Семейства звёздные в эфире
Своим указанным путём.
 
 
Но две проносятся кометы
Тем стройным хорам не в пример;
Они их солнцем не согреты,
Не сёстры безмятежных сфер.
 
 
И в небе встретились уныло,
Среди скитанья своего,
Два безотрадные светила
И поняли своё родство.
 
 
И, может, с севера и с юга
Ведёт их тайная любовь,
В пространстве вновь искать друг друга,
Приветствовать друг друга вновь.
 
 
И в розное они теченье
Опять влекомые судьбой,
Сойдутся ближе на мгновенье,
Чем все миры между собой.
 

К * * *

 
Да, я душой теперь здорова,
Недавних дум в ней нет следа;
Как человека мне чужого
Себя я помню иногда.
Остаток силы истощая
В тревоге внутренней борьбы,
Привыкнуть сердцем не могла я
К неумолимости судьбы.
За всё сокрытое мученье,
За всё несчастье долгих дней
Я хоть одно вознагражденье
Просила в гордости своей;
И приближалась беспокойно
К концу тяжёлого пути,
И думала, что я достойна
Возмездье жданное найти.
С преступною какой-то верой
Я втайне чаяла чудес
И мерила земною мерой
Я милосердие небес.
Вы помните, средь наших прений
Не раз смутилась я, не раз
Из сердца вырывались пени
И слёзы брызнули из глаз;
То было ль первое расстройство,
Затеи праздной головы,
Поэта бедственное свойство,
Как часто повторяли вы?
Что нужды? – Дело не в причине,
Но в разговор разумный наш
Не будет вмешиваться ныне
Уж эта горестная блажь.
Отвергнул ум мой, без изъятья,
Всё, чем тогда смущался он.
В груди – смирённые понятья
И беспрерывный угомон.
Утихла ль вдруг, без перехода,
Я духом? Вследствие чего?
Усилий целого ли года,
Борьбы ли часа одного?
Душевных ли приобретений,
Иль новых, может быть, потерь?
Благоразумия, иль лени?
И легче ли оно теперь?
Оно сперва ли легче было?
Разведать нам какая стать!
Что сердцу тяжко, сердцу мило —
О том не станем толковать.
Оставим вместе, бога ради
Мы всякий суетный вопрос,
И будем восхвалять, как Сади,
Журчанье струй и прелесть роз.
 

Спутница фея

1

 
Явилась впервой мне в час дивный она:
Лежал я под сенью цветущей сирени, —
Играли лучи сквозь дрожащие тени,
На высях и долах царила весна.
 
 
И солнце всходило, и пел соловей,
И ласточек в небе резвилася стая,
И ясные капли катились, блистая,
Как слёзы блаженства с душистых ветвей.
 
 
И, вторя ликующей, пышной весне,
Резвились мечты мои, тешились смело,
И плакало сладко и радостно пело
Шестнадцатилетнее сердце во мне.
 
 
Мне новое словно далося чутьё,
Звучали отвсюду мне звуки привета;
И весь этот мир ароматов и света,
И солнце, и небо – всё было моё.
 
 
Далёко стремить захотелось свой бег.
И вдруг мне она, улыбаясь, предстала,
Чудесная, сбросив с лица покрывало,
В наряде, блестящем как девственный снег;
 
 
С венком благовонным на ясном челе
Стояла, глазами в глаза мне сияя,
Она предо мною, посланница рая,
Несущая радость и счастье земле.
 
 
Сквозь шёпот ветвей говорила она
И сквозь соловья переливные трели:
«Идём! нам есть в мире высокие цели;
Сподвижницей смелой тебе я дана.
 
 
Я силами грудь переполню твою,
Живительно буду её волновать я,
Заветные в ум твой вложу я понятья,
И пламень восторга я в душу волью.
 
 
И всем помогу я стремленьям твоим,
Пойду, как слуга, за тобою повсюду;
И долго твоею я спутницей буду,
И много житейских мы зол победим,
 
 
И много блаженства нас ждёт впереди».
Она говорила; и в светлую фею
Я взоры вперял, упоённые ею,
И слушало сердце, трепеща в груди.
 

2

 
Она в день грустный, в час невзгодный
В последний раз ко мне пришла:
Серела пеленой холодной
В полях туманов полумгла.
 
 
Бесцветны были и унылы,
Как дол и скаты, небеса,
Все замирали жизни силы,
И все немели голоса;
 
 
Невнятно, как больной тоскливый,
Роптал лишь бор издалека;
Чуть двигаясь над сжатой нивой,
Тянулись тяжко облака.
 
