Kitabı oxu: «За кулисами лжи. Любовь вопреки всему»

Глава 1

Занавес ещё не поднялся, а мои ноги уже горели огнём.

Левую стопу я старалась держать на весу. Стоило опустить пятку, и под ней снова вонзалось что-то острое. Хорошо, что за кулисами темно: Кирилл пока смотрел на сцену, а не на то, как его партнерша мнет пальцами край юбки. Дипломный спектакль, полный зал, ректор в первом ряду. Мама купила мне эти туфли к выпускному курсу. Я ещё пообещала прислать фотографию с поклона. До поклона оставалось выйти, договорить монолог и позволить Кириллу красиво убить меня. Всего-то.

— Ася, ты готова? — Лера поправила кружевной воротник и глянула на мои ноги. На лице у неё не было ни капли удивления. Вчера она пролила клей в гримерке и велела не входить, пока сохнет пол. Туфли остались там на ночь. Утром я сунула их в пакет, даже не заглянув внутрь: новые, чего с ними случится? Теперь внутри торчало стекло или металл. Я почувствовала это у кулис, когда надела их и пошла к выходу. Если бы сейчас снять туфлю — Лера увидит. Потом остальные. Потом кто-нибудь объяснит мне, что за две минуты до монолога приличные актрисы не устраивают разборки с обувью.

— Готова, — ответила я, хотя голос дрогнул.

Виолончели потянули первую ноту. Мой выход. Я наступала почти на носки, считала шаги до метки на полу. Пять, ещё пять. На десятой ступила на левую ногу всей тяжестью и закусила щеку. Хотелось сесть прямо здесь, перед рампой, и вытряхнуть из туфель всё, что в них было. Вместо этого я нашла глазами метку. Текст. Сначала текст.

«Ты забрал у меня всё, кроме права дышать», — начала я. Последние слова дались с трудом, словно я действительно выпрашивала у Кирилла вдох. В первом ряду блеснули очки ректора. Я держалась за этот блик: смотреть на туфли нельзя. Если зал заметит кровь раньше, чем я договорю, спектакль кончится на мне.

По рисунку роли надо было отступить к Кириллу. Я отступила — и острое уперлось под большой палец правой ноги. Левую переставить не получалось. На секунду я повисла между двумя шагами, нелепо улыбаясь ему. Сейчас у героини крик. Я знала, какой: низкий, с надрывом, потом пауза на вдох. Мы неделю его искали. Вдохнуть для него я не успела.

И я закричала.

Из меня вылетел такой звук, что Кирилл дернулся. Ни заданной высоты, ни красивого надлома. Я сама услышала визг и испугалась: это мой голос? Боль ушла выше стоп, до самых коленей; я уже не могла отделить правую ногу от левой. Хотелось только, чтобы занавес наконец закрыл нас.

Тишина в зале длилась секунду. А потом... аплодисменты.

Кто-то крикнул «Гениально!». Во втором ряду поднялась женщина, за ней ещё двое. Они хлопали моим проколотым ногам. Я видела это и никак не могла соединить: здесь боль, там восторг, и между нами пять метров сцены. Кирилл стоял с поднятыми руками. По роли он должен был подхватить меня, прижать к себе в последнюю секунду. Не подхватил. Пришлось самой удержаться до конца.

Занавес упал. В темноте за кулисами меня затрясло.

У стены за кулисами я наконец перестала улыбаться. В туфле стало влажно. Хотелось сползти на пол, но Кирилл уже шел ко мне, быстро, не разбирая дороги. Так он не ходил в роли даже во время ссоры: тогда помнил про свет и ракурс. Сейчас он наступил на край моего платья и не заметил.

Кирилл схватил меня за горло и прижал к стене. Я открыла рот, но вдох не прошёл. Уцепилась за его запястье обеими руками; он только сильнее вдавил большой палец под челюсть.

— Ты устроила цирк ради славы? — Он говорил мне прямо в лицо. За занавесом ещё хлопали, и на каждый новый хлопок он стискивал зубы. — Ты думаешь, если ты завопишь, как резаная курица, тебя заметят? Ты опозорила меня перед продюсерами своим дешевым трюком!

— Мне... больно, — просипела я, пытаясь оттолкнуть его руку. — Там... в обуви...

Лера подошла сбоку, положила ладонь Кириллу на плечо. — Пиджак помнёшь. Он отпустил меня. Я закашлялась, пока она расправляла его лацкан, и прикусила губу: от кашля тоже больно.