 
И тот же самый край был это,
И тот же дол, и тот же сад,
Где мы сошлись в лучах рассвета
Пятнадцать лет тому назад.
 
 
И гас заката луч багровый,
На землю листьев жёлтый рой
Ложился; и в игре суровой
Взвивал их ветр с земли сырой.
 
 
Вились, как пёстрые их груды,
В уме моём, средь тишины,
Мои увядшие причуды,
И упования, и сны.
 
 
И вдруг, очнувшися душою
От горестного забытья,
Её опять перед собою
Нежданную увидел я.
 
 
Не гостью радостной, как прежде,
Не с ясным взглядом торжества, —
В обезображенной одежде
Она стояла, чуть жива,
 
 
Вся одичалая, немая,
В уныньи тяжком и тупом,
Изнеможённо поникая
Своим развенчанным челом.
 
 
«К чему ты здесь? – сказал я глухо. —
Ко мне вотще не приходи;
Ты сберегла ль мне силу духа,
Отвагу сердца, жар груди?
 
 
Я знал с тобой одни утраты
И бедоносные мечты;
Изменница! мне солгала ты,
Мне ненавистна стала ты».
 
 
– «Несчастный! – тихо прошептали
Её дрожащие уста. —
Взгляни и вспомни: не была ли
Я и прекрасна и свята?
 
 
Припомни, что сбылося с нами
С тех дней до нынешнего дня;
Какими дикими путями
Повёл, жестокий, ты меня.
 
 
Я отдалась тебе всецело,
Твоею сделалась рабой,
И расставаться не хотела,
Безумец жалкий, я с тобой.
 
 
Сует я часто гул презренный
Воззваньем честным прервала,
Твердя про труд благословенный,
Про долговечные дела.
 
 
Но дальше мчал меня ты люто
Стезёю бедствий и грехов;
Тебе я мирного приюта
Не раз указывала кров, —
 
 
Но ты шёл мимо, в злой тревоге
Бессмысленно меня губя.
Порой, измучась, на дороге
Я отставала от тебя.
 
 
Тогда ты звал меня сердито,
И вновь старалась я идти,
И вот, – тобою я убита,
Мне нет спасения, прости!»
 
 
И, говоря, она редела
Как сон, бледнее и бледней,
И чуть лишь отделялась бело
От окружающих теней.
 
 
И я, в вражде с самим собою,
Глядел, и сердце облилось
Внезапно тёплою струёю
Моих невыплаканных слёз.
 
 
«Постой! пойдём мы вместе снова, —
Воскликнул я, – останься мне!
Дай мне безумия былого
Ошибку искупить вполне.
 
 
И если, бедная подруга,
Нам расставаться суждено,
Так пусть обнимем мы друг друга
Хоть на мгновение одно.
 
 
Святым лобзаньем примиренья
Мою ты душу оживи;
Дай мне минуту вдохновенья,
Минуту счастья и любви!»
 
 
Печальной дрогнули улыбкой
Её черты; едва видна,
Мелькала полосою зыбкой
В вечернем сумраке она.
 
 
«Так кто ж ты? – вскрикнул я невольно. —
Откуда ты? зачем же вдруг
С тобой расстаться мне так больно?
Кто ты, скорбящий, странный друг?
 
 
Кто ты, пришедшая сначала
Ко мне как радость бытия?»
– «Меня уж нет, – она сказала. —
 

 
Была я молодость твоя».
 

А. Д. Б<аратынск>ой

 
Писали под мою диктовку
Вы, на столе облокотясь,
Склонив чудесную головку,
Потупив луч блестящих глаз.
 
 
Бросала на ваш профиль южный
Свой отблеск тихая мечта,
И песнь души моей недужной
Шептали милые уста.
 
 
И данную мне небесами
Я гордо сознавала власть,
И поняла, любуясь вами,
Что я не вправе духом пасть,
 
 
Что не жалка судьба поэта,
Чье вдохновение могло
Так дивно тронуть сердце это
И это озарить чело!..
 

Евдокия Растопчина

Тебе одному

 
Нет, не тогда бываю я счастлива,
Когда наряд, и ленты, и цветы
Блестят на мне, и свежестью красивой
Зажгут в тебе влюблённые мечты.
 
 
И не тогда, как об руку с тобою,
Увлечена разгулом молодым,
Припав к тебе вскружённой головою, —
Мы проскользнуть сквозь вальса вихрь спешим,
 
 
И не тогда, как оба мы беспечны,
Когда наш смех, наш длинный разговор
Оживлены весёлостью сердечной,
И радостно горит наш светлый взор.
 
 
Счастлива я, когда рукою нежной
Я обовьюсь вкруг головы твоей,
И ты ко мне прислонишься небрежно,
И мы молчим, не разводя очей…
 
 
Счастлива я, когда любви высокой
Святую скорбь вдвоём почуем мы,
И думаем о вечности далёкой,
И ждём её, взамен житейской тьмы!..
 
 
Счастлива я наедине с тобою,
Когда забудем мы весь мир земной, —
Хранимые свободной тишиною
И заняты, ты мной, а я тобой!..
 
 
Счастлива я в часы благоговенья,
Когда, полна блаженства моего,
Я о тебе молюся провиденью
И за тебя благодарю его!..
 

На дорогу!

Михаилу Юрьевичу Лермонтову

Tu lascerai ogni cosa diletta

Piu caramente.

Dante.

«Divina Commedia»¹

 
Есть длинный, скучный, трудный путь…
К горам ведёт он, в край далекий;
Там сердцу в скорби одинокой
Нет где пристать, где отдохнуть!
 
 
Там к жизни дикой, к жизни странной
Поэт наш должен привыкать
И песнь и думу забывать
Под шум войны, в тревоге бранной!
 
 
Там блеск штыков и звук мечей
Ему заменят вдохновенье,
Любви и света обольщенья
И мирный круг его друзей.
 
 
Ему – поклоннику живому
И богомольцу красоты —
Там нет кумира для мечты,
В отраде сердцу молодому!
 
 
Ни женский взор, ни женский ум
Его лелеять там не станут;
Без счастья дни его увянут…
Он будет мрачен и угрюм!
 
 
Но есть заступница родная
С заслугою преклонных лет, —
Она ему конец всех бед
У неба вымолит, рыдая.
 
 
Но заняты радушно им
Сердец приязненных желанья, —
И минет срок его изгнанья,
И он вернётся невредим!
 

Что лучше?

 
Восторженность души, дар чувствовать полнее
И мыслить глубоко, дар плакать и мечтать
И видеть в жизни сей всё ярче и светлее, —
То кара ль жребия?.. то неба ль благодать?
 
 
Что лучше: разуму спокойно повинуясь,
Судить, как судит свет, всё взвешивать, ценить;
С условным мнением небрежно согласуясь,
Жизнь, сердце и судьбу расчёту подчинить?
 
 
Или, дав волю снам, и думам, и желаньям,
Преображать весь мир своей живой мечтой,
Искать сочувствия, и верить предвещаньям,
И ждать… и счастье звать трепещущей душой?
 
 
Что лучше – знает бог!.. что лучше – опыт
        скажет;
Не нам, не нам решить загадочный вопрос!
Кто заблужденье нам иль истину докажет,
Когда глас внутренний ещё не произнёс?
 
 
Но если втайне нам мечтается порою
Иль сладко плачется и рвётся сердце в пас
На небо вознестись беззвучною мольбою
Иль на земле вкусить восторга светлый час, —
 
 
Зачем противиться?.. Полны благоговенья,
На крыльях радужных умчимся высоко…
Как чисты, как теплы те слёзы умиленья,
Как сердцу после них отрадно и легко!..
 

Потерянная весна

 
Весна без соловья, весна без вдохновенья,
Весна без ландышей… средь города, в пыли,
    В каком несносном заточенье
    Дни длинные твои прошли!
 
 
Как ты скучна была!.. В какой тоске безгласной
Я выжидала срок затвору своему,
    Как думой вдаль рвалась напрасно,
    Как душную кляла тюрьму!
 
 
Как жаждала цветов, и солнца, и простора,
И воли средь степей!.. как старая Москва
    Пуста для сердца и для взора!
    Как в ней немая и мертва!..
 

Одиночество

 
Есть одиночество среди уединенья.
Под сводом сумрачным обителей святых:
Там дней рассчитанных заране все мгновенья
Назначены для служб, молений, дум немых;
Там в мёртвой тишине, в посте и послушанье
Под схимой много лет отшельник проведёт;
Но светлый рай вдали, но вера, упованье
Не расстаются с ним, – и ими он живёт.
 
 
Есть одиночество в глуши степной и дикой, —
Но просвещённому уму досужно там,
Вдали сует, молвы и городского крика,
Предаться отдыху, занятиям, мечтам.
Есть одиночество под кровом отдалённым,
Где в полночь скромная лампада зажжена,
Но там учёный труд товарищем бесценным, —
И жизнь мыслителя прекрасна и полна.
 