— Кирилл, успокойся. Она просто нервничает. Знает, что играла ниже своего уровня. Ася, ты ведь понимаешь, что это было неприлично? Вызывать жалость публики через физическую истерику? Она закончила поправлять пиджак и повернулась ко мне. Теперь ждала ответа, как на зачёте, где оценка уже стоит в ведомости.

Я посмотрела на свои туфли. Из-под носка правой медленно сочилась темная капля. Кровь. Настоящая кровь.

— Это кровь, — сказала я тихо. — Кто-то подложил туда стекло.

Кирилл фыркнул, выпуская воздух сквозь зубы.

— Теперь ещё стекло? — Он отодвинул ботинок от капли. — Ты хоть слышала, что кричали в зале? «Гениально». Из-за твоего визга я доиграть не смог. А ты уже придумала себе оправдание. — Посмотри в туфлю. — Сама разбирайся. На сцену с такими фокусами больше не выходи.

Кирилл не посмотрел внутрь туфель. Лера тоже. Я стояла перед ними с кровью на носке, а они разговаривали о моём дешевом трюке. Сними туфлю, покажи, требовало что-то внутри. Но пальцы всё ещё помнили его хватку на шее, и я не могла заставить себя нагнуться. Мне было страшно снова оказаться ниже него. Я опустила глаза; Лера тут же выдохнула с удовлетворением, как после удачно сыгранной сцены.

До кабинета декана я добралась за десять минут. На каждом повороте искала, за что держаться, чтобы не переносить вес на ноги. В кабинете пахло лимонными корками; на блюдце возле чашки действительно лежала свернутая кожура. Декан перебирал бумаги. Я смотрела на блюдце, ожидая, когда он разрешит сесть. Он не разрешил.

— Порча атмосферы мероприятия, — начал он, наконец глядя на меня поверх очков. — Ректор недоволен. Продюсеры тоже. Мы не можем держать в труппе человека, который устраивает балаган вместо работы.

— Я не устраивала...

— Тихо, Ася. Твои слова ничего не значат. Важны действия. Ты лишаешься стипендии. Полностью. И если хочешь остаться в академии, будешь отрабатывать ущерб. Физически.

Стипендия. Я сразу посчитала про себя: общежитие, еда, проезд. Получилась сумма, которой у меня не было. Маму просить нельзя — она уже потратилась на эти проклятые туфли. Декан говорил об атмосфере мероприятия, а я думала, на сколько дней хватит крупы в коробке под кроватью.

— Что я должна делать? Слово «делать» пришлось выдавить. Я придерживала ворот платья, чтобы декан увидел шею. Он перевернул очередной лист.

— Уборка гримерок, переноска реквизита, помощь преподавателям. Начнешь завтра. К восьми утра. Первым объектом будет гримерка Кирилла Волкова. Он лично попросил назначить тебе эту обязанность. Считай это искуплением вины перед ним.

В коридоре я шла вдоль стены. Навстречу попадались люди с нашего курса; раньше кто-нибудь обязательно спросил бы, как спектакль. Теперь двое замолчали, едва увидев меня. За спиной хихикнули: «Кровавая Ася». Я держала голову прямо, пока хватало сил. В зеркале у лестницы уже отразилась сгорбленная девчонка. Не хотелось узнавать себя.

Глава 2

Наутро я встала в пять. Лежать было хуже: всё равно снова и снова вспоминался его палец у меня под челюстью. У киоска купила кофе, пересчитав мелочь дважды. Платье осталось одно чистое — серое, экзаменационное. Под ним колготки, сверху куртка, но ноябрьский ветер всё равно находил щель у горла. Я придерживала воротник, чтобы его край не тер синяки.

В восемь часов я стояла перед дверью гримерки Кирилла. Внутри слышался смех. Громкий, самодовольный. Я постучала. Тишина. Потом дверь приоткрылась, и я увидела Леру, которая пила шампанское из бокала. За её спиной Кирилл сидел на диване, листая сценарий.

— Кофе, — выговорила я и протянула стаканчик за край дверного косяка. Чем ближе он был к Кириллу, тем сильнее дрожал. Я подставила вторую ладонь под дно: пусть возьмет уже, пока я сама не облилась.

Кирилл не повернул головы.

— Опоздала на минуту. — Кирилл постучал пальцем по часам, даже не взглянув на циферблат.

— Пробка в коридоре, люди...

— В следующий раз приходи раньше. Он взял стаканчик, поднёс к губам. Я убрала руки, уже собиралась спросить про уборку. Кирилл сделал маленький глоток, поморщился и наклонил стакан над моим подолом. Я дернулась назад. Он вытянул руку вслед: кофе всё равно попал на платье и ботинки.