 
Вот одиночество, когда в толпе, средь света,
В гостиных золотых, в тревоге боевой,
Напрасно ищет взор сердечного привета,
Напрасно ждёт душа взаимности святой…
Когда вблизи, в глазах, кругом лишь все чужие
Из цепи прерванной отпадшее звено,
Когда один грустит и далеко другие,
Вот одиночество!.. Как тягостно оно!
 

Домашний друг

 
Есть в глуши далёкой,
    В сельской стороне, —
Словно у царевны
    Дедовских времён, —
У меня потешник,
    Сказочник-певец.
 
 
У царевен тоже
    Были завсегда
Карлы выписные
    Из заморских стран,
Птицы-щебетуньи
    В клетках золотых.
 
 
Чем был карло меньше,
    Тем дороже он
При дворе ценился;
    Птиц любили тех,
Что всех чаще пели
    Летом и зимой.
 
 
Мой потешник-крошка, —
    Хоть и даровой, —
Просто невидимка,
    Так он чудно мал,
Даже и с очками
    Не сыскать его!
 
 
А поёт он, бает,
    Тешит здесь меня
В всякую погоду
    И во всякий час;
Он всегда радушен,
    Весел, говорлив.
 
 
Солнце ли сияет
    В красный, вешний день,
В вечер ли осенний
    Буря загудит, —
Я знакомый голос
    Слышу за углом!
 
 
Были-небылицы,
    Сказки о чертях,
Сплетни о раздорах
    Ведьм и домовых, —
Вот чем зимний вечер
    Сокращает он.
 
 
Жизнеописанья
    Роз и мотыльков,
Свадебные песни
    Джиннов, резвых фей, —
Вот что в летний полдень
    Мне лепечет он.
 
 
Всё на свете знает
    Постоялец мой;
Знает, как мне вторить,
    Чем развлечь меня
В час воспоминанья.
    Грусти иль хандры…
 
 
Он наперсник верный
    Дум и грёз моих,
И слезы невольной,
    И мечты святой…
Он свидетель жизни
    И души моей!
 
 
Я к нему привыкла
    И люблю его;
Но у нас на свете
    Всем кто угодит? —
Так и он, бедняжка,
    В доме мил не всем…
 
 
От врагов домашних,
    От беды и зла
Я ему защитой,
    Берегу его;
В нём примету счастья
    Вижу и храню!
 
 
Кто же мой любимец,
    Баловень и друг?
Ах, смеяться станут, —
    Я боюсь сказать…
Он… кто угадает?..
    Он – простой сверчок!
 

Кто здесь блажен

 
Блажен, кто в жизни сей, средь вечного
        волненья,
Средь мелочных забот вседневной суеты,
Себе духовное воздвиг уединенье
И освежает в нём и сердце и мечты!
 
 
Блажен, кто к умственным занятиям
        привыкнул,
Кто созерцание и думу полюбил;
В ком самобытный жар, в ком мысли луч
        возникнул,
Кто ими даль, и тьму, и мир весь озарил!
 
 
Блажен, кто сердцем жить умеет и желает,
Кто живо чувствует, в ком благодать сильна,
Кто песнь, мольбу, восторг и слёзы понимает,
Кому к прекрасному святая страсть дана!
 
 
Блажен!.. О! как блажен, кто любит безмятежно
Немногих, дорогих… и с ними делит день,
И ими окружён… чей взор встречает нежно
Всегда, везде, во всём их отблеск или тень!
 
 
Блажен, стократ блажен, чей мирный кров
        вмещает
Всех сердца избранных в счастливой тесноте,
Кто милых имена все вместе поминает
Единою мольбой, безгрешно, в правоте!
 
 
Но больно той душе, но горе тем созданьям,
Кто по стезям мирским вдали должны ловить
Следы заветные, – кто с страхом и страданьем
В разлуке суждены полжизни проводить!
 
 
Чьё сердце на клочки изорвано судьбою,
Разбросано порознь, – кто любит здесь и там!..
Неполно счастье их, не знать им ввек покоя,
Волненье их удел… о! горе тем душам!
 

Тайна всего

 
Зачем, зачем, когда душистый Май
Холмы, и дол, и лес озеленит
И, обновлён и свеж, как юный рай,
Наш старый мир цветёт, журчит, блестит, —
Зачем, зачем так сладостна она
И в душу нам впивается весна?
 
 
Зачем сирень и розы облеклись
В цветной убор, в роскошный фимиам,
В красе своей так гордо разрослись
И негою и зноем веют нам?
Зачем луны сребристо-томный луч
Призывно нам мелькает из-за туч?
 