Жидкость потекла по ткани платья, пропитывая колготки и щипля кожу щиколоток. Кофе успел остыть, но был мерзким. Влажным и липким.

— В следующий раз будешь думать головой, а не ногами, — сказал он, возвращая пустой стаканчик мне. — И вытри это дерьмо. Мне нужно идти на прогон.

Лера засмеялась и поставила бокал, чтобы не расплескать шампанское. Я смотрела на сухую белую манжету у её запястья. Если бы толкнуть сейчас руку — у неё тоже было бы пятно. Но Лере бы принесли другое платье, а мне велели бы вытереть ещё и шампанское.

Пустой стаканчик остался у меня, и я почему-то не выбросила его. Как будто мы закончили обычное дело: принесла кофе, получила стакан. С его края капало на мои пальцы. Я считала капли, лишь бы не всхлипнуть. Лера ждала. От её ожидания было ещё хуже — плач уже приготовили мне как реплику, оставалось послушно произнести.

Я посмотрела на пятно кофе на своем единственном чистом платье. На лужу на полу. На равнодушное лицо Кирилла, снова углубившегося в чтение.

Стаканчик я поставила на край стола. В сумке нащупала ручку, потом блокнот с первыми пьесами. Лера всё ещё смотрела, так что скрыть запись не получится. Я повернулась немного боком и открыла чистую страницу. Раньше здесь появлялись имена героев. Сейчас мне нужно было записать настоящие, пока сама не начала верить их версии.

Написала дату. Время. 8:01. Подчеркнула имя: «Кирилл». И короткую запись: «Платье испорчено. Реакция зала: смех. Цель: сломать.»

На бумаге пятно кофе стало пунктом. Имя Кирилла — именем рядом с поступком. От этого легче не стало; меня трясло, и ручка цепляла лист. Но строку я всё-таки дописала. Пусть у них остаётся красивое слово «манипуляция». У меня будет время, платье, смех Леры. То, что произошло, а не то, как они велели мне это понимать.

Но я знала одну вещь, которую они забыли. Актеры лгут лучше всех. И я научусь лгать еще лучше.

Я закрыла блокнот и сунула его обратно в сумку. Кирилл отложил сценарий. Пока я записывала, он успел повернуться ко мне всем корпусом. Теперь сидел, чуть подавшись вперёд, и смотрел на мой рот. Я стиснула губы. Ни «пожалуйста», ни «за что» он сегодня не услышит.

Я кивнула ему и вышла. Он так и не дождался просьбы. В коридоре стало можно дышать ртом: горло саднило, а мокрый подол бил по коленям. Я не знала ещё, как его остановить. Зато знала, что первая запись уже сделана. Стереть её одним своим смешком Кирилл не сможет.

Игра началась.

Четыре минуты на кофе. Кирилл показал четыре пальца в зеркале и назвал это «стандартом времени для божества». Кофемашина в коридоре не работала с начала семестра. Он знал, я знала, ремонтники тоже прекрасно знали — только я должна была решить эту проблему за четыре минуты. Я схватила кошелёк и побежала в буфет.

Обратно я неслась, стараясь не смотреть в стакан: если увижу, как плещется латте, обязательно пролью. На третьем повороте кроссовок зацепился за кабель. Я успела выставить свободную ладонь, но стакан смяла. Кофе обжег запястье. У столика первокурсник собирался налить себе чай. Я схватила его чистую кружку. — Верну, прости! — Эй! Ты чего?! Чайник остался у него в руке, кружка у меня. Перелив в неё остатки латте, я помчалась дальше. Три минуты пятьдесят секунд. Десять секунд до следующей причины унизить меня.

Когда я ставила кружку, латте выплеснулся на стол. Обожжённое запястье щипало; я прижала его к боку, чтобы Кирилл не увидел, как я трясу кистью. Он всё-таки заметил. Посмотрел на красную кожу, потом поднял кружку за ручку. — Уложилась. Можешь, когда захочешь. Он сделал глоток. Я разжала пальцы, которыми до сих пор держала смятый стакан, и положила его рядом с пятном.

В этот момент дверь распахнулась. Лера вошла в сопровождении двух девчонок с факультета декораций, которые смотрели на нее как на икону. Она держала баллончик с пеной для укладки, и улыбка ее была такой же гладкой, как её прическа. — Ой, простите! — воскликнула она, «случайно» нажимая на клапан прямо на идеально отглаженный костюм-тройку, висевший на стойке. Пена хлюпнула, оставляя жирное белое пятно на черном шелке. — Ася, ты же тут уборщица, вот и исправляй, — бросила она небрежно, не глядя на меня. Девочки захихикали.

Я взяла тряпку, но к пятну не притронулась: на шелке пена только размажется. Пуговицы жилета были металлические. Я занялась ими, медленно поворачивая каждую между пальцами через ткань. Лера замолчала. Она устроила маленькое представление с испорченным костюмом и привела зрительниц, а я торчала возле стойки и делала какую-то скучную работу. — Ты пятно не видишь? — Вижу. Тереть нельзя. Кирилл наблюдал поверх кружки. Приказывать мне тереть он не стал; пусть это и не победа, но хотя бы ещё одну вещь я сейчас не испорчу по их команде.

— Труповый акт второй, — объявил он, откладывая кофе. — Надень это. Массовка сегодня ленится, а нам нужна достоверная гниль.

Мешок с «Утопленницей» стукнулся о живот. За ширмой я вытащила мокроватое на ощупь платье, которое давно следовало просушить. Пахло так, что я прижала нос к плечу. Роль я помнила по репетициям: маленькая, почти шепотом, и оттого в ней нельзя спрятаться за громкость. Когда массовка стала заходить в гримерку, я уже стояла у ширмы. Произнесла первую реплику, затем вторую. Один первокурсник остановился в дверях, второй наткнулся на него. Кирилл поднял глаза от текста. Мне понравилось, как резко он перестал листать. Две мои реплики отняли у него комнату, хотя бы ненадолго. Он усмехнулся, и я оборвала роль сама — не дождалась приказа.

На перерыве Марк протиснулся между выходящими первокурсниками. В руке бутылка воды. Я потянулась к ней: после двух реплик хотелось пить, а мокрый ворот уже лип к шее. Его пальцы коснулись моих. Марк задержал руку, посмотрел на ожог. — Что у тебя?.. Кирилл перехватил бутылку за горлышко. — Без тебя разберёмся, композитор. — Я воду принёс. — Вижу. У нас тоже есть. Он качнул бутылку перед Марком и повернулся ко мне. Я всё ещё держала ладонь раскрытой, будто воду могли вернуть.

Он открыл бутылку и жестом приказал мне следовать за собой. Мы прошли в туалет. Запах хлорки и ржавчины ударил в нос. Кирилл включил холодную воду, и из крана потекла вода с рыжим осадком. — Пей. Я потянулась к бутылке у него в руке. Кирилл убрал её за спину и подбородком указал на раковину. — Из крана. Раз уж так хочется.

Струя пахла железом. Я нагнулась и сделала несколько глотков, удерживаясь ладонями за раковину. За спиной Кирилл не двигался; внизу виднелись его ботинки. Он мог толкнуть меня лицом к крану, эта мысль не уходила. Когда я выпрямилась, вода стекала с подбородка на костюм «Утопленницы». В самый раз для роли. От этой нелепости мне удалось улыбнуться. Кирилл посмотрел на мокрый ворот и отвернулся. Я промолчала — объяснить ему свою улыбку значило бы отдать и её.

Час спустя ректор вызвал меня к первым рядам актового зала. Я ещё не отдышалась после переноски реквизита, а он уже спрашивал, почему меня не было к началу лекции. В первом ряду сидел Кирилл. Его мешок с бутафорскими черепами я только что отнесла за кулисы. — Почему вы опоздали, Ася? Лера повернулась на стуле; соседка заглянула поверх её плеча. Я раскрыла блокнот на сегодняшней странице. Если начать с «Кирилл заставил», ректор сразу перебьёт. Нужно успеть перечислить. — Я носила бутафорские черепа для вечерней постановки. Кирилл велел. Мешок за кулисами, можете проверить. До этого полировала пуговицы на его жилете: Лера залила костюм пеной. И пила из ржавого крана, пока Кирилл держал мою бутылку за спиной. — Достаточно, — начал ректор. Я вцепилась в обложку и договорила поверх его голоса: — Отрабатывать долг за порчу атмосферы мероприятия. Так мне сказал декан. Это отчет о преступлении, господин ректор. Преступление называется «система», а исполнители — те, кто стоит рядом.

Кирилл повернул голову к ректору. Я тоже ждала: сейчас он прикажет убрать блокнот, а я опять послушаюсь. Лера прижала пальцы ко рту; её соседка больше не тянулась посмотреть на меня. — Свободны, — сказал ректор после паузы. Я закрыла блокнот. Он уже смотрел мимо меня, на Кирилла, и того пришлось обойти, чтобы выбраться в проход. Кирилл поджал ноги. Сегодня хотя бы так.