 
Зачем, зачем унылый соловей,
Недолгий гость дубравы молодой,
Подъемлет вдруг в тиши и мгле ночей
Свой страстный гимн и звучный ропот свой?
Что песнь его так душу шевелит?
Что сердцу в ней так внятно говорит?
 
 
Затем, затем, что тайною одной
Одушевлён весь мир оживший вновь,
Что благодать сошла святой росой,
Что кроется во всём сама любовь!
Весна… цветы… свет лунный… соловьи…
Всё празднует любовь, все ждёт любви!
 

Ноттурно

 
Как не любить тебя, таинственная ночь?..
Ты шум и зной дневной так сладостно сменяешь
Прохладой тихою!.. Ты отгоняешь прочь
Всё, что не чувствует, не мыслит, – ты смыкаешь
Их очи крепким сном, чтоб недостойный взор
Твоею дивною красой не любовался,
Чтоб только избранный, найдя покой, простор,
В благоговении тобою наслаждался.
Пусть солнце красное для всех горит равно
И будни суетных волнений озаряет, —
Тобою бдение души осенено,
И жизнь духовную твой сумрак охраняет.
Сияньем радостным пусть светлый день богат, —
Мила ты, томная, покров накинув чёрный!
Как не любить тебя? – Ты влажный аромат
Мне в грудь уставшую вливаешь благотворно!
Как не любить тебя? – Ты лучших дум пора;
Ты освежительна; ты веешь мне мечтами,
Святой поэзией; ты часто до утра
В дремоте, наяву, мне сердце тешишь снами
Невыразимыми!..
 

Любовь и нелюбовь

 
Нет, не любовь в гостиной позлащённой
У франта модного с кокеткой раздушённой
Им оживляет ум, слегка волнует кровь,
Досуг их веселит приманкой незаконной
И цель тщеславную даст жизни пустозвонной…
    Нет! это прихоть, – не любовь!
 
 
И не любовь в приволье жизни шумной
У ног наёмницы, в горячности безумной
Обманов пьяная находит молодёжь.
От пира вновь на пир рой юношей несётся,
Из рук их золото, вино в бокалы льётся…
    Нет! не любовь то, а кутеж!
 
 
Но если вдруг, – испытанные оба
Житейскою грозой и света меткой злобой,
Сойдутся, сблизятся два сердца невзначай,
Друг в друге всё найдут, чего уж не искали.
О чём всю жизнь свою напрасно лишь мечтали,
    И на земле завидят рай, —
 
 
Но рай запретный им и недоступный;
Когда они срослись тоскою совокупной,
И в страсти пламенной помолодели вновь,
И тайная их страсть растёт в борьбе, в отпоре,
Не выльется в словах, не заблестит во взоре, —
    Вот мука, счастье и любовь!
 

Зинаида Гиппиус

Ты любишь?

 
Был человек. И умер для меня.
И, знаю, вспоминать о нём не надо.
Концу всегда, как смерти, сердце радо,
Концу земной любви – закату дня.
 
 
Уснувшего я берегу покой.
Да будет лёгкою земля забвенья!
Распались тихо старой цепи звенья…
Но злая жизнь меня свела – с тобой.
 
 
Когда бываем мы наедине —
Тот, мёртвый, третий – вечно между нами.
Твоими на меня глядит очами
И думает тобою – обо мне.
 
 
Увы! в тебе, как и, бывало, в нём,
Не верность, – но и не измена…
И слышу страшный, томный запах тлена
В твоих речах, движениях, – во всём.
 
 
Безогненного чувства твоего,
Чрез мертвеца в тебе, – не принимаю;
И неизменно строгим сердцем знаю,
Что не люблю тебя, как и его.
 

Узел

 
Сожму я в узел нить
    Меж сердцем и сознаньем.
Хочу разъединить
    Себя с моим страданьем.
 
 
И будет кровь не течь —
    Ползти сквозь узел глухо.
И будет сердца речь
    Невнятною для духа.
 
 
Пусть, тёплое, стучит
    И бьётся, спотыкаясь.
Свободный дух молчит,
    Молчит, не откликаясь.
 
 
Храню его полёт
    От всех путей страданья.
Он дан мне – для высот
    И счастья созерцанья.
 
 
Узлом себя делю,
    Преградой размыкаю.
И если полюблю —
    Про это не узнаю.
 
 
Покой и тишь во мне.
Я волей круг свой сузил.
. . . .
Но плачу я во сне,
    Когда слабеет узел